Олдос Хаксли

Остров. Обезьяна и сущность. Гений и богиня (сборник)

Печатается с разрешения Aldous and Laura Huxley Literary Trust and The Estate of Matthew Huxley, Deceased c/o Georges Borchardt, Inc.

© Aldous Huxley,1948, 1955, 1962

© Перевод. И. Моничев, 2015

© Перевод. И. Русецкий, наследники, 2016

© Перевод. В. Бабков, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

Остров

Посвящается Лоре

Формируя свой идеал, мы можем стремиться к желаемому, но должны избегать попыток достичь невозможного.

Аристотель

Глава первая

– Внимание, – начал взывать голос, и прозвучало это так, словно неожиданно кто-то заиграл на гобое. – Внимание, – повторился тот же высокий монотонный носовой звук. – Внимание.

Лежа как труп среди опавших листьев со спутанными волосами, с лицом, покрытым уродливыми ссадинами и синяками, в грязной и порванной одежде, Уилл Фарнаби вздрогнул и очнулся. Молли звала его. Пора вставать. Пора одеваться. На работу нельзя опаздывать.

– Спасибо, дорогая, – сказал он и сел. Острая боль пронзила правое колено, а потом другого рода болезненные ощущения возникли в спине, в руках, во лбу.

– Внимание, – настойчиво твердил голос без малейшего изменения интонации.

Приподнявшись на локте, Уилл осмотрелся по сторонам и с изумлением увидел не серые обои и желтые шторы своей лондонской спальни, а поляну среди деревьев, их удлиненные тени и косые лучи встающего над лесом солнца.

– Внимание.

Почему она говорила все время: «Внимание»?

– Внимание, внимание, – талдычил голос упрямо. Так странно, настолько бессмысленно.

– Молли? – окликнул он. – Молли?

Имя словно приоткрыло окошко в его памяти. Внезапно вместе со знакомой тяжестью чувства вины внизу живота он почуял запах формальдегида, увидел маленькую, но быстроногую медсестру, спешившую впереди него вдоль коридора, услышал крахмальный шелест ее халата. «Номер сорок пять», – сказала она, а потом остановилась и открыла белую дверь. Он вошел, и там на высокой белой кровати лежала Молли. Половину ее лица скрывали бинты, и пещерой на их фоне зиял рот. «Молли, – назвал он ее имя, – Молли. – Его голос сорвался на плач и мольбу. – Моя милая!» Ответа не последовало. Через дыру рта доносилось только частое неглубокое дыхание, шумное, снова и снова. «Моя милая, моя милая…» А потом рука, за которую он держался, вдруг на мгновение ожила. Затем еще раз.

«Это я, – сказал он. – Это Уилл».

Пальцы опять шевельнулись. Медленно, с очевидным огромным усилием они сомкнулись вокруг его пальцев, сжали их на секунду, а потом снова безжизненно замерли.

– Внимание, – произнес нечеловеческий голос, – внимание.

Это был несчастный случай, поспешил заверить он сам себя. Дорога мокрая, автомобиль вынесло через осевую на встречную полосу. Такое происходит все время. Газеты пестрят сообщениями об этом; он сам писал подобные репортажи десятки раз. «Мать и трое детей погибли при лобовом столкновении…» Но ведь дело было совсем не в этом. Критической точкой стал момент, когда она спросила, действительно ли все кончено, а он ответил «да»; суть состояла в том, что менее чем через час после того, как она вышла под дождь после того постыдного последнего разговора, Молли уже везли на «Скорой помощи» умирать.

Он не посмотрел на нее, когда она повернулась, чтобы уйти, не осмелился даже посмотреть на нее. Еще один взгляд на бледное страдальческое лицо – это было бы уже чересчур для него. Она встала со стула и медленно пошла через комнату, медленно пошла прочь из его жизни. Разве не должен он был окликнуть ее, попросить у нее прощения, сказать, что все еще любит ее? А любил ли он ее когда-нибудь?

В самом деле, любил ли он ее когда-нибудь?

«До свидания, Уилл», – вспомнился ее шепот уже от порога. И потом она произнесла все тем же шепотом фразу, слова, шедшие из глубины души: «Я все еще люблю тебя, Уилл. Несмотря ни на что».

Мгновение спустя дверь квартиры почти беззвучно закрылась за ней. Легкий сухой щелчок язычка замка, и она ушла.

Он вскочил на ноги, бросился к двери и распахнул ее, вслушиваясь в затихающие шаги по лестнице. Как привидение исчезает с пением первых петухов, в воздухе еще чуть витал, но постепенно полностью растворялся знакомый запах ее духов. Он снова закрыл дверь, вернулся в серо-желтую спальню и выглянул в окно. Прошло несколько секунд, а потом он увидел, как она пересекала улицу и садилась в свою машину. Донесся пронзительный скрежет стартера, раз, другой, а потом шум мотора. Открыть ли ему окно? «Подожди, Молли, постой!» – услышал он свой воображаемый крик. Но окно осталось закрытым; машина тронулась с места, повернула за угол, и улица опустела. Слишком поздно. «Слава богу, слишком поздно!» – произнес грубый, полный сарказма голос. Да, слава богу! Но чувство вины все равно ощущалось там, внизу живота. Вина, угрызения совести – но сквозь все угрызения прорывалось и ощущение ужасающей радости. Кто-то низкий, подлый и жестокий, кто-то чужой и отвратительный, но на самом деле, конечно же, он сам с удовлетворением думал, что теперь ничто не помешает ему осуществить свои желания. А вожделел он к другим духам, к теплу и упругости более молодого тела.

– Внимание, – пропел гобой.

Да, внимание. Внимание к пропахшей мускусом спальне Бабз[1] с клубнично-розовым альковом и двумя окнами, выходившими на Чаринг-Кросс-роуд, в которые всю ночь заглядывала огромная, высотой до неба, мигающая реклама джина «Портерз», установленная на крыше дома через дорогу. Джин сиял сначала королевским алым цветом, и на десять секунд альков становился подобием самого Сердца Христова, на десять волшебных секунд лицо, такое близкое к нему, загоралось неземным огнем, претерпевая магическое превращение, словно под воздействием пылавшего внутри пламени любви. Но скоро должен был наступить черед более глубокой трансформации в темных тонах. Одна, две, три, четыре… Господи, пусть это длится вечно! Но нет, пунктуально отсчитав десять секунд, электрический таймер совершал переход к другому откровению. Приобщал к таинству смерти, к Сущности Страха. Потому что цвет менялся на зеленый, и на десять жутких секунд розовый альков Бабз превращался в грязное чрево, а сама Бабз, лежавшая на кровати, приобретала вид трупа, дергавшегося от посмертной гальванизации как в эпилепсии. Когда джин «Портерз» выступал в своей зеленой ипостаси, становилось трудно забыть, что случилось и кто ты такой на самом деле. Оставалось только зажмурить глаза и окунуться, если получалось, еще глубже в мир иной чувственности, окунуться с намеренной силой в то неистовство плоти, которое было столь чуждо Молли. Да, совершенно чуждо той самой Молли («Внимание») с лицом в бинтах, а потом Молли в сырой могиле Хайгейтского кладбища. А именно воспоминание о кладбище заставляло плотнее закрывать глаза каждый раз, когда зеленый цвет обращал обнаженное тело Бабз в подобие трупа. Но вспоминалась не только Молли. За закрытыми глазами Уилл видел свою матушку с лицом бледным, как камея, но одухотворенным принятыми страданиями, и одновременно с руками, которые артрит изуродовал до чудовищно неприглядного вида. Он видел свою матушку, инвалидную коляску позади нее и стоявшую рядом уже невыносимо разжиревшую и подрагивавшую, как желе студня из телячьей ножки, собственную родную сестру Мод. Подрагивавшую от неспособности найти иной способ выражения и восприятия своих чувств.

«Как же ты можешь, Уилл?»

«Да, как же ты можешь?» – эхом повторяла Мод, и слезы звучали в ее вибрирующем контральто.

Ответа не существовало. То есть не было ответа в таких словах, которые могли бы правильно понять эти две мученицы: мать, познавшая несчастливое замужество, и ее дочь – поистине жалкое зрелище. Ответить он мог только до неприличия безжалостно, почти научно объективно, с откровенностью, совершенно недопустимой при подобных обстоятельствах. Как он мог так поступить? У него было множество чисто практических причин и целей, которые толкнули его на это, потому что… Потому что, будем честны, Бабз обладала некоторыми физиологическими особенностями, которых не было у Молли, и вела себя в определенные моменты так, что Молли это показалось бы немыслимым.

Молчание затянулось, но потом странный голос взялся за свой прежний рефрен:

– Внимание. Внимание.

Внимание Молли, внимание Мод и матери, внимание Бабз. А потом другое воспоминание выплыло из тумана помутнения разума и полного непонимания происходившего. В клубнично-розовом алькове Бабз появился другой гость, чье тело содрогалось в экстазе от ласк. И к тяжести от чувства вины внизу живота добавились резь в сердце и перехваченное кольцом тоски горло.

– Внимание.

Голос приблизился и доносился теперь откуда-то справа. Он повернул голову и попытался еще приподняться для лучшего обзора, но рука, на которую лег вес его тела, начала дрожать, а потом подломилась, и он снова повалился в листву. Слишком утомленный даже для воспоминаний, он долго лежал, глядя вверх сквозь наполовину сомкнутые веки на непостижимый мир вокруг себя. Куда он попал и как, черт побери, здесь очутился? Не то чтобы это имело такое уж большое значение. В этот момент ничто не имело значения, кроме острой боли и совершеннейшей слабости. Но все же из чисто научного интереса…

Например, вот это дерево, под которым непонятно как он распластался. Высокая колонна с серой, местами неровной корой, с подсвеченными солнцем ветвями по всем известным ему законам ботаники должна была называться буком. Но в таком случае – у него даже появилась причина гордиться логикой своих рассуждений – листья дерева не имели никакого права казаться вечнозелеными. И почему корни бука торчали из земли, изломанные и острые, как локти? А эти совершенно неуместные деревянные подпорки, помогавшие псевдобуку сохранять вертикальное положение, – они-то здесь зачем и как вписывались в общую картину? Уилл внезапно вспомнил свою любимую худшую стихотворную строку: «Ты спрашивал, что поддержало разум мой в года лишений?»

Ответ: сгусток эктоплазмы. Из раннего Дали. Нет, это определенно не Чилтерны[2]. Что подтверждали и бабочки, кружившие под жаркими, словно маслянистыми лучами солнца. Почему они были такими огромными, до такой степени неправдоподобно лазоревыми или бархатисто-черными, со столь необычными глазками и пятнами на крыльях? Пурпурные на каштановом фоне, присыпанные серебряной пудрой, и изумруды, и топазы, и сапфиры.

– Внимание.

– Кто здесь? – спросил Уилл Фарнаби, собираясь сделать это громким и солидным тоном, но из его рта вырвалось лишь подобие тонкого и дрожащего кваканья.

Снова воцарилась долгая и, как казалось, чем-то ему грозившая тишина. Между двумя деревянными подпорками древесного ствола ненадолго показалась невероятно крупная черная сороконожка, но не задержалась, а использовала весь полковой набор своих малиновых ног, чтобы поспешить скрыться в другой расщелине среди поросшей лишайником эктоплазмы.

– Кто здесь? – проквакал он еще раз.

Слева послышался хруст веток, и внезапно, как кукушка из часов в детской, показалась большая черная птица размером примерно с галку, но только это, разумеется, была не галка. Она несколько раз взмахнула крыльями с белым по краям оперением и, стремительно перелетев поперек поляны, уселась на самую нижнюю ветку небольшого, совершенно высохшего дерева, торчавшего из земли не более чем в двадцати футах от того места, где лежал Уилл. Клюв у птицы, как он заметил, был оранжевый, а под каждым глазом виднелся желтоватый мешочек голой кожи с канареечного цвета «сережками», свисавшими по обеим сторонам и в задней части совершенно плешивой головы. Птица склонила голову набок и посмотрела на него сначала правым, а затем левым глазом. После чего открыла клюв и негромко высвистала десять или двенадцать нот пятиступенчатой октавы, издала звук, похожий на человеческую икоту, а потом нараспев (до, до, соль, до) произнесла фразу:

– Здесь и сейчас, парни; здесь и сейчас, парни.

И слова словно спустили курок в памяти. Он мгновенно вспомнил все. Это была Пала. Запретный остров, где не удалось побывать еще ни одному журналисту. А сегодня наступило утро после того дня, когда он по глупости отправился в одиночное плавание на яхте из гавани Ренданг-Лобо. Ему припомнилась каждая деталь: белый парус, наполненный ветром и выгнувшийся огромным лепестком цветка магнолии, журчание воды, разрезаемой носом лодки, бриллиантовые вспышки солнца на гребнях волн и нефритовые впадины между ними. А на востоке по ту сторону пролива какие виднелись облака, какие шедевры белоснежной скульптуры поверх вулканов Палы! И, сидя за румпелем яхты, он вдруг понял, что поет, поймал себя на считавшемся уже невозможным ощущении, в котором безошибочно угадывалось полнейшее счастье.

«Втроем мы с парнями сильнее врагов, – начал он ритмично декламировать, пусть его слова сразу уносил вдаль бриз. – И двое в зеленом всегда всех смелее. Мы, белые парни, всегда всех сильнее. Один же – как перст одинок…»

Да, он остался один. Совершенно один посреди огромного изумруда моря.

«И был одинок во веки веков…»

Надо ли говорить, что вскоре после этого случилось все, о чем его предупреждали опытные яхтсмены, когда отговаривали отплывать? Неожиданно невесть откуда налетевший шквал, огромные валы волн, черное небо и ливень…

– Здесь и сейчас, парни, – скандировала птица. – Здесь и сейчас, парни.

А действительно невероятным, пришла ему мысль, казалось теперь то, что он все-таки очутился здесь, под кронами деревьев, а не на дне пролива Пала, или, того хуже, валявшимся с черепом, раскроенным от ударов о прибрежные скалы. Потому что даже после того, как ему чудом удалось направить полузатопленную яхту поверх барьерного рифа к единственной полоске песчаного пляжа среди растянувшегося на много миль скалистого берега острова, это еще не означало спасения. Скалы отвесно возвышались над ним, но у самого входа в ту крошечную бухту виднелась узкая расщелина, по которой стекал вниз поток воды, образуя каскад миниатюрных водопадов, росли деревья и кусты между серым камнем по обеим сторонам. Предстоял подъем в теннисных туфлях по скале в шестьсот или семьсот футов высотой, где каждый уступ был мокрым и скользким. А затем – Господи Иисусе! – эти змеи. Сначала черная обвилась вокруг ветки, за которую он ухватился, чтобы подтянуться. А пять минут спустя огромная зеленая свернулась кольцами на площадке, и он увидел ее в тот момент, когда собирался уже встать туда. Один страх сменился другим, гораздо более сильным. При виде змеи он всем телом дернулся, резко убрал ногу, и это порывистое, совершенно не рассчитанное движение лишило его равновесия. В течение бесконечно тянувшейся тошнотворной секунды, уже зная, что конец неминуем, он балансировал на краю камня, а потом упал. Смерть, смерть, смерть. Однако почти сразу в ушах раздался оглушительный треск, и он обнаружил, что вцепился в ветки росшего внизу небольшого деревца, расцарапав лицо, повредив колено, которое обильно кровоточило, но оставшись в живых. Превозмогая боль, он возобновил подъем. Колено доставляло неизъяснимые мучения, но он продолжал карабкаться вверх. Выбора у него не оставалось. А потом и свет вокруг померк. Остаток подъема ему пришлось проделать почти в полной темноте, взбираясь наугад, движимым чистейшим отчаянием.

– Здесь и сейчас, парни! – выкрикнула птица.

Но Уилла Фарнаби не было ни здесь, ни сейчас. Он был там, на вершине скалы, он все еще переживал ужасающие секунды падения. Сухая листва шуршала под ним; он дрожал. Крупно и неудержимо его трясло всего – от головы до пяток.

Глава вторая

Внезапно птица перестала издавать членораздельные звуки и принялась просто кричать. Тонкий и пронзительный человеческий голос произнес:

– Майна! – а потом добавил что-то на языке, которого Уилл не понимал.

Послышались шаги по сухим листьям. Потом легкий испуганный возглас. И наступила тишина. Уилл открыл глаза и увидел, что на него смотрят два изящнейших детских существа с широко открытыми от удивления и страха глазами. Меньшим из них был крохотный мальчик лет пяти или шести, на котором из одежды оказалась одна лишь зеленая набедренная повязка. Рядом с ним, держа на голове корзину с фруктами, стояла девочка, тоже еще совсем маленькая, но лет на пять постарше. На ней была самая настоящая алая юбка длиной почти до лодыжек, но выше пояса она не носила ничего. Под солнечными лучами ее кожа излучала сияние оттенка меди с розовой примесью. Уилл переводил взгляд с одного ребенка на другого. До чего же они были красивы, до чего безупречно сложены, как невероятно элегантны! Словно два маленьких отборных выставочных образца. Лучший образчик округлой и коренастой породы с лицом херувима – таким был мальчик. А девочка являла собой другой тип совершенства – с ясно очерченным, несколько удлиненной формы серьезным лицом, обрамленным прядями темных волос.

Раздались новые резавшие ухо крики. На своем насесте в виде ветки высохшего дерева птица нервно крутила головкой то туда, то сюда, а потом с последним скрипучим визгом взмыла в воздух. Не отрывая взгляда от лица Уилла, девочка приглашающе вытянула вперед руку. После некоторого колебания птица села на руку, еще раз бурно взмахнула крыльями, а потом, найдя устойчивое положение, сложила их и немедленно начала икать. Уилл наблюдал за этой сценой без тени удивления. Сейчас стало возможно все – абсолютно что угодно. Даже говорящая птица, спокойно садившаяся на руку ребенка. Уилл попытался им улыбнуться, но губы его так дрожали, что проявление дружелюбия получилось, наверное, страшноватой гримасой. Мальчонка тут же спрятался за спину сестры.

Птица прекратила икать и начала повторять слово, которое Уилл не понимал. «Руна? Или что-то подобное. Нет, Каруна. Определенно Каруна».

Он поднял дрожавшую руку и указал на фрукты в круглой корзине. Манго, бананы… В пересохшем рту даже выделилась слюна.

– Голодный, – сказал он.

А потом подумал, что в сложившихся обстоятельствах этот ребенок лучше поймет его, если он использует импровизированную имитацию из мюзикла «Человек из Китая», и произнес:

– Моя есть осена голодный.

– Вы хотите есть? – спросила девочка на чистейшем английском языке.

– Да, есть, – повторил он. – Хочу есть.

– Лети, майна![3]

Она взмахнула рукой. С протестующим вскриком птица вернулась на ветку сухого дерева. Подняв вверх свою нежную и тонкую ручонку в почти балетном жесте, девочка сняла корзину с головы и поставила на землю. Она выбрала один из бананов, очистила его от кожуры, а потом, терзаемая одновременно боязнью и сочувствием, приблизилась к незнакомцу. На своем непонятном языке мальчик издал явно предостерегающий возглас и вцепился ей в юбку. С какими-то ободряющими словами девочка все же остановилась на почтительном расстоянии, где находилась вне опасности, и протянула фрукт.

– Ты хочешь его? – спросила она.

Все еще весь дрожа, Уилл протянул руку ей навстречу. Очень осторожно она снова чуть переместилась ближе, а потом опять остановилась, присела на корточки, не сводя с него пристального взгляда.

– Быстрее, – сказал он, терзаемый нетерпением.

Но маленькая девочка не торопилась рисковать. Следя за его рукой, чтобы вовремя заметить малейшее подозрительное движение, она наклонилась вперед и робко вытянула свою руку.

– О, ради бога! – почти взмолился он.

– Бога? – вдруг переспросила девочка с внезапным интересом. – Какого именно Бога? Их ведь так много.

– Любого треклятого бога, которого ты предпочитаешь остальным, – ответил он с тем же нетерпением в голосе.

– На самом деле мне не нравится ни один из них, – сказала она. – Разве что Бог Сострадания.

– Так прояви сострадание ко мне, – попросил он. – Дай мне банан.

Выражение ее лица изменилось.

– Простите меня… – Ее тон действительно стал извиняющимся.

Поднявшись во весь рост, она сделала быстрый шаг в его сторону и почти бросила банан в трясущуюся руку.

– Вот, – произнесла она и, как маленький зверек, избежавший капкана, отпрыгнула назад на безопасное расстояние.

Мальчонка захлопал в ладошки и громко рассмеялся. Она повернулась и что-то сказала ему на их непонятном языке. Он кивнул и сказал:

– Слушаюсь, босс!

А потом поспешил удалиться сквозь густо летавших в воздухе синих и зеленовато-желтых бабочек, скрывшись в лесу по другую сторону поляны.

– Я велела Тому Кришне пойти и привести сюда кого-нибудь, – объяснила девочка.

Уилл расправился с бананом и попросил еще, а потом и третий тоже. Когда чувство голода немного унялось, он почувствовал необходимость удовлетворить любопытство.

– Откуда ты так хорошо знаешь английский? – спросил он.

– Потому что все говорят на английском, – ответил ребенок.

– Все?

– Я имела в виду, когда не говорят на паланском. – Тема явно мало интересовала ее, и потому она повернулась, взмахнула маленькой смуглой ручкой и свистнула.

– Здесь и сейчас, парни, – снова повторила птица, а потом вспорхнула с сухого сучка и перелетела ей на плечо.

Ребенок очистил еще один банан. Две трети достались Уиллу, а остаток – майне.

– Это твоя птица? – спросил Уилл.

Она помотала головой.

– Майны как электричество, – сказала она. – Они не принадлежат никому.

– Почему она говорит все эти слова?

– Потому что кто-то ее научил, – терпеливо растолковала она; какой же ты тупица, подразумевалось в ее тоне.

– Но почему ее научили говорить именно это? Почему «Внимание»? Почему «Здесь и сейчас»?

– Понимаете… – Она искала верные слова, чтобы объяснить самоочевидные вещи этому странному недоумку. – Это ведь то, о чем ты все время забываешь, верно? То есть не обращаешь внимания на то, что происходит. А получается то же самое, как если бы тебя не было здесь и сейчас.

– И майны летают вокруг, напоминая вам об этом, так, что ли?

Она кивнула. Наконец-то дошло. Наступило молчание.

– Как вас зовут? – спросила она.

Уилл представился.

– А меня зовут Мэри Сароджини Макфэйл.

– Макфэйл? – Это казалось совершенно невероятным.

– Макфэйл, – специально для него повторила она.

– А твоего маленького братишку зовут Том Кришна? – Она кивнула. – Ну ни черта себе!

– Вы прилетели на Палу самолетом?

– Нет, добрался морем.

– Морем? Значит, у вас есть лодка?

– Была.

Уиллу припомнились тяжелые волны, перекатывавшиеся через заваленную набок палубу, звук при ударе носом яхты о землю. Она расспрашивала, и пришлось рассказать, как все произошло. О шторме, о том, как лодку выбросило на берег, о долгом кошмаре подъема по скале, о змеях, об ужасном падении… И он начал снова дрожать. Еще более крупно и неудержимо, чем прежде.

Мэри Сароджини слушала внимательно и не перебивая. Когда же его голос начал срываться и окончательно изменил ему, она сделала шаг вперед и, по-прежнему держа птицу на плече, встала рядом с ним на колени.

– Послушайте, Уилл, – сказала она, положив ладонь ему на лоб. – Нам надо от этого избавиться. – Она говорила с видом знатока, почти профессионала, привыкшего, чтобы к нему прислушивались.

– Знать бы, как это сделать, – отозвался он, стуча зубами.

– Как? – переспросила она. – Самым обычным способом, конечно. Расскажите мне еще раз о тех змеях и своем падении.

Он помотал головой:

– Не хочу.

– Разумеется, не хотите, – сказала он. – Но вам необходимо это сделать. Прислушайтесь к словам майны.

– Здесь и сейчас, парни, – послушно выдала птица. – Здесь и сейчас, парни.

– А вы не можете оказаться здесь и сейчас, – продолжала девочка, – пока не отделаетесь от тех змей. Расскажите мне о них.

– Но я не хочу, не хочу!.. – Он почти плакал.

– Тогда вам никогда от них не избавиться. Они будут вечно ползать внутри вашей головы. Впрочем, так вам и надо, – добавила Мэри Сароджини сурово.

Он попытался унять тремор, но его тело как будто уже не принадлежало ему. Им распоряжался кто-то другой, некто, решивший глубоко его унизить и заставить страдать.

– Вспомните, как вы были маленьким мальчиком, – говорила между тем Мэри Сароджини. – Что делала ваша мама, когда у вас что-то болело?

Мать обнимала его и причитала: «Мой бедный малыш, мой бедный сыночек…»

– Она делала с вами такое? – В голосе ребенка прозвучало неподдельное изумление. – Но ведь это ужасно! Так можно только усилить боль. «Мой бедный малыш», – повторила она презрительно. – Наверняка у вас боль продолжалась потом часами. И вы уже никогда не забывали о ней.

Уилл Фарнаби ничего не сказал, а лежал молча, содрогаясь в не подконтрольных ему судорогах.

– Что ж, если не желаете сделать это сами, мне придется сделать все за вас. Слушайте меня, Уилл: была змея, огромная змея, и вы чуть не наступили на нее. Вы почти наступили на нее и так испугались, что потеряли равновесие и упали. А теперь скажите то же самое сами. Ну же!

– Я чуть не наступил на нее, – послушно прошептал он, – а потом я…

Слова не шли с языка.

– А потом я упал, – выдавил он из себя почти беззвучно.

Весь ужас того момента вернулся к нему – тошнотворный страх, паническое конвульсивное движение, из-за которого он потерял равновесие, а потом еще более ужасающий страх и уверенность, что пришел конец.

– Скажите это еще раз.

– Я чуть не наступил на нее. А затем…

И он услышал словно со стороны, что хнычет.

– Так и надо, Уилл. Плачьте, плачьте!

Хныканье перешло в стоны. Устыдившись, он стиснул зубы, и стоны прекратились.

– Нет, не делайте этого! – крикнула она. – Дайте всему вырваться наружу, если оно этого хочет. Вспомните ту змею, Уилл. Вспомните свое падение.

Стоны послышались опять, и его затрясло так сильно, как никогда прежде.

– А теперь расскажите мне обо всем, что случилось.

– Я видел ее глаза. Видел язык… то высунутый наружу, то спрятанный.

– Да, вы видели ее язык. Что произошло потом?

– Я потерял устойчивость и упал.

– Повторите это еще раз, Уилл. – Он уже всхлипывал, не стесняясь. – Повторите, – настаивала она.

– Я упал.

– Еще раз.

У него душа разрывалась на части, но он повторил:

– Я упал.

– И еще раз, Уилл! – Она не знала жалости. – Еще раз.

– Я упал, упал, упал…

Постепенно рыдания затихли. Слова выговаривались легче, а воспоминания, которые они вызывали, не причиняли прежних мучений.

– Я упал, – повторил он, должно быть, в сотый раз.

– Но ведь вы падали недолго, – продолжила за него рассказ Мэри Сароджини.

– Нет, я падал совсем недолго, – согласился он.

– Тогда из-за чего столько переживаний? – спросил его ребенок.

Причем в ее голосе не слышалось ни злорадства, ни насмешки, ни намека на то, что хоть в чем-то была его вина. Она задавала простые и прямые вопросы, на которые требовалось отвечать столь же просто и прямо. В самом деле, из-за чего столько переживаний? Змеи не покусали его, и он не свернул себе шею. И вообще, все это случилось уже вчера. А сегодня его окружали бабочки, невиданная птица, требовавшая внимания, еще более странный ребенок, который разговаривал с ним, как умудренный опытом дядя из Голландии, хотя выглядел при этом подобием ангела из какой-то неизвестной ему мифологии и всего в пяти градусах широты от экватора – хотите – верьте, хотите – нет – носил фамилию Макфэйл. Уилл Фарнаби громко расхохотался.

Маленькая девочка захлопала в ладоши и тоже засмеялась. А всего мгновение спустя и птица, сидевшая у нее на плече, стала издавать раскат за раскатом демонического смеха, который заполнил поляну, эхом отдаваясь среди деревьев, и складывалось впечатление, что вся вселенная сотрясается, буквально сгибается от хохота над невероятно огромной шуткой своей сущности.

Глава третья

– Могу только порадоваться, что всем так весело, – внезапно произнес низкий мужской голос.

Уилл Фарнаби повернулся и увидел, что на него с улыбкой сверху вниз смотрит невысокий и худощавый человек, по-европейски одетый и державший в руке черную сумку. На вид ему, как определил Уилл, было лет под шестьдесят. Из-под очень широких полей соломенной шляпы виднелись густые седые волосы и до чего же причудливый, похожий на птичий клюв нос! И еще глаза – невероятно голубые глаза на столь темнокожем лице!

– Дедушка! – услышал он восклицание Мэри Сароджини.

Незнакомец перевел взгляд с Уилла на ребенка.

– Что вас так насмешило? – спросил он.

– Как тебе сказать… – Мэри Сароджини взяла недолгую паузу, чтобы собраться с мыслями. – Понимаешь, у него была лодка, а вчера разыгрался шторм, и он потерпел кораблекрушение где-то рядом с этим местом. Поэтому ему пришлось взобраться наверх по скале. И ему встретились змеи. От испуга он упал. Но к счастью, прямо под ним росло дерево, и он легко отделался. Но страха натерпелся такого, что его всего трясло. Поэтому я дала ему бананов и заставила все вспомнить миллион раз. А потом он вдруг прозрел и понял, что нет повода ни о чем тревожиться. То есть все осталось в прошлом. И он начал смеяться. А вместе с ним засмеялась я. И майна присоединилась тоже.

– Очень хорошо, – одобрительно сказал дедушка. – А теперь, – продолжал он, снова повернувшись к Фарнаби, – когда психологическая первая помощь оказана, давайте посмотрим, что можно сделать для поврежденной плоти. Между прочим, меня зовут доктор Роберт Макфэйл. А вы кто?

– Его зовут Уилл, – сказала Мэри Сароджини, не дав молодому человеку даже шанса открыть рот. – А фамилия – Фар… И как-то там еще.

– Фарнаби. Так полностью звучит моя фамилия. Уильям Асквит Фарнаби. Мой отец, как можно догадаться, принадлежал к числу горячих сторонников либералов. Даже когда был сильно пьян. Или даже особенно в сильно пьяном виде.

Он издал хриплый пренебрежительный смешок, так не похожий на его громкий, от всей души хохот при мысли, что ему не о чем беспокоиться.

– Вы не любили своего отца? – удивленно спросила Мэри Сароджини.

– Любил, но не так сильно, как должен был, – ответил Уилл.

– Он хочет сказать, – объяснил ребенку доктор Макфэйл, – что своего отца он ненавидел. Так случается со многими ему подобными, – добавил он как бы в скобках.

Потом, присев на корточки, он принялся отстегивать ремни, стягивавшие его черную сумку.

– Один из наших бывших империалистов, как я догадываюсь, – бросил он через плечо реплику по адресу молодого человека.

– Родился в Блумсбери, – сказал Уилл, подтверждая его догадку.

– Правящий класс, – поставил диагноз доктор, – но явно не из военных и не из сельской аристократии.

– Совершенно верно. Мой отец был юристом и политическим журналистом. Но это в свободное от алкоголизма время. А моя мать, как ни трудно в это поверить, происходила из семьи архидьякона. Представляете, архидьякона! – повторил он и снова рассмеялся в той же манере, в какой высмеивал чрезмерную склонность отца к бренди.

Доктор Макфэйл окинул его быстрым взглядом, а потом вернулся к возне с ремнями сумки.

– Когда вы смеетесь подобным образом, – заметил он нейтральным тоном ученого-наблюдателя, – ваше лицо приобретает до странности отталкивающее выражение.

Несколько обиженный Уилл постарался скрыть свои чувства, обратив все в шутку.

– Оно всегда отталкивающее, – сказал он.

– Напротив, если брать каноны Бодлера, ваше лицо достаточно красиво. За исключением тех моментов, когда вы зачем-то начинаете издавать звуки, похожие на смех гиены. Зачем вы издаете такие звуки?

– Я журналист, – объяснил Уилл. – «Наш специальный корреспондент», которому платят, чтобы он путешествовал по всему миру и писал репортажи о повсеместно происходящих ужасах. Какие другие звуки, по вашему мнению, я могу издавать? Ку-ку? Ля-ля-ля? Маркс-Маркс?

Он засмеялся снова, а потом попытался пустить в ход проверенную не раз остроту:

– Я человек, который не принимает согласия, не признает слова «да»[4].

– Смешно, – сказал доктор Макфэйл. – Даже очень смешно. Но давайте займемся делом.

Достав из сумки ножницы, он принялся срезать грязную, рваную и запачканную кровью брючину, закрывавшую поврежденное колено Уилла.

Уилл Фарнаби тем временем смотрел на него и гадал, сколько в этом невероятном «горце» осталось от гордого шотландца, а какая часть его натуры уже принадлежала Пале. Голубые глаза и гротескно крючковатый нос сомнений не вызывали. Но что тогда сказать об очень смуглой коже, об изящных руках, о грациозных движениях – все это точно имело происхождением место, расположенное далеко к югу от Твида.

– Вы родились здесь? – спросил он.

Доктор утвердительно кивнул:

– В Шивапураме. Как раз в тот день, когда у вас хоронили королеву Викторию.

Раздался последний щелчок ножниц, и брючина упала на землю, обнажив колено.

– Неопрятно, – вынес приговор доктор Макфэйл после тщательного осмотра. – Но не думаю, что повреждение слишком серьезное. – Он обернулся к своей внучке. – Сбегай-ка на станцию и попроси, чтобы сюда пришел Виджайя и захватил с собой еще человека. Скажи им, пусть возьмут в лазарете носилки.

Мэри Сароджини кивнула, поднялась на ноги и, ни слова не говоря, поспешила через поляну в сторону леса.

Уилл посмотрел вслед удалявшейся маленькой фигурке – красная юбка колоколом раскачивалась при ходьбе из стороны в сторону, гладкая кожа спины отливала розовым золотом в солнечном свете.

– У вас замечательные внуки, – сказал он доктору Макфэйлу.

– Отец Мэри Сароджини, – отозвался доктор после небольшой паузы, – был моим старшим сыном. Погиб четыре месяца назад – несчастный случай при горном восхождении.

Уилл пробормотал какие-то банальные слова соболезнования, и снова воцарилось молчание.

Макфэйл вынул пробку из бутылочки со спиртом и тампоном протер себе руки.

– Будет немного больно, – предупредил он. – Советую вам прислушаться к этой птице. – Он жестом указал в сторону сухого дерева, куда после ухода Мэри Сароджини снова перелетела майна. – Вслушайтесь как можно лучше, вслушайтесь так, чтобы уловить суть. Это отвлечет ваше сознание от всякого дискомфорта.

Уилл Фарнаби вслушался. Майна вернулась к первоначальной теме.

– Внимание, – призывно гудел гобой. – Внимание.

– Внимание к чему? – спросил он в надежде получить более вразумительный ответ, чем дала Мэри Сароджини.

– К вниманию, – сказал доктор Макфэйл.

– Внимание к вниманию?

– Конечно.

– Внимание, – иронично подтверждая его слова, пропела майна.

– И много у вас таких говорящих птиц?

– По всему острову их летает по меньшей мере тысяча. Идея принадлежала Старому Радже. Он думал, что людям это принесет пользу. Быть может, и приносит, хотя мне представляется несправедливостью по отношению к бедным майнам. Хорошо еще, что они не воспринимают речей ораторов и прочей возвышенной болтовни. Даже проповедей святого Франциска. Только представьте себе, – продолжал он, – религиозное обращение майны к обыкновенным дроздам, щеглам или пеночкам! Вот это была бы картина! Уж лучше тогда дать птицам шанс читать проповеди людям. Почему бы и нет? А сейчас, – он резко сменил тон, – вам лучше прислушаться к нашей подружке с того дерева. Я приступаю к очистке раны.

– Внимание.

– Начали!

Молодой человек поморщился от боли и закусил губу.

– Внимание. Внимание. Внимание.

Ему сказали чистейшую правду. Если ты слушал, полностью сосредоточившись, боль не казалась настолько нестерпимой.

– Внимание. Внимание…

– Как вы смогли подняться по той скале? – спросил доктор Макфэйл. – По-моему, это совершенно невозможно.

Уилл даже сумел рассмеяться.

– Помните начало «Едгина»?[5] – ответил он вопросом на вопрос. – «Удача повернулась ко мне лицом, и Провидение хранило меня».

От дальней стороны поляны донеслись звуки голосов. Уилл повернул голову и увидел, как из-за деревьев показалась в своей покачивавшейся на бедрах юбке Мэри Сароджини. Позади нее обнаженная по пояс и несущая на плече легкие носилки – два бамбуковых шеста со свернутым между ними брезентом – двигалась бронзовая статуя мужчины, а следом за этим гигантом семенил худенький темнокожий подросток в белых шортах.

– Это Виджайя Бхаттачарья, – сказал доктор Макфэйл, когда бронзовая статуя приблизилась. – Виджайя – мой ассистент.

– В больнице?

Доктор Макфэйл покачал головой.

– Только в самых крайних случаях, – сказал он. – Я ведь больше не практикую медицину. Мы с Виджайей работаем вместе на Экспериментальной сельскохозяйственной станции. А Муруган Майлендра, – взмахом руки он указал в сторону темнокожего подростка, – временно приписан к нам для изучения структуры почв и способов разведения растений.

Виджайя сделал шаг в сторону, а потом, положив огромную руку на плечо своего спутника, подтолкнул его вперед. И, глядя на это красивое, но хмурое молодое лицо, Уилл с изумлением узнал в нем элегантно одетого юношу, которого встретил за пять дней до этого в Ренданге-Лобо, катавшего его по всему тому острову на белом «Мерседесе» полковника Дипы. Он улыбнулся, приготовился приветствовать знакомого, но вовремя удержался. Почти неуловимо, но совершенно безошибочно этот совсем еще мальчик покачал головой. А в его глазах Уилл прочитал безмолвную испуганную мольбу. Губы беззвучно шевелились. «Пожалуйста, – казалось, говорил он, – пожалуйста, не надо…» И Уилл мгновенно сменил выражение лица.

– Рад с вами познакомиться, мистер Майлендра, – произнес он небрежно формальным тоном.

Муруган вздохнул с явным облегчением.

– Будем знакомы. Добрый день, – сказал он с легким поклоном.

Уилл бросил беглый взгляд вокруг, проверяя, не заметил ли кто-нибудь только что случившегося. Но Мэри Сароджини и Виджайя занимались подготовкой носилок, а доктор заново упаковывал свою сумку. Маленькая комедия оказалась разыграна без зрителей. У юного Муругана, очевидно, имелись веские причины скрывать от остальных, что он посещал Ренданг. Что ж, мальчишки остаются мальчишками. Впрочем, при том условии, что не исполняют роль девочек. Бросалось в глаза, что полковник Дипа испытывает к своему юному протеже гораздо больше, чем покровительственные отцовские чувства, а Муруган, в свою очередь, вел себя не просто как приемный сын, относясь к полковнику с откровенным обожанием. Было ли это чистым восхищением настоящим героем, поклонением сильной личности, совершившей успешную революцию, расправившейся с оппозицией и ставшей на острове диктатором? Или другие чувства присутствовали тоже? Не стал ли Муруган Антиноем для черноусого Адриана[6] с Ренданга?

Впрочем, какие бы чувства ни питал этот юнец к пожилому военному гангстеру, это было его право. А если гангстеру нравились хорошенькие мальчики, то и здесь никто не мог ничего поделать. И, быть может, именно поэтому, продолжал рассуждать про себя Уилл, полковник Дипа воздержался от церемонии официального представления, когда юношу привели в президентский кабинет. «А, это Муру, – только и бросил он, – мой молодой друг Муру». А потом поднялся, обнял гостя за плечо, подвел его к мягкому дивану, усадил и пристроился рядом. «Могу я сегодня управлять «Мерседесом»?» – спросил Муруган. Диктатор милостиво улыбнулся и кивнул своей бритой лоснящейся черной головой. Это была еще одна причина подозревать, что за их странной связью скрывалось нечто иное, нежели обычная дружба. За рулем спортивного автомобиля полковника Муруган превратился в настоящего маньяка. Только безоглядно влюбленный мужчина доверил бы свою жизнь, не говоря уже о жизни зарубежного журналиста, такому водителю. На равнине от столицы в Ренданг-Лобо до нефтяных полей стрелка спидометра дважды зашкаливала за цифру сто десять[7]. Но еще хуже, причем гораздо хуже стало потом, когда дорога пошла через горы от нефтяных полей к месту разработки месторождения меди. То слева, то справа разверзались пропасти, шины визжали на крутых поворотах, неожиданно из зарослей бамбука на шоссе выходили водяные азиатские буйволы, с которыми машина разъезжалась в считаных футах, шоферы десятитонных грузовиков выруливали на полосу встречного движения, чтобы избежать столкновения. «Вас не тревожит езда на такой скорости?» – отважился спросить Уилл. Но гангстер оказался не только горячо влюблен, но и бесконечно набожен. «Если человек знает, что исполняет волю Аллаха – а я занимаюсь именно этим, мистер Фарнаби, – то у него нет причин нервничать по пустякам. При подобных обстоятельствах волнение граничило бы с богохульством». А Муруган, резко вращая одной рукой руль, чтобы не врезаться в очередного буйвола, открыл золотой портсигар и предложил Уиллу дорогую сигарету «Собрание», изготовленную на Балканах.

– Мы готовы! – крикнул Виджайя.

Уилл еще раз повернулся и увидел носилки, лежавшие рядом с ним.

– Отлично! – сказал доктор Макфэйл. – Давайте поднимем его. Осторожнее. Осторожнее!

Минуту спустя небольшая процессия двинулась по тропинке, извивавшейся среди деревьев. Мэри Сароджини шла впереди, ее дед замыкал шествие, а между ними Муруган и Виджайя несли носилки. Со своего двигавшегося ложа Уилл Фарнаби смотрел вверх в зеленый полумрак крон, как если бы находился на дне моря и видел его живую, колышущуюся над головой поверхность. Далеко в вышине постоянно раздавался хруст веток и другие шумы, издававшиеся обезьянами. А потом сквозь облако орхидей он увидел сразу дюжину птиц-носорогов – зрелище, напоминавшее фантазии больного воображения.

– Вам удобно? – спросил Виджайя, заботливо склонившийся, чтобы видеть его лицо.

Уилл улыбнулся ему.

– Мне не просто удобно. Это роскошь какая-то, – ответил он.

– Осталось недолго, – успокаивающе заверил его собеседник. – Мы будем на месте через несколько минут.

– На каком месте?

– На Экспериментальной станции. Это как Ротамстед. Вы когда-нибудь бывали в Ротамстеде, пока жили в Англии?

Уилл, разумеется, слышал о нем, но никогда не видел.

– Там проводятся опыты уже более ста лет, – продолжал Виджайя.

– Сто восемнадцать, если быть точным, – сказал доктор Макфэйл. – Лоуес и Гилберт начали там создавать новые удобрения в 1843 году. А в начале пятидесятых годов один из их учеников прибыл сюда, чтобы помочь моему деду создать такую же станцию. Ротамстед в тропиках – такова была идея. В тропиках и для тропиков.

Сквозь зеленый сумрак молнией сверкнул луч, а всего мгновением позже его носилки оказались залитыми мощным светом тропического солнца. Уилл приподнял голову и осмотрелся вокруг. Они находились уже недалеко от дна огромной впадины, напоминавшей амфитеатр. В пятистах футах ниже простиралась обширная равнина, поделенная на прямоугольники полей, испещренная рощицами деревьев, среди которых отдельными небольшими поселками стояли дома. А по противоположную сторону склоны холмов вздымались все выше и выше на тысячи футов к полукругу, образованному горами. От одной террасы до другой зеленой или золотистой террасы, от равнины до зазубренных горных пиков располагались уступами рисовые поля, занимая каждый извив холмов, каждую впадину на склонах гор, размещенные там планомерно и искусно. Природа больше не оставалась здесь предоставлена самой себе; пейзаж тщательно продумали и составили как художественную композицию, его свели к его геометрическим параметрам и добавили с чудесной виртуозностью естественности каждому изгибу, каждой линии, используя мазки открытого яркого, ни с чем не смешанного цвета.

– Чем вы занимались на Ренданге? – спросил доктор Роберт, прерывая затянувшееся молчание.

– Собирал материал для статьи о новом режиме.

– Вот уж не думал, что фигура полковника так уж интересна для газет.

– Ошибаетесь. Он – военный диктатор. Это значит, что в его стране всегда витает дух возможной гибели людей. А смерть – это новость. Даже вероятная смерть привлекает внимание газетчиков. – Уилл рассмеялся. – Вот почему мне было велено сделать остановку там по пути из Китая.

Но были и другие причины, о которых он предпочел не упоминать. Газеты были лишь частью деловой империи лорда Альдегида. В других своих ипостасях он владел «Нефтяной компанией Юго-Восточной Азии», являлся совладельцем медного гиганта «Империал энд форейн коппер лимитед». Официально Уилл прибыл на Ренданг, чтобы прочувствовать дух смерти, витавший в милитаризованном воздухе островной страны, но ему поручили, кроме того, прощупать взгляды диктатора на иностранные капиталовложения, какие налоговые поблажки он готов был бы предоставить зарубежным инвесторам, какие гарантии мог дать, что предприятия не будут национализированы. И какую часть прибыли будет разрешено вывести из страны? Сколько придется нанять технических и административных сотрудников из числа местных жителей? Длинный список вопросов. Но полковник Дипа проявил дружелюбие и готовность к сотрудничеству. Так, собственно, возникла идея бешеной гонки с Муруганом за рулем для осмотра шахт, где добывали медь. «Здесь все очень примитивно, мой дорогой Фарнаби, сильно устарело. Как можете убедиться сами, нам срочно нужно современное оборудование». Еще одна деловая встреча, внезапно вспомнил Уилл, была назначена как раз на сегодняшнее утро. Он представил себе полковника за рабочим столом в кабинете. И рапорт начальника полиции. «Мистера Фарнаби в последний раз видели одного на борту парусной яхты в проливе Пала. Через два часа разразился сильнейший шторм… Вероятно, со смертельным исходом…» А на самом деле он живой и невредимый оказался на территории запретного острова.

– Они никому не выдают виз, – сказал Джо Альдегид при их последней встрече. – Но возможно, тебе удастся проникнуть туда под маскировкой. Нацепи на себя бурнус или что-нибудь в этом роде, дерзай, как Лоуренс Аравийский.

С совершенно серьезным лицом Уилл пообещал:

– Я постараюсь.

– И если тебе действительно удастся проникнуть на Палу, прямиком отправляйся во дворец. Рани – их Королева-Мать – моя старая приятельница. Познакомился с ней шесть лет назад в Лугано. Она приехала туда с Фогели, инвестиционным банкиром. Его подружка интересуется спиритизмом, и они устроили сеанс специально для меня. С трубным медиумом, настоящим Прямым Голосом, – но, к сожалению, все это было по-немецки. Впрочем, когда включили свет, я имел с ней продолжительную беседу.

– С трубным медиумом?

– Нет, конечно. С самой Рани[8]. Она необыкновенная женщина. Ты же слышал о Духовном Крестовом Походе?

– Так это ее идея?

– Вот именно! И лично я предпочитаю ее Моральному Перевооружению. По крайней мере в Азии это воспринимается лучше. В тот вечер мы долго обсуждали с ней эту тему. А потом разговор зашел о нефти. На Пале нефтяных месторождений полно. «Нефтяная компания Юго-Восточной Азии» годами пытается добиться права на добычу. Как и многие другие фирмы. Дохлый номер. Никаких нефтяных концессий никому. Это их фундаментальная политика. Но Рани ее не поддерживает. Она хочет, чтобы нефть приносила миру реальную пользу. Финансировать ее Духовный Крестовый Поход, например. А потому, повторяю еще раз: если сумеешь пробраться на Палу, тут же стремись попасть во дворец. Побеседуй с ней. Узнай все о людях, которые там принимают важнейшие решения. Найди представителей меньшинства, выступающего за добычу нефти, и поинтересуйся, какая помощь им требуется для продолжения их крайне полезной деятельности.

А закончил он тем, что посулил Уиллу щедрое вознаграждение, если его усилия увенчаются успехом. Достаточно крупное, чтобы он получил целый год свободы.

– Никакой газетной работы, никаких репортажей. Одно только Высокое искусство, Искусство, ИС-КУССТВО! – И он скабрезно осклабился, словно для него это слово было грязным ругательством. Неописуемое дерьмо, а не человек! Но Уиллу приходилось писать для мерзких газетенок этого неописуемого дерьма, и за приличную взятку он был готов делать по поручению неописуемого дерьма даже самую грязную работу. И вот, совершенно невероятным образом, он оказался на паланской земле. Удача повернулась к нему лицом, и Провидение хранило его. Причем для особой цели. Чтобы осуществить один из своих циничных розыгрышей, которые Провидение, как видно, просто обожает.

Его вернул с небес на землю тонкий голосок Мэри Сароджини:

– Вот мы и пришли!

Уилл снова приподнял голову. Маленькая процессия свернула с тропы и двигалась сквозь проем в белой оштукатуренной стене. Слева на нескольких рядах постепенно поднимавшихся вверх террас стояли ряды приземистых зданий в окружении гигантских фикусов. Прямо впереди протянулась аллея, образованная высокими пальмами, спускавшаяся к пруду с лотосами, на дальнем берегу которого сидел внушительных размеров каменный Будда. Еще раз повернув налево, они поднялись мимо покрытых цветами деревьев и миновали смесь ароматов, разливавшихся над первой из террас. Позади ограды совершенно неподвижно, если не считать непрерывно что-то перемалывавших челюстей, стоял белоснежный горбатый бык, богоподобный в своей неосознанно величавой красоте. Но похититель Европы быстро остался позади, и показалась пара птиц Юноны[9], волочивших хвосты по земле. Мэри Сароджини открыла щеколду калитки небольшого сада.

– Мое бунгало, – объявил доктор Макфэйл и повернулся к Муругану. – Давайте я помогу вам поднять носилки по ступеням.

Глава четвертая

Том Кришна и Мэри Сароджини отправились провести сиесту к жившим по соседству детям садовника. Сузила Макфэйл сидела одна в своей затемненной гостиной, погруженная в воспоминания о былом счастье и в тоскливые мысли о постигшем ее горе. Часы в кухне пробили полчаса. Ей настала пора идти. Она со вздохом поднялась, обула сандалии и вышла под жгучий жар тропического дня. Подняла взгляд вверх к небу. Поверх вулканов громады облаков карабкались все выше к зениту. Через час пойдет дождь. Перемещаясь из одного тенистого участка к другому, она пошла вдоль усаженной деревьями дорожки. С внезапным шумом бьющихся крыльев стая голубей сорвалась с одного из гигантских фикусов. Птицы с зелеными крыльями, с коралловыми клювами и с грудками, переливавшимися всеми цветами, как перламутр, умчались в сторону леса. Как же они были красивы, как непередаваемо прелестны! Сузила хотела было повернуться, чтобы увидеть выражение восхищения на лице Дугалда, но тут же сдержала порыв и уткнулась взглядом в землю. Дугалда больше не было. Осталась только боль, подобная фантомной боли, мучающей тебя в воображении, но ощутимая физически, как у тех, кто прошел через ампутацию.

– Ампутация, – прошептала она почти неслышно, – ампутация…

Почувствовав, как на глаза наворачиваются слезы, она взяла себя в руки. Ампутация не давала оснований для жалости к самой себе, и пусть Дугалд умер, эти птицы оставались все такими же красивыми, и ее дети, как все дети вообще, нуждались в любви, заботе и обучении. А если его отсутствие так часто напоминало о себе, то только для того, чтобы внушить: отныне она должна любить за двоих, жить за двоих, думать за двоих. Обязана воспринимать и понимать окружающий мир не только своими глазами и разумом, но и глазами, и умом, прежде принадлежавшими ему, а до катастрофы и ей тоже, настолько тесным было их единство и в радости жизни, и в мыслях о ней.

Но вот и бунгало доктора. Она поднялась по ступеням, пересекла веранду и вошла в гостиную. Ее тесть сидел у окна, потягивая холодный чай из глиняной кружки и читая Journal de Mycologie[10]. Когда она приблизилась, он поднял взгляд и улыбнулся, приветствуя ее.

– Сузила, моя славная! Я так рад, что ты смогла прийти.

Она склонилась и поцеловала его в покрытую щетиной щеку.

– О чем это все время рассказывает Мэри Сароджини? – спросила она. – Девочка действительно нашла жертву кораблекрушения?

– Да. Он из Англии, но сюда попал через Китай, Ренданг, а потом после шторма его выбросило к нам на скалы. Журналист.

– Какой он?

– Внешне напоминает Мессию. Но чересчур умен, чтобы верить в Бога или хотя бы понимать смысл собственной жизни. И слишком чувствителен, чтобы осуществить свою жизненную цель, даже если бы знал о ней. Его мышцы хотели бы действия, а его сознание хотело бы поверить, но вот нервы и гипертрофированный интеллект не позволяют.

– Значит, как я полагаю, он глубоко несчастлив?

– Настолько несчастлив, что даже смеется как гиена.

– А он знает, что смеется как гиена?

– Не только знает, но и почти гордится этим. Даже сочинил шутливую эпиграмму на самого себя: «Я – человек, который не принимает согласия».

– У него серьезные повреждения?

– Не слишком. Но поднялась температура. Я начал давать ему антибиотики. Теперь твоя очередь поднять сопротивляемость его организма и дать шанс vis medicatrix naturae[11].

– Сделаю все, что смогу. – А потом после паузы добавила: – Я навещала Лакшми на обратном пути из школы.

– Ну и как она тебе?

– Все так же примерно. Хотя нет. Возможно, она даже слабее, чем была вчера.

– Мне тоже так показалось, когда я ходил к ней утром.

– К счастью, боль, по-моему, не стала сильнее. Мы все еще держим ее под психологическим контролем. А сегодня я попыталась как-то унять тошноту. Она даже смогла что-то выпить. Надеюсь, вводить питание внутривенно больше не придется.

– Слава богу! – воскликнул он. – Внутривенные процедуры превратились в настоящую пытку. Такая невероятная отвага перед лицом любой реальной опасности, но при этом столь жалкая боязнь при одном только виде гиподермической иглы! Совершенно необъяснимо. Иррациональный страх.

И он вспомнил случай, который произошел на раннем этапе их супружеской жизни, когда он вспылил и за что-то обозвал жену презренной трусихой. Лакшми заплакала, а потом, чтобы показать свою готовность на любое самопожертвование, посыпала голову раскаленными углями из очага, одновременно прося у него прощения за проявленную слабость. «Лакшми, Лакшми…» А теперь всего через несколько дней она умрет. После тридцати семи лет вместе.

– О чем вы с ней разговаривали? – спросил он вслух.

– Ни о чем в особенности, – ответила Сузила.

Но правда заключалась в том, что разговор у них шел о Дугалде, а она сейчас не в силах была повторить сказанного. «Мой первенец, – прошептала умирающая женщина. – А я и не знала тогда, что младенцы бывают настолько красивы». Ее глубоко запавшие в череп, темные, как кожа на черепе, глаза просветлели, обескровленные губы сложились в улыбку. «Такие маленькие, совсем крошечные ручки, – продолжал чуть слышный хрипловатый голос. – Но какой жадный малюсенький ротик!» Почти бесплотная рука с дрожью коснулась того места, где до прошлогодней операции у нее были груди. «А я и не знала», – повторила она. Да и как она могла это знать до рождения ребенка? Это стало настоящим откровением, апокалипсисом[12] любви и прикосновения к чуду. «Ты понимаешь, что я имею в виду?» И Сузила кивнула. Она, конечно же, понимала, пережив такие же откровения с собственными детьми, такие же апокалипсисы любви и прикосновений к чуду, и познала его прежде всего с мужчиной, в которого вырос малыш Дугалд с его крошечными ручками и жадным ртом. «А ведь потом я даже боялась его, – шептала умирающая женщина. – Он стал таким сильным, настоящим тираном, он мог причинить боль, издеваться, в нем жило стремление к разрушению. И если бы он женился на другой женщине… Я так счастлива, что его женой стала ты!» С того места, где раньше была грудь, бесплотная рука переместилась и легла поверх руки Сузилы. Та склонилась и поцеловала ее. Обе плакали.

Доктор Макфэйл вздохнул, поднял взгляд и, как человек, только что выбравшийся из воды, немного встряхнулся.

– Фамилия нашего пострадавшего Фарнаби, – сказал он. – Уилл Фарнаби.

– Уилл Фарнаби, – повторила Сузила. – Что ж, мне лучше пойти и посмотреть, что я смогу для него сделать.

Она повернулась и вышла.

Доктор Макфэйл посмотрел ей вслед, а потом откинулся в кресле и прикрыл глаза. Он думал о своем сыне, он думал о своей жене – о Лакшми, медленно угасавшей, уходившей в небытие; о Дугалде, который уподобился яркому пламени, неожиданно погасшему. Размышлял о непостижимой череде перемен и вероятностей, которая составляла жизнь, о красотах, ужасах и абсурдах, создававших не поддающуюся объяснению, но в то же время настолько божественно значительную линию человеческой судьбы. «Бедная девочка, – подумал он, вспомнив выражение лица Сузилы, когда он сообщил ей о случившемся с Дугалдом, – бедная девочка!» А между тем его ждала статья о галлюциногенных грибах в «Journal de Mycologie». Это была еще одна из тех не имевших особого значения вещей, занимавших, однако, свое место в общей структуре жизни. Вспомнились строчки одного из небольших и всегда странных стихотворений, которые писал старый Раджа.

Все сущее к другому равнодушно, не сочетаемо и не совместимо, но составляет целостность оно, не ведая, что тем творит Добро, что бесконечно и безмерно, столь быстротечно и неуловимо, хоть в вечности пребудет дольше любого трепетного Божества на небе.

Дверь скрипнула, и мгновение спустя Уилл услышал чьи-то легкие шаги и шелест юбки. Затем рука легла ему на плечо, и женский голос, глуховатый, но мелодичный, спросил, как он себя чувствует.

– Я чувствую себя скверно, – ответил он, не открывая глаз.

В его словах не слышалось жалости к себе, призыва к сочувствию, – это была всего лишь раздраженная констатация факта стоиком, которому до смерти надоело разыгрывать фарс бесстрастности, и он зло произнес слова правды:

– Я чувствую себя скверно.

Рука прикоснулась к нему снова.

– Я – Сузила Макфэйл, – произнес голос. – Мать Мэри Сароджини.

С неохотой Уилл повернул голову и открыл глаза. Взрослая, более темнокожая версия Мэри Сароджини сидела рядом с его кроватью, улыбаясь ему с дружеским участием. Улыбнуться в ответ стоило бы ему чрезмерных усилий, и он ограничился простым:

– Здравствуйте.

Натянул простынку чуть повыше и опять закрыл глаза.

Сузила молча смотрела на него – на эти костлявые плечи, на ребра под кожей, чья нордическая бледность представлялась ей, жительнице Палы, столь необычно хрупкой и уязвимой, на слегка опаленное солнцем лицо, черты которого были так ярко выражены, как резьба по дереву, которую следовало разглядывать с некоторой дистанции, резко очерченные, но в то же время чувственные. Но более, чем лицо, ее мысли занимал сейчас сам этот человек, напуганный и оставленный на волю страданиям.

– Мне сказали, что вы из Англии, – произнесла она через некоторое время.

– Мне плевать, откуда я, – пробормотал Уилл еще более раздраженно. – И мне до лампочки, куда я отправлюсь дальше. Из одного ада в другой.

– Я бывала в Англии сразу после войны, – продолжала она. – Еще студенткой.

Он хотел бы не слышать, но уши не снабдили веками, и избежать навязчивого голоса не было никакой возможности.

– Со мной на факультете психологии училась одна девушка, – говорила она. – Ее семья жила в Уэльсе[13]. Она пригласила меня погостить у них в первый месяц летних каникул. Вам знаком Уэльс?

Разумеется, он хорошо знал Уэльс. Зачем она лезла к нему со своими вздорными воспоминаниями?

– Мне очень нравилось гулять там у воды, – продолжала Сузила, – любуясь через ров собором…

И думать, пока она вспоминала собор, о Дугалде на пляже под пальмами, о Дугалде, дававшем ей первые уроки альпинизма. «Тебя держит веревка. Ты в полной безопасности. Ты никак не сможешь упасть…» «Никак не сможешь упасть», – с горечью повторила она про себя, но потом очнулась: здесь и сейчас ей предстояла работа. Она посмотрела еще раз на четко обрисованные черты исцарапанного лица человеческого существа, которое испытывало муки.

– Как это было красиво, – снова заговорила она, – и как чудодейственно спокойно!

Голос, как послышалось Уиллу Фарнаби, стал еще более мелодичным, но странным образом доносился теперь словно издали. Быть может, поэтому его уже не так бесило ее непрошеное вторжение.

– Такое необыкновенное чувство умиротворения. Шанти, шанти, шанти[14]. Умиротворение, которое не постичь одним лишь умом.

Голос теперь перешел почти в пение – в пение, которое, казалось, лилось из какого-то другого мира.

– Я могу закрыть глаза, – мелодично декламировал голос, – могу закрыть глаза и увидеть все с удивительной ясностью. Могу видеть собор во всей его огромности. Он ведь был намного выше любых деревьев, окружавших дворец епископа. Могу видеть зелень травы, и воду, и золотистый отсвет солнца на камнях, и косые тени между контрфорсами. И вслушайтесь! Я могу слышать колокола. Колокола и галок. Там в колокольне всегда собиралось множество галок – вы их слышите?

Да, он слышал галок, мог слышать их так же отчетливо, как возню попугаев на деревьях, росших за окном. Он был здесь и одновременно там. Здесь – в этой затененной душной комнате у самого экватора, но и там, под открытым холодным небом Мендипа, где галки кричат на колокольне собора, а звук самих колоколов затихает в зеленой тишине.

– А еще белые облака, – доносился голос, – и голубое небо в просветах между ними, такое бледное, такое неброское, такое изысканно нежное.

Нежное, повторил он, нежное голубое небо в те апрельские выходные дни, которые он провел там перед несчастным случаем – его женитьбой. Женитьбой на Молли. В траве росли маргаритки и одуванчики, а по другую сторону водной полосы возвышалась огромная церковь, словно бросая вызов хаотичному нагромождению облаков аскетической геометрией своей архитектуры. Бросая вызов бесформенности, но в то же время и дополняя ее, сосуществуя в полнейшей гармонии. Вот как должны были складываться отношения между ним и Молли – как они и складывались поначалу.

– И лебеди, – слышал он навевавший сон речитатив, – лебеди…

Да, лебеди. Белые лебеди, плывшие по зеркалу из нефрита и черного янтаря, – по живому зеркалу, поверхность которого колыхалась и подрагивала, отчего их серебристые отражения то навсегда распадались, то снова появлялись, растворяясь и опять сходясь в единое целое.

– Как несуществующие геральдические фигуры: слишком романтичные, до невозможности красивые. Но все же они существовали – реальные птицы в реальном месте. Они так близко ко мне сейчас, что я почти могу коснуться их, но одновременно такие далекие, в тысячах миль отсюда. На очень далекой глади воды, двигаясь, словно по волшебству, плавно и величаво…

Величаво, они плыли величаво – эти прекрасные создания с изогнутыми длинными шеями, разрезая воду, принуждая ее расступиться перед собой, оставляя позади стреловидный след. Он мог видеть их движение по темному зеркалу, слышать галок на башне, мог уловить сквозь гораздо более близкую смесь ароматов дезинфекции и гардений холодный, едва ощутимый запах тины готического рва в бесконечно далекой зеленой долине.

– Плывут свободно, плывут, не прилагая усилий, – сказал Уилл самому себе. – Плывут свободно.

И эти слова доставили ему неизъяснимое удовольствие.

– А я сидела там, – сказала она. – Сидела и смотрела, смотрела, пока через какое-то время сама не начинала тоже плыть. И я плыла вместе с лебедями по гладкой поверхности, лежавшей между темнотой внизу и бледным нежным небом над головой. И в то же время плыла и по другой поверхности, простершейся между тем местом и этим, таким далеким, между тогда и сейчас.

И между счастьем, оставшимся в воспоминаниях, думала она, и нынешним непрерывным, мучительным ощущением утраты.

– Плыла, – продолжала она вслух, – по поверхности, разделявшей реальное и вымышленное, между тем, что мы воспринимаем извне, и тем, что находится внутри нас самих, но таится глубоко-глубоко…

Она положила ладонь ему на лоб, и внезапно слова трансформировались в предметы и события, которые они обозначали; умозрительные образы превратились в факты. Он действительно ощутил, что плывет.

– Вы плывете, – мягко, но настойчиво внушал голос. – Плывете, как белая птица по воде. Плывете вдоль великой реки жизни – широкой, гладкой, беззвучной реке, течение которой почти не ощущается, и можно даже подумать, что она уснула. Спящая река. Но она все же течет, и течет неумолимо. Жизнь тихо, но неуклонно перетекает в другую, еще более полноводную жизнь, мирную и спокойную и тем более глубокую, тем более богатую и сильную, тем более полноценную, потому что она ведает о всех ваших болях и несчастьях, знает о них, впитывает их в себя, растворяя в собственной субстанции. И именно в этот покой вы и плывете сейчас, плывете по гладкой тихой реке, которая спит, но течение которой неудержимо именно потому, что она спит. И я плыву вместе с вами.

Так она разговаривала с незнакомцем. И совсем на другом уровне говорила сама с собой.

«Плывешь свободно. Для этого не приходится ничего делать. Только дать себе волю, только позволить увлечь себя потоку, лишь обращаясь с просьбой к этой неумолимой спящей реке жизни нести меня в своем русле, зная, что именно в этом направлении я и хочу двигаться, туда я должна попасть: в другую, более полную жизнь, в другое жизненное пространство, где царят мир и покой. Вдоль по спящей реке к месту, где я смогу окончательно смириться с действительностью».

Помимо воли, совершенно бессознательно Уилл Фарнаби издал глубокий вздох. Обещанный ею мир тишины наступил! В нем царила глубочайшая хрустальная тишина, хотя по ту сторону штор продолжали возню попугаи, а голос рядом с ним продолжал вещать нараспев. Молчание и пустота, а сквозь молчание и пустоту текла река, спящая, но неудержимая.

Сузила посмотрела сверху вниз на лицо, лежавшее поверх подушки. Внезапно оно показалось совсем юным, почти детским в своей безмятежности. Хмурые морщины на лбу разгладились. Губы, еще недавно так плотно сжатые от боли, теперь чуть открылись; дыхание сделалось медленным, тихим, едва уловимым. И внезапно она вспомнила слова, пришедшие ей как-то на ум, когда однажды лунной ночью она смотрела на такое же воплощавшее невинность лицо Дугалда: «Она дарует сон тем, кого любит».

– Спи, – сказала она вслух. – Спи.

Тишина стала казаться еще более абсолютной, а пустота – совершенно необъятной.

– Спящий на спящей реке, – говорил голос. – А над рекой бледное небо с огромными белыми облаками. И когда ты глядишь на них, то начинаешь подниматься к ним тоже. Да, ты теперь плывешь и вверх, а река теперь – это поток воздуха, невидимая река, уносящая тебя все выше и выше.

Все круче ввысь. К тишине и пустоте. Образ превратился в предмет, слова стали истинными ощущениями.

– С раскаленной равнины, – продолжал голос, – без малейших усилий в горную прохладу.

И вот перед ним возникла Юнгфрау, ослепительно белая вершина на синем фоне. А потом Монте-Роза…

– Каким свежим воздухом ты дышишь! Свежим, чистым, наполненным жизненной энергией!

Он стал дышать глубже, и новые силы буквально вливались в него. А потом легкий ветерок подул со стороны заснеженных склонов, овевая кожу прохладой, такой изумительной прохладой! И словно вторя его мыслям, как будто описывая его ощущения, голос произнес:

– Прохлада и сон. Через свежесть воздуха к полноценной жизни. Через сон к восстановлению сил, к цельности характера, к чувству умиротворения.

Через полчаса Сузила вернулась в гостиную.

– Ну и как? – спросил тесть. – Удалось добиться успеха?

Она кивнула.

– Я говорила ему о мирной жизни в Англии, – сказала она. – Он отключился гораздо быстрее, чем я ожидала. А потом я занялась его температурой…

– И коленом тоже, я надеюсь?

– Разумеется.

– Прямым вмешательством?

– Нет, только косвенным. Так всегда лучше. Я заставила его посмотреть на образ своего тела со стороны. А затем увидеть себя в гораздо более крупном масштабе, чем в реальности, а колено – в более мелком. Маленькая жалкая частичка бессильна воздействовать на такой гигантский и сильный организм. Так что нет сомнений, кто победит в этом поединке. – Она посмотрела на настенные часы. – Бог ты мой, я должна бежать. Иначе опоздаю к началу урока в школе.

Глава пятая

Солнце только всходило, когда доктор Роберт пошел в больничную палату своей жены. Оранжевое сияние, и на его фоне темные зазубренные силуэты горных вершин. Затем неожиданно между двумя пиками возникла ослепительная светящаяся дуга. Этот серп почти сразу превратился в полукруг, и вот уже первые удлиненные тени деревьев прочертили сад, первые лучи золотого света пролились на землю за окном. И когда ты снова поднимал взгляд в сторону гор, приходилось жмуриться от невыносимо яркого солнца, полностью показавшегося на небе.

Доктор Роберт сел рядом с постелью жены, взял ее руку и поцеловал. Она улыбнулась ему, но затем снова повернулась к окну.

– Как же быстро вращается Земля! – прошептала она и после паузы добавила: – Скоро наступит утро, когда встречу свой последний рассвет.

Сквозь гомон птичьего щебета и жужжание насекомых донесся отчетливый голос майны:

– Каруна. Каруна…

– Каруна, – повторила Лакшми. – Сострадание.

– Каруна. Каруна, – настойчивым гобоем повторил словно сам Будда из сада.

– Мне оно уже скоро больше не понадобится, – сказала она. – А как насчет тебя? Что будет с тобой, мой бедный Роберт?

– Так или иначе, люди находят в себе силы, необходимые, чтобы жить дальше, – ответил он.

– Да, но будут ли это действительно нужные тебе силы? Или же ты просто наденешь броню, замкнешься в себе, найдешь способ с головой уйти в работу, погрузиться в свои идеи, ни в грош не ставя все остальное? Вспомни, как я приходила и дергала тебя за прядь волос, чтобы заставить хоть на что-то еще обратить внимание. Кто будет это делать, если меня не станет?

Вошла медсестра со стаканом подслащенной воды. Доктор Роберт просунул руку под плечо жены и перевел ее в сидячее положение. Сестра поднесла стакан к ее губам. Лакшми отпила немного, с трудом сглотнула, а потом отпила еще и еще раз. Отвернувшись от протянутого к ней стакана, она посмотрела на доктора Роберта. Изможденное лицо вдруг осветила невероятная и, казалось бы, неуместная улыбка, полная откровенного лукавства.

– «Я Троицу изображаю, – процитировал хриплый голос, – и пью свой сок тремя глотками, чем Ариана раздражаю…» – Она оборвала декламацию. – Как нелепо, что мне вспомнились именно эти стихи. Впрочем, я всегда была чуть-чуть нелепой, скажешь нет?

Доктор Роберт сделал все, чтобы улыбнуться ей в ответ.

– Почему же чуть-чуть? Просто нелепой, – отшутился он.

– Ты любил повторять, что я похожа на блоху. Только что была здесь, и вдруг – прыг! Уже в другом месте. В милях от прежнего. Неудивительно, что ты так и не смог ничему меня научить!

– Зато тебе удалось многому обучить меня, – заверил он жену. – Если бы ты не приходила и не таскала меня за волосы, заставляя взглянуть на мир и помогая понять его, кем бы я стал сейчас? Ученым-педантом в защитных очках? Несмотря на все свои знания и образование. Но к счастью, у меня хватило ума сделать тебе предложение, а ты оказалась достаточно глупенькой, чтобы принять его, а потом проявила много мудрости и терпения, чтобы слепить из меня нормального человека.

– Но все-таки я блохой как была, так и осталась. – Она помотала головой. – А ведь я старалась, очень старалась. Не знаю, замечал ли ты это, Роберт, но я всегда вставала на цыпочки, всегда тянулась туда, где ты работал, мыслил или просто читал. Неизменно хотела встать рядом с тобой, быть тебе ровней. Господи, как же это было утомительно! Какие бесконечные усилия я прикладывала! Но все без толку. Потому что в конечном счете я все же не преодолела уровня безмозглой блохи, метавшейся среди людей и цветов, собак и кошек. Твой высоколобый мир оставался местом, куда мне никак не удавалось взобраться, а если бы и удалось, я бы в нем сразу потерялась. И когда со мной произошло это (она подняла руку к отсутствовавшей груди), отпала необходимость в стараниях. Никакой больше учебы, никаких домашних заданий. У меня появился предлог больше не заниматься этим никогда.

Наступило долгое молчание.

– Не хотите ли сделать еще глоток? – спросила медсестра, первой нарушив его.

– Да, тебе нужно еще попить, – спохватился доктор Роберт.

– И уничтожить свою Троицу. – Лакшми снова улыбнулась ему.

Сквозь маску возраста и смертельной болезни доктор Роберт вдруг увидел ту смеющуюся девушку, в которую он полжизни назад – а как будто только вчера – так безоглядно влюбился.

Через час доктор Роберт вернулся в свое бунгало.

– Этим утром вы останетесь в одиночестве, – объявил он, сменив повязку на колене Уилла Фарнаби. – Мне нужно поехать в Шивапурам на заседание Тайного совета. Одна из наших студенток, обучающихся на медсестер, около двенадцати придет, чтобы сделать вам укол и покормить чем-нибудь. А после обеда, как только закончатся занятия в школе, к вам снова заглянет Сузила. А сейчас мне пора уходить.

Доктор Роберт встал и на мгновение положил ладонь поверх руки Уилла.

– До вечера.

Но на полпути к двери он остановился и обернулся.

– Чуть не забыл отдать вам одну вещь. – Он полез в карман своего мешковатого пиджака и вынул небольшую зеленую книжицу. – Сочинение Старого Раджи «Заметки о том, Что есть Что, и о разумных действиях в этой связи».

– Восхитительное название! – не удержался от комментария Уилл, принимая протянутую ему брошюру.

– Содержание вам тоже понравится, – заверил его доктор Роберт. – Всего-то несколько страниц. Но если вы хотите понять, что представляет собой Пала, лучше вступления не придумаешь.

– Кстати, – спросил Уилл, – кто он такой, этот ваш Старый Раджа?

– Боюсь, что правильнее ставить вопрос, кто он был такой. Старый Раджа умер в тысяча девятьсот тридцать восьмом году, после того как правил островом на три года дольше, чем королева Виктория правила Англией. Он пережил своего старшего сына, и наследником власти стал внук, который оказался полнейшим ослом, но компенсировал этот недостаток за счет краткости своей жизни. Нынешний Раджа – его праправнук.

– А теперь, если позволите, глубоко личный вопрос. Как сюда занесло человека по фамилии Макфэйл?

– Первый Макфэйл прибыл на Палу еще при деде Старого Раджи – при Радже-Реформаторе, как мы привыкли величать его. Именно эти двое – тот Раджа и мой прапрадед – придумали концепцию современной Палы. Старый Раджа закрепил их достижения и добился дальнейшего прогресса. А в наши дни мы делаем все от нас зависящее, чтобы следовать по их стопам.

Уилл указал на «Заметки о том, Что есть Что»:

– Я найду здесь историю реформ?

Доктор Роберт отрицательно помотал головой:

– Здесь всего лишь заявлены основополагающие принципы. Ознакомьтесь для начала с ними. Когда я вечером вернусь из Шивапурама, то постараюсь устроить для вас экскурс в историю острова, дать почувствовать ее на вкус, так сказать. Вы лучше поймете, чего удалось достигнуть, если будете знать, какие цели ставились и что необходимо было сделать для их достижения. О том, что должен делать каждый и повсеместно, если он имеет понятие, Что есть Что. А потому читайте, читайте. И не забудьте выпить в одиннадцать свой фруктовый сок.

Уилл дождался его ухода, а потом открыл тонкую зеленую книжку и принялся читать.

I

Никому не нужно отправляться куда-то еще. Мы все, и нам необходимо только понять это, уже прибыли в конечный пункт.

Если бы я знал, кто я на самом деле, я бы перестал вести себя так, как тот, кем себя (ошибочно) считаю; а если бы я перестал вести себя так, как тот, кем я себя считаю, я бы узнал, кто я в действительности.

На самом деле, если бы только манихей, каковым я себя считаю, позволил мне узнать это, я являюсь образцом примирения между «да» и «нет», живущим с полным приятием и с благословенным опытом отрицания Раздвоенности.

В религии все слова – это грязные ругательства. Любому, кто пускается в красноречие по поводу Будды, Бога или Христа, надлежит отмыть рот хозяйственным мылом.

Поскольку его ожидание увековечить одно лишь «да» в каждой паре противопоставлений не может в силу самой природы вещей никогда быть реализованным, изолированный манихей, к каковым я себя причисляю, обрекает себя на бесконечно повторяемое разочарование, на бесконечно повторяющиеся конфликты с прочими ожидающими и разочарованными манихеями.

II

Знание того факта, кем мы являемся в действительности, делает нас Добродетельными, а Добродетель приводит к совершению соответствующих добрых дел. Однако добрые дела не всегда есть результат нашей Добродетели. Мы можем стать творцами добра, даже не зная, кем являемся в действительности. Существа, которые добры сами по себе, не являются Добродетельными; они всего лишь опора общества.

Большинство таких опор уподобляются Самсону. Они поддерживают, но рано или поздно лишаются своей силы. Еще никогда не существовало общества, в котором большинство добрых поступков стали бы продуктами Добродетели, то есть были бы неизменно и постоянно уместными и исполненными надлежащим образом. Но это не значит, что такое общество никогда не возникнет или что на Пале мы здесь все сплошь глупцы, если пытаемся создать его.

III

Йог и Стоик – суть две полноправных мыслящих личности, которые достигают порой весьма существенных результатов, систематически выдавая себя за кого-то другого. Но не путем притворства и явления себя под личиной кого-то другого, пусть даже очень хорошего и мудрого по сути своей, сможем мы совершить переход от изолированного Манихейства к Добродетели.

Добродетель начинается с познания, кто мы такие на самом деле; а для выяснения, кто мы такие в реальности, мы должны сначала установить, деталь за деталью, кем мы себя ошибочно считаем и к каким чувствам и деяниям приводит нас привычка мыслить о себе неверно. И момент ясного и полного понимания, кем мы себя считаем, на самом деле не являясь таковыми, дает на мгновение решение шарады Манихейства. Если же мы станем множить подобные моменты знания, кем мы не являемся на самом деле, до тех пор, пока они не сделаются продолжительными во времени, то сможем совершенно неожиданно познать, кто мы есть в действительности.

Концентрированное абстрактное мышление, духовные упражнения есть систематическая замкнутость в сфере сознания. Аскетизм и гедонизм есть систематическая замкнутость в сфере чувственности, осязательности и действия. Но Добродетель состоит в знании, кем является каждый из нас в действительности, соотносимом с любой сферой жизненного опыта. А потому следует всегда осознавать себя – осознавать свою сущность в любом контексте, во все времена, достоверно или с сомнением, получая удовольствие или не получая оного, что бы ты ни делал, через какие страдания ни проходил бы. И это единственная подлинная йога, единственное духовное упражнение, стоящее того, чтобы его практиковать. Чем больше познания человека об индивидуальных объектах, тем больше его познания о Боге. И, переводя Спинозу на наш современный язык, мы можем сказать: чем больше человек знает о себе в различных обстоятельствах, тем выше его шансы внезапно осознать – в одно прекрасное утро, – кто он такой на самом деле. Или лучше так: Кто (с заглавной К) «он» (в кавычках) Такой (с заглавной Т) На Самом Деле (каждая первая буква – заглавная).

Прав был святой Иоанн. В благословенно безмолвной вселенной Слово было не только у Бога; Слово было Бог. Как нечто, во что можно верить. Бог есть проекция символа, имя, ставшее предметом поклонения. Бог = «Бог».

Религиозная Вера в значительной степени отличается от обычной веры. Обычная вера предусматривает систематическое слишком серьезное восприятие не подвергнутых анализу слов. Слов святого Павла, слов Мохаммеда, слов Маркса, слов Гитлера – люди относятся к ним чересчур серьезно, и что же происходит в итоге? Итогом является историческая амбивалентность. Садизм против долга или (что намного хуже) садизм как долг; набожность, вступающая в конфликт с организованной массовой паранойей. Сестры-благотворительницы, самоотверженно выхаживающие жертв инквизиторов и крестоносцев, принадлежащих к той же самой церкви. Религиозная Вера, с другой стороны, никогда не может восприниматься слишком серьезно. Потому что она представляет собой эмпирическим путем достигнутую уверенность в нашей способности узнать, кто мы такие на самом деле. Необходимо забыть пронизанное и отравленное простой верой Манихейство, вступив на стезю истинной Добродетели. Дай же нам Подлинную Веру на каждый день и избави нас, милостивый Боже, от простой веры, иначе именуемой Доверчивостью.

В дверь постучали. Уилл оторвался от книги.

– Кто там?

– Это я, – произнес голос, вернувший неприятные воспоминания о полковнике Дипе и кошмарной гонке на белом «Мерседесе». В одних только белых сандалиях, в белых шортах и с часами из платины на запястье к его постели приближался Муруган.

– Как мило с вашей стороны навестить меня!

Другой посетитель в первую очередь поинтересовался бы, как он себя чувствует, но Муруган был настолько целиком и полностью зациклен на себе самом, что не мог даже изобразить малейший и самый притворный интерес к кому-то другому.

– Я подходил к вашей двери сорок пять минут назад, – сказал он, как будто жалуясь на несправедливое обращение с собой. – Но старик еще был здесь, и мне пришлось вернуться домой. А там мне пришлось сидеть с моей матерью и человеком, который гостит у нас, пока они завтракали…

– А почему вы не могли войти, когда здесь был доктор Роберт? – спросил Уилл. – Вы бы нарушили какие-то правила, поговорив со мной?

Юноша нетерпеливо помотал головой:

– Конечно же, нет. Я просто не хотел, чтобы он узнал причину моего прихода повидаться с вами.

– Причину? – улыбнулся Уилл. – А разве посещение больного не является больше актом милосердия, достойным высокой похвалы?

Муруган не уловил в его словах иронии, потому что думал исключительно о собственных делах.

– Спасибо, что не рассказали им о нашей предыдущей встрече, – сказал он резко, почти зло.

Складывалось впечатление, что ему претила обязанность быть кому-то благодарным, и Уилл только привел его в раздражение, вынудив своим благородным поступком испытывать это чувство, а тем более еще и высказать.

– Я заметил ваше желание, чтобы я ни о чем не упоминал, – сказал Уилл. – И потому не стал ничего говорить.

– Вот я и хотел сказать спасибо, – процедил Муруган сквозь зубы тоном, который больше подошел бы для фразы «Ты – грязная свинья!».

– Не стоит благодарности, – отозвался Уилл с насмешливой вежливостью.

«Какое утонченное создание!» – думал он, с любопытством разглядывая этот гладкий, отливающий золотом торс, это надменное лицо с чертами правильными, как у статуи, но уже не Олимпийского божества, уже не классической красоты – лицо эллина: слишком подвижное, чрезмерно человеческое в отражении на нем всех обыденных страстей. Сосуд несравненной красоты. Да, но что в нем содержалось? Как жаль, подумал он. Надо было немного более серьезно задаться этим вопросом, прежде чем связываться с невыразимо отвратительной ему теперь Бабз. Впрочем, Бабз была женщиной. А для такого исключительно гетеросексуального мужчины, как он, задавать женщине вопросы, подобные этому, представлялось совершенно невозможным. Как, несомненно, не смог бы критически оценить любитель мальчиков этого скверного юного полубога, сидевшего сейчас в ногах его постели.

– Доктор Роберт не знал, что вы отправились на Ренданг? – спросил он.

– Знал, разумеется. Об этом знали все. Я отплыл туда, чтобы привезти обратно свою матушку. Она гостила там у каких-то своих родственников. И мне было поручено сопровождать ее домой. Все обстояло совершенно официально.

– Тогда почему вы не хотели, чтобы я сообщил о нашей там встрече с вами?

Муруган колебался ровно секунду, а потом посмотрел на Уилла вызывающе.

– Потому что не желал огласки факта своей встречи с полковником Дипой.

Ах, так вот в чем дело!

– Полковник Дипа потрясающая личность, – сказал он вслух, закидывая сладкую наживку в расчете завоевать доверие собеседника.

Рыбка клюнула с поразительно наивной быстротой. Сумрачное прежде лицо Муругана вдруг засветилось энтузиазмом, и внезапно перед Уиллом возник Антиной во всей своей противоречивой прелести.

– Я считаю его восхитительным, – сказал он и впервые с того момента, когда вошел в комнату, как показалось, заметил существование Уилла, одарив его самой дружелюбной улыбкой.

Восхищение полковником заставило его забыть о неприятных ощущениях, сделало возможным, пусть ненадолго, полюбить всех – даже этого отталкивающего незнакомца, которому пришлось отдать долг благодарности, наступив на собственное горло.

– Посмотрите, как много он сделал для Ренданга!

– Он, несомненно, приносит Рендангу немалые блага, – согласился Уилл несколько уклончиво.

Облако набежало на сиявшее только что лицо Муругана.

– Здесь так не считают, – сказал он, нахмурившись. – Они полагают, что он ужасен.

– Чье это мнение?

– Да практически всеобщее!

– И потому не хотят, чтобы вы встречались с ним?

С выражением лица хулиганистого школьника, натянувшего «нос» в спину отвернувшемуся учителю, Муруган триумфально усмехнулся:

– Но они-то думают, что я неотлучно находился при матушке.

Уилл ухватил суть сразу.

– Стало быть, ваша мама знает, что вы видитесь с полковником? – спросил он.

– Конечно.

– И не возражает против этого?

– Она всегда только «за».

Но это нисколько не поколебало уверенности Уилла, что он не ошибся относительно Адриана и Антиноя. Неужели женщина настолько слепа? Или просто не хочет замечать очевидного?

– Но если даже она не против, – заметил он вслух, – то почему должны возражать доктор Роберт и остальные?

Муруган окинул его взглядом, исполненным подозрительности. Сообразив, что вторгся слишком далеко на запретную территорию, Уилл поспешил прибегнуть к отвлекающему маневру.

– Неужели они опасаются, – спросил он со смехом, – что он может сделать вас сторонником военной диктатуры?

Уловка блестяще удалась, и лицо юноши расслабилось в очередной усмешке.

– Не совсем этого, – ответил он, – но чего-то подобного. Все так глупо, – добавил он, пожав плечами. – Тонкости идиотского протокола.

– Протокола? – Уилл искренне удивился.

– А вам ничего обо мне не рассказывали?

– Я слышал только то, что говорил о вас вчера доктор Роберт.

– То есть что я – обычный студент? – Муруган залился смехом, откинув голову назад.

– Разве быть студентом так уж смешно?

– Нет, нет, конечно, вовсе не смешно.

Мальчишка снова отвел взгляд. Наступило молчание. По-прежнему не поворачивая головы, он после паузы сказал:

– Причина, по которой я не должен встречаться с полковником Дипой, состоит в том, что он глава государства, и я тоже глава государства. Каждая наша встреча расценивается как акт международной политики.

– Что вы имеете в виду?

– Я Раджа острова Пала.

– Раджа Палы?

– Да. С пятьдесят четвертого года. Тогда умер мой отец.

– Значит, вашу матушку, насколько я понимаю, зовут Рани?

– Точно так. Моя мать – Рани.

«Направляйся прямиком во дворец». А тут сам дворец прямиком направился к нему. Провидение явно оставалось на стороне Джо Альдегида и трудилось на него сверхурочно.

– Вы были старшим сыном? – спросил Уилл.

– Единственным сыном, – ответил Муруган, а потом, чтобы жирнее подчеркнуть свою уникальность, добавил: – Единственным ребенком вообще.

– Так что никаких сомнений быть не может, – сказал Уилл. – Бог ты мой! Тогда мне следует называть вас «ваше величество»! Или по крайней мере использовать обращение «сэр».

Он говорил почти сквозь смех, но надо было видеть, с какой серьезностью и внезапно обретенным королевским достоинством отозвался на его слова Муруган.

– Вам нужно будет использовать подобные обращения, начиная с конца следующей недели, – заявил он. – После моего дня рождения. Мне исполнится восемнадцать. Это возраст, когда Раджа Палы вступает в свои полномочия. А до тех пор я всего лишь Муруган Майлендра. Обычный студент, изучающий все понемногу, включая процесс ухода за растениями. – Он презрительно осклабился. – Видимо, для того, чтобы, когда придет время, я знал, что мне делать.

– А что вы собираетесь делать, когда придет время? – Уилл находил предельно комичным контраст между этим миловидным Антиноем и столь важным положением, которое ему предстояло занять. – Какие действия вы предпримете? – продолжал он в том же шутливом тоне. – Всем врагам головы долой? L’Etat с’est Moi[15].

Серьезный тон и королевское достоинство не допускали глумления, и последовал упрек:

– Не надо этих ваших глупостей!

Уилл, которого разбирало любопытство, оказался готов немедленно извиниться:

– Прошу прощения, но мне лишь хотелось узнать, насколько абсолютной вы собираетесь сделать свою власть?

– Пала – конституционная монархия, – с суровым видом ответил Муруган.

– Другими словами, вы станете лишь номинальным главой государства. Как английская королева, которая царствует, но не управляет страной.

– Нет, нет! – почти завизжал Муруган, забыв о достоинстве будущего монарха. – Совсем не так, как в Англии. Раджа Палы не просто занимает трон, он реально правит.

Слишком взволнованный, чтобы усидеть на месте, Муруган вскочил на ноги и принялся расхаживать по комнате.

– Да, он правит в рамках конституции, но, Богом клянусь, он руководит государством!

Муруган подошел к окну и посмотрел наружу. А когда повернулся к Уиллу снова после непродолжительного молчания, его лицо словно отлили в новую форму. Оно приобрело выражение хорошо знакомой психологической ущербности, что выглядело отчасти символичным.

– Я им всем покажу, кто здесь настоящий босс! – Причем и сама фраза, и тон, которым он ее произнес, были явно позаимствованы у героя какого-то тупого американского гангстерского боевика. – Эти люди думают, что мной можно манипулировать, – продолжал он цитировать до невозможности заезженный сценарий, – как дурили моего папашу. Но здесь они глубоко заблуждаются! – И он зловеще осклабился, мотая своей неуместно красивой сейчас головой. – Очень глубоко заблуждаются, – повторил он.

Слова он цедил сквозь стиснутые зубы, почти не двигая губами и выставив нижнюю челюсть вперед, как у нарисованных преступников из комиксов; глаза горели холодным огнем в щелках прищуренных век. Выглядел он одновременно и абсурдно, и пугающе. Антиной превратился в карикатуру на всех жестких парней, какими их показывали в фильмах категории «Б» с незапамятных времен.

– Кто же управлял страной в годы вашего малолетства? – спросил теперь Уилл.

– Кучка престарелых ретроградов, – уничижительно отозвался Муруган. – Кабинет министров, Палата представителей и те, кто представлял меня лично, то есть Раджу, – так называемый Тайный совет.

– Бедные старые ретрограды! – сказал Уилл. – Их скоро ожидает шок, какого они не переживали никогда в жизни! – Легко переходя на тот же тон, он рассмеялся. – Остается надеяться, что я все еще буду здесь, чтобы лично увидеть, как это произойдет.

Муруган тоже залился смехом, но не как злорадствующий «жесткий парень», а с той внезапной сменой настроения и открытой веселостью, которая, как предвидел Уилл, и помешает ему в будущем играть роль киношного бандита в реальной жизни.

– Шок, какого они еще не знали в жизни, – повторил он с довольным видом.

– У вас уже есть конкретные планы?

– Естественно, есть, – ответил Муруган, и на его подвижном лице выражение шаловливого школьника сменилось важностью государственного деятеля, доброжелательно, но чуть снисходительно отвечающего на вопросы участников пресс-конференции. – Основной приоритет: модернизация страны. Посмотрите, чего добились на Ренданге за счет поступлений от нефти.

– Но разве Пала не получает доходов от нефтяных концессий? – Уилл с невинным видом изобразил полнейшую неосведомленность, которая, как показывал годами накопленный опыт, неизменно становилась лучшим методом вытянуть информацию из людей чванливых, но не слишком далеких.

– Ни пенса, – ответил Муруган. – А между тем южная оконечность острова просто пропитана этим черным золотом. Но за исключением нескольких мелких скважин для удовлетворения внутренних нужд старые ретрограды ничего больше не желают предпринимать. Но что еще хуже, они и других не подпускают к подобным проектам. – Государственный деятель снова начал злобиться; в его голосе и в выражении лица опять появились намеки на образ «жесткого парня». – А ведь нам поступало множество предложений. От «Нефтяной компании Юго-Восточной Азии», от «Шелл», от «Ройял датч», от «Стэндард» из Калифорнии. Но треклятые дряхлые старики и слушать ничего не хотят.

– И вы не можете убедить их рассмотреть предложения?

– Я скоро, черт возьми, заставлю их это сделать, – заявил «жесткий парень».

– В вас силен боевой дух! – А потом как бы невзначай Уилл спросил: – А какое предложение приняли бы вы сами?

– Полковник Дипа сотрудничает с калифорнийской «Стэндард» и считает, что нам надо последовать его примеру.

– Я бы не стал ограничиваться одной опцией, не рассмотрев условий, предлагаемых конкурентами.

– Таково и мое мнение. Как моей матушки.

– Очень мудро с вашей стороны.

– Мама – сторонница «Нефтяной компании Юго-Восточной Азии». Она знакома с их председателем совета директоров лордом Альдегидом.

– Она знакома с лордом Альдегидом? Удивительное совпадение! – Нотки радостного удивления приятной неожиданностью звучали с неотразимой убедительностью. – Джо Альдегид и мой друг тоже. Я пишу для его газет. И даже выступаю в качестве его неофициального представителя. Частного советника. Строго конфиденциально, конечно же, – добавил он. – Между нами: именно поэтому мы и поехали посмотреть на разработки меди. Торговля этим металлом – одна из побочных составляющих деловой империи Джо. Но его подлинная любовь – нефть.

Муруган напустил на себя вид прожженного дельца.

– Что он будет готов нам предложить?

Уилл ухватил намек на лету. И отвечал в лучшем стиле нефтяных магнатов из кино:

– Столько же, сколько «Стэндард», и немного сверх того.

– Вижу, у вас правильный подход к вопросу. – Муруган словно читал свою реплику из заранее написанного сценаристом диалога.

Затем в разговоре наступила длительная пауза. А когда он заговорил снова, это звучало как часть интервью главы государства для иностранной прессы.

– Поступления от нефти, – сказал он, – будут нами использованы следующим образом. Двадцать пять процентов от всех доходов будет выделено на преобразование мира.

– Могу я полюбопытствовать, – спросил Уилл с видом крайней заинтересованности, – каким образом вы предполагаете преобразовать мир?

– Посредством Духовного Крестового Похода. Вы знаете о Духовном Крестовом Походе?

– Разумеется. Разве найдется человек, который о нем не знает?

– Это величайшее всемирное движение, – очень серьезно сказал государственный деятель. – Как в эпоху раннего христианства. Оно основано моей матушкой.

Уилл изобразил на лице восторг и восхищение с легкой примесью удивления.

– Да, именно моей матушкой, – повторил Муруган и добавил внушительно: – Я полагаю, что это – единственная надежда человечества.

– Согласен, – кивнул Уилл Фарнаби. – Полностью согласен.

– Таким образом нами будут использованы первые двадцать пять процентов нефтяных доходов, – продолжал правитель страны. – Остальное пойдет на интенсивную программу индустриализации. – Его тон снова изменился. – Старые идиоты допускают развитие промышленности лишь в строго ограниченных местах, оставляя остальную территорию острова в том виде, в каком она существовала тысячелетиями.

– А вы хотели бы внедрить промышленность повсеместно? Индустриализация ради индустриализации?

– Ни в коем случае. Индустриализация для блага страны. Индустриализация с целью превратить Палу в сильную державу. Чтобы заставить другие народы считаться с нами. Взгляните на Ренданг. Через пять лет они будут способны сами производить все винтовки, пушки и боеприпасы, которые им требуются. Правда, уйдет значительно больше времени, прежде чем они смогут наладить выпуск танков. А пока они легко имеют возможность покупать их у фирмы «Шкода» за нефтяные деньги.

– А сколько времени им понадобится, чтобы соорудить собственную водородную бомбу? – с иронией спросил Уилл.

– Они не станут даже пытаться, – серьезно ответил Муруган. – В конце концов, водородная бомба далеко не единственное мощное оружие. – Эту фразу он произнес с особым нажимом; становилось понятно, что «мощное оружие» было ему особенно по вкусу. – Есть еще химические и бактериологические вооружения – полковник Дипа называет их атомной бомбой для бедных. Первым предприятием, которое я построю, будет завод по производству инсектицидов[16]. – Муруган рассмеялся и подмигнул собеседнику. – Если вы можете производить инсектициды, то без труда перепрофилируете производство на нервно-паралитический газ.

Уиллу сразу же припомнилась все еще недостроенная фабрика в окрестностях Ренданг-Лобо.

– Что это? – спросил он полковника Дипу, пока их «Мерседес» пролетал мимо.

– Предприятие для выпуска инсектицидов, – ответил полковник, светясь дружелюбной белозубой улыбкой. – Скоро мы будем экспортировать его продукцию по всей Юго-Восточной Азии.

В тот момент он, конечно, принял слова полковника за чистую монету. Но теперь… Уилла внутренне передернуло. Что ж, полковники остаются полковниками, а мальчишки – даже такие, как Муруган, – остаются мальчишками, обожающими играть в войну. И никогда не будет недостатка работы для специальных корреспондентов, идущих по следам гибели людей.

– Значит, вы собираетесь значительно усилить паланскую армию? – спросил Уилл.

– Усилить? Нет. Мне придется ее создать. Пала не имеет своей армии.

– Вообще?

– Абсолютно никакой. Они здесь все пацифисты. – В звуке «пэ» отчетливо прозвучало отвращение, а в «эс» шипело безграничное презрение. – Все нужно будет начинать с нуля.

– То есть милитаризация пойдет рука об руку с индустриализацией, я верно вас понял?

– Совершенно верно.

Уилл рассмеялся.

– Назад в Ассирию! Вы войдете в анналы истории подлинным революционером.

– Я бы очень хотел на это надеяться, – сказал Муруган. – Потому что именно такой и будет моя политика – Перманентная Революция.

– Превосходно! – Уилл выдал ему порцию аплодисментов.

– И я лишь продолжу революцию, начатую более ста лет назад прадедом доктора Роберта, когда он прибыл на Палу, при содействии моего еще более отдаленного предка, который помог осуществить первые реформы. Многое из того, чего они тогда добились, вызывает неподдельное восхищение. Хотя далеко не все – это тоже не стоит забывать. – Он раздал свои оценки, а потом с нелепой напыщенностью школьника, получившего роль Полония в любительской постановке «Гамлета» в конце учебного года, покачал кудрявой головой с видом глубочайшего неодобрения. – Но они по крайней мере что-то делали. А сейчас нами правит кучка косных консерваторов, предпочитающих не предпринимать ничего. Застывшие в примитивной разновидности консерватизма, они и пальцем не пошевельнут, чтобы привнести в страну современные усовершенствования. А в своем радикальном консерватизме не хотят отказаться от устаревших и приносящих только вред замшелых революционных идей, не стремятся изменить то, что насущно нуждается в переменах. Они не желают реформировать реформы. Но я скажу вам без обиняков: некоторые из этих так называемых реформ вызывают только отвращение.

– К примеру, как я понимаю, в реформах нуждается, среди прочего, сексуальная жизнь?

Муруган кивнул и отвернулся. К своему удивлению, Уилл заметил, что он покраснел.

– Приведите пример, – настойчиво попросил он.

Но Муруган не мог заставить себя пойти на окончательную откровенность.

– Обратитесь к доктору Роберту, – сказал он. – Поговорите с Виджайей. Они считают нынешнее положение дел образцовыми отношениями, совершенно естественными. И не только они, а все вокруг. И это одна из причин, почему никто не жаждет перемен. Им нужно, чтобы все продолжалось по-прежнему, так же отвратно и мерзко. Продолжалось вечно.

– Продолжалось вечно, – повторило благозвучное контральто, явно передразнивая Муругана.

– Мама! – Юноша вскочил на ноги.

Уилл повернулся и увидел в дверях комнаты крупную цветущую женщину, облаченную (довольно-таки безвкусно, подумал он; к такому лицу и телосложению больше подошел бы лиловый, пурпурный или электрического оттенка голубой цвет) в облако из белого муслина. Она стояла там с намеренно загадочной улыбкой, и лишь только одна мясистая смуглая рука с пальцами, унизанными кольцами, была поднята вверх, упираясь в косяк двери. Это была поза великой актрисы, всемирно известной оперной дивы, замершей при первом появлении на сцене, чтобы принять восхищенные аплодисменты поклонников, сидевших по ту сторону рампы. Позади нее, терпеливо дожидаясь своей очереди, стоял высокий мужчина в костюме из сизо-серого дакрона[17], которого Муруган, как только разглядел позади массивной фигуры матери, приветствовал как мистера Баху.

Все еще скромно держась в тени, мистер Баху поклонился в ответ, но не вымолвил ни слова.

Муруган снова посмотрел на мать.

– Неужели ты пришла сюда пешком? Всю дорогу? – спросил он, и в его голосе звучал недоверчивый восторг, смешанный с заботой.

«Прийти сюда пешком! Это же совершенно немыслимо!» – словно хотел выразить он своими вопросами. Но если она это сделала, то какое ей понадобилось мужество!

– Да, я проделала весь путь пешком, мой малыш, – ответила она с игривой нежностью.

Поднятая рука женщины соскользнула вниз, обвила тонкое и стройное тело юноши, прижала его к себе, поглотив его фигурку в свободных складках материи у своей необъятной груди, а потом отпустила на волю.

– У меня вдруг проявился один из моих обычных Импульсов. – Как сразу заметил Уилл, она умела говорить так, что собеседник мог действительно слышать заглавные буквы в словах, которые ей хотелось выделить особо. – Мой Внутренний Голос сказал: «Отправляйся и познакомься с Незнакомцем в доме доктора Роберта. Иди же!» «Как, прямо сейчас? – спросила я. – Malgré la chaleur?[18]» А мой Внутренний Голос от таких вопросов быстро теряет терпение. «Придержи свой глупый язык, женщина, – сказал он. – Исполняй то, что тебе велено». И вот я здесь, мистер Фарнаби.

С протянутой перед собой рукой, вся в облаке крепкого аромата сандалового масла она подошла ближе к нему.

Уилл склонился к толстым, сплошь покрытым драгоценностями пальцам и пробормотал нечто, заканчивавшееся словами «ваше высочество»…

– Баху! – окликнула она, пользуясь царственной прерогативой обращаться к любому просто по фамилии.

Откликаясь на давно ожидаемый вызов, актер второго плана тоже вошел в комнату и был представлен как Его Превосходительство Абдул Баху, посол Ренданга.

– Абдул Пьер Баху – car sa mère est parisienne[19]. Но английский он выучил в Нью-Йорке.

Он выглядит, подумал Уилл, пожимая послу руку, как Савонарола, но Савонарола с моноклем и в костюме от одного из лучших лондонских портных.

– Баху, – сказала Рани, – это Мозговой Трест Полковника Дипы.

– Если ваше высочество позволит мне высказать свое мнение, то это определение чрезвычайно льстит мне, но в нем содержится явная недооценка личности самого полковника.

Его манеры говорить и держаться были учтивыми почти до степени иронии, пародии на смирение и самоуничижение.

– Мозги, – продолжал Баху, – находятся в положенном им месте, то есть в голове. А что касается меня, то я – скорее часть симпатической нервной системы Ренданга.

– Et combien sympathique![20] – подхватила Рани. – Но помимо прочего, мистер Фарнаби, Баху – это Последний Истинный Аристократ. Видели бы вы его загородную резиденцию! Это нечто из «Тысячи и одной ночи»! Стоит только хлопнуть в ладоши, и сразу шестеро слуг спешат исполнить ваше желание. Устраивается день рождения, и получается настоящий fête nocturne[21] в саду. Музыка, напитки, танцующие девушки, двести одних только факельщиков. Жизнь Гаруна аль-Рашида, но со всеми современными удобствами.

– Звучит весьма завлекательно, – сказал Уилл, вспомнив деревни, через которые проезжал на белом «Мерседесе» полковника Дипы: хижины со сплетенными из прутьев стенами, мусор повсюду, дети, страдающие от офтальмии[22], скелетообразные собаки, женщины вдоль дороги, сгибающиеся от непомерной тяжести своей ноши.

– И какой утонченный вкус, – не унималась Рани. – Столь высокоорганизованное сознание, но в придачу ко всему, – она понизила голос, – такое глубокое и точное понимание Божественной Сущности.

Мистер Баху склонил голову, и воцарилось молчание.

Муруган между тем придвинул стул. Даже не бросив назад и легкого взгляда, в своей королевской уверенности, что, согласно самой природе вещей, непременно найдется кто-нибудь и убережет от оплошности и потери чувства собственного достоинства, Рани опустилась на сиденье всей тяжестью своих ста килограммов.

– Надеюсь, вы не воспринимаете мой визит как непрошеное вторжение? – обратилась она к Уиллу. Он заверил ее в обратном, но она продолжала извиняться. – Я бы непременно прислала уведомление, – говорила она, – попросила бы вашего согласия. Но мой Внутренний Голос твердил: «Нет, ты должна пойти сейчас же». Почему? Я даже не знаю. Но не сомневаюсь, что по ходу беседы мы это выясним.

Она уставилась на него своими большими навыкате глазами и загадочно улыбнулась:

– Но прежде всего скажите, дорогой мистер Фарнаби, как вы себя чувствуете?

– Как видите, мэм, я в прекрасной форме.

– В самом деле? – Вытаращенные глаза так пристально стали изучать его лицо, что ему стало немного неловко. – Как я понимаю, вы из тех героически стойких мужчин, которые будут заверять друзей, что с ними все прекрасно, уже лежа при смерти.

– Вы мне льстите, – сказал он. – Но если честно, я действительно в хорошей форме. Что невероятно, принимая во внимание все обстоятельства. Это почти чудо.

– Чудо, – сказала Рани, – это именно то слово, которое я употребила, когда услышала о вашем спасении. Это и было настоящее чудо.

– «Удача повернулась ко мне лицом, и Провидение хранило меня», – снова процитировал Уилл строку из «Едгина».

Мистер Баху хотел рассмеяться, но, заметив, что Рани не уловила юмора и не знала источника цитаты, передумал. Вместо смеха он вовремя разразился громким кашлем.

– Как это верно! – воскликнула Рани, ее густое контральто завибрировало от волнения. – Провидение всегда хранит нас. – А когда Уилл вопросительно вздернул брови, пояснила: – Я имела в виду тех, кто добился Истинного Понимания. – Заглавная «И», заглавная «П». – И это так, даже когда все вокруг, кажется, оборачивается против нас – même dans le désastre[23]. Вы, конечно же, владеете французским языком, мистер Фарнаби?

Уилл кивнул.

– Французские фразы чаще приходят мне на ум быстрее, чем на родном языке, чем на английском или на паланском, после стольких лет в Швейцарии, – объяснила она. – Сначала училась там в школе. И потом, когда здоровье моего бедного малыша настолько пошатнулось, – похлопала она Муругана по обнаженной руке, – что нам пришлось отправиться туда и пожить в горах. И это лишнее подтверждение моих слов, что Провидение всегда хранит нас. Как только мне сообщили, что моему маленькому мальчику грозит туберкулез, я забыла все, чему когда-то училась. Я была вне себя от страха и тревоги. Я даже винила Бога за то, что Он допустил такое. Меня поразила Непозволительная Слепота! Мой малыш поправился, а те годы, что мы провели среди Вечных Снегов, стали самыми счастливыми в нашей жизни, не так ли, милый?

– Самыми счастливыми в жизни, – согласился юнец, и это прозвучало действительно почти искренне.

Рани торжествующе улыбнулась, сложила свои полные красные губы и чуть слышно чмокнула ими, послав сыну воздушный поцелуй.

– Видите, мой дорогой Фарнаби, – продолжала она, – видите? Это же настолько очевидно. Ничто не происходит по воле Случая. Существует единый Великий План, а в пределах Великого Плана бессчетное количество мелких планов. Некое предначертание для каждого из нас.

– Верно, – вежливо сказал Уилл. – Очень верно подмечено.

– Было время, – хотелось закончить свой рассказ Рани, – когда я понимала это только через мой интеллект. А теперь знаю сердцем и душой. Я добилась настоящего… – Она сделала паузу на мгновение, словно готовясь произнести мистическую заглавную букву. – Понимания.

«И к тому же она обладает дьявольскими способностями экстрасенса», – вспомнил он еще один отзыв о ней Джо Альдегида. И уж конечно, кому было не знать об этом, как давнему участнику спиритических сеансов Джо.

– Насколько мне известно, мэм, – сказал Уилл, – вы от природы наделены сверхъестественными навыками?

– С момента рождения, – охотно признала она. – Но главное было приобретено путем обучения и тренинга. Надо ли говорить, что обучалась я Иной Науке…

– Иной науке?

– Да, я постигала жизнь человеческого Духа. Когда ты движешься этим Путем, все сидхи[24], дары экстрасенса и чудесной силы развиваются сами по себе.

– Неужели это правда?

– Моя мама, – гордо заверил его Муруган, – может творить фантастические вещи.

– N’exagérons pas, chèri[25].

– Но ведь это правда, – настаивал Муруган.

– Да, это правда, – вмешался посол, – что могу подтвердить я тоже. Хотя и с некоторой неохотой, – добавил он с приниженным видом. – Я всю жизнь относился к подобным фактам скептически, и мне не может нравиться, когда на моих глазах происходит невозможное. Но к несчастью, я не обучен скрывать истину. Так сказать, болезненно честен. И когда невозможное в самом деле происходит у меня на глазах, я вынужден malgré moi[26] подтверждать, что стал свидетелем данного события. Ее Высочество действительно умеет делать фантастические вещи.

– Что ж, если вам больше нравится называть это так, я не могу возражать, – сказала Рани, просияв от удовольствия. – Но никогда не забывайте, Баху, никогда не забывайте главного. Сами по себе чудеса ничего не значат. Важна лишь Другая Истина. Та, к которой приходишь в конце Пути.

– После Четвертой Инициации, – уточнил Муруган. – Моя мама…

– Дорогой! – Рани поднесла палец к губам. – Есть вещи, о которых не следует говорить вслух.

– Извини, – сказал юноша.

Воцарилось продолжительное и тягостное молчание.

Рани закрыла глаза, и мистер Баху, позволив моноклю вывалиться из глаза, уважительно последовал ее примеру, обратившись в образ Савонаролы, погруженного в безмолвную молитву. Что происходило за этой суровой и почти бесплотной маской погруженности в воспоминания? Уиллу оставалось лишь смотреть и гадать.

– Могу я поинтересоваться, – спросил он потом, – как вам удалось, мэм, впервые найти Путь?

Секунду-другую Рани ничего не говорила, продолжая сидеть с закрытыми глазами и с улыбкой Будды на устах, исполненной таинственного блаженства.

– Провидение вывело меня на него, – ответила она после паузы.

– Да, это мне понятно. Но ведь должно было что-то произойти. Сопутствующее событие, соответствующее место и время, нужный человек.

– Хорошо, я вам обо всем расскажу.

Ее веки поднялись, и он снова обнаружил устремленный на себя пристальный немигающий взгляд этих ее ярких, чуть выпученных глаз.

Местом оказалась Лозанна. Временем – первый год обучения Рани в Швейцарии. А нужным человеком, так сказать, инструментом обращения стала милая маленькая мадам Бюлоз. Милая маленькая мадам Бюлоз приходилась женой милому старенькому профессору Бюлозу, а престарелый профессор Бюлоз стал тем человеком, попечению которого была предоставлена после тщательного наведения справок и мучительных раздумий единственная дочь ныне покойного султана Ренданга. Профессору тогда уже исполнилось шестьдесят семь лет, он преподавал геологию и принадлежал к столь суровой протестантской секте, что если бы не позволял себе бокал кларета за ужином, молился лишь дважды в день и строго придерживался единобрачия, то жил бы почти по мусульманским законам. Под надзором такого опекуна принцесса Ренданга получила бы стимул для интеллектуального развития, пребывая в моральной и религиозной чистоте. Но султан в своих расчетах не принял во внимание возможного влияния жены профессора. Мадам Бюлоз было только сорок; полноватая, сентиментальная, кипящая живой энергией женщина, она официально принадлежала к тому же протестантскому течению, что и муж, но по секрету стала с некоторых пор новообращенной и потому особенно горячей последовательницей теософии. В небольшой комнатке на верхнем этаже одного из высоких домов в районе площади Рипон располагалось святилище, куда, как только выпадало свободное время, она отправлялась, чтобы делать дыхательные упражнения, практиковаться в концентрированной медитации и поднимать «кундалини»[27]. Нелегкий труд! Но и награда за него оказалась необычайно велика. Однажды в предутренний час жаркого лета, пока милый старый профессор ритмично похрапывал двумя этажами ниже, она вдруг осознала Присутствие: Наставник Кут Хуми явился ей.

Рани сделала в своем повествовании впечатляющую паузу.

– Невероятно, – сказал мистер Баху.

– Невероятно, – эхом послушно повторил Уилл.

Рани продолжила свою историю. Предельно счастливая мадам Бюлоз не в силах была долго хранить свой секрет. Началось с туманных намеков, потом последовал доверительный рассказ, а дальше – приглашение в молельню и курс обучения. Причем за очень короткое время Кут Хуми начал уделять больше внимания юной ученице, нежели когда-либо удостаивал ее учительницу.

– И с того дня по сегодняшний, – подытожила она, – наставник помогает мне Двигаться Вперед.

Двигаться вперед, задался вопросом Уилл, но куда? Одному Куту Хуми известно. Но куда бы она ни двигалась, к чему бы ни шла, ему это не нравилось. На ее крупном, излучавшем здоровье лице появилось выражение, которое вызвало в нем острую неприязнь, – выражение властного покоя, величавой и непоколебимой самоуверенности. Странным образом она напомнила ему Джо Альдегида. Джо принадлежал к числу тех счастливых магнатов, которые, не ведая тревог и сомнений, получали чистое удовольствие от своих денег, от власти и влияния, которые можно было за эти деньги купить. А сейчас – пусть окутанная в белые одежды, мистику и чудеса – перед ним предстала другая представительница породы Джо Альдегида: женщина-магнат, захватившая и монополизировавшая рынок, но только не соевых бобов и не меди, а Чистой Духовности и Неземных Наставников, и уже потирала руки в предвкушении выгод от использования своих завоеваний.

– Приведу пример, как Он руководит мной, – продолжала Рани. – Восемь лет назад, а если быть точной, то двадцать третьего ноября 1953 года Наставник явился мне во время утренней Медитации. Явился Лично, во всем Блеске Славы. «Время начинать великий Крестовый Поход, – сказал Он. – Всемирное Движение во имя спасения Человечества от самоуничтожения. И ты, дитя мое, станешь его Вдохновительницей и Главой». «Я? Моя миссия – возглавить всемирное движение? Но это же странно, – пыталась возражать я. – За всю свою жизнь я не произнесла ни одной публичной речи. Не написала ни строчки для публикации. Никогда не обладала способностями лидера и организатора». «И тем не менее, – сказал он (осенив меня одной из своих неописуемо красивых улыбок), – тем не менее именно ты начнешь Крестовый Поход – Всемирный Духовный Крестовый Поход. Над тобой начнут издеваться, называть дурочкой, умалишенной, больной. Но собаки лают, а Караван идет. Начав с всеобщего посмешища, с самого малого, Духовный Крестовый Поход призван стать Огромной Величиной. Орудием Добра, силой, которая в результате и Спасет Мир». И на этом Он покинул меня, оставив как громом пораженной, сбитой с толку, испуганной. Но все это ничего не значило; я была обязана подчиниться. И я подчинилась. А что произошло потом? Я стала выступать с речами – Он даровал мне красноречие. Я взяла на себя бремя лидерства, потому что Он невидимо всегда был рядом. И люди пошли за мной. Я попросила помочь, и деньги полились рекой. Вот как все начиналось и что из этого вышло.

Она всплеснула руками жестом самоуничижения и улыбнулась своей мистической улыбкой. «Всего лишь простая женщина, – словно хотела сказать она, – но я не принадлежу себе. Мой Владыка и Наставник – Кут Хуми».

– Вот что из этого вышло, – повторила она.

– Да, вот что из этого вышло благодаря вам, – с восхищением сказал мистер Баху, – и возблагодарим Бога за это.

После продиктованной тактом паузы Уилл спросил Рани, всегда ли она продолжала практиковать то, чему ее так судьбоносно обучила в своем святилище мадам Бюлоз.

– Всегда, – ответила она. – Я не смогла бы жить без Медитаций, как не могу обойтись без Еды.

– Но разве это не стало затруднительно после замужества? Я имею в виду тот период, пока вы не вернулись в Швейцарию. Должно быть, на вас легло столько утомительных официальных обязанностей?

– Не говоря уже о неофициальных, – вздохнула Рани, и один только тон все сказал о ее негативном отношении к характеру покойного мужа, его мировоззрению и сексуальным привычкам. Рани уже открыла рот, чтобы развить эту тему, но потом снова закрыла его и посмотрела на Муругана. – Милый! – позвала она.

Муруган, поглощенный полировкой ногтей на пальцах левой руки кожей открытой ладони правой, вздрогнул и посмотрел на нее с виноватым видом.

– Да, мама?

Не обращая внимания на полировку ногтей и откровенное невнимание к тому, о чем она рассказывала, Рани с улыбкой окинула его влюбленным взглядом.

– Будь ангелом, – попросила она, – сходи и пригони сюда машину. Мой Внутренний Голос что-то ничего не говорит о том, что я должна пешком вернуться в свое бунгало. Здесь всего несколько сотен ярдов, – пояснила она для Уилла, – но при таком зное и в моем возрасте…

Ее слова напрашивались на льстивый комплимент, но если ей было слишком жарко возвращаться назад, то, как почувствовал Уилл, ему в такую жару потребовалось бы чрезмерное усилие, чтобы собрать достаточно энергии для убедительной демонстрации фальшивой искренности. К счастью, рядом находился профессиональный дипломат и достаточно опытный придворный, чтобы прикрыть нехватку рвения у журналиста. Мистер Баху разразился раскатистым смехом, а потом извинился за неожиданный приступ веселья.

– Но, право же, это так забавно! «В моем возрасте…» – повторил он и снова расхохотался. – При том, что Муругану нет еще восемнадцати, а мне к тому же известно, какой юной была принцесса Ренданга, когда вышла замуж за Раджу Палы.

Муруган тем временем послушно поднялся и поцеловал матери руку.

– Теперь мы сможем говорить более свободно, – сказала Рани, когда он вышел из комнаты. И она заговорила свободно, всем своим видом: выражением лица, тональностью голоса, вытаращенными глазами и даже легкой дрожью в теле – выражая свое крайнее неодобрение.

De mortuis…[28] Она не могла сказать о своем покойном муже ничего плохого, за исключением того, что, при всем уважении, он был типичным паланцем, истинным представителем своей страны. А печальная правда состояла в том, что под такой гладкой, такой сияющей кожей жителей Палы скрывалась ужасающая гниль.

– Стоит мне только подумать, что пытались они сделать с моим мальчиком два года назад, когда я отправилась во всемирное турне с целью пропаганды идеи Духовного Крестового Похода! – Она в ужасе воздела руки, зазвенев многочисленными браслетами. – Для меня это была мука – расстаться с ним так надолго, но Наставник послал меня с великой Миссией, а Внутренний Голос подсказал, что не стоит брать своего малыша с собой. Он и так слишком долго жил за границей. Пришло время лучше узнать страну, которой ему предстоит править. И потому я решила оставить его здесь. Тайный совет назначил комитет опекунов. Двух женщин, у которых подрастали такие же мальчики, и двух мужчин, одним из которых, как должна с сожалением констатировать (и она действительно говорила скорее печально, нежели злобно), стал доктор Роберт Макфэйл. Так вот, чтобы не вдаваться в лишние детали, скажу сразу: стоило мне благополучно покинуть пределы страны, как эти самые милейшие опекуны, которым я доверила своего Малыша, своего Единственного Сыночка, взялись систематически – я подчеркиваю, систематически, мистер Фарнаби, – подрывать мое влияние на него. Они предприняли попытку разрушить все здание Морали Духовных Ценностей, которое я прилежно возводила многие годы.

Не без тайного злорадства (поскольку он сразу понял, что имеет в виду эта женщина) Уилл изобразил на лице негодование. Все здание моральных и духовных ценностей? Но ведь никто не мог быть добрее, чем доктор Роберт и остальные, ни один самый истовый самаритянин не принес бы столько блага самым безыскусным и эффективным способом.

– Я не отрицаю их доброты, – сказала Рани, – но в конце концов доброта не является единственным достоинством личности.

– Разумеется, нет, – согласился Уилл и перечислил все те качества, которыми столь явно не обладала сама Рани. – Есть еще искренность. Не говоря уже о правдивости, скромности, самоотверженности…

– Вы забыли о Чистоте, – сказала Рани сурово. – Чистота – фундамент всего. Чистота – это sine qua non[29].

– Но как я понял, здесь, на Пале, они так не считают.

– Вот именно – не считают.

И она продолжила плакаться о том, как ее несчастного малыша намеренно повергли в нечистоту и даже активно подталкивали на связь с одной из этих слишком рано повзрослевших развращенных девиц, которых на Пале развелось в последние годы слишком много. А когда обнаружили, что он не из тех легкомысленных мальчишек, которые стремятся соблазнить девушку (ведь Рани воспитала в нем убеждение в Святости самой природы Женщины), то заставили девицу приложить все усилия, чтобы соблазнить его.

«Добилась ли девушка успеха? – гадал Уилл. – Или же Антиной уже тогда был надежно защищен от посягательств противоположного пола маленькими дружками одного с ним возраста или еще более надежно и эффективно зрелым, опытным и властным педерастом? Каким-нибудь швейцарским предшественником полковника Дипы?

– Но это еще не самое страшное. – Рани понизила голос до испуганного театрального шепота. – Одна из матерей из опекунского комитета – матерей, обращаю на это ваше особое внимание, – посоветовала ему взять курс уроков.

– Какого рода уроков?

– Того, что они именуют эвфемизмом «Любовь». – Она наморщила нос так, словно почувствовала запах из канализационного люка. – Уроки, представьте себе, – ее отвращение сменилось открытой злостью, – которые преподает не девушка, а Женщина.

– Боже милостивый! – воскликнул посол.

– Боже милостивый! – покорным эхом повторил за ним Уилл.

Он понимал, что женщины постарше были в глазах Рани гораздо более опасными конкурентками, чем самые развратные из юных дев. Хорошая и умелая учительница любви становилась равной матери, имея при этом чудовищно несправедливое преимущество, потому что могла не опасаться перейти запретную черту кровосмешения.

– Они обучают… – Рани колебалась, но потом продолжила: – Они обучают Особым Способам.

– Что это за способы? – поинтересовался Уилл.

Однако она не могла заставить себя описывать столь отталкивающие подробности. Да в этом и не было необходимости, потому что Муруган (благослови Господь его непорочную душу!) отказался их слушаться. Аморальные уроки, которые бы преподавала женщина, годившаяся ему в матери, – от самой по себе идеи его тошнило. И ничего удивительного. Его взрастили в священном почитании Идеальной Чистоты.

– Они проповедуют Брахмачарью, если вы знаете, что это такое.

– Знаю, – ответил Уилл.

– И это еще одна причина, почему его болезнь стала нежданным благом, словно была ниспослана Свыше. Не думаю, что мне удалось бы воспитать его таким на Пале. Здесь его на каждом шагу подстерегали бы дурные влияния. Силы, борющиеся против Чистоты, против Семьи, даже против Материнской Любви.

Последнее замечание привлекло интерес Уилла.

– Они реформировали даже вопросы материнства?

Она кивнула:

– Вы себе представить не можете, насколько далеко здесь все зашло. Но Кут Хуми знал, каким опасностям мы подвергнемся на Пале. И что же происходит? Мой Малыш заболевает, и врачи отправляют нас в Швейцарию. Подальше от стези Греха.

– Но как же тогда получилось, – спросил Уилл, – что Кут Хуми позволил вам отправиться в Крестовый Поход? Неужели он не предвидел событий, которые начнутся, как только вы уедете?

– Он предвидел все, – сказала Рани. – Соблазны, сопротивление, массированную атаку всех Сил Зла, а потом – в самый последний момент – спасение. Долгое время, – объяснила она, – Муруган не давал мне знать о том, что происходит. Три месяца под давлением Сил Зла оказались для него невыносимы. Он начал с намеков, вот только я была слишком поглощена Миссией, порученной мне Наставником, чтобы понять их. Но кончилось тем, что он написал мне письмо, где все рассказал откровенно – в деталях. Тогда я отменила последние четыре лекции в Бразилии и помчалась домой с такой скоростью, на какую только способен современный реактивный самолет. Неделю спустя мы уже снова оказались в Швейцарии. Только я и мой Малыш. Наедине с Наставником.

Она закрыла глаза, и на ее лице отобразилось выражение злобного и торжествующего экстаза. Уилл от омерзения отвел глаза в сторону. Эта самозваная святая, эта спасительница человечества, эта хищная мать, буквально пожиравшая свое дитя, – неужели же она никогда, ни на мгновение не могла увидеть себя со стороны? Такой, какой видели ее другие? Имела ли она хоть какое-то внятное представление, что сотворила и продолжала творить со своим бедным и не слишком умным, все еще очень юным сыном? Ответом на первый вопрос могло служить четкое «нет». А по поводу второго оставалось только гадать. Возможно, она действительно и простодушно не ведала, каким воспитала сына. Но с другой стороны, могла четко все понимать. Понимала, но предпочитала происходившее у Муругана с полковником Дипой передаче его обучения в руки другой женщине. Женщина была способна заменить ее; полковник с этой точки зрения не представлял опасности.

– Муруган рассказал мне, что собирается реформировать так называемые реформы.

– Я денно и нощно молю Бога об этом, – сказала Рани тоном, который напомнил Уиллу о его деде, архидьяконе. – Прошу Всевышнего наделить его необходимыми Силой и Мудростью.

– А что вы думаете о его прочих проектах? – спросил Уилл. – О нефти? О промышленном развитии? Об армии?

– Я не слишком сильна в экономике и политике, – ответила она с легким смехом, призванным напомнить, что он все-таки разговаривал с персоной, прошедшей Четвертую Инициацию. – Спросите Баху, как он смотрит на все это.

– Я не имею права высказывать свое мнение, – возразил посол. – Будучи иностранцем и, более того, официальным представителем зарубежной державы.

– Ну, не такая уж она и зарубежная, – сказала Рани.

– Только в ваших глазах, мэм. И как вам известно, в моих тоже. Но если встать на позиции членов правительства Палы, то я – стопроцентный иностранец.

– Разве это мешает вам иметь личный взгляд? – сказал Уилл. – Не стоит только, думаю, излишне одобрять ортодоксальную линию местных властей. Кстати, – добавил он, – я нахожусь здесь не при исполнении профессиональных обязанностей. Вы не даете мне интервью, многоуважаемый посол. Все сказанное здесь останется строго между нами и не будет опубликовано.

– Значит, не для обнародования в печати, это раз, а я буду высказываться только от себя лично, не отражая официальной точки зрения, это два. В таком случае могу заявить, что считаю нашего юного друга абсолютно правым.

– А это, безусловно, подразумевает, что политику нынешнего паланского руководства вы считаете абсолютно неправильной.

– Абсолютно неправильной, – повторил мистер Баху, и аскетическая маска Савонаролы неожиданно осветилась лукавой улыбкой Вольтера. – Абсолютно неправильной, но только потому, что она настолько безукоризненно правильна.

– Правильна? – с негодованием воскликнула Рани. – В каком смысле?

– Абсолютно правильна, – объяснил Баху, – потому что ведет к верно рассчитанной цели: сделать каждого мужчину, каждую женщину, каждого ребенка на этом зачарованном острове настолько свободными и счастливыми, насколько такое вообще возможно.

– Но они дают Ложное Счастье! – выкрикнула Рани. – А такая свобода хороша лишь для Низших Существ.

– Я преклоняю голову, – сказал посол и действительно поклонился, – перед сверхъестественно проникновенным зрением Вашего Высочества. И все же для высоких или для низких существ, ложное или истинное, но счастье остается счастьем, а свобода – восхитительным ощущением. И не может быть сомнений в том, что политика, проведение которой начали родоначальники Реформ, с годами подверглась верной адаптации для достижения именно таких двух целей.

– Но на ваш взгляд, – спросил Уилл, – подобные цели нежелательны?

– Напротив, добиться их желал бы каждый из нас. Но вот только, к моему большому сожалению, они больше не вписываются в общий контекст, стали полностью не соотносимы с нынешней ситуацией в мире вообще и на самом острове Пала в частности.

– Вы считаете их более не соотносимыми с положением в мире сейчас, чем когда реформаторы впервые начали свою работу в интересах счастья и свободы людей?

Посол кивнул:

– В те изначальные дни Палы словно еще вовсе не существовало на карте мира. А потому идея превращения острова в оазис счастья и свободы имела смысл. Пока оно не соприкасается с внешним миром, идеальное общество само по себе возможно. И Пала могла существовать, как было задумано, я бы сказал, года примерно до 1905-го. А потом в течение жизни всего одного поколения мир претерпел радикальные перемены. Кинематограф, автомобили, аэропланы, радио. Массовое производство, массовые убийства, массовые коммуникации, но превыше всего – массы сами по себе. Все больше и больше людей в непрерывно разрастающихся трущобах на окраинах огромных городов. К 1930 году любой внимательный и вдумчивый наблюдатель уже знал, что для трех четвертей человеческой расы свобода и счастье стали почти недостижимы. Сегодня, то есть тридцать лет спустя, они недостижимы окончательно. А тем временем внешний мир все ближе окружал маленький островок счастья и свободы. Окружал постепенно, но неуклонно, делаясь все ближе и ближе. И то, что когда-то было осуществимой идеей, становится нежизнеспособным.

– Значит, Пале придется измениться? Таков ваш вывод?

Мистер Баху вновь кивнул:

– Измениться радикально.

– Коренным образом, – произнесла Рани, с садистским аппетитом наслаждаясь фразой.

– По двум очевидным причинам, – продолжал мистер Баху. – Во-первых, потому что для Палы становится невозможным отличаться от остального мира. А во-вторых, потому что несправедливо быть устроенными иначе, чем остальной мир.

– Несправедливо, если люди свободны и счастливы?

Рани вновь выдала вдохновенную тираду по поводу ложного счастья и низшей формы свободы.

Мистер Баху терпеливо выслушал ее, а потом снова повернулся к Уиллу.

– Да, несправедливо, – настойчиво повторил он, – бросать свой благословенный образ жизни как вызов в лицо окружающему океану горестей. Недопустимое высокомерие – противопоставлять себя остальному человечеству. В известном смысле это даже богохульство.

– Бог, – пробормотала Рани почти сладострастно. – Бог…

Потом вдруг открыла глаза.

– Эти люди на Пале, – объявила она, – даже в Бога не верят. Они верят в Гипнотизм, Пантеизм и Свободную Любовь.

Каждое слово она словно выплевывала с отвращением.

– Стало быть, теперь вы хотите и их сделать несчастными в надежде, что это вернет им веру в Бога? – спросил Уилл. – Что ж, это один из давно проверенных способов религиозного обращения. Быть может, сработает и на этот раз. Хотелось бы только, чтобы цель оправдала средства. – Он пожал плечами. – Но я вижу, что к лучшему или к худшему, независимо от того, как это воспримут обитатели Палы, а перемены все равно произойдут. Не нужно быть пророком для предсказания успеха проектов Муругана. Он оседлал волну будущего. А волна будущего, как ясно всем, – это и поток сырой нефти в том числе. Кстати, – он повернулся к Рани, – как мне сказали, вы знакомы с моим старым приятелем Джо Альдегидом?

– Вы тоже знаете лорда Альдегида?

– И очень хорошо.

– Так вот почему мой Внутренний Голос проявил такую настойчивость! – Снова прикрыв глаза, женщина улыбнулась себе самой и медленно стала кивать. – Теперь Я Все Поняла. – И тут же, сменив тон: – Как поживает мой дорогой друг? Он изменился?

– Нет, по-прежнему верен себе, – ответил Уилл.

– Рада слышать. Это редкий человек! L’homme au cerf-volant – такое прозвище я ему дала.

– Мужчина с воздушным змеем? – недоуменно спросил Уилл, по-настоящему заинтригованный.

– Он работает здесь, внизу, среди нас, – объяснила она, – но в руке он держит веревку, к другому концу которой привязан воздушный змей, и этот змей стремится подняться все выше и выше и Выше. И потому даже в процессе работы он чувствует постоянный Зов Оттуда, подвержен Тяге к Небесам, ощущает, как Дух непрерывно и упорно пытается властвовать над плотью. Подумайте об этом! Деловой человек, великий Капитан Промышленности, но в то же время для него единственно важным в жизни представляется Бессмертие Души.

Все встало на свои места. Эта женщина говорила об одержимости Джо Альдегида спиритизмом. Он вспомнил о еженедельных сеансах с мистером Хардботтлом, автоматистом[30]; с миссис Пим, чьим контактом в потустороннем мире был индеец из племени кайова по имени Боубу; с мисс Тьюк, трубным оракулом, которая скрипучим шепотом выдавала речи оракула, а их стенографировала личная секретарша Джо: «Покупай австралийский цемент, не волнуйся по поводу падения акций «Брекфаст фудз», сбрось сорок процентов своего пакета акций в резиновой промышленности и вложи деньги в «Ай-би-эм» и «Вестингауз»…»

– Он когда-нибудь рассказывал вам, – спросил Уилл, – о покойном биржевом маклере, который всегда знал, как поведет себя рынок акций на текущей неделе?

– Сидхи, – кивнула Рани снисходительно. – Заурядные сидхи. А чего еще можно ожидать? В конце концов, он всего лишь Начинающий. И в нынешней жизни бизнес – его карма. Ему суждено было делать то, что он делал, делает сейчас и будет делать. А он будет делать, – добавила она после рассчитанной на эффект паузы, вслушиваясь в нечто с поднятым вверх пальцем и головой, склоненной набок. – В число того, что он будет делать, как подсказывает мне Внутренний Голос, войдут великие и чудесные проекты здесь, на острове Пала.

– Какой тонкий способ сказать: «Это то, чего я хочу добиться! Но не по собственной воле, а по Божественной, хотя, по счастливому совпадению, Бог всегда желает того же, что и я сама». – Уилл внутренне потешался, но сохранял серьезнейшее выражение лица. – А ваш Внутренний Голос не упоминает о «Нефтяной компании Юго-Восточной Азии»? – спросил он затем.

Рани снова вслушалась и закивала:

– Упоминает, и вполне отчетливо.

– Зато полковник Дипа, как я понял, упоминает лишь о компании «Стэндард оф Калифорния». Но, кстати, – продолжал Уилл, – почему вас на Пале должен волновать выбор нефтяного партнера полковником Дипой?

– Наше правительство, – звучно ответил мистер Баху, – рассчитывает на осуществление пятилетнего плана межостровного экономического сотрудничества и координации.

– И план межостровного сотрудничества предусматривает, что «Стэндард» получит монопольное положение?

– Только в том случае, если предложенные «Стэндард» условия окажутся более выгодными, чем у конкурентов.

– Проще говоря, – вмешалась Рани, – если не найдется никого, кто заплатит нам больше.

– Как раз перед вашим приходом, – сообщил ей Уилл, – я обсуждал этот вопрос с Муруганом. «Юго-Восточная нефть», сказал я, заплатит Пале любую сумму, которую «Стэндард» даст Рендангу, и доплатит немного сверх того.

– На пятнадцать процентов больше?

– Скажем, на десять…

– Сойдемся на двенадцати с половиной.

Уилл посмотрел на нее восхищенно. Для той, кто приняла Четвертую Инициацию, она неплохо вела деловые переговоры.

– Джо Альдегид будет в голос орать в деловой агонии, – сказал он, – но в результате, уверен, вы получите свои двенадцать с половиной процентов.

– Это действительно станет весьма привлекательным предложением, – заметил мистер Баху.

– Единственная проблема будет состоять в том, что правительство Палы отвергнет его.

– Руководство острова, – сказала Рани, – скоро изменит свою политику.

– Вы так думаете?

– Я это знаю! – ответила Рани так, что не оставалось сомнений – информация поступила прямо из уст Наставника.

– Когда упомянутое вами изменение политики произойдет, – спросил Уилл, – не станет ли крайне полезно, если кто-то замолвит словечко за «Нефтяную компанию Юго-Восточной Азии» перед полковником Дипой?

В весьма обтекаемых выражениях, словно он выступал на пленарной сессии некой международной организации, мистер Баху обложил себя со всех сторон дипломатическими «подушками». С одной стороны, да, но с другой – нет. С этой точки зрения – белое, но если взглянуть иначе – определенно черное.

Уилл слушал с почтительным вниманием. Под маской Савонаролы, за моноклем аристократа, за дипломатическими словесами таился обычный левантийский делец, желавший комиссионных, мелкий чиновник, аккуратно вымогавший мзду. А эта королева духовности? Сколько следовало предложить ей за активную поддержку «Нефтяной компании Юго-Восточной Азии»? Немало, в этом он мог не сомневаться. Не лично для нее – нет, ни в коем случае! Для Духовного Крестового Похода во славу великого учителя Кута Хуми.

Мистер Баху между тем достиг кульминационной точки своего обращения к международной организации и верха ораторской ловкости.

– Таким образом, мы достигли договоренности, – говорил он, – что любые позитивные действия с моей стороны должны проявляться строго в рамках обстоятельств, тогда и в том случае, если данные обстоятельства сложатся нужным нам образом. Я доступно выражаю свою мысль?

– Предельно, – заверил его Уилл. – А теперь, – продолжил он с намеренно почти непристойной открытостью, – позвольте мне изложить свою позицию в данном вопросе. Все, что интересует меня, – это деньги. Две тысячи фунтов без особых усилий. Год свободы просто за помощь Джо Альдегиду проникнуть на Палу.

– Лорд Альдегид, – сказала Рани, – удивительно щедр.

– Удивительно, – согласился Уилл, – если принять во внимание мою незначительную роль в этом деле. Вот почему едва ли нужно распространяться о том, насколько более щедрым он будет к тем, кто сможет оказать ему значительно более масштабную помощь.

Наступило продолжительное молчание. Где-то вдалеке птица майна монотонно призывала к вниманию. Вниманию к алчности, вниманию к лицемерию, вниманию к вульгарному цинизму… В дверь постучали.

– Войдите, – откликнулся Уилл и повернулся к мистеру Баху. – Давайте продолжим этот разговор в другое время, – предложил он.

Мистер Баху кивнул.

– Войдите, – повторил Уилл.

Одетая в синюю юбку и короткий жакет без пуговиц, который оставлял ее живот обнаженным, но прикрывал пару округлых, как яблоки, грудей, в комнату энергичными шагами вошла девушка, едва вышедшая из школьного возраста. На ее гладком и смуглом лице самая дружелюбная улыбка подчеркивалась ямочками на обеих щеках.

– Я – медсестра Аппу, – начала она, – Радха Аппу. – Но потом, заметив гостей Уилла, смешалась: – О, простите, я не знала, что…

Она изобразила небрежный книксен в сторону Рани.

Мистер Баху сразу же галантно поднялся на ноги.

– Сестра Аппу! – воскликнул он радостно. – Мой юный ангел-хранитель из больницы в Шивапураме. Какой приятный сюрприз!

Уилл мгновенно понял, что для девушки сюрприз оказался далеким от приятного.

– Добрый день, мистер Баху, – сказала она уже без улыбки и быстро отвернулась, начав расстегивать принесенную с собой холщовую сумку.

– Ваше Высочество, вероятно, уже забыли, – сказал мистер Баху, – что прошлым летом мне пришлось лечь на операцию. Удаление грыжи, – уточнил он. – Так вот, эта юная леди приходила и делала мне обмывание каждое утро. Ровно в восемь сорок пять. И вот, исчезнув на долгие месяцы, она появляется снова!

– Синхронность, – вымолвила Рани тоном оракула. – Все это часть общего Плана.

– Я должна сделать мистеру Фарнаби укол, – сказала маленькая медсестра, больше не улыбаясь и не отрывая взгляда от своей медицинской сумки.

– Предписания врачей следует исполнять неукоснительно! – воскликнула Рани, явно фальшивя в роли королевы, игриво снисходящей до житейских мелочей. – К их распоряжениям нужно прислушиваться, а значит, следовать им. Но где же мой шофер?

– Твой водитель здесь, – раздался знакомый голос.

Красивый, как видение Ганимеда, в дверях стоял Муруган. На лице медсестры отобразилось удивление.

– Привет, Муруган… То есть Ваше Высочество. – Она исполнила еще одну пародию на книксен, которую можно было толковать и как знак уважения, и как издевку.

– О, привет, Радха, – отозвался парень, постаравшись, чтобы его слова прозвучали небрежно, и прошел мимо нее туда, где стояла его мать. – Автомобиль подан, – сказал он. – Или, точнее, так называемый автомобиль. – Саркастический смех. – Это малолитражный «Остин» 1954 года выпуска – почти антиквариат. Лучшее, что это высокоцивилизованное государство может выделить для своих монархов. Между прочим, посол Ренданга ездит на «Бентли», – добавил он с горечью.

– Лимузин подадут мне по этому адресу через десять минут, – сказал мистер Баху, взглянув на часы. – Так что, если позволите, Ваше Высочество, я с вами попрощаюсь и еще немного задержусь здесь…

Рани протянула руку. Со всем пиететом истового католика, целующего перстень кардинала, он склонился над ней, затем выпрямился и обратился к Уиллу:

– Я позволил себе допущение, что мистер Фарнаби готов еще некоторое время терпеть мое общество. Вы разрешите мне чуть задержаться?

Уилл поспешил уверить посла, что будет только рад этому.

– И надеюсь, – кокетливо сказал Баху, адресуясь к Радхе, – что с медицинской точки зрения тоже нет возражений?

– С чисто медицинских – нет, – ответила девушка, явно подразумевая существование иных возражений, не имевших прямого отношения к медицине.

Поддерживаемая Муруганом, Рани поднялась со стула.

– Au revoir, mon cher Фарнаби, – сказала она, подавая ему свою увешанную драгоценностями руку. В ее улыбке светилась неимоверная сладость, которую Уилл счел определенно угрожающей.

– До свидания, мэм.

Она повернулась, потрепала маленькую медсестру по щечке и выплыла из комнаты. Как шлюпка, привязанная к корме большого корабля, Муруган последовал за ней.

Глава шестая

– Ни черта себе! – буквально взорвалась маленькая медсестра, когда дверь за ними плотно закрылась.

– Полностью согласен с вами, – сказал Уилл.

Вольтеровский свет на мгновение вновь мелькнул на евангелическом лице мистера Баху.

– Ни черта себе! – повторил он. – Именно это выражение я услышал от одного английского школьника, когда он впервые увидел грандиозные египетские пирамиды. Рани производит точно такое же впечатление. Монументальное сооружение. Немцы называют таких eine grosse Seele[31].

Свечение померкло, в лице узнавался только Савонарола, слова явно предназначались для публикации.

Маленькая сестра внезапно рассмеялась.

– Что здесь смешного? – спросил Уилл.

– Я вдруг представила себе египетскую пирамиду, облаченную в белый муслин, – выдохнула она между приступами смеха. – Доктор Роберт называет ее одежду мундиром мистика.

– Остроумно, очень остроумно! – сказал мистер Баху, но тут же дипломатично добавил: – Вот только не знаю, почему вы отказываете мистикам в праве носить мундиры, если им того хочется.

Медсестра сделала глубокий вдох, утерла с глаз слезы от смеха и начала приготовления к инъекции.

– Я точно знаю, о чем вы сейчас думаете, – сказала она Уиллу. – Вы считаете меня слишком молодой, чтобы хорошо справляться со своим делом.

– Вы угадали, я думал о том, насколько вы еще юная.

– У вас принято поступать в университеты в восемнадцать лет и учиться четыре года. Мы же начинаем в шестнадцать и продолжаем образование до двадцати четырех – половину времени занимает учеба, вторую – практическая работа. Я изучаю биологию и в то же время работаю уже два года. Так что я не такая уж неопытная дурочка, какой, наверное, кажусь. Без ложной скромности – я хорошая медсестра.

– Заявление, которое я готов лично и безоговорочно подтвердить, – сказал мистер Баху. – Мисс Радха не просто хорошая медсестра. Она – абсолютно первоклассная.

Но на самом деле он имел в виду, как был уверен Уилл, глядя на это лицо постоянно искушаемого монаха, что у мисс Радхи был первоклассный животик, первоклассный пупочек и первоклассная грудь. Но владелица всех этих первоклассных атрибутов явно с брезгливостью воспринимала восхищение собой Савонаролы или по крайней мере тот способ, который он избрал, чтобы выразить его. Между тем отвергнутый однажды посол был готов с надеждой возобновить атаку. Впрочем, с надеждой, ни на чем не основанной.

После того как сестра Аппу разожгла спиртовку и поставила кипятиться иглу, она измерила пациенту температуру.

– Девяносто девять и две[32].

– Это значит, что мне лучше удалиться? – поинтересовался мистер Баху.

– По крайней мере он не представляет опасности для вашего здоровья, – ответила девушка.

– Так что, пожалуйста, задержитесь еще, – попросил Уилл.

Медсестра вколола ему антибиотик, а потом достала из сумки бутылочку и размешала столовую ложку зеленоватой жидкости в половине стакана воды.

– Выпейте.

Вкус напоминал травяные настои, которыми фанатики здорового образа жизни часто заменяли себе чай.

– Что это было? – спросил Уилл, и ему сообщили: экстракт растущего в горах растения, родственного валерьяне.

– Средство помогает людям перестать беспокоиться, – объяснила маленькая медсестра, – не оказывая снотворного воздействия. Мы даем его всем идущим на поправку пациентам. В том числе в случаях нервных расстройств. Тогда оно тоже полезно.

– А кто я? Идущий на поправку или страдающий душевным недугом?

– И то и другое, – не колеблясь, ответила она.

Уилл громко рассмеялся.

– А я-то напрашивался на комплимент!

– Мне вовсе не хотелось показаться грубой, – заверила она. – Я лишь хотела подчеркнуть, что еще не встречала никого из внешнего мира, кто не имел бы некоторых душевных отклонений от нормы.

– Включая присутствующего здесь посла?

Но она ответила вопросом на вопрос:

– А вы сами как думаете?

Уилл переадресовал его мистеру Баху.

– Вы должны знать подобные вещи, – сказал он.

– Обсудите это между собой, а мне нужно пойти позаботиться об обеде для моего пациента, – засобиралась медсестра.

Мистер Баху посмотрел ей вслед, затем позволил моноклю выпасть из глаза и стал методично протирать стекло носовым платком.

– У вас отклонение в одну сторону, – сказал он потом. – У меня в другую… Шизоид, кем вы являетесь для нее, а я, словно пришелец из другой части света, параноик. Мы оба жертвы чумы двадцатого столетия. Но только на этот раз не Черной Смерти, а Серой Жизни. Вас когда-нибудь влекла к себе власть? – спросил он после небольшой паузы.

– Никогда! – Уилл выразительно помотал головой. – Нельзя обладать властью, не отдавая себя ей целиком.

– А для вас страх полного поглощения перевешивает удовольствие распоряжаться судьбами других людей?

– В тысячекратной степени.

– То есть искушение властью никогда не посещало вас?

– Никогда, – повторил Уилл и сменил тему: – Но давайте вернемся к делу. – Тон он сменил тоже.

– К делу, – задумчиво произнес мистер Баху. – Тогда расскажите мне немного о лорде Альдегиде.

– С чего начать? Как верно подметила Рани, он удивительно щедр.

– Меня не интересуют его достоинства. Только интеллект. Насколько он, по-вашему, умен?

– Достаточно умен, чтобы понимать: никто ничего не делает за просто так.

– Уже хорошо, – сказал мистер Баху. – В таком случае передайте ему от меня, что для эффективной работы экспертов, занимающих стратегические позиции, он должен быть готов выложить по крайней мере в десять раз больше, чем он предложил вам.

– Я напишу ему письмо в этой связи.

– И сделайте это сегодня же, – посоветовал мистер Баху. – Самолет отправляется из Шивапурама завтра вечером, а потом почту будет невозможно отправить срочно целую неделю.

– Спасибо за информацию, – сказал Уилл. – А сейчас, когда Ее Высочество и наводящий на меня ужас подросток нас оставили, давайте перейдем к другому искушению. Как насчет секса?

Жестом человека, отбивающегося от тучи назойливых насекомых, мистер Баху помахал смуглыми и тощими руками перед своим лицом.

– Попытка слегка развлечься, не более того. Досадная, несколько унизительная осечка. Но разумный человек всегда легко справится с этим.

– Как же это сложно, – сказал Уилл, – понять пороки другого!

– Вы правы. Именно поэтому каждый должен держаться только того безумия, которое Бог счел необходимым проклятием именно для него. Pecca fortiter[33] – советовал Лютер. Но не забывайтесь! Предавайтесь только своим грехам и не лезьте в чужие. А превыше всего избегайте поступать так, как делают люди на этом острове. Не пытайтесь вести себя, словно вы полностью разумны, душевно здоровы и добры от природы. Мы все – слабые грешники на борту одного вселенского корабля, который к тому же постепенно идет ко дну.

– Но, несмотря на это, ни одной крысе не дозволено сбежать с него. Вы это хотите сказать?

– Некоторые из них могут время от времени предпринимать такие попытки. Но сбежать далеко им никогда не удается. Сама история и другие люди обрекают их тонуть вместе с остальными. Вот почему у Палы нет ни малейшего шанса выстоять.

С подносом в руках в комнату вернулась юная медсестра.

– Буддийская пища, – сказала она, повязывая салфетку на шею Уиллу. – Все, за исключением рыбы. Но я решила, что в какой-то степени рыб по образу жизни можно приравнять к растениям.

Уилл принялся за еду.

– Помимо Рани и Муругана, да еще нас двоих, – спросил он, сделав паузу, – скольких еще людей извне вы когда-либо встречали?

– Дайте подумать. Была группа американских врачей, – ответила она. – Они прилетали в Шивапурам в прошлом году, когда я работала там в центральной больнице.

– Зачем они к вам пожаловали?

– Хотели понять, почему у нас так низка статистика неврозов и заболеваний сердечно-сосудистой системы. Ох уж эти доктора! – Она покачала головой. – Скажу вам правду, мистер Фарнаби, у меня от них в самом деле волосы встали дыбом на голове, как и у всех сотрудников больницы.

– Вы посчитали нашу медицину слишком примитивной?

– Неверное определение. Она не примитивна. На пятьдесят процентов она замечательная, а на остальные пятьдесят ее как бы вовсе не существует. Разработаны чудодейственные антибиотики, но нет методов для повышения сопротивляемости организмов, чтобы в антибиотиках отпала нужда. Они умеют делать фантастические хирургические операции, но не предпринимают ничего, чтобы научить людей прожить жизнь без необходимости оказаться в итоге на операционном столе. И так во всем. Пятерка с плюсом за лечение тех, кто уже заболел, но кол с минусом за сохранение здоровья населения. Если не считать современной канализации и синтетических витаминов, ничего не сделано для профилактики. Но в то же время каждый из них отлично знает поговорку, что болезнь лучше предотвратить, чем лечить.

– Но ведь лечение с профессиональной точки зрения намного интереснее профилактики, – сказал Уилл. – А для докторов оно еще и намного выгоднее.

– Это верно только для ваших докторов, – возразила маленькая медсестра. – Но не для наших. Нашим платят больше за поддержание здоровья пациентов.

– Как же это возможно?

– Мы задавали подобный вопрос уже добрую сотню лет и нашли множество ответов. Химических ответов, психологических ответов. Ответов, которые заключаются в том, что человек ест, как он занимается любовью, в том, что он видит и слышит, каким образом ощущает свою роль в окружающем его мире.

– И какой же из ответов наиболее эффективен?

– Нельзя выделить что-то одно. Они максимально эффективны только в связи друг с другом.

– Значит, панацеи все-таки не существует?

– А как она может существовать?

И девушка процитировала стишок, который каждая медсестра заучивает наизусть в первый же день обучения:

Ты одна, а пациентов многие сотни, И тебе надо быть для всех них полезной. Но сначала вот что постарайся запомнить: Нет одной панацеи от всех сразу болезней.

– Как может существовать единое лекарство от недугов, имеющих столь разное происхождение? А потому и в профилактике, и в лечении мы атакуем болезнь на всех фронтах одновременно. На всех фронтах, – настойчиво повторила она. – От правильной диеты до самовнушения, от отрицательно заряженных ионов до медитации.

– Очень разумный подход, – прокомментировал Уилл.

– Возможно, даже слишком разумный, – сказал мистер Баху. – Вы когда-нибудь пытались внушить здравый смысл маньяку? – Уилл помотал головой. – А вот я однажды попробовал.

И он приподнял прядь седых волос, косо падавшую ему на лоб. Чуть ниже линии волос отчетливо проступал неровный шрам, до странности бледный на фоне темной кожи.

– По счастью для меня, бутылка, которой он меня ударил, оказалась достаточно хрупкой. – А потом, вновь уложив волосы, он обратился к маленькой медсестре: – Никогда не забывайте, мисс Радха: ничто так не бесит лишенного разума человека, чем попытки вразумить его. Пала – крошечный остров, полностью окруженный двумя миллиардами и девятью сотнями миллионов безумцев. А потому будьте поосторожнее со своим чересчур рациональным образом жизни. В стране сумасшедших нормальный человек никогда не станет королем. – Лицо мистера Баху снова определенно светилось лукавством Вольтера. – Его не коронуют. Его линчуют.

Уилл натянуто рассмеялся, а потом тоже обратился к юной медсестре:

– Неужели у вас совсем нет кандидатов для лечения в психиатрической больнице?

– Почему же? Их столько же, сколько и у вас. Я имею в виду – пропорционально численности населения. По крайней мере так говорится в наших учебниках.

– Стало быть, сама по себе жизнь в разумно устроенном обществе ничего не значит?

– Для людей, изначально предрасположенных к психозам, не значит. Они уже рождаются уязвимыми для заболевания. Мелкие проблемы, которые нормальный человек едва ли вообще замечает, приводят их к срыву. И мы только сейчас начали приближаться к пониманию, что вызывает предрасположенность к приступам. И учимся распознавать приближение срыва еще до его наступления. А стоит распознать его, как появляется возможность повысить сопротивляемость. Снова профилактика и, как в других случаях, по всем направлениям.

– Значит, все-таки родиться в разумном мире полезно даже для потенциальных психов?

– Да, а в том, что касается неврозов, мы уже добились значительного прогресса. У вас сейчас неврозом страдает один из каждых пяти или даже четырех. У нас – лишь каждый двадцатый. Тот, кто заболевает, получает лечение – на всех фронтах, а девятнадцать здоровых людей подвергаются профилактике, тоже на всех фронтах. Что еще раз напомнило мне о тех американских докторах. Трое из них были психиатрами, причем один беспрестанно курил сигары и говорил с немецким акцентом. Его выбрали для того, чтобы прочесть нам лекцию. И какую лекцию! – Маленькая медсестра зажала голову между ладонями. – Я никогда не слышала прежде ничего подобного.

– О чем же он говорил?

– О том, как они лечат людей с невротическими симптомами. Они никогда не атакуют болезнь на всех фронтах. Например, физиологический фронт для них просто не существует. За исключением рта и анального отверстия, их пациент словно вообще не имеет тела. У него нет организма, он родился без своего особого телосложения и без темперамента. У него есть только два конца пищеварительной системы, семья и психика. Но какую психику они рассматривают? Очевидно, что не сознание в целом, не сознание, каким оно является в действительности. Как могут они не принимать во внимание анатомии, биохимического состава и физиологии вообще? Мозг отделяется от тела – и только на этом фронте они ведут свою атаку. Но даже не по всему этому фронту. Мужчина с сигарами постоянно говорил о подсознании. Но все, на что они обращают при этом внимание, – это негативное подсознательное, тот мусор, от которого люди хотят избавиться, пряча его глубоко в подвале. И ни слова о позитивном подсознательном. Не предпринимается никаких попыток помочь пациенту открыться для приятия в себя жизненной энергии или Естества Будды. Они не учат его правильному восприятию повседневного бытия. Вы же знаете: «Здесь и сейчас, парни! Внимание». – Она имитировала голоса майны. – Эти люди позволяют несчастному невротику барахтаться в укоренившихся дурных привычках, которые никогда не позволяют им целиком жить в настоящем времени. Все это чистой воды идиотизм! Хотя человека с сигарами даже это не может оправдать. Нет, он не идиот. Он умен, весьма умен. А тогда это не просто идиотизм. Здесь есть элемент добровольности, устремлений самого пациента – как напиться или заставить себя верить в полную ерунду только потому, что о ней говорится в Священном Писании. И посмотрите, что у них считается нормой. Трудно поверить, но для них человек нормален, если способен на оргазм и приспособление к обществу, в котором живет. – Юная медсестра снова сжала голову между ладонями. – Невероятно! Их не волнует, к чему приводят оргазмы пациента. Они не интересуются особенностями его чувств, мыслей, мировосприятия. И кстати, об обществе, к которому ты должен уметь адаптироваться. Это свихнувшийся мир или здоровый? И даже если он в достаточной степени здоров, разве нормально, что каждый должен совершенно одинаково и полностью приспособиться к нему?

С очередной загадочной улыбкой посол сказал:

– Кого Бог хочет уничтожить, он первым делом лишает разума. Или в качестве альтернативы, которая гораздо более эффективна, он сначала наделяет его здравым смыслом. – Мистер Баху поднялся и подошел к окну. – За мной прибыл автомобиль. Я должен вернуться в Шивапурам за свой рабочий стол. – Он повернулся к Уиллу и обратился к нему с долгой и цветистой прощальной речью, но потом отключил в себе посла: – Не забудьте написать письмо. Это очень важно! – Заговорщицки улыбнувшись, он потер большим пальцем руки о два других, словно отсчитывая невидимые купюры.

– Слава богу, – сказала маленькая медсестра, когда он ушел.

– В чем он провинился? – спросил Уилл. – Обычные мужские дела?

– Предлагать деньги той, с кем хочешь переспать, но она этого не желает. А потому повышать и повышать предложенную сумму. Так принято в стране, откуда он прибыл?

– Это у них древний обычай, – заверил ее Уилл.

– Могу только сказать, что мне он не понравился.

– Заметно. Но есть другой вопрос. Что у вас было с Муруганом?

– А почему вы спрашиваете?

– Из любопытства. Я понял, что вы встречались с ним прежде. Это было, когда он два года назад остался здесь без надзора матери?

– Откуда вы знаете?

– Мне напела об этом одна маленькая птичка. Хотя нет, вру, птица была очень больших размеров.

– Рани! В ее устах все превратилось, должно быть, в Содом и Гоморру.

– К несчастью, меня не посвятили в самые пикантные детали. Смутные намеки – больше я от нее ничего не услышал. О том, например, как некая перезрелая Мессалина давала уроки любви невинному мальчику.

– И как же он нуждался в подобных уроках!

– А еще речь шла о слишком рано повзрослевшей и развращенной девушке его возраста.

Сестра Аппу рассмеялась.

– Вы с ней знакомы?

– Этой развращенной девушкой была я сама.

– Вы? Рани известно об этом?

– Муруган изложил ей факты, не называя имен. За что я должна быть благодарна ему. Понимаете, я действительно повела себя очень плохо. Потеряла голову из-за того, кого на самом деле не любила, и глубоко ранила действительно любимого человека. Как я могла быть настолько глупа?

– Сердцу порой не прикажешь, – сказал Уилл, – как и гормонам.

Они надолго замолчали. Уилл доел остатки холодной вареной рыбы и овощей. Сестра Аппу подала ему тарелку с фруктовым салатом.

– Вы никогда не видели Муругана в белой сатиновой пижаме, – сказала она.

– Я много потерял?

– Вы себе не представляете, как он красив в белой сатиновой пижаме. Человек просто не имеет права быть таким красивым! Это граничит с неприличием, не говоря уже о том, что дает незаслуженные преимущества.

Увидев его в той белой сатиновой пижаме, произведенной лучшей европейской фирмой, она потеряла голову окончательно. Потеряла настолько, что два месяца была сама не своя – превратилась в дурочку, бегавшую за человеком, который ее терпеть не мог, и отвернувшись от юноши, серьезно влюбленного в нее, кого она и сама прежде очень любила.

– И у вас получилось что-то серьезное с юнцом в пижаме? – поинтересовался Уилл.

– Мы даже добрались до постели, – ответила она. – Но стоило мне начать целовать его, как он выпрыгнул из постели и заперся от меня в ванной. И не выходил, пока я не подала ему через окошко пижаму и торжественно не пообещала больше к нему не приставать. Сейчас я уже могу посмеяться над этим, но тогда, скажу я вам, тогда… – Она помотала головой. – В то время это стало для меня подлинной трагедией. Должно быть, по моему виду они догадались, что происходило. Молодая да ранняя, развращенная девица явно не справлялась. Ему были необходимы регулярные уроки.

– Конец истории мне известен, – сказал Уилл. – Юнец пишет письмо матери, та мчится домой и срочно увозит его в Швейцарию.

– Да, они вернулись только месяцев шесть назад. Хотя почти половину времени проводят и сейчас на Ренданге в гостях у тетки Муругана.

Уилл чуть не обмолвился о полковнике Дипе, но вовремя вспомнил обещание, данное Муругану, и промолчал.

Из сада донесся свист.

– Прошу прощения, – сказала маленькая медсестра и подошла к окну. Потом радостно улыбнулась и помахала рукой. – Это пришел Ранга.

– Кто такой Ранга?

– Тот самый мой друг, о котором я упоминала. Он хотел бы задать вам несколько вопросов. Можно впустить его на минутку?

– Конечно.

Радха снова повернулась к окну и сделала приглашающий жест.

– Это означает, как я понимаю, что белая сатиновая пижама уже забыта?

Она кивнула.

– К счастью, трагедия оказалась всего в одном действии. Я взялась за ум так же быстро, как лишилась его. А когда это случилось, Ранга вновь оказался рядом, все такой же любящий и терпеливый.

Дверь распахнулась, и худощавый молодой человек в кедах и шортах цвета хаки вошел в комнату.

– Ранга Каракуран, – представился он, пожимая Уиллу руку.

– Если бы ты явился на пять минут раньше, – сказала Радха, – то имел бы удовольствие встретить мистера Баху.

– Он был здесь? – Лицо Ранги исказила гримаса отвращения.

– А чем уж он настолько плох? – спросил Уилл.

Ранга перечислил пункты обвинения:

– А: он нас ненавидит. Б: это безжалостный шакал полковника Дипы. В: неофициально представляет в стране все мировые нефтяные гиганты. Г: этот старый козел пытался ухлестывать за Радхой. И Д: он разъезжает по острову с лекциями о необходимости религиозного возрождения. Даже опубликовал книжку об этом, снабдив предисловием чуть ли не профессора факультета теософии Гарвардского университета. Все это часть злонамеренной кампании против независимости Палы. Дипа словно выпрашивает у Бога алиби. Почему преступники не могут честно заявить о том, что задумали? Но нет, им нужно замаскировать свои планы под идеалистическим словоблудием, от которого меня тошнит.

Радха протянула руку и трижды резко дернула его за ухо.

– Ах ты ж, маленькая… – начал он злиться, но тут же его настроение сменилось, и зазвучал смех. – Ты, разумеется, права, – сказал он. – И все равно могла бы тянуть не так больно.

– Вы всегда так поступаете, если он начинает слишком кипятиться? – спросил Уилл.

– Когда начинает кипятиться по пустякам и не вовремя. Или из-за того, что изменить не в его силах.

Уилл повернулся к юноше.

– А вам приходится когда-нибудь таскать ее за уши?

Ранга снова рассмеялся.

– Мне доставляет больше удовольствия отшлепать ее по одному месту, – ответил он. – Но, увы, она редко дает мне повод.

– Следует ли это понимать так, что она более выдержанна, чем вы?

– Более выдержанна? Я скажу вам без обиняков: она чрезмерно разумна.

– В то время как вы просто находитесь в пределах нормы?

– Не совсем. Мой баланс сдвинут чуть левее центра. – Он помотал головой. – Иногда я подвержен приступам жуткой депрессии. Сам себе кажусь ни на что не годным человеком.

– Хотя на самом деле, – вмешалась Радха, – он настолько хорош, что ему выделили стипендию для изучения биохимии в университете Манчестера.

– А что вы делаете, когда на него находит черная меланхолия, ощущение своей бездарности? Дергаете за уши?

– Это, конечно, тоже, – ответила она. – Хотя есть… Есть, скажем так, другие средства.

Она посмотрела на Рангу, Ранга посмотрел на нее, и оба прыснули со смеху.

– Понятно, о каких средствах речь, – сказал Уилл. – Вполне естественные методы. Но, принимая во внимание отношения между вами, – продолжал он, – неужели Ранга рад перспективе уехать с Палы на пару лет?

– Не слишком, – признал Ранга.

– Но он должен уехать, – твердо сказала Радха.

– А он будет счастлив, оказавшись там? – задался вопросом Уилл.

– Как раз об этом я и собирался расспросить вас, – сказал Ранга.

– Что ж, скажу сразу: климат вам не понравится, еда придется не по душе, вам будут не по вкусу шум и запахи большого города, как и его архитектура. Но могу гарантировать, что учиться будет интересно, и, возможно, вас удивит, как много вы встретите приятных в общении людей.

– А что по поводу девушек? – спросила Радха.

– Какой ответ вы желаете от меня услышать? – спросил он. – Утешительный или правдивый?

– Только правдивый.

– А правда, моя дорогая, заключается в том, что Ранга будет пользоваться бешеным успехом. Десятки девушек посчитают его совершенно неотразимым. И некоторые из них будут сами очаровательны. Как вы себя почувствуете, если он не устоит перед искушением?

– Буду только рада, что ему хорошо.

Уилл обратился к Ранге:

– А вы будете тоже довольны, если она тем временем найдет утешение в объятиях другого паренька?

– Хотел бы быть, – ответил он. – Но буду ли? Этого я пока не знаю.

– И вы не возьмете с нее клятвы хранить верность?

– Я не стану заставлять ее ни в чем клясться.

– Хотя она ваша девушка?

– Она девушка, которая принадлежит только самой себе.

– А Ранга – самому себе, – поддержала его маленькая медсестра. – Он волен делать то, что ему нравится.

Уилл вспомнил клубнично-розовый альков Бабз и громко расхохотался.

– Но прежде всего он волен делать то, что ему не нравится.

Он переводил взгляд с одного юного лица на другое и видел, что на него смотрят с изрядным удивлением. Пришлось ему сменить и тон, и улыбку.

– Простите, я совершенно забыл, – сказал он, – что среди вас есть человек сверхъестественно нормальный, а другой с легким сдвигом влево от центра. А потому вам никак не понять, о чем толкует этот умалишенный пришелец из внешнего мира. – И, не оставив им времени на возражения, спросил: – Скажите лучше, как давно… – Он прервался. – Вероятно, это слишком нескромный вопрос, и если это так, велите мне не совать нос в чужие дела. Но мне из чисто антропологического интереса хотелось бы знать, как давно продолжается ваша дружба? Сколько лет вы уже дружите?

– Вы имеете в виду, сколько лет мы просто дружим… или как давно стали любовниками? – спросила юная медсестра.

– И то и другое, раз уж мы заговорили об этом.

– Дружим мы с раннего детства. А спим вместе – если забыть тот жалкий эпизод с белой пижамой – с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать с половиной, а ему – семнадцать. Где-то года два с половиной.

– И никто не возражал?

– С какой стати кому-то было возражать?

– И действительно, с какой стати? – эхом повторил Уилл. – Но факт остается фактом, что в той части мира, где живу я, возражал бы почти каждый.

– А если бы речь шла о двух юношах? – спросила Радха.

– Теоретически это было бы еще более предосудительно. Но на практике… Просто представьте себе, что происходит, когда пять или шесть сотен почти взрослых подростков запирают вместе в пределах одного интерната. У вас происходит что-нибудь подобное?

– Ну разумеется.

– Признаться, я удивлен.

– Удивлены? Чем же?

– Тем, что мальчикам разрешается влюбляться не только в девочек.

– Но одна форма любви не исключает другой.

– И обе полностью узаконены?

– Естественно.

– А потому никто не возмутился бы, узнай он, что Муругана интересует другой юноша в пижаме?

– Нисколько, при условии, что между ними складывались бы добрые отношения.

– Но к сожалению, – сказала Радха, – его мать так над ним поработала, что его не мог интересовать никто, кроме нее самой. Ну и самого себя, разумеется.

– Никаких мальчиков?

– Может быть, сейчас. Я просто не знаю. А в дни нашей с ним близости у него не было никого во всей вселенной. Только Мамочка, мастурбации и Высшие Наставники. Только джазовые пластинки, спортивные автомобили в журналах и гитлеровские идеи стать Великим Вождем, превратив Палу в то, что он называет Современной Державой.

– Три недели назад, – подхватил ее рассказ Ранга, – они с Рани были во дворце Шивапурама. И пригласили группу студентов университета прийти и послушать идеи Муругана – о нефти, об индустриализации, о телевидении, о вооружениях и о так называемом Духовном Крестовом Походе.

– Ему удалось обратить кого-то в свою веру?

Ранга помотал головой:

– Для чего нам менять нечто щедрое, доброе и бесконечно интересное на суррогат, который плох, скуден и скучен? Мы не чувствуем необходимости в ваших скоростных катерах или в телевидении. А еще меньше нужны нам ваши войны, революции, ваши возрождения и политические лозунги, весь метафизический нонсенс, который слышен повсюду, – от Рима до Москвы. Вы слышали когда-нибудь о Майтхуне? – спросил он.

– Нет. А что такое Майтхуна?

– Тогда лучше будет начать с истории вопроса. – И с педантизмом вчерашнего студента, которому поручили прочитать лекцию о том, что он сам узнал совсем недавно, он углубился в рассказ: – Буддизм пришел на Палу примерно тысячу двести лет назад, и пришел не с Цейлона, как легко можно было бы предположить, а из Бенгала, причем позже проникал через Бенгал уже непосредственно из Тибета. Результат: мы относимся к махаянистам, и наш буддизм пронизан различными тантрами. Вам знакомо понятие Тантры?

Уиллу пришлось признать, что он имеет и об этом весьма смутное представление.

– Сказать вам правду, – продолжал Ранга, и смех прорвался сквозь напускную маску педантизма, – я на самом деле знаю об этом едва ли больше вас. Тантра – необъятное понятие, и по большей части, как я догадываюсь, оно состоит из древнего вздора и суеверий, в которые нам нет нужды вдаваться. Но в основе лежит твердое и разумное основание. Если вы тантрист, вы не отвергаете внешний мир и не отрицаете его ценности, не пытаетесь погрузиться в нирвану, укрывшись от реальной жизни, как поступают представители Южной школы. Нет, вы принимаете мир, но используете его. Применяете все, что делаете в нем, все, что с вами происходит, все, что вы видите и слышите, осязаете и пробуете на вкус с единственной целью – освободить свою личность из тюрьмы собственной ограниченности.

– Звучит привлекательно, – заметил Уилл тоном сдержанного скептицизма. – Но все это разговоры.

– Нет, за этим стоит гораздо большее. И как раз здесь заключается разница между вашей философией и нашей. – Юный педантизм сменился на столь же юный пыл прозелита. – Западные философы, причем даже лучшие из них, всегда не более чем великолепные мастера излагать свои мысли. Восточные мудрецы очень часто плохие ораторы и писатели, но это не имеет значения. Не в словах заключен смысл. Их философия прагматична и применима в жизни. Она подобна философии современной физики – только совершаемые операции чисто физиологические, а результаты трансцендентальны. Ваши метафизики, скажем, объясняют природу человека и вселенной, но не дают своим сторонникам возможности проверить свои объяснения на практике. Когда же мы делаем некое заявление, то прикладываем список упражнений для проверки достоверности того, о чем мы говорим. Например, «Тат Твам Ази» («Ты есть То» – то есть в тебе заключен Бог) – в этом заключен сам дух нашей философии. «Тат Твам Ази», – повторил он. – Звучит как метафизический постулат, но на самом деле имеется в виду психологический опыт и упражнения, путем которых подобный опыт может пережить каждый. Они описаны нашими философами. И любой, кто найдет в себе достаточно сил и желания проделать эти упражнения, может на себе проверить справедливость тезиса «Тат Твам Ази». Подобные упражнения называют то йогой, то дхьяной, то дзен, а в некоторых особых обстоятельствах – майтхуной.

– И это возвращает нас к изначальному вопросу. Что такое майтхуна?

– Быть может, лучше спросить об этом Радху?

Уилл повернулся к маленькой медсестре:

– Так что это?

– Майтхуна, – ответила она серьезно, – это йога любви.

– Священная или общедоступная?

– Не вижу разницы.

– В том-то и дело, – вставил реплику Ранга. – Когда занимаешься майтхуной, банальное становится сакральным.

– «Buddhatvan yoshidyonisansritan», – процитировала девушка.

– К черту ваш санскрит! Что это значит?

– Как бы ты перевел Buddhatvan, Ранга?

– Буддоподобие, Буддообразие. Познание бога.

Радха кивнула и снова повернулась к Уиллу:

– Это значит, что Буддоподобие заключено в yoni[34].

– В йони?

Уилл вспомнил, как покупал маленькие каменные эмблемы Вечной Женственности на сувениры девушкам в офисе у горбатого уличного торговца в Бенаресе. Восемь анн за черную йони, двенадцать – за еще более священный образ йонилингам.

– В буквальном смысле в йони? – спросил он. – Или только метафорически?

– Что за нелепый вопрос! – сказала маленькая медсестра и рассмеялась звонко и безыскусно в искреннем изумлении. – Неужели, по вашему мнению, мы занимаемся любовью метафорически? «Buddhatvan yoshidyonianaritan», – повторила она. – Смысл не может быть более буквальным и более точным.

– Вы слышали что-нибудь об общине Онеида? – спросил теперь Ранга.

Уилл кивнул. У него был знакомый американский историк, который специализировался на общинах девятнадцатого века.

– Но почему она известна вам? – спросил он.

– Потому что упоминается во всех наших учебниках прикладной философии. В основе своей майтхуна – это то же самое, что члены Онеиды называли Мужской Сдержанностью. А они следовали римским католикам с их coitus reservatus[35].

– Reservatus, – повторила юная медсестра, – это всегда меня смешит. Представляю себе молодого человека с его резервом. – На щеках снова появились ямочки, и сверкнула белозубая улыбка.

– Не глупи! – строго оборвал ее Ранга. – Мы говорим о серьезных вещах.

Она изобразила раскаяние. Но все же reservatus казалось ей очень забавным словом.

– Короче говоря, – заключил Уилл, – тот же контроль над рождаемостью, но без средств контрацепции.

– Но это далеко не все, – продолжал Ранга. – Майтхуна – это и нечто большее. Нечто гораздо более важное. – Педантичный студент снова дал о себе знать. – Вспомните, – он говорил очень серьезно, – один из моментов, о котором много писал Фрейд.

– Какой именно? Их очень много.

– О детской сексуальности. Что мы рождаемся и проходим период младенчества и детства с сексуальностью, сосредоточенной не в гениталиях. Сексуальность разлита в тот период по всему организму. Это рай, достающийся нам по наследству. Но мы теряем его по мере взросления. Майтхуна как раз и является намеренной попыткой вернуть себе этот рай. – Он повернулся к Радхе: – Твоя память лучше моей. Вспомни мысль Спинозы, которую цитируют в книгах по прикладной философии.

– «Научите свое тело быть способным на многие вещи, – воспроизвела она фразу. – Это поможет вам усовершенствовать сознание и так прийти к сознательной любви к Богу».

– Вот какой цели служат все разновидности йоги, – сказал Ранга. – Включая майтхуну.

– И это настоящая йога, – поспешила поддержать его девушка. – Она ничем не хуже раджа-йоги, или карма-йоги, или бхакти-йоги. На самом деле она даже лучше для многих людей. Майтхуна помогает им попасть туда.

– «Туда»? А где это? – спросил Уилл.

– Туда, где ты узнаешь.

– Узнаю о чем?

– Кто ты такой на самом деле. И хотите – верьте, хотите – нет, – добавила она, – Tat tvam asi – «Ты есть То». Где То означает Бог. А стало быть, и я тоже То. – Ямочки углубились, зубы сверкнули. – И он. – Она указала на Рангу. – Невероятно, правда? – Она показала возлюбленному язык. – И тем не менее это факт.

Ранга тоже улыбнулся, протянул руку и указательным пальцем прикоснулся к кончику ее носа.

– И не просто факт, а открывшаяся тебе истина. – Он слегка щелкнул ее по носу. – Так что выражайтесь яснее, девушка.

– В таком случае меня удивляет, – сказал Уилл, – что не всем нам открыта эта истина. Если вопрос лишь в том, чтобы заниматься любовью, применяя особые методы. Как вы ответите на это?

– Отвечу так… – начал Ранга.

Но девушка оборвала его.

– Лучше вслушайтесь, – сказала она. – Вслушайтесь!

И Уилл вслушался. Глухо, издалека, но вполне отчетливо до него донесся странный нечеловеческий голос, который первым приветствовал его по прибытии на Палу.

– Внимание, – говорил он. – Внимание. Внимание…

– Снова эта треклятая птица!

– Но здесь и заключен секрет.

– Во внимании? Хотя всего лишь минуту назад вы утверждали, что это нечто иное. Как насчет того смешного молодого человека с его резервом любви? То есть с его сдержанностью?

– А это всего лишь помогает повысить внимание.

– И действительно помогает, – подтвердил ее слова Ранга. – А в этом весь смысл майтхуны. Вовсе не особая техника превращает физическую любовь в йогу. Техника только открывает путь к познанию. Познание – это чувства человека и элемент бесчувствия в каждом чувстве.

– Что такое бесчувствие?

– Сырой материал для будущих чувств, который предоставляет мне внешний мир.

– И вы способны обращать внимание не только на свою сущность, но и на внешний мир?

– Конечно.

Уилл повернулся к маленькой медсестре:

– Вы тоже?

– Да, на свою сущность, – ответила она, – но в то же время на то, что ею не является. Например, одновременно на сущность Ранги и окружающий его мир; на тело Ранги, на свое тело и все, что оно чувствует. Вбирая в себя и любовь, и дружбу. И понимая загадку другого человека – иногда совершенно незнакомого, который не только становится второй половиной тебя самого, но и составляет важный элемент окружающего мира – то есть «не-тебя». И непрерывно ты обращаешь внимание на все те вещи, что человеку, который считает себя сентиментальным (а в самом худшем случае – «духовным», как наша бедняжка Рани), показались бы лишенными романтики, неприятными и даже отталкивающими. Но они далеко не отталкивающие, потому что, как только ты осознаешь их во всей полноте, эти вещи становятся такими же красивыми, как и все остальное, такими же чудесными.

– Майтхуна – это дхьяна, – подытожил Ранга. Новое слово, которое, в его понимании, объясняло все.

– Но что такое дхьяна? – спросил Уилл.

– Дхьяна – это созерцание.

– Созерцание…

Уиллу припомнился клубнично-розовый альков над Чаринг-Кросс-роуд. Созерцание едва ли стало бы тем словом, которое он избрал для описания происходившего в нем. Но, если вдуматься, даже там можно было обрести подобие освобождения. Отчуждение от изменяющейся окраски света рекламы джина «Портерз» становилось отчуждением от остального твоего бытия. Освобождением от любви, от интеллекта, от здравого смысла и общепринятых приличий – от всего осознанного, кроме безумной муки трупного света или розового сияния самой дешевой, самой вульгарной иллюзии. Он снова посмотрел на сиявшее личико Радхи. Как она счастлива! Какая демонстративная убежденность, но не в правоте мистера Баху, стремившегося сделать мир местом, где можно было бы грешить в полной безопасности, а в чем-то полностью противоположном: величавом и благословенном! Это выглядело глубоко трогательно. Но он отказывался чувствовать себя растроганным. Noli me tangere[36] – это был категорический императив. С усилием сменив фокусировку своего сознания, он сумел взглянуть на все ему описанное как на некий до смешного нелепый курьез, внушавший хотя бы некоторую уверенность в себе. Что нам делать во имя спасения? Ответ: трахаться! Обхохочешься.

Улыбаясь своей маленькой шутке, он спросил не без иронии:

– Вас обучали майтхуне в школе?

– Да, в школе, – ответила Радха совершенно невозмутимо, сразу заставив поникнуть его надутые раблезианским ветром паруса.

– Этому обучают всех, – добавил Ранга.

– И когда же начинается обучение?

– Примерно в одно время с тригонометрией и общей биологией. Примерно в пятнадцать или в пятнадцать с половиной лет.

– И когда ученики усваивают майтхуну, они заканчивают школу и женятся – то есть те, кто женится вообще?

– Да, так и есть, – кивнула Радха.

– И все еще практикуют ее?

– Не все, разумеется. Но очень многие.

– Постоянно?

– За исключением того времени, когда хотят зачать ребенка.

– А те, кто не желает заводить детей, но стремится не ограничиваться майтхуной, как поступают они?

– Существует контрацепция, – лаконично ответил Ранга.

– А противозачаточные средства доступны?

– Доступны? Да их распространяют по указу властей. Причем совершенно бесплатно. С них только взимается небольшой налог.

– В начале каждого месяца, – дополнила его слова Радха, – почтальон доставляет комплект на тридцать ночей.

– И дети не рождаются?

– Рождаются. Но только желанные. Ни у кого нет больше троих, а многим достаточно и двоих.

– В результате, – обратился Ранга к статистике и к неизбежному педантизму, – наше население увеличивается менее чем на треть процента в год. А на Ренданге рост почти как на Цейлоне – без малого три процента. В Китае он составляет два процента, а в Индии – одну целую и семь десятых.

– Я побывал в Китае всего месяц назад, – сказал Уилл. – Ужасно! В прошлом году провел четыре месяца в Индии. А до Индии посетил Центральную Америку, где рождаемость выше, чем на Ренданге и на Цейлоне. Вы когда-нибудь бывали в Ренданг-Лобо?

Ранга кивнул.

– Три дня на Ренданге, – объяснил он. – Если ты продолжаешь обучение после средней школы, это становится частью курса социологии. И тогда тебе дают возможность лично увидеть, как выглядит Внешний Мир.

– И каковы ваши впечатления от Внешнего Мира? – спросил Уилл.

Ему ответили вопросом на вопрос:

– Когда вы были в Ренданг-Лобо, вам показали трущобы?

– Наоборот, сделали все, чтобы я их не увидел. Но мне удалось ускользнуть.

Он живо вспомнил, как сумел ускользнуть на обратном пути в отель после пышного приема с коктейлями в министерстве иностранных дел Ренданга. Там собрались все, кто имел реальное значение и авторитет. Местные крупные чиновники и знаменитости с супругами – множество мундиров и орденов, «Диора» и изумрудов. Все важные иностранцы. Дипломатический корпус в полном составе. Британские и американские торговцы нефтью, шестеро представителей японской торговой миссии, дама-фармаколог из Ленинграда, два инженера из Польши, немецкий турист, оказавшийся кузеном Круппа фон Болена, загадочный американец из руководства огромного финансового консорциума, базировавшегося в Танжере, а кроме того, сияющие от счастья и довольства жизнью четырнадцать чешских техников, прибывших в прошлом месяце с новым грузом танков, пушек и пулеметов фирмы «Шкода». «И это те люди, – говорил он себе, спускаясь по мраморным ступеням министерства иностранных дел на площадь Свободы, – это те люди, которые правят миром. Нас два миллиарда и девятьсот миллионов, но мы зависим от небольших группировок политиканов, нескольких тысяч магнатов, генералов и валютных спекулянтов. Они – цианид, отравляющий Землю, но цианид, который никогда не потеряет своего дурного запаха и привкуса».

После блеска светского приема, после смеха, манящего запаха канапе и духов «Шанель» переулки позади только что возведенного Дворца правосудия показались вдвойне темными и зловонными, а эти лачуги под пальмами авеню Независимости представились даже более забытыми Богом, чем тысячи вообще бездомных людей, которых он видел распластанными во сне подобно трупам прямо вдоль улиц Калькутты. И Уилл вспомнил маленького мальчика, скелетика со вздувшимся животом, которого он подобрал, всего в синяках и ссадинах, после падения со спины сестры – девочки чуть постарше, несшей его домой. Он взял его на руки и, следуя за девочкой, донес-таки до подвала без окон, который девять человек (он пересчитал в полумраке пораженные лишаем головы) называли своим домом.

– Сохраняя жизнь новорожденным, – сказал он, – излечивая больных, не давая канализационным стокам попадать в источники питьевой воды – так мы начинаем. То есть делаем вещи необходимые и полезные в основе своей. Но чем все кончается? Мы только умножаем сумму бедствий человечества и ставим под угрозу существование цивилизации. Все это похоже на какой-то вселенских масштабов розыгрыш, который, как кажется, очень веселит Бога.

И он посмотрел на молодых людей с одной из своих злобных и безжалостных ухмылок.

– Не надо вмешивать сюда Бога, – возразил Ранга, – и розыгрыш вовсе не вселенский. Он вполне земной и является делом рук самих людей. Эти вещи нельзя уподоблять гравитации или второму закону термодинамики. Они не обязательно должны существовать. У себя на Пале мы не допускаем ничего подобного, и потому розыгрыш на нас не распространяется. У нас прекрасно развита санитария почти с начала века, но мы избежали перенаселенности, мы не нищие, и нами не правит диктатор. А причина очень проста: мы предпочитаем жить разумно и реалистично.

– Как, черт побери, вы смогли сделать такой выбор? – спросил Уилл.

– Умные люди в нужное время сумели проявить лучшие качества своего интеллекта, – ответил Ранга. – Но следует признать: им, кроме того, очень повезло. И вообще, если взять Палу в целом, острову необычайно повезло. Прежде всего мы никогда не были ничьей колонией. Ренданг обладает великолепной естественной гаванью. И это привело к тому, что туда еще в Средние века вторглись арабы. У нас такой гавани не было, и арабы оставили нас в покое, а потому мы по-прежнему остаемся буддистами или шиваитами, не считая тантрических агностиков.

– К ним относитесь и вы сами, – поинтересовался Уилл, – к тантрическим агностикам?

– С приправой из махаяны, – внес поправку Ранга. – Но вернемся к Рендангу. После арабов туда пришли португальцы. А к нам – нет. Без гавани мы были португальцам неинтересны. Поэтому у нас нет католического меньшинства, никаких богохульных проповедей, что люди должны доводить себя до самоистязания и испытания веры бедностью, никакого организованного сопротивления контролю над рождаемостью. И это не единственная благодать, осенившая нас. После ста двадцати лет господства португальцев на Цейлон и Ренданг пришли сначала голландцы, а потом англичане. Мы избежали обеих эпидемий. А без голландцев и англичан мы не узнали, что такое жестокие плантаторы, нищенский труд кули, экспорт урожая тропических культур с целью обогащения, что означало бы систематическое истощение почвы острова. А кроме того, мы обошлись без виски, без кальвинизма, без сифилиса и без иностранных губернаторов. Нам предоставили возможность идти своим путем и самим нести ответственность за собственную судьбу.

– Вам воистину сказочно повезло.

– Но помимо невероятного везения, – продолжал Ранга, – нами правили удивительно мудрые люди – Муруган-Реформатор и Эндрю Макфэйл. Доктор Роберт рассказывал вам о своем прадеде?

– Буквально в нескольких словах, не более.

– Он говорил об истории создания Экспериментальной станции?

Уилл помотал головой.

– Экспериментальная станция, – сказал Ранга, – во многом связана с политикой поддержания численности населения. А началось все с голода. Прежде чем оказаться на Пале, доктор Эндрю несколько лет жил в Мадрасе. И на второй год его пребывания там не пришел сезон дождей. Урожай спалило солнце, пересохли не только водохранилища, но даже колодцы. За исключением англичан и богатой местной знати, все остались без пропитания. Люди умирали как мухи. В мемуарах доктора Эндрю есть знаменитая глава об этом бедствии. Сначала описание, а потом комментарий автора. Мальчишкой ему довелось выслушать немало проповедей, и, работая среди голодавших индийцев, он чаще всего вспоминал одну из них. «Не хлебом единым жив человек» – таков был текст, а проповедник столь красноречив, что сумел обратить в христианство сразу большую группу. «Не хлебом единым жив человек». Но и без хлеба, как он теперь убедился, не могли существовать ни разум, ни дух, ни внутренний огонь веры, ни сам Отец Небесный. А были только голод, отчаяние, апатия и под конец – смерть.

– Еще одна космическая шутка, – заметил Уилл. – И эту отпустил сам Иисус. «Ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у не имеющего отнимется и то, что имеет»[37] – то есть последняя возможность остаться человеком. Не только самая жестокая божественная шутка, но и самая обыденная. Я сам видел, как ее жертвами становились миллионы мужчин и женщин, миллионы детишек по всему миру.

– Значит, вы сможете понять, почему та засуха произвела на доктора Эндрю столь неизгладимое впечатление. И он, как и его друг Раджа, преисполнился решимости сделать так, чтобы на Пале всегда было достаточно хлеба для всех. Поэтому у них возникла идея создания Экспериментальной станции. И тропический Ротамстед стал их великим достижением. Всего за несколько лет мы получили новые виды риса, кукурузы, проса и хлебного дерева. Были улучшены породы домашнего скота и птицы. Разработаны более совершенные методы культивации и получения компоста, а уже в пятидесятые годы XX века к востоку от Берлина мы построили первую фабрику для производства суперфосфата. Благодаря всем этим мерам люди стали лучше питаться, жить дольше, понизилась детская смертность. Через десять лет после создания Ротамстеда в тропиках Раджа провел перепись населения. Его численность оставалась стабильной почти сто лет. Но начала расти. И как предсказал доктор Эндрю, существовала угроза, что через пятьдесят или шестьдесят лет Пала превратится в подобие гнойника нищеты, каким стал в наши дни Ренданг. Что следовало предпринять? Доктор Эндрю вычитал идею у Мальтуса. «Если производство продуктов питания растет в арифметической прогрессии, то численность населения – в геометрической. У человечества существует только одна альтернатива. Либо отдать все на волю естественных факторов, и в таком случае проблема перенаселения будет решена старыми и хорошо известными методами: голодом, эпидемиями болезней и войнами. Либо (а Мальтус был священником) можно решить задачу, прибегнув к нравственному воздержанию».

– Нр-р-р-авственному воздер-р-ржанию, – повторила маленькая медсестра с раскатистым «эр», пародируя на местный лад произношение своего шотландского кумира.

– Нравственное возрождение! Но как нарочно, – добавила она, – доктор Эндрю тогда только что женился на шестнадцатилетней племяннице Раджи.

– А это, – продолжил свой рассказ Ранга, – стало поводом для пересмотра взглядов Мальтуса. Голод с одной стороны, воздержание – с другой. Не могло не найтись лучшего, более удовлетворительного и гуманного пути, чем мальтузианская альтернатива. Разумеется, существовали известные способы даже тогда: еще до эпохи эластичной резины и средств дезактивации сперматозоидов. Существовали мочалки и мыло. А кондомы производились из всех водонепроницаемых материалов – от промасленного шелка до овечьей слепой кишки. Целый арсенал примитивных средств контроля рождаемости.

– И как же Раджа со своими подданными реагировал на подобный арсенал? Вероятно, с ужасом?

– Вовсе нет. Они были примерными буддистами, а каждый правоверный буддист знает, что рождение есть лишь отложенная во времени смерть. Сделай все, чтобы соскочить с Колеса Рождения и Смерти самому, и ни в коем случае не возлагай на это колесо ни в чем не повинных жертв. Для хорошего буддиста контроль над рождаемостью имеет метафизический смысл. А для деревенской общины, выращивающей рис, еще и смысл чисто экономический. Необходимо достаточное количество молодых людей для работы в полях, чтобы прокормить старых и малых. Но если их слишком много, то еды не хватает ни им самим, ни дряхлым старикам, ни детям. В прежние времена супружеской паре приходилось рожать шестерых детей, чтобы выжили двое или трое. Но вот появились чистая вода и Экспериментальная станция. Выживали теперь пятеро из каждых шести младенцев. Стародавние традиции начали меняться. Единственные возражения против существовавших тогда контрацептивных средств вызывали их грубость и вульгарность. Но к счастью, нашлась более утонченная метода. Раджа принадлежал к тантристам и овладел йогой любви. Доктору Эндрю поведали о майтхуне, и как истинный ученый он согласился испытать ее. Он и его молодая жена получили необходимые инструкции.

– И каким оказался результат?

– Горячее одобрение.

– Такие чувства это вызывает у каждого, кто пробовал, – сказала Радха.

– Ну, ну, ну! Давай обойдемся без столь огульных обобщений! Кто-то воспринимает майтхуну с энтузиазмом, а некоторые сразу же отказываются от нее. Доктор Эндрю оказался в числе энтузиастов. Проблема подверглась длительному обсуждению. В результате было принято решение: средства предотвращения беременности должны уподобиться образованию в том смысле, что их следует сделать бесплатными и хотя не обязательными, но как можно более распространенными. А для тех, кто испытывал необходимость в чем-то более утонченном, ввели курс обучения йоге любви.

– Вы хотите сказать, что это было так просто?

– А почему нет? Никаких трудностей не возникло. Майтхуна не выходила за пределы ортодоксии. Людей не заставляли делать ничего, что шло вразрез с их религиозными убеждениями. Напротив, им предоставляли лестную возможность стать вровень с элитой, получив некие эзотерические познания.

– И упускаете из виду самый важный момент, – вновь вмешалась маленькая медсестра. – Для женщин, причем всех женщин (и не надо сейчас упрекать меня в огульном обобщении!), йога любви означает совершенствование, расширение границ самопознания и ощущение полноты жизни.

Наступила короткая пауза.

– А сейчас, – продолжила она уже другим, более деловым тоном, – настало время предоставить вам время для отдыха в сиесту.

– Прежде чем вы уйдете, – сказал Уилл, – я бы хотел написать письмо. Просто краткую записку своему боссу, чтобы поставить его в известность, что я жив и мне не грозит опасность быть съеденным туземцами.

Радха ненадолго зашла в кабинет доктора Роберта и вернулась с бумагой, карандашом и конвертом.

«Veni, vidi, – быстро стал писать Уилл. – Я потерпел кораблекрушение, но сумел познакомиться с Рани и ее сообщником с Ренданга, который обещает выполнить работу для нас в обмен на бакшиш в размере (он не постеснялся назвать сумму) двадцати тысяч фунтов. Могу ли я вести переговоры на подобных условиях? Если пришлете телеграмму: «Согласен с темой предложенной статьи», – назначу новую встречу с ним. Если текст будет: «Не советую торопиться с репортажем», – я прекращу контакты. Сообщите моей матери, что со мной все в порядке и скоро она получит подробное письмо».

– Вот, – сказал он, подавая надписанный и заклеенный конверт Ранге. – Могу я попросить вас купить для письма марку и отправить так, чтобы оно попало на завтрашний самолет?

– Сделаем все в лучшем виде, – ответил юноша.

Наблюдая за их уходом, Уилл почувствовал укол совести. До чего же милые молодые люди! А он, объединившись с мистером Баху и неотвратимыми силами истории, строил заговор, чтобы полностью разрушить их жизнь. Оставалось утешаться мыслью, что если бы это сделал не он, то кто-нибудь другой. И даже если Джо Альдегид получит свою концессию, они все еще смогут продолжать заниматься любовью так, как привыкли. Или уже не смогут?

От двери маленькая медсестра повернулась к нему с последними указаниями.

– Сейчас никакого чтения! – Она строго помахала пальчиком. – Ложитесь спать.

– Я никогда не сплю днем, – уведомил ее Уилл с чувством какого-то извращенного удовлетворения.

Глава седьмая

Он действительно никогда не мог заставить себя спать днем, но когда в следующий раз посмотрел на часы, было уже двадцать пять минут пятого, а он ощущал себя чудесным образом отдохнувшим и бодрым. Он взял «Заметки о том, Что есть Что» и возобновил прерванное чтение.

Дай же нам Подлинную Веру на каждый день и избави нас, милостивый Боже, от простой веры, иначе именуемой Доверчивостью.

До этого места он добрался утром. Теперь предстоял следующий раздел – пятый.

Я, кем я себя считаю, и тот, кем я являюсь в действительности, – это, другими словами, печаль и конец печали. Одну треть – приблизительно – печали, которую я испытываю как тот, кем себя считаю, нужно покорно выносить, приняв ее неизбежность. Это печаль, изначально продиктованная в качестве одного из условий существования человека, цена, которую мы платим за то, что представляем собой разумные и осознающие себя организмы, рвущиеся к освобождению, но вынужденные подчиняться законам природы и продолжать свой марш сквозь необратимое время, через мир, полностью равнодушный к нашему существованию, к старческой немощи и неизбежной смерти. Остальные две трети всех печалей мы придумываем сами, а потому во вселенском масштабе они совершенно лишены оснований.

Уилл перевернул страницу. Листок бумаги выпал при этом из книжки и спланировал на постель. Он поднял его и осмотрел. Пятнадцать строчек четким убористым почерком, а в самом низу страницы инициалы: С. М. Явно не частное письмо. Стихи, а значит, нечто, принадлежащее всем. И он прочитал:

Где-то между молчаньем угрюмым и воскресными Проповедями кальвинистов об Иисусе (да поможет нам Бог!). Где-то между увиденным мной и услышанным, Средь речей, что ведут себе счет в замусоленных И измятых купюрах ничего не значащих слов. Где-то между первой звездой и камнями, под которыми прячутся ящерицы, Мотыльки роятся над тенями бывших цветов. Где-то там есть то чистое место, где я – больше не я, но отчетливо помню Нашу полную мудрости первую ночь, что осталась на том берегу. А под ветра порывами вспоминаю ночь другую: холодную и беспросветную, Ночь бессонную, вдовью и одинокую, когда только лишь Смерть возлежала Рядом с телом моим в темноте… Все мое, все мое. Но я – больше не я! И в том месте чистейшем между мыслью и тишиной Вижу всех, кого потеряла, и они представляются мне как светящиеся генцианы, Средь зеленой альпийской травы раскрывающие синь лепестков.

«Светящиеся генцианы», – повторил Уилл про себя и вспомнил летние каникулы в Швейцарии, когда ему было двенадцать. Вспомнил расположенный высоко над Гриндельвальдом луг с его незнакомыми цветами, чудесными неанглийскими бабочками, вспомнил темно-синее небо, яркое солнце и огромные, сверкающие снегом вершины гор по другую сторону долины. А у его отца для всего этого нашлось только банальное сравнение. «Похоже на рекламу молочного шоколада «Нестле», – сказал он. – И даже не настоящего шоколада, – добавил с гримасой недовольства, – а всего лишь молочного». После чего последовал иронический комментарий по поводу акварели, которую рисовала его мама – так плохо (бедняжка!), но с такой любовью и с заботливой тщательностью. «А это реклама молочного шоколада, которую фирма «Нестле» отвергла». А затем настал его черед. «Вместо того чтобы болтаться тут, раззявив рот как деревенский дурачок, почему бы не заняться для разнообразия чем-то полезным? К примеру, поработать над своей немецкой грамматикой». И, запустив руку в рюкзак, он отыскал среди сваренных вкрутую яиц и сандвичей ненавистную тонкую книжку в коричневой мягкой обложке. До чего же жалкий человек! Но если Сузила была права, после всех прошедших лет нужно было даже его суметь увидеть одной из светящихся генциан. Уилл снова перечитал последнюю строчку стихотворения: «…раскрывающие синь лепестков».

– Так-так… – раздался знакомый голос.

Он повернулся к двери.

– Помяни черта… – сказал он. – Или, точнее, прочитай написанное чертом.

И он поднял листок, чтобы она смогла рассмотреть его.

Сузила бросила лишь беглый взгляд.

– А, вы об этом, – сказала она. – Как жаль, что благих намерений недостаточно, чтобы писать хорошие стихи.

Она вздохнула и покачала головой.

– Я старался вообразить своего отца в виде генцианы, – произнес он. – Но постоянно лезет в голову образ большой кучи дерьма.

– Даже кучу дерьма, – заверила она его, – можно увидеть генцианой.

– Но только, если я правильно понял, в том чистом месте между мыслью и молчанием?

Сузила кивнула.

– Как туда попасть?

– Туда не надо попадать. Оно само приходит к тебе. Или, если разобраться, оно уже здесь.

– Вы как маленькая Радха, – почти пожаловался он. – Обе попугаями повторяете то, о чем писал Старый Раджа в самом начале своей книги.

– Если мы повторяем его слова, – заметила она, – то лишь потому, что в них заключена истина. Не повторяя их, мы бы проходили мимо реальных фактов.

– Фактов чьей реальности? – спросил он. – Уж точно не моей.

– Не в данный момент, – согласилась она. – Но если бы вы проделали то, что рекомендует проделать Старый Раджа, она могла бы оказаться и вашей тоже.

– А у вас самой были проблемы с родителями? – спросил он, немного помолчав. – Или вы всегда могли увидеть кучку говна в виде цветов?

– Не в нежном возрасте, – ответила она. – Дети по необходимости манихейские дуалисты. Это цена, которую мы все вынуждены платить за основные навыки существования в виде обычных людей. Видеть дерьмо как генцианы или скорее видеть цветы и дерьмо как Генцианы с большой буквы – такая способность приходит с годами после длительной учебы.

– Так как же вы обходились со своими родителями? Просто усмехались и выносили невыносимое? Или ваши отец и мать были людьми сносными?

– Сносными по отдельности, – сказала она. – Особенно отец. Но совершенно невыносимыми вместе – прежде всего потому, что не могли выносить друг друга. Энергичная, веселая, открытая по натуре мама вышла замуж за настолько законченного интроверта, что все время действовала ему на нервы. Даже, как я подозреваю, в постели. Она никогда не прекращала стремиться к общению, а он не пытался даже начинать. В результате он считал ее неискренней пустышкой, а она называла его человеком бессердечным, высокомерным и лишенным нормальных человеческих чувств.

– А я-то уже подумал, что вы здесь мудрее нас и не попадаетесь в такого рода ловушки.

– Мы учимся быть мудрее, – сказала она. – Девочкам и мальчикам читают специальные лекции, объясняющие, чего им ожидать от людей с совершенно иной, чем у них самих, психикой, с другим типом темперамента. К сожалению, порой выясняется, что эти лекции не всегда дают нужный эффект. Не говоря уже о тех особых случаях, когда психологическая пропасть между людьми слишком широка, чтобы перебросить через нее мост. Короче, факт остается фактом: совместная жизнь у моих родителей не сложилась должным образом. Они влюбились друг в друга – бог весть почему. Но стоило им окончательно сблизиться, как она стала постоянно обижаться на его отчужденность, а ее неизменно веселый и общительный нрав доставлял ему только чувство неловкости и неприязни. Причем мои симпатии всегда оставались на стороне отца. И физически, и характером я больше пошла в него и почти нисколько – в маму. Помню, еще маленькой девочкой я буквально вся сжималась от ее избыточной энергии. Она олицетворяла для меня постоянные попытки вторжения в мой внутренний мир. И до сих пор ничего не изменилось.

– Вам приходится часто встречаться с ней?

– Очень редко. У нее есть своя работа, свои друзья. В нашем обществе слово «мать» обозначает лишь функцию. Когда функция положенным образом исполнена, титул как таковой отпадает; бывший ребенок и женщина, которую до поры звали его матерью, выстраивают между собой иного рода отношения. Если они ладят между собой, то видятся часто. В противном случае их пути расходятся. Никто не ожидает от них тесных контактов, и подобные контакты не приравниваются к любви, не считаются чем-то особенно показательным.

– Значит, теперь все хорошо. А как было тогда? Что происходило, когда вы еще оставались ребенком, жившим между двумя людьми, неспособными преодолеть глубокую трещину, разделявшую их? Мне самому отлично знаком конец этой сказки: «И жили они потом долго и несчастливо».

– А я и не сомневаюсь, – сказала Сузила, – что если бы мы родились не на Пале, то жили бы долго и несчастливо. На деле же мы справились, учитывая все обстоятельства, на удивление хорошо.

– Как же вам это удалось?

– А нам не пришлось даже прикладывать усилий: все было сделано за нас. Вы уже прочитали, что писал Старый Раджа об избавлении от двух третей печалей, которые надуманны нами самими и излишни?

Уилл кивнул:

– Я как раз остановился на этом месте, когда вы пришли.

– В старые, но недобрые времена, – продолжала она, – паланские семьи могли быть такими же мелкими сообществами жертв, тиранов и лжецов, какими сейчас по большей части предстают ваши. Более того, дела обстояли так худо, что доктор Эндрю и Раджа-Реформатор поняли необходимость принятия срочных мер в этой сфере. Этика буддизма и примитивный коммунизм сельских общин были искусно использованы в разумных целях, и в течение жизни всего одного поколения система организации семьи в целом претерпела радикальные изменения. – Она на секунду задумалась. – Позвольте пояснить это на моем собственном примере – на примере единственного ребенка двух людей, которые не могли понять друг друга и постоянно сердились, если не открыто ссорились между собой. В давние годы маленькая девочка, воспитанная в таком окружении, превратилась бы либо в глубоко несчастного человека, либо в бунтаря, либо в отстраненного лицемера и конформиста. При новой системе мне не пришлось пережить излишних моральных страданий: я не стала издерганным невротиком, не была вынуждена постоянно встревать в домашние неурядицы и не замкнулась в себе. Почему? Потому что с того момента, как я научилась ходить, у меня была возможность сбежать.

– Сбежать? – повторил он. – Как это – сбежать? – Звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Возможность ухода из семьи, – снова пояснила она, – лежит в основе новой системы семейных отношений. Как только милый родительский дом становится немилым и даже невыносимым, ребенку не просто разрешено, но и настоятельно рекомендуется – причем за этим стоит солидный вес общественного мнения в его поддержку – перейти в любой другой из своих домов.

– Сколько же домов у ребенка с Палы?

– В среднем примерно двадцать.

– Двадцать? О мой бог!

– Все мы принадлежим к одному из КВП – клубов взаимного приятия. И каждый КВП состоит из пятнадцати или даже двадцати пяти семей. Только что поженившиеся пары, зрелые родители со взрослыми детьми, бабушки и прадедушки – любой член клуба обязан принять другого. Помимо своих кровных родственников у нас у всех есть другие мамы, папы, тети и дяди, братья и сестры, совсем маленькие детишки и подростки.

Уилл покачал головой:

– Вы создаете двадцать семей там, где могла быть только одна.

– Но это не те семьи, что продолжают существовать у вас. Все двадцать семей – нашего нового типа. – Она сделала вид, что читает инструкции из кулинарной книги. – «Возьмите одного страдающего сексуальным расстройством раба своей работы и жалованья, одну разочарованную во всем женщину, двух (или чаще даже трех) любителей телевидения, промаринуйте их в смеси фрейдизма со слабым раствором христианства, а потом заприте в стенах четырехкомнатной квартиры и томите лет пятнадцать в собственном соку». Мы пользуемся совершенно другим рецептом. «Возьмите двадцать пар со сложившейся сексуальной жизнью и их отпрысков, добавьте научный подход, интуицию и чувство юмора в равных пропорциях, пропитайте тантрическим буддизмом и варите сколь угодно долго в открытой кастрюле при необходимой температуре взаимной привязанности».

– И что же сварится в этой вашей открытой кастрюле? – спросил он.

– Совершенно иная разновидность семьи. Не замкнутая, как ваша, не предопределенная на всю жизнь и не навязанная вам судьбой. Обширная, не скованная никакими рамками и добровольная семья. Двадцать пар отцов и матерей, восемь или девять бывших отцов и матерей, сорок или пятьдесят детей всех возрастов и обоих полов.

– Люди остаются членами одного клуба на протяжении всей жизни?

– Нет, конечно. Выросшие дети не берут под опеку собственных родителей, младших братьев и сестер. Они выходят в мир и принимают под свою заботу другую пару стариков, другую группу своих ровесников или детишек. А члены нового клуба, в свою очередь, принимают в свой круг их самих, а потом, естественным образом, и их детей. Гибридизацией микрокультур называют подобный процесс социологи. На своем уровне он столь же благотворен, как скрещивание различных видов кукурузы или пород кур. Более здоровые отношения в группе людей, осознающих свою ответственность, более глубокая привязанность и взаимное понимание. И эти привязанность и понимание распространяются на всех – от младенцев до столетних старцев.

– Столетних? Какова же у вас продолжительность жизни?

– Она всего на год или два выше, чем у вас, – ответила она. – Десять процентов нашего населения старше шестидесяти пяти лет. Старики получают пенсию, когда уже не могут работать. Но ясно, что пенсия решает только одну часть проблемы. Им необходимо заниматься чем-то активным и полезным. Им нужно о ком-то заботиться, чтобы получать в ответ любовь и уважение. Наши КВП дают возможность удовлетворить эти нужды.

– На мой взгляд, – заметил Уилл, – все это звучит как пропаганда новых китайских коммун.

– Клубы взаимного приятия совершенно не похожи на такие коммуны, – заверила она. – КВП не управляются государством. Ими руководят сами члены. И мы не милитаризованы. Никто не заинтересован в воспитании преданных членов партии. Наша цель – воспитание хороших людей. Мы не насаждаем в умы никаких догматов. И самое главное – мы не отбираем детей от родителей, а, напротив, даем им дополнительных родителей, взрослым – новых детей. Это значит, что буквально с детского сада мы уже пользуемся некоторой степенью свободы, и степень этой свободы возрастает по мере взросления, накопления опыта и приобретения возможности взять на себя гораздо больше ответственности. А в Китае свобода отсутствует полностью. Там детей отдают в руки официально назначенных воспитателей, чья задача – превратить их в послушных слуг Государства. Даже в вашей части мира все обстоит значительно лучше, хотя все равно достаточно скверно. У вас нет официальных надзирателей за детьми, но ваше общество принуждает вас провести детство привязанным к единственной семье, объединяющей одну пару родителей с детьми и прочими родственниками. Они все равно навязаны вам законами наследственности, предопределенностью и регламентацией жизни. Вы не можете избавиться от них, взять от них отпуск или каникулы, не в состоянии никуда уехать просто ради смены моральной и психологической обстановки. Если угодно, у вас есть свобода, но лишь в пределах телефонной будки.

– Запертым в ней, – продолжил ее мысль Уилл, – а я говорю сейчас о собственном случае, вместе с глумливым грубияном, христианкой-мученицей и маленькой девочкой, которую пугал грубиян и шантажировала мученица, взывая к ее лучшим чувствам, совместно доводя ее до состояния нервической тупости. Таким был дом, из которого до четырнадцати лет и переселения в соседний дом тетушки Мэри я не имел никакой возможности сбежать.

– А ваши несчастные родители не имели возможности сбежать от вас.

– Это не совсем верно. Мой отец находил исход в бренди, а моя мать – в утонченном англиканстве. Я же отбывал свой срок без малейших поблажек. Четырнадцать лет семейного рабства. Как же я вам завидую! Вы были свободной как птица!

– Не надо излишней лирики! Лучше скажем: свободной как разумное человеческое существо, как будущая женщина, но не более того. Взаимное приятие дает детям гарантии от несправедливостей и худших последствий недостатка педагогических способностей у их родителей. Но не освобождает от дисциплины, от необходимости взять на себя свою долю ответственности. Напротив, эта доля только возрастает, а дисциплине приходится следовать более неукоснительно. В ваших замкнутых, предопределенных семьях дети, как вы выразились, отбывают долгий тюремный срок под присмотром одной пары родителей-надзирателей. И эта пара может даже оказаться людьми добрыми, мудрыми, понимающими. В таком случае маленький заключенный может вынести свой срок без большого для себя ущерба. Но в реальности большинство ваших семейных тюремщиков не столь добры, мудры и склонны к пониманию, как хотелось бы. Зачастую при самых благих намерениях им просто не хватает ума. Или же они не питают благих намерений вовсе и слишком фривольны, склонны к неврозам, а порой откровенно злобны и начисто лишены разума. И потому только Бог может помочь малолетним заключенным, приговоренным законом, обычаями и религией быть в полной власти таких людей! А теперь представьте, что происходит в большой, всеобъемлющей и добровольно составленной семье. Никаких телефонных будок и пожизненно назначенных надзирателей. Здесь дети растут в действующей модели общества в целом, в небольшой, но точной копии мира, где им предстоит жить, когда они подрастут. Святость, здоровье, целостность – это все произрастает из одного корня и имеет различные оттенки одного и того же явления. И с этимологической точки зрения именно наша семья заслуживает названия «святое семейство». А вашей далеко до святости.

– Аминь, – подытожил Уилл и снова вспомнил свое детство, а еще подумал о несчастном Муругане в хищных когтях Рани.

После паузы он спросил:

– А что происходит, когда ребенок уходит в один из своих альтернативных домов? Он там задерживается надолго?

– Зависит от обстоятельств, а потому складывается у всех по-разному. Когда мои дети устают от меня, они редко покидают наш дом больше, чем на день-другой. Это потому, что в целом им вполне счастливо живется со мной. У меня был другой случай, а потому если я уходила, то могла не возвращаться целый месяц.

– И что же, ваши временные родители поддерживали вас в противостоянии с настоящими матерью и отцом?

– Поймите, речь не идет о том, чтобы настраивать детей против кого-либо. Поощряются разумные поступки и добрые чувства, целью становится понимание причин недовольства своей семьей и поиск возможных путей их устранения. Если ребенку неуютно в его основном доме, мы делаем все, чтобы он почувствовал себя счастливым в одном из пятнадцати или двадцати альтернативных. А тем временем его родители проходят тактичную терапию под руководством других членов их КВП. Как правило, через несколько недель родители полностью готовы к воссоединению семьи, а дети лишь рады вернуться. Но не следует думать, – добавила она, – что дети уходят в другие семьи только в том случае, если они несчастны или возникают проблемы. Они проделывают это постоянно, как только чувствуют необходимость сменить обстановку или приобрести какой-то новый жизненный опыт. И это не просто праздное любопытство, сплошные удовольствия. Куда бы они ни направились в качестве приемных, дети приобретают не только иные права, но и обязанности тоже – к примеру, расчесать шерсть собаке, почистить птичью клетку, посидеть с младенцем, пока его мать занята чем-то другим. Ответственность идет бок о бок с привилегией – но все равно это не сравнимо с вашими душными телефонными будками. Чувство долга и привилегия свободы нераздельны в огромной открытой семье, где ничто не предопределено раз и навсегда, где представлены люди семи возрастных генераций, десятки разных профессиональных навыков и талантов, где ребенок познает все самые значимые вещи, какие предстоит пережить человеку, не исключая и страданий, – работу, игры, любовь, старение, болезни и неизбежную однажды смерть…

Она замолкла, думая о Дугалде и матери Дугалда. А потом намеренно сменила тон:

– Да, но что же это я! Настолько увлеклась рассказом о наших семьях, что даже не спросила, как вы себя чувствуете? Выглядите вы намного лучше, чем во время нашей предыдущей встречи.

– Благодаря заботам доктора Макфэйла, но также стараниям некоего лица, которое, как я подозреваю, практикует медицину без соответствующей лицензии. Что, черт возьми, вы со мной сделали вчера днем?

Сузила улыбнулась.

– Вы все сделали сами, – заверила она его. – Я лишь нажимала на нужные кнопки.

– Какие кнопки?

– Кнопки памяти, кнопки воображения.

– И этого оказалось достаточно, чтобы погрузить меня в гипнотический транс?

– Что ж, называйте это так, если хотите.

– А как еще можно это назвать?

– Зачем вообще придумывать какие-то ярлыки? Названия лишь вызывают все новые и новые вопросы. Почему не удовлетвориться знанием о том, что с вами произошло?

– Но что именно произошло?

– Что ж, для начала мы с вами установили в некотором роде контакт, не так ли?

– Мы, несомненно, сделали это, – согласился он. – Но мне показалось, что я при этом едва ли даже взглянул на вас.

Зато он посмотрел на нее сейчас. Смотрел и гадал, кто она такая на самом деле – это маленькое и странное создание, что скрывалось за гладкой и серьезной маской на ее лице, что видели ее темные глаза, отвечавшие ему столь же пристальным взглядом, и о чем она в этот момент думала.

– А как вы могли тогда взглянуть на меня? – спросила она. – Вы же отправились на каникулы.

– Или был насильственно отправлен?

– Насильственно? Нет! – Она помотала головой. – Вас, скажем так, проводили, помогли с отбытием. – Они немного помолчали. – Вы когда-нибудь пробовали, – спросила она затем, – заниматься серьезной работой, когда рядом был ребенок?

Уилл вспомнил о маленьком соседе, предложившем помочь покрасить мебель в столовой, и даже рассмеялся над тем, как был тогда раздражен.

– Бедный малыш! – продолжала Сузила. – Он преисполнен самых добрых намерений. Ему так хочется вам помочь.

– Да, но только потом весь ковер оказывается измазан краской, а следы его пятерни украшают стены…

– И потому в итоге вам приходится избавляться от него. «Пойди побегай, мой дорогой! Поиграй в саду!»

Снова воцарилось молчание.

– Ну и что же? – не выдержал он.

– А вы не поняли?

Уилл покачал головой.

– Что происходит, когда вы заболеваете или получаете травму? Кто вас излечивает? Кто заживляет раны и избавляет от инфекции? Вы сами?

– Кто же еще?

– Вы? – усмехнулась она. – Вы? Человек, которому больно, кого беспокоят мысли о грехах и деньгах и тревожит собственное будущее? Неужели вы всерьез считаете себя способным сделать все необходимое самостоятельно?

– А! Кажется, начинаю понимать, к чему вы клоните.

– Наконец-то! – поддразнила она.

– Нужно отправить меня играть в саду, чтобы не мешал взрослым спокойно делать свою работу. Но кто такие эти взрослые?

– Вопрос не ко мне, – ответила она. – Поинтересуйтесь у нейротеолога.

– А это еще что значит?

– В точности то, что вам слышится. Это профессионал, который воспринимает людей с точки зрения Божественного Света Пустоты и одновременно вегетативной нервной системы. Взрослые в данном случае обладают сведениями и о работе сознания, и о физиологии.

– А дети?

– Дети – это такие маленькие существа, которые считают, что понимают все лучше взрослых.

– И потому их лучше отослать побегать или поиграть?

– Точно.

– Примененная вами метода – общепринятая процедура на Пале? – спросил он.

– Самая стандартная, – заверила она. – В вашей части мира доктора справляются с подобными детьми, накачивая их барбитуратами. Мы делаем то же самое, разговаривая с ними о соборах и галках. – Она стала говорить нараспев: – О белых облаках, плывущих в небесах, о белых лебедях, плывущих по темной водной глади, о сонной, но неумолимо текущей реке жизни…

– Довольно, хватит! – резко возразил он. – Больше ни слова об этом!

Сначала улыбка осветила ее темное и серьезное лицо, а потом она рассмеялась. Уилл смотрел на нее изумленно. Внезапно перед ним оказался совершенно другой человек, иная Сузила Макфэйл – веселая, лукавая, ироничная.

– Знаю я все эти ваши трюки, – сказал он и тоже расхохотался.

– Трюки? – переспросила она, все еще смеясь. – Я лишь пыталась объяснить, как все проделала.

– Мне в точности неизвестно, как вы все проделали. Но я знаю, что это действует. Более того, я готов предоставить вам возможность повторить процедуру – когда это понадобится.

– Если хотите, – сказала она уже гораздо более серьезно. – Я покажу вам, как самому нажимать нужные кнопки. У нас этому обучают еще в начальной школе. Чтению, письму, арифметике плюс основам С. К.

– А это что такое?

– Самоконтроль. Иначе именуемый Контролем над Судьбой.

– Вы можете контролировать свои судьбы? – Брови Уилла резко взлетели вверх.

– Нет-нет, не торопитесь с выводами, – сказала она. – Мы не так глупы, как вам, возможно, сейчас показалось. Нам прекрасно известно, что лишь малая часть судьбы каждого человека поддается управлению.

– И вы управляете ею, нажимая на собственные кнопки?

– Нажимая на кнопки, а потом визуализируя то, к чему мы стремимся, чего хотим достичь.

– И в самом деле достигаете?

– Да, во многих случаях.

– Как все просто! – В его голосе отчетливо звучала ирония.

– Восхитительно просто, – согласилась она. – И насколько я знаю, мы – единственный народ, который систематически обучает детей С. К. Вы всего лишь говорите им, что они должны делать, и на этом заканчиваете. Ведите себя хорошо, говорите вы. Но как? Этого им никто не объясняет. Вы только и можете, что читать им нотации, а потом наказывать за непослушание. Чистейший идиотизм.

– Чистейший и неподдельный идиотизм, – кивнул он, вспомнив мистера Грэбба, заведовавшего пансионом в интернате, проблему мастурбации, порки лозой и покаянные молитвы в Пепельную среду[38]. «Вечно проклят будет тот, кто возляжет с женой ближнего своего. Аминь».

– Если ваши дети воспринимают идиотизм всерьез, то вырастают с вечным чувством своей вины и греховности. А если не воспринимают, то становятся циниками, для которых счастье невозможно. Именно из подобных циников вербуют сторонников паписты и марксисты. Неудивительно после этого, что вам требуется столько тюрем, церквей и партийных ячеек коммунистов.

– В то время как, легко догадаться, на Пале у вас этого почти нет.

Сузила с готовностью кивнула.

– У нас нет Алькатраса, – сказала она, – нет Билли Грэма, нет ни Мао Цзэдуна, ни Мадонны, ни Фатимы. Нет ада на Земле, как и манящего райского пирога в небесах или коммунистического рая в двадцать первом веке. А есть только мужчины, женщины и их дети, которые стараются сделать свою жизнь как можно лучше здесь и сейчас, вместо того чтобы мечтать построить ее где-то еще и когда-нибудь в будущем, как того желают многие у вас – в каком-то придуманном, несуществующем мире. Но если разобраться, в том нет вашей вины. Вы попросту вынуждены жить так, потому что настоящее приносит одни огорчения. А разочарование возникает оттого, что вас никто не научил объединению теории с практикой и не заставляет всерьез исполнять обещания, которые вы даете себе под каждый Новый год. Отсюда разрыв между намеченным и вашим реальным поведением.

– «Хочу творить добро и не могу, не хочу творить зла, но творю», – процитировал Уилл.

– Кто это сказал?

– Один из основателей христианства – святой Павел.

– Вот видите, стремление к высочайшим идеалам и отсутствие метода достижения их.

– За исключением мечты, что их сверхъестественным образом осуществит Некто Другой.

И, запрокинув голову, Уилл Фарнаби, запел:

Есть фонтан, откуда бьет Кровь из вен Эммануила. Греховодник лишь нырнет – Все грехи считай что смыл он.

Сузила заткнула уши.

– Какая неслыханная гадость, – сказала она.

– Любимейший из псалмов моего наставника в интернате, – объяснил Уилл. – Нас заставляли распевать его примерно раз в неделю все то время, пока я учился в школе.

– Какое счастье, что в буддизме нет ничего кровавого. Гаутама дожил до восьмидесяти лет и умер, потому что вежливость не позволила ему отказаться от дурной пищи. Насильственная смерть всегда влечет за собой другую насильственную смерть. «Если ты не поверишь, что будешь спасен моей искупительной кровью, я утоплю тебя в твоей собственной». В прошлом году я изучала в Шивапураме историю христианства. – Сузила при этом воспоминании содрогнулась всем телом. – Какой ужас! А все потому, что тот бедный и невежественный человек не знал, как осуществить свои добрые намерения.

– Причем большинство из нас, – сказал Уилл, – продолжают плыть по течению. Не хотим творить зло, но творим. И еще как!

И, реагируя непростительным образом на непростительные поступки, Уилл Фарнаби с отвращением рассмеялся. Рассмеялся потому, что знал доброту Молли, но тем не менее вполне сознательно избрал розовый альков, сделав Молли глубоко несчастной, послужив причиной ее гибели, вызвав в себе гнетущее чувство вины, а потом и боли. Мучительной боли, которая совершенно не соответствовала низкопробному фарсу, ставшему ее причиной, когда Бабз сделала то, что мог заранее предсказать любой недоумок, – вышвырнула Уилла из своего инфернального, подсвеченного рекламой джина рая и завела нового любовника.

– Что с вами? – спросила Сузила.

– Ничего. А почему вы спрашиваете?

– Потому что вы совершенно не умеете скрывать своих чувств. Вы думали о чем-то, что сделало вас очень несчастливым.

– Вы весьма проницательны, – сказал он и отвел глаза.

Наступило долгое молчание. Должен ли он все ей выложить? Поведать историю о Бабз, о бедняжке Молли, о себе самом? Рассказать обо всем том гнусном и бессмысленном, о чем даже в пьяном виде никогда не рассказывал своим лучшим друзьям? Потому что друзья и так слишком много знали о нем, как и об остальных действующих лицах. О гротескной и сложной игре, в которой он всегда так охотно принимал участие (он – то есть не просто английский джентльмен, но и представитель богемы, потенциальный поэт, который, в отчаянии осознав, что хорошего поэта из него не выйдет, стал блестящим журналистом и щедро оплачиваемым частным агентом богатого человека, презираемого им). Нет, даже перед самыми надежными друзьями он бы до такой степени не раскрылся. Но вот эта маленькая смуглая незнакомка, чужестранка, которой он уже был обязан столь многим, кому, практически ничего не зная о ней, так доверился, не станет выступать с предвзятыми умозаключениями и с односторонними суждениями. А быть может, подумал он с надеждой (хотя давно и тщательно отучал себя от всяких надежд), откроет ему путь к неожиданному озарению, окажет действенную, сугубо практическую помощь. (А, видит Бог, он нуждался в помощи, хотя никогда и ни за что не признал бы этого вслух – о чем Богу тоже было прекрасно известно!)

Как муэдзин с минарета, одна из говорящих птиц затянула свое с верхушки высокой пальмы, росшей позади рощицы манго:

– Здесь и сейчас, парни. Здесь и сейчас, парни.

Уилл решился на полную откровенность с ней, но начал не бросившись в омут с головой, а окольным путем, заговорив сначала не о своих проблемах, а о ее. Не глядя на Сузилу (он почему-то решил, что так будет пристойнее), он сказал:

– Доктор Макфэйл сообщил мне о том… О том, что произошло с вашим мужем.

Слова словно провернули меч, вонзенный в ее сердце, но этого следовало ожидать как чего-то неизбежного и потому вполне нормального.

– В следующую среду исполнится уже четыре месяца, – сказала она, а потом добавила задумчиво: – Двое людей, две совершенно разные индивидуальности, но они сложились вместе, и получился как будто новый единый организм. А потом половину этого организма внезапно ампутировали. Но только вторая половина не умирает, не может умереть, не должна.

– Не должна?

– По многим причинам. Дети – только одна из них. Такова природа вещей. Но нужно ли объяснять, – добавила она с легкой улыбкой, которая только подчеркнула глубину печали в ее глазах, – что все эти причины нисколько не облегчают шока от ампутации или не делают более терпимой боль. Единственное, что хоть немного помогает, – это как раз то, о чем мы только что говорили: Контроль над Судьбой. Но даже он… – Она вздохнула. – К. С. может дать тебе возможность совершенно безболезненно родить ребенка. Но сделать тебя нечувствительной к горю – нет. И разумеется, так и должно быть. Если бы человек мог снять с себя боль утраты – это сделало бы его неполноценным человеком.

«Неполноценным человеком, – подумал он. – Неполноценным человеком».

Эти два емких слова. Насколько же полно суммировали они его собственную сущность!

– Но самое ужасное, – сказал он вслух, – это знать, что другой человек погиб по твоей вине.

– Вы были женаты? – спросила она.

– Двенадцать лет. До прошлой весны…

– И как она умерла?

– Она разбилась в автокатастрофе.

– В автокатастрофе? Тогда как это могло быть вашей виной?

– Авария произошла, потому что… Словом, в результате зла, которого я не хотел сотворить, но сотворил. В тот день случилась развязка. Душевная рана привела ее в смятение, сделала рассеянной, а я позволил ей сесть за руль. Позволил уехать навстречу лобовому столкновению.

– Вы любили ее?

Он некоторое время колебался. Потом медленно помотал головой.

– У вас был кто-то другой? Кто-то, кто был вам более дорог?

– Был кто-то, кем на самом деле я не дорожил совершенно. – Он изобразил гримасу сардонической издевки над самим собой.

– И это было зло, которого вы не хотели, но сотворили?

– Да, я творил зло до тех пор, пока не убил женщину, которую должен был бы любить, но не любил. Продолжал творить даже после того, как убил ее, хотя сам себя ненавидел за это. Но еще больше я ненавидел ту, кто заставила меня сделать это.

– Заставила сделать это, как предполагаю, потому что обладала притягательным для вас телом?

Уилл кивнул, и они снова замолчали.

– Вы знаете, как это бывает, – спросил он после долгой паузы, – когда чувствуешь, что на самом деле нет ничего реального – включая тебя самого?

Сузила кивнула.

– Но иногда это происходит как раз тогда, когда человек понимает, что все, включая его самого, куда как более реально, чем ему представлялось. Это похоже на переключение передач: нужно перейти на нейтральную, чтобы включить повышенную.

– Или пониженную, – сказал Уилл. – В моем случае я не повысил передачу, а понизил ее. Даже не понизил, а врубил задний ход. Впервые это произошло, когда я ждал автобуса, чтобы отправиться домой с Флит-стрит[39]. Тысячи и тысячи людей окружали меня, все куда-то спешили, каждый был уникален, каждый представлялся себе центром вселенной. Потом из-за туч показалось солнце. Все предстало в необычайно ярком и ясном свете. И вдруг с почти слышным щелчком все эти люди превратились в личинок.

– Личинок?

– Да, в таких мелких белых червячков с черными головками, которые обычно заводятся в протухшем мясе. На самом деле ничего, конечно же, не случилось. Лица людей оставались все такими же, прежней была их одежда. Но в то же время они стали червяками. И даже не реальными червяками, а их призраками, иллюзией личинок мясной мухи. А я сам был лишь иллюзией наблюдателя за личинками. Я жил потом многие месяцы в мире червей. Жил в нем, работал в нем, ходил обедать и ужинать, и все это без малейшего интереса к тому, чем я занимался. Без намека на удовольствие или радость жизни, абсолютно лишенный желаний, а потом, когда попытался заняться любовью с молодой женщиной, с которой в прошлом иногда развлекался, понял, что стал полнейшим импотентом.

– А чего вы ожидали?

– Именно этого.

– Тогда что же, скажите, ради бога, зачем…

Уилл улыбнулся ей одной из своих самых застенчивых улыбок и пожал плечами:

– Из чисто научного интереса. Я уподобился энтомологу, изучавшему способ размножения или, если хотите, половую жизнь фантомного червя.

– После чего, как я догадываюсь, все стало казаться еще более нереальным?

– Да, еще более, – подтвердил он, – если такое было возможно.

– Но что стало изначальной причиной появления личинок? Что породило их?

– Началось, видимо, с того, – ответил он, – что я был все-таки сыном своих родителей. Пьяницы-грубияна и христианки-мученицы. А помимо наследия, полученного от родителей, – продолжил он после краткой паузы, – я еще был и племянником своей тетушки Мэри.

– А какую роль в этом сыграла тетушка Мэри?

– Ее одну я по-настоящему когда-либо любил, но мне исполнилось только шестнадцать, когда у нее обнаружили рак. И она лишилась правой груди. Прошел всего год, и она осталась без левой тоже. После этого девять месяцев рентгеновского облучения и чрезмерная доза радиации. А рак между тем проник в печень, и это означало конец. Я оставался с ней тогда все время. Для подростка это было, видимо, то самое либеральное обучение – действительно либеральное!

– Обучение чему?

– Элементарной Прикладной Бессмыслице. А всего через неделю, как я прошел свой личный курс этой науки, начались всеобщие занятия ею. Вторая мировая война. За которой незамедлительно последовала программа повышения квалификации в виде первой «холодной войны». Я же все это время провел в стремлении стать поэтом и постепенном осознании, что попросту лишен необходимых для этого качеств. Потом, уже после войны, мне пришлось заняться журналистикой ради заработка. На самом деле я готов был жить впроголодь, если необходимо, но писать нечто достойное – хорошую прозу, если настоящей поэзии не получалось. Но в будущих планах я не учел своих дражайших родителей. К тому времени, когда в январе сорок шестого мой отец умер, он успел промотать те небольшие сбережения, которые унаследовала наша семья, и так вышло, что к моменту долгожданного и благословенного вдовства мою мать окончательно изуродовал артрит – она нуждалась в материальной поддержке. Вот так я оказался на Флит-стрит, материально поддерживая ее с такой легкостью, с таким успехом, что это стало бесконечно унизительным.

– Почему же унизительным?

– А вы бы не чувствовали себя униженной, зарабатывая приличные деньги на самых дешевых, самых поверхностных, самых бездарных текстах? Я добился успеха именно потому, что оказался такой явной и неисправимой посредственностью.

– И в чистом остатке получили окружение из червяков?

Он кивнул:

– Не простых червяков – призрачных. И здесь наступает момент, когда в моем рассказе пора появиться Молли. Я познакомился с ней на великосветской червячной вечеринке в Блумсбери. Нас представили друг другу, мы вежливо, но банально побеседовали о беспредметном искусстве. Не желая видеть перед собой еще одну личинку, я избегал смотреть на нее, но она, должно быть, все время смотрела на меня. У Молли были очень бледного оттенка серо-голубые глаза, – добавил он как бы в скобках, – но глаза, которые видели все. Она отличалась поразительной наблюдательностью, но наблюдала все и вся без тени предвзятости или осуждения. Если она видела зло, то не спешила предавать его анафеме, а просто ощущала огромную жалость к человеку, которого одолевали подобные мысли или что-то заставляло совершать дурные поступки. Так вот, как я уже сказал, она, вероятно, смотрела на меня все то время, пока я с ней разговаривал, потому что совершенно внезапно спросила, отчего я такой грустный. Я к тому времени успел изрядно выпить, а ее вопрос не казался назойливым или неуместным, и потому я рассказал ей о червяках. «Вы – тоже один из них, – закончил я и впервые бросил на нее взгляд. – Голубоглазая личинка с лицом одной из тех святых женщин, что обычно окружают распятого Христа на картинах фламандских живописцев».

– Неужели ей польстило такое сравнение?

– Мне показалось, что да. Она отошла от католической религии, но все еще питала слабость к распятию и святым женщинам. Как бы то ни было, но на следующее утро, когда я завтракал, она мне позвонила. Не хочу ли я поехать вместе с ней за город? Было воскресенье, и, чудесным образом, день выдался ясный. Я согласился. Мы провели час в зарослях орешника, собирая примулы и любуясь анемонами. Анемоны никто не собирает, – объяснил он, – потому что они уже через час вянут. Я тогда много смотрел то на орешник, то на цветы. Сначала невооруженным глазом, а потом через увеличительное стекло, которое захватила с собой Молли. Не знаю почему, но это возымело на меня изумительное терапевтическое воздействие – просто разглядывать сердцевины примул и анемонов. До конца дня я больше не встретил ни одного червяка. Но Флит-стрит оставалась на своем месте, дожидаясь меня, и к обеду в понедельник она вся кишела ими, как всегда. Миллионами личинок. Но теперь я знал, что мне делать. В тот же вечер я отправился в мастерскую Молли.

– Она была художницей?

– Нет, настоящей художницы из нее не вышло, и она понимала это. Понимала, но не раздражалась, а просто делала все как можно лучше для человека, обделенного талантом. Она писала не ради создания произведения искусства. Ей нравилось смотреть на вещи, и сам процесс попытки тщательно воспроизвести увиденное тоже нравился. В тот вечер она снабдила меня холстом и палитрой, посоветовав тоже попробовать.

– И это сработало?

– Сработало так хорошо, что, когда через пару месяцев я разрезал подгнившее яблоко, червяк в его центре оказался не трупной личинкой, формально оставаясь червяком. Объективно говоря, он обладал всеми качествами червя, и мы оба его так и изобразили – нам всегда нравилось писать одно и то же.

– Да, но что происходило с другими личинками, с фантомными червями, а не с паразитом в яблоке?

– Со мной все еще случались рецидивы видений, особенно на Флит-стрит и на приемах с коктейлями, но их стало определенно меньше, и они больше не преследовали меня так настойчиво и пугающе. А тем временем в мастерской началось нечто новое. Я заметил, что влюбляюсь – влюбляюсь, потому что любовь заразительна, а Молли, совершенно очевидно, уже по уши влюбилась в меня. Чем я ее так привлек? Одному Богу известно.

– Даже я вижу несколько вероятных причин для этого. Она могла полюбить вас потому… – Сузила оценивающе посмотрела на него и улыбнулась. – Просто потому, что вы довольно привлекательны для столь странной породы рыб, к которой принадлежите.

Он рассмеялся.

– Вот уж спасибо за роскошный комплимент!

– Но с другой стороны, – продолжала Сузила, – и здесь уже нет ничего для вас лестного, она могла влюбиться в вас, поскольку чувствовала к вам несусветную жалость.

– Боюсь, что вторая версия ближе к истине. Молли была прирожденной Сестрой Милосердия.

– Но вот только Сестра Милосердия и Жена-Любовница – это далеко не одно и то же.

– Что я и испытал на собственной шкуре, – сказал он.

– После того как женились на ней, полагаю?

Уилл секунду колебался с ответом.

– Вообще-то, – ответил он, – это произошло даже раньше. Но не потому, что она проявляла какое-либо нетерпение в своих желаниях, а всецело из-за ее стремления сделать все возможное, чтобы угодить мне. Потому что на словах она в принципе не верила в прочность уз брака и всегда выступала за свободную любовь, а что еще более удивительно, – вспомнил он совершенно невероятные вещи, которые Молли не моргнув глазом могла произносить даже в присутствии его матери, – обожала обсуждать эту самую свободную любовь. Тут я должен был насторожиться.

– То есть вы все заранее знали, – подвела итог Сузила, – но все же женились на ней?

Уилл ничего не сказал, а лишь кивнул в ответ.

– Потому что как джентльмен чувствовали себя обязанным жениться, верно?

– Да, отчасти по этой старомодной причине, но и потому, что влюбился в нее.

– Так вы все-таки ее полюбили?

– Да. Нет. Не знаю. Но в то время я действительно знал. Или мне так казалось. Я убедил себя, что в самом деле люблю ее. Хотя я понимал, как понимаю и сейчас, в чем заключалась причина подобной убежденности. Я был благодарен ей за изгнание червей из моей жизни. А к благодарности примешивалось уважение. И восхищение. Она была настолько лучше и честнее меня самого. Но к несчастью, вы правы: Сестра Милосердия не равноценна Жене-Любовнице. Вот только я готов был принимать Молли такой, какой она была. На ее условиях, а не на моих собственных. Мне тогда легко верилось, что ее условия намного предпочтительнее моих.

– И как скоро, – поинтересовалась Сузила после продолжительного молчания, – вы начали заводить интрижки на стороне?

Уилл снова улыбнулся пристыженной улыбкой.

– День в день ровно через три месяца после свадьбы. Впервые я согрешил с одной из секретарш в редакции. Боже, какое занудство! А потом появилась юная художница, маленькая кудрявая еврейка, которой Молли помогала деньгами, пока она училась в школе изобразительного искусства Слейда. Я навещал ее в мастерской дважды в неделю с пяти до семи. Молли узнала об этом только почти через три года.

– И, как нетрудно догадаться, была очень огорчена, не так ли?

– Значительно сильнее, чем я мог себе даже вообразить.

– И что же вы сделали по этому поводу?

Уилл тряхнул головой.

– С этого места все начинает усложняться, – сказал он. – В мои планы не входило прекращать свои визиты на коктейли к Рейчел, но я ненавидел себя за то, что приношу Молли столько горя. Но в то же время я ненавидел и ее за такую острую реакцию на все. За неизбывную печаль. У меня вызывали отторжение ее страдания и любовь, которая была причиной страданий. Мне представлялось это несправедливым. Чем-то вроде шантажа, чтобы принудить меня отказаться от несерьезных и почти невинных любовных утех с Рейчел. Но своей безмерной любовью и безысходным горем из-за того, что я делал – хотя она сама толкала меня на это, – Молли невыносимо давила на меня, хотела ограничить мою свободу. Но и печаль ее была неподдельной, а потому, даже ненавидя ее за шантаж, я не мог не испытывать к ней жалости. Но только жалости, – подчеркнул он, – а не сострадания. Потому что сострадание подразумевает совместную муку, а я любой ценой желал избавить себя от всякой боли и мук, причиняемых мне ее страданиями, избежать тех жертв, которые были необходимы с моей стороны, чтобы ее мучения прекратились. Жалость стала моим ей ответом. Я жалел ее как бы со стороны, если вы понимаете смысл моих слов, жалел, играя роль независимого наблюдателя, эдакого эстета, знатока любовных пыток. Причем моя эстетская жалость принимала такие интенсивные формы каждый раз, когда я начинал думать о том, как она несчастна, что порой я мог даже счесть это почти признаком моей к ней любви. Но только почти. Потому что когда я пытался выразить свою жалость физической нежностью (а мне приходилось прибегать к этому единственному способу, чтобы хотя бы на время притупить ее боль, а значит, – и расстройство чувств, в которое приводила ее боль меня самого), то нежность оборачивалась разочарованием намного раньше, чем достигала желаемого результата. И разочарование наступало именно в силу того, что она на самом деле была для меня Сестрой Милосердия, а не настоящей женой. И все же во всех проявлениях, кроме чувственного, она преданно любила меня – и эта преданность взывала к ответной верности с моей стороны. Но я не желал слышать этот зов. Быть может, я попросту в силу своей натуры не способен на преданность. И потому вместо благодарности за ее самоотверженность я испытывал чувство отвращения. Таким путем кто-то заявлял свое право на исключительное обладание мной, а я подобные посягательства заведомо и решительно отвергал. Вот так мы и жили, постоянно на грани кризиса, непрерывно возвращаясь к началу старой, как мир, драмы – драмы любви, неспособной к чувственности, и чувственности без любви, что вызывало странную смесь реакций: вины и гнева, жалости и отвращения, порой истинной ненависти (но всегда с налетом раскаяния), и все это сопровождалось – хотя всего лишь контрапунктом – моими тайными вечерами наедине с маленькой кудрявой художницей.

– Надеюсь, хотя бы они приносили удовольствие? – полюбопытствовала Сузила.

Он пожал плечами:

– Лишь весьма умеренное. Рейчел никак не могла забыть, что она – интеллектуалка. У нее была манера в самый неподходящий момент вдруг спросить, что ты думал о Пьеро ди Козимо. Подлинного наслаждения, как, разумеется, и настоящей агонии я ни разу не испытал до того, как на сцене появилась Бабз.

– Когда это произошло?

– Чуть больше года назад. В Африке.

– В Африке?

– Меня послал туда Джо Альдегид.

– Тот человек, которому принадлежат газеты?

– И многое другое. Он был женат на Эйлин – тетушке Молли. Могу добавить: это образцовый семьянин! Вот почему он так непоколебимо убежден в своей правоте, даже когда занимается самыми постыдными финансовыми махинациями.

– А вы на него работаете?

Уилл кивнул:

– Это был свадебный подарок Джо для Молли – он пристроил меня в одну из своих газет за жалованье, которое в два раза превышало то, что я получал у предыдущего работодателя. По-королевски! Но и то правда – он очень любил Молли.

– Тогда как он реагировал на Бабз?

– О ней он так и не узнал. Даже не подозревал, что Молли попала в аварию не без причины.

– Значит, он продолжает давать вам работу ради памяти вашей покойной жены?

Уилл передернул плечами.

– Меня извиняет то, – сказал он, – что я должен материально поддерживать больную мать.

– И само собой, вам не нравится идея снова стать бедным.

– Само собой.

Они помолчали.

– Давайте вернемся в Африку, – предложила под конец паузы Сузила.

– Меня командировали туда для написания серии статей о негритянском национализме. Не говоря уже о нескольких мелких и щекотливых деловых поручениях Дяди Джо. И когда я сел в самолет из Найроби, чтобы вернуться домой, она занимала соседнее кресло.

– Так вы оказались рядом с той женщиной, у которой было меньше всего шансов вам понравиться?

– Она теоретически не могла мне ни нравиться, ни быть даже симпатичной, – подтвердил он. – Но если вы наркоман, то вам не обойтись без зелья – хотя вы заранее знаете, что оно станет причиной вашей гибели.

– Занятно, но на Пале у нас почти нет наркоманов, – задумчиво сказала она.

– Даже тех, для кого наркотик – секс?

– Для сексуальных наркоманов наркотиком служат люди. Другими словами, это попросту любвеобильные персоны.

– Но даже любовники порой ненавидят людей, которых любят.

– Естественно. Потому что тот факт, что у меня всегда одно и то же имя, те же глаза, тот же рот, не делает меня все время одной и той же женщиной. Признание этого факта и умение разумно реагировать на него – важная часть Искусства Любви.

Как можно более сжато он рассказал ей последнюю часть своей истории. В основе своей это была та же история даже с появлением на сцене Бабз, но только все значительно усугубилось. Бабз оказалась той же Рейчел, но наделенной большей властью, если можно так выразиться, возведенной в квадрат или даже в энную, значительно более высокую степень. Поэтому горе, которое он приносил Молли из-за Бабз, возросло в той же пропорции, оказалось куда как значительнее, чем любые страдания, связанные с Рейчел. И в той же степени увеличилось его собственное озлобление, чувство досады и гнева, которые вызывал шантаж со стороны Молли своей любовью и душевными муками, его раскаяние и жалость, его решимость вопреки раскаянию и жалости получать то, чего ему хотелось, то, за вожделение к чему он сам себя ненавидел, но категорически отказывался отвергнуть. Бабз же между тем становилась все требовательнее, занимала все больше и больше его времени. Причем не только в клубнично-розовом алькове, но и вне его: в ресторанах, в ночных клубах, на вечеринках у ее омерзительных друзей, в поездках на уик-энды за город. «Только ты и я, милый, – говорила она, – одни лишь мы вместе». Эти моменты уединения и изоляции давали ему возможность ненадолго забыть всю глубину ее пустоголовой вульгарности. Но его вожделение оказывалось сильнее любой скуки и банальности отношений, моральной и интеллектуальной чужеродности Бабз. И после очередного жуткого уик-энда он оставался столь же безнадежно привязан к Бабз и зависим от нее, как и прежде. А Молли, со своей стороны, не изменяла роли Сестры Милосердия и, несмотря ни на что, не могла избавиться от безнадежной зависимости от Уилла Фарнаби. Впрочем, безнадежной только для него – потому что его единственным желанием было, чтобы она перестала так сильно любить его и позволила спокойно отправиться в ад. А что касалось Молли, то ее привязанность к нему неизменно подкреплялась оптимистическими ожиданиями и надеждами. Она не переставала жить предчувствием чудесной трансформации, которая бы превратила его в того доброго, менее эгоистичного и любящего Уилла Фарнаби, каким, по ее упрямому мнению (несмотря на горькую реальность и бесконечные разочарования), он и был в своей истинной ипостаси. И только во время того фатального последнего разговора, только когда (наступив на горло жалости и дав волю злости на моральный шантаж с ее стороны) он объявил о своем намерении уйти от нее и переехать к Бабз, только тогда надежда окончательно уступила место безнадежности. «Ты это серьезно, Уилл? Ты и в самом деле собираешься так поступить?» – «Да, собираюсь». И с этим чувством безнадежности она направилась к своей машине, с этой безнадежностью уехала в пелену дождя – навстречу смерти. На похоронах, когда гроб опускали в могилу, он дал себе слово никогда больше не встречаться с Бабз. Никогда, никогда, никогда больше. Но тем же вечером, когда он сидел дома за письменным столом, стараясь сосредоточиться на статье «В чем проблемы нашей молодежи», пытаясь не вспоминать больницу, разверзшуюся могилу и собственную вину в том, что произошло, его заставил вздрогнуть резкий звук дверного звонка. Кто-то, видимо, прислал телеграмму с запоздалыми соболезнованиями… Он открыл, но на пороге увидел не почтальона, а Бабз, патетически не наложившую на лицо косметики и одетую во все черное.

«Мой бедный, бедный Уилл!»

Они сели на диван в гостиной. Она гладила его по голове. Оба плакали. А через час лежали в постели нагие. Три месяца спустя, что мог предвидеть последний недоумок, Бабз начала уставать от него. Прошло четыре месяца, и она познакомилась на каком-то коктейле с абсолютно восхитительным мужчиной из Кении. Одно потянуло за собой другое, и через три дня Бабз пришла домой, чтобы подготовить альков для нового обитателя и предупредить прежнего, что скоро ему освобождать место. «Ты это серьезно, Бабз? Ты и в самом деле собираешься так поступить?»

Да, она собиралась так поступить…

За окном послышался треск веток кустов, и мгновением позже раздался ужасно громкий, но странно немелодичный крик говорящей птицы:

– Здесь и сейчас, парни.

– Заткнись! – заорал Уилл в ответ.

– Здесь и сейчас, парни, – твердила майна. – Здесь и сейчас, парни. Здесь…

– Заткнись!

Воцарилась тишина.

– Мне пришлось заставить ее замолчать, – объяснил Уилл, – потому что, конечно же, она совершенно права. Здесь, парни; сейчас, парни. А там и тогда не имеют никакого значения. Или все не так? Как, к примеру, воспринимать смерть вашего мужа? Она тоже не имеет значения?

Сузила некоторое время молча смотрела на него, а потом медленно кивнула:

– В контексте того, чем я должна заниматься сейчас, – да, она не имеет никакого значения! Это то, чему мне пришлось научиться.

– Разве можно научиться забывать?

– Здесь дело не в том, чтобы все забыть. Учиться следует тому, как помнить, но не сгибаться под грузом прошлого. Как оставаться там, вместе с мертвыми, но одновременно быть здесь, в этом месте, рядом с живыми. – Она с грустью улыбнулась ему. – Это нелегко.

– Это нелегко, – повторил Уилл, и внезапно все его защитные стены рухнули, вся его гордость улетучилась. – Вы мне поможете? – спросил он.

– Договорились, – ответила она и протянула ему руку.

Приближавшиеся шаги заставили их обоих повернуть головы. В комнату вошел доктор Макфэйл.

Глава восьмая

– Добрый вечер, милая. Добрый вечер, мистер Фарнаби.

Его голос звучал бодро. Причем, как мгновенно отметила про себя Сузила, не синтетически, притворно бодро, а вполне естественно. А ведь по пути сюда он наверняка сделал остановку в больнице, должен был увидеться с Лакшми, как это сделала сама Сузила всего час-другой назад, заметить, насколько более изнуренной она выглядит, как все больше похоже на череп ее совершенно бесцветное теперь лицо. Полжизни, долгие полжизни любви, верности, взаимного прощения – и вот через день или два все кончится; он останется один. Но с него уже довольно было зла на сегодняшний день – оно ограничивалось одним местом и было связано с одной личностью. «Человек не имеет права, – сказал ей как-то тесть, когда они вместе покидали больницу, – не имеет права навязывать свои печали другим. Но в то же время не имеет права делать вид, что он не опечален. Нужно просто принять свое горе и отбросить абсурдные попытки проявлять стоицизм. Принять, принять…» Его голос изменил ему тогда. Посмотрев на него, она увидела, что его лицо намокло от слез. Через пять минут они сидели на скамейке на краю пруда с лотосами в тени огромного каменного Будды. Издав легкое бульканье, резкое, но приглушенное водой, невидимая им лягушка нырнула в пруд с покрытого листвой берега. Из глинистой мути дна тянулись толстые зеленые стебли, и набухшие бутоны цветов прорывались на поверхность, к воздуху, чтобы там и здесь синими и розовыми символами познания раскрыть свои лепестки для солнца и для осторожных визитов мушек, крохотных черных жучков и диких пчел из джунглей. Они останавливались в полете, зависали над цветком, стремительно бросались внутрь, и здесь же несколько блестящих голубых и зеленых стрекоз вели свою охоту на мошек.

«Татхата, – прошептал доктор Роберт. – Таковость»[40].

Они долго сидели молча. Потом он вдруг коснулся ее плеча.

«Взгляни».

Она посмотрела, на что он ей указывал. Два маленьких попугая расположились на правой руке Будды и затеяли свой любовный ритуал…

– Ты опять посидел немного у пруда с лотосами? – спросила она сейчас вслух.

Доктор Роберт чуть заметно улыбнулся ей и кивнул.

– Как там Шивапурам? – поинтересовался Уилл.

– Город приятен сам по себе, – ответил доктор. – Его главный недостаток заключен в близости к внешнему миру. Здесь мы можем себе позволить игнорировать его организованное безумие и заниматься своим делом. А там, со всеми этими антеннами, с постами прослушивания радио и каналами связи, без которых не может обходиться правительство, внешний мир буквально дышит тебе в затылок. Ты его слышишь, ощущаешь, чувствуешь его запах – да, до тебя как будто доносится даже его запах.

И он наморщил нос в гримасе комического отвращения.

– Произошли новые несчастья с тех пор, как я сам был там в последний раз? – спросил Уилл.

– Ничего из ряда вон выходящего в вашем мире. Жаль, не могу сказать того же про наш собственный.

– В чем проблема?

– Проблемы создает наш ближайший сосед полковник Дипа. Начать с того, что он подписал новый контракт с чехами.

– Новое оружие?

– Да, на шестьдесят миллионов долларов. Об этом сообщили по радио сегодня утром.

– Для чего ему столько, черт побери?

– Обычные причины. Стремление к славе и к власти. Удовлетворенное тщеславие и радости воинственного тирана. Терроризм и военные парады у себя дома; завоевания во имя Господне за рубежом. Что подводит меня ко второй весьма неприятной новости. Прошлым вечером полковник выступил с очередной из своих знаменитых речей о будущем возрождении Великого Ренданга.

– Великий Ренданг? А что это такое?

– Вот и вы об этом ничего не знаете, – сказал доктор Роберт. – А ведь Великий Ренданг – это территории, находившиеся под контролем султанов из Ренданг-Лобо между 1447 и 1483 годами. Они включали сам Ренданг, остров Никобар, примерно тридцать процентов площади Суматры и всю Палу. В наши дни это стало для полковника Дипы своего рода «ирридентой»[41].

– Серьезно?

– Да, это говорится с совершенно серьезным лицом. Хотя нет, не совсем так. С багровым, искаженным злобой лицом и громовым голосом, который он путем долгих тренировок сделал похожим на голос Гитлера. Великий Ренданг или смерть!

– Но великие державы никогда не допустят этого.

– Возможно, они не позволят ему претендовать на Суматру. Но Пала – совершенно иное дело. – Он покачал головой. – Пала, к великому несчастью, не имеет союзников. Мы не желаем видеть у себя коммунистов, но и капиталистов тоже. А меньше всего мы желали бы массовой индустриализации, что стремятся навязать нам обе стороны, хотя, конечно же, по разным причинам. Запад стремится к этому, поскольку у нас дешевая рабочая сила, и дивиденды инвесторов будут соответственно очень высокими. А Востоку это нужно потому, что индустриализация порождает пролетариат, благодатное поле для коммунистической агитации, которая в обозримом будущем может привести к созданию еще одной страны так называемой народной демократии. Мы отвергаем вас всех, и потому нас никто не любит. Независимо от своей идеологии все великие державы могут предпочесть Палу под контролем Ренданга и с доступными нефтяными месторождениями независимой Пале без доступа к нефти. Если Дипа нападет на нас, они лишь выразят сожаление, но ничего не сделают для нашей защиты. А когда он нас захватит и зазовет сюда нефтяные компании, они будут просто в восторге.

– Что вы можете противопоставить полковнику Дипе?

– Кроме пассивного сопротивления, ничего. У нас нет ни своей армии, ни могущественных друзей. У полковника есть и то и другое. Единственное, что мы сможем сделать, если он начнет агрессию, – это обратиться в Организацию Объединенных Наций. А пока нам следует объявить полковнику Дипе протест в связи с его последними заявлениями о Великом Ренданге. Мы это сделаем через нашего посла в Ренданг-Лобо, а затем и лично передадим великому диктатору, когда он прибудет с государственным визитом на Палу через десять дней.

– С государственным визитом?

– Да, для участия в праздновании дня совершеннолетия молодого Раджи. Приглашение он получил уже давно, но он держал нас в неведении, ждать нам его прибытия или нет. Сегодня вопрос наконец решился. У нас будет встреча на высшем уровне наряду с торжествами по случаю дня рождения. Но давайте поговорим о чем-нибудь более приятном. Как вы сегодня себя чувствуете, мистер Фарнаби?

– Не просто хорошо. Великолепно! И мне оказал честь своим посещением ваш действующий монарх.

– Муруган?

– Почему вы не сказали мне, что он – царственная особа?

Доктор Роберт рассмеялся.

– Опасался, что вы попросите об интервью.

– Как видите, я не стал этого делать. Как и с королевой-матерью.

– Значит, Рани тоже здесь побывала?

– Да, по приказу своего Внутреннего Голоса. И можете не сомневаться, Внутренний Голос послал ее по нужному адресу. Мой босс, Джо Альдегид, – один из ее лучших друзей.

– Она сказала вам, что старается притащить вашего босса сюда, чтобы добывать нефть?

– Да, она мне сообщила об этом.

– Мы отвергли его последнее предложение меньше месяца тому назад. Вы знали об этом?

Уилл испытал огромное облегчение, когда смог совершенно честно ответить, что не знал. Ни Джо Альдегид, ни Рани не сочли нужным информировать его о своей недавней неудаче.

– Моя работа, – продолжал он уже не столь искренне, – касается газетных дел, а не торговли сырьем.

Наступило молчание.

– Каков здесь мой статус? – спросил он затем. – Нежелательный иностранный элемент?

– К счастью, вы не являетесь торговцем оружием.

– Или религиозным миссионером, – добавила Сузила.

– Как и нефтяником, хотя ваше положение несколько более неопределенное в силу известной ассоциации.

– И насколько нам известно, вы не собираетесь искать на нашем острове залежи урана.

– Все эти люди принадлежат к числу первостепенных нежелательных для нас лиц. Как журналист вы попадаете во вторую категорию. То есть не относитесь к людям, которых мы охотно приглашаем посетить Палу. Но поскольку вы уже оказались здесь, никто не станет требовать вашей незамедлительной депортации.

– Я бы хотел задержаться на максимально разрешенный вашими законами срок, – сказал Уилл.

– Могу я поинтересоваться – почему?

Уилл колебался с ответом. Как агенту Джо Альдегида и репортеру с безнадежным желанием написать что-то стоящее, ему необходимо было остаться на острове достаточно долго, чтобы завершить переговоры с Баху и заработать себе год свободы. Но существовали и другие, более благопристойные причины.

– Если вы простите мне замечания личного характера, то я вам все объясню, – сказал он.

– Выкладывайте смело.

– Дело в том, что чем больше я узнаю вас, тем больше вы мне нравитесь. Мне бы хотелось больше узнать о вас. А одновременно, – добавил он, бросив взгляд на Сузилу, – я, быть может, смогу узнать нечто интересное о себе самом. Как долго мне разрешат здесь оставаться?

– По обычным правилам, мы отослали бы вас отсюда, как только ваше состояние здоровья позволило бы вам отправиться в путь. Но если Пала интересует вас всерьез и, что еще важнее, вас серьезно интересуете вы сами… Что ж, в таком случае мы можем слегка отклониться от правил. Или нам не стоит этого делать? Как считаешь, Сузила? Ведь как ни верти, а он работает на лорда Альдегида.

Уилл уже готов был снова заявить, что его работа – чисто газетная, но слова будто застряли у него в глотке, и он промолчал. Секунды шли. Доктор Роберт повторил свой вопрос.

– Согласна, – ответила через новую паузу Сузила, – определенный риск существует. Но что касается меня лично… Лично я, наверное, пошла бы на него. Я не совершаю ошибки? – обратилась она к Уиллу.

– Думаю, что вы можете доверять мне. По крайней мере хочется надеяться на ваше доверие.

Он рассмеялся, стараясь обратить все в шутку, но, к своему удивлению и с чувством неловкости, понял, что краснеет. «Чего мне стыдиться?» – мысленно обратился он к своей совести. Если здесь кого-то и обманывали, то только компанию «Стэндард» из Калифорнии. А когда сюда придет Дипа, кого будет волновать, кто и как получил концессию? Кем бы ты предпочел быть съеденным – волком или тигром? Что касается овцы, то ей это безразлично. Джо будет нисколько не хуже, чем его конкуренты. Но все равно он теперь уже жалел, что поторопился отправить то письмо. И почему, почему не могла та жуткая женщина оставить его в покое?

Сквозь простынку он почувствовал, как рука легла на его здоровое колено. Доктор Роберт улыбался, глядя на него сверху вниз.

– Можете остаться здесь на месяц, – сказал он. – Всю ответственность за вас я возьму лично на себя. И мы постараемся сделать все, чтобы показать вам как можно больше.

– Я вам очень благодарен за это.

– Когда сомневаешься, – продолжал доктор, – всегда исходи из предположения, что люди гораздо благороднее, чем ты можешь даже представить на основе известных тебе фактов. Такой совет дал мне Старый Раджа, когда я был совсем неоперившимся молодым человеком. – Он повернулся к Сузиле. – Напомни мне, сколько лет тебе было, когда Старый Раджа умер?

– Всего восемь.

– Все равно ты должна хорошо его помнить.

Сузила рассмеялась.

– Разве можно забыть то, как он говорил о себе самом. «Цитирую: «Я» (конец цитаты) люблю чай с сахаром». Милейший старик.

– Но подлинно великий человек!

Доктор Макфэйл поднялся и подошел к книжному шкафу, стоявшему между входной дверью и гардеробом. С нижней полки он извлек толстый красный альбом, уже сильно пострадавший от тропического климата и насекомых.

– Где-то здесь есть его фотография, – сказал он, переворачивая страницы. – А! Вот и она!

И Уилл обнаружил, что разглядывает выцветший снимок, изображавший маленького индуса в очках и набедренной повязке, выливавшего нечто из красиво расписанного соусника на небольшой, но широкий столбик.

– Что он такое делает?

– В очередной раз обливает фаллический символ растопленным маслом, – ответил доктор. – Мой бедный отец так и не сумел отучить его от этой привычки.

– Ваш отец что-то имел против фаллосов?

– Ни в коем случае, – ответил доктор Макфэйл. – Он относился к ним исключительно положительно. Он не одобрял их только в качестве символов.

– Чем ему не угодили символы?

– Они ему были не по душе, потому что он считал, что люди должны брать свою религию из прямых источников, как молоко от коровы, если вам так понятнее. Свежее молоко, а не со снятыми сливками, не пастеризованное и не обезжиренное. И уж ни в коем случае не из консервной банки – то есть теологического или литургического контейнера.

– А Раджа как раз питал слабость к таким контейнерам?

– Не ко всем подряд. Именно к этой их единственной форме. Он неизменно относился с трепетом к семейному фаллосу как к эмблеме Шивы. Он был вырезан из черного базальта более восьмисот лет назад.

– Понятно, – сказал Уилл Фарнаби.

– Покрывать маслом семейный фаллический символ стало для него сакральным актом, выражением красоты чувств через сублимацию идеи. Но ведь даже тончайшая из идейных сублимаций отстоит очень далеко от космической тайны, которую с ее помощью пытаются выразить. А красота чувств, связанная с сублимацией идеи, – разве можно выразить мистерию путем прямого действия? Никогда и ни за что. Надо ли говорить, что Старый Раджа все это прекрасно понимал? Даже лучше моего отца. Он пил молоко прямо из коровьего вымени; он и сам был молоком. Но обливание фаллоса маслом оставалось для него актом веры, отказаться от которого он не находил в себе сил. И не стоило его даже уговаривать. Но вот мой отец в том, что касалось символов, придерживался чисто пуританских взглядов. Он даже изменил строчку из Гёте – Alles vergängliche ist NIGHT ein Gleichnis[42]. Его идеалами были чисто экспериментальная наука с одной стороны спектра и чисто экспериментальный мистицизм с другой. Точный эксперимент на каждом уровне, а затем ясное, рациональное объяснение существа полученных результатов. Фаллосы и кресты, масло и святая вода, сутры, евангелия, образы, псалмы – ему бы очень хотелось полностью упразднить это все.

– А где же здесь место для произведений искусства? – спросил Уилл.

– Для них места не находилось вообще, – ответил доктор Макфэйл. – Но чего мой отец не понимал категорически, так это поэзии. Говорил, что любит ее, но не любил. Поэзия существовала сама по себе, поэзия представляла собой автономную вселенную, где-то там, в пространстве между реальным опытом и символами науки. И этого он никак не мог усвоить. Давайте найдем его фотографию.

Доктор Макфэйл перевернул еще несколько страниц альбома и указал на резко очерченный профиль с огромными кустами бровей.

– Какой типичный шотландец! – вырвалось у Уилла.

– А ведь его мать и бабка были паланками.

– В его лице их черты не проступают совершенно.

– Между тем как его дед, родившийся в Перте, мог сойти за типичного раджпута[43].

Уилл вгляделся в старый снимок молодого человека с овальным лицом и черными бакенбардами, опиравшегося локтями на мраморный пьедестал, поверх которого лежал невероятно высокий цилиндр.

– Это ваш прапрадед?

– Да, первый Макфэйл на Пале. Доктор Эндрю. Родившийся в 1822 году в Ройял Боро, где его отец Джеймс Макфэйл владел веревочной сучильней. Что как раз было очень символично, потому что Джеймс принадлежал к числу ярых кальвинистов и, будучи уверенным, что сам относится к числу избранных, получал неизъяснимое удовлетворение при мысли о миллионах людей, шедших по жизни с невидимыми веревочными петлями предопределенности на шеях, пока Старый Небожитель отсчитывал для каждого минуты, прежде чем затянуть петлю.

Уилл рассмеялся.

– Да, – согласился доктор Роберт, – сейчас это звучит довольно-таки комично. Но тогда никто не смеялся. В те времена это было серьезно – серьезнее, чем современная водородная бомба. Тогда все знали наверняка, что девяносто девять целых и девять десятых человечества заведомо приговорены к вечным адским мукам. Почему? Может быть, потому, что вообще никогда не слышали об Иисусе, а если слышали, то верили недостаточно сильно, чтобы Иисус избавил их от ада. А недостаток веры доказывался чисто эмпирическим путем через наблюдение, что души людей не находили себе покоя. Истинная вера определялась как нечто, дающее абсолютный душевный покой. Но ведь абсолютным душевным покоем не обладает практически никто. Следовательно, практически никто не верил в Бога положенным образом. Из чего вытекало, что практически каждому уготовано вечное наказание. Quod erat demonstrandum[44].

– Остается только удивляться, – заметила Сузила, – как они все не сходили с ума.

– К счастью, большинство из них верили только макушками своих голов. Вот этим местом. – Он похлопал себе по плеши. – Только малой частью мозга они допускали, что в их религии заключена Истина с самой большой буквы «И». Вот только их железы и кишки чувствовали лучше – знали, что все это чистейшая чепуха. Для основной их массы Истина была истиной только по воскресеньям, да и то лишь в том смысле, какой вкладывал в нее мистер Пиквик. Джеймс Макфэйл отлично осознавал это и преисполнился решимости сделать так, чтобы его дети не стали верующими только по праздникам. Они должны были верить в каждое слово священной чуши даже по понедельникам, даже на каникулах. И верить всем своим существом, а не только оставлять для веры угол на чердаке. Истинную веру и полное душевное равновесие нужно было навязать им силой, если требовалось. Как? Устраивая им ад на земле и обещая еще более жестокие муки в будущем. А если в своей дьявольской извращенности они отвергали истинную веру и мир в душе, им следовало всыпать посильнее сейчас и посулить еще более горячее адское пламя в загробном мире. При этом внушая им, что добрые дела ничего не стоят в глазах Господа, но зато жестоко наказывая за малейшую провинность. Вдалбливая им мысль об изначальной порочности их натуры, а потом подвергая битью за то, кем они являлись помимо своей воли.

Уилл Фарнаби вернулся к просмотру альбома.

– А у вас есть фото этого вашего милейшего предка?

– Был когда-то написанный маслом портрет, – ответил доктор Макфэйл, – но полотно не выдержало сырости, а насекомые довершили дело. Великолепный образчик живописи того времени. Как портрет Иеремии эпохи Высокого Возрождения. Представьте себе – величественное лицо, горящие вдохновением глаза и густая борода пророка, которая скрывала зачастую много физиономических недостатков. Единственная реликвия, оставшаяся от него, – карандашный рисунок с изображением его дома.

Он перевернул еще одну страницу, и там обнаружился упомянутый рисунок.

– Все из крепчайшего гранита, – продолжал он, – с решетками на каждом окне. А внутри этой уютной семейной Бастилии систематически творились бесчеловечные дела! И надо ли говорить, что творились они во имя Христово и ради самых благих намерений… Доктор Эндрю оставил незавершенную автобиографию, а потому нам все известно об этом.

– И дети не получали никакой поддержки от своей матери?

Доктор Макфэйл покачал головой.

– Она носила фамилию Камерон и была такой же ярой кальвинисткой, как и сам Джеймс. Быть может, даже более ярой кальвинисткой. Будучи женщиной, ей приходилось гораздо больше в себе преодолевать, справляться со свойственным женщинам инстинктивным стремлением к здравому смыслу. Но она с ним справлялась – героически справлялась. Она не только не сдерживала жестокости мужа, но поддерживала его и даже науськивала. Назидательные беседы проводились перед завтраком и перед обедом, проверка знаний катехизиса и заучиваний эпистол наизусть по воскресеньям. А каждый вечер, когда все проступки, совершенные за день, подсчитывались и суммировались, начиналась методичная порка хлыстом для верховой езды с ручкой из китового уса по голым задницам. Всех шестерых детей – и мальчиков, и девочек – в порядке старшинства.

– Меня всегда подташнивает от этих рассказов, – призналась Сузила. – Чистейший садизм.

– Нет, не чистейший, – возразил доктор Макфэйл. – Прикладной садизм. Садизм, имевший основательный внешний мотив, садизм на службе идеала, проявление религиозных убеждений. И это тема, – добавил он, обращаясь к Уиллу, – достойная исторического исследования: взаимосвязь теологии и телесных наказаний детей. У меня есть теория, что те дети, которых систематически подвергали порке, вырастали в убеждении, что Бог – это Иная Сущность. Разве этот термин не стал частью популярного жаргона в вашей части мира? И наоборот, там, где дети воспитывались, не подвергаясь физическому насилию, Бог становился важной частью их существа и бытия. Вера людей, таким образом, находит отражение в состоянии их попок в детском возрасте. Взгляните хотя бы на иудеев – горячих сторонников порки детей. И то же самое делали все добрые христиане даже в Эпоху Веры[45]. Отсюда Иегова, отсюда Первородный Грех, отсюда извечно недовольные Отцы римской и протестантской ортодоксии. В то время как среди буддистов и индуистов религиозное наставление никогда не допускало насилия. Никаких красных полос на маленьких ягодицах, и пожалуйте: Tat tvam asi – Ты есть То, твое сознание и Божественное неразделимы. А теперь возьмем пример квакеров. Они в своей ереси дошли до веры во Внутренний Божественный Свет, и что же произошло? Квакеры перестали пороть детей и стали первой христианской сектой, выступившей против рабства.

– Но порка детей, – попытался возразить Уилл, – уже давно вышла из моды и у нас. И тем не менее именно сейчас стала популярна концепция Иной Сущности.

Но доктор Макфэйл отмахнулся от его аргумента.

– Это типичный случай неизбежной реакции, которая следует за действием. Во второй половине девятнадцатого века свободомыслие и гуманитарные идеи так укрепили свои позиции, что оказали воздействие даже на правоверных христиан, большинство из которых перестали избивать детей. На нежных местах новых поколений не осталось красных рубцов. Как следствие – они перестали воспринимать Бога как Иную Сущность, а изобрели Новое Мышление, Единство, Христианскую Науку, то есть пошли по стопам псевдовосточных ересей, где Бог целиком един с человеком. Эти движения существовали уже во времена Уильяма Джеймса, а с тех пор только набирали силы инерции. Но тезис всегда вызывает антитезис, и с течением времени ереси породили Новую Ортодоксию. Долой Единение с Богом! Да здравствует Иная Сущность! Назад к Августину, назад к Мартину Лютеру! Одним словом, назад к двум самым истерзанным задницам в истории христианского учения. Прочитайте «Исповеди» (Блаженного Августина), прочитайте «Застольные беседы» (Лютера). Августина порол школьный учитель, родители только смеялись в ответ на его жалобы. Лютера систематически истязали не только учитель и отец, но даже его любящая вроде бы мамаша. И миру пришлось долго расплачиваться за шрамы на их задницах. Прусский милитаризм и Третий рейх – без поротого Лютера эти чудовищные явления никогда не появились бы. Или возьмите поротое богословие Августина, доведенное до логического завершения Кальвином и отлично усвоенное набожными обывателями вроде Джеймса Макфэйла и Джанет Камерон. Основная посылка: Бог есть Иная Сущность. Побочная посылка: человек полностью лишен всяких прав. Вывод: твори с задницами своих детей то же, что творили с твоей, то же, что Отец Небесный творил с коллективной задницей всего человечества со времен Великого Грехопадения, – порка, порка и только порка!

Они замолчали. Уилл Фарнаби еще раз посмотрел на рисунок гранитного жилища веревочных дел мастера и подумал обо всех гротескных и уродливых фантазиях, возведенных в ранг сверхъестественных фактов, и обо всех мерзких жестокостях, вдохновленных этими фантазиями, о боли и горестях, причиненных из-за них. И вспомнил, что не Августин придумал «суровость во благо», а Робеспьер, затем появился Сталин. И когда уже не стало Лютера, чтобы побуждать князей убивать крестьян, возник гениальный Мао, обративший их в рабов.

– Вас никогда не охватывает отчаяние? – спросил он.

Доктор Макфэйл помотал головой.

– Мы не отчаиваемся, – сказал он, – потому что знаем: все не обязательно должно обстоять так плохо, как в прошлом.

– Мы знаем, что может быть намного лучше, – добавила Сузила. – А известно нам это потому, что все уже намного лучше здесь и сейчас, на этом странном маленьком острове.

– Но сможем ли мы убедить других последовать нашему примеру или хотя бы сохранить наш собственный крошечный оазис гуманности посреди окружающей нас обезьяньей дикости вашего образа жизни – это, увы, уже совсем другой вопрос, – сказал доктор Макфэйл. – Нынешняя ситуация располагает к самому пессимистическому прогнозу. Но отчаяние? Нет, для полного отчаяния я пока не вижу причин.

– Даже когда вы читаете книги по истории?

– Даже когда читаю такие книги.

– Остается только позавидовать. Как вам это удается?

– Для этого нужно только помнить, что такое история. Хроника того, что человечество принуждало творить его невежество, и последствий раздутой самонадеянности, вылившихся в возвеличивание своего невежества, превращения его в политические или религиозные догмы.

Он снова обратился к альбому.

– Давайте вернемся к дому в Ройял Боро, к Джеймсу и Джанет, их шестерым детям, которых неумолимо жестокий Бог Кальвина приговорил к своим своеобразным «милостям». «Порка и порицание придают мудрости; а ребенок, предоставленный себе самому, лишь навлечет позор на голову матери». Промывание мозгов, усиленное психологическим стрессом и физической пыткой, – превосходное условие для опытов в стиле Павлова. Однако, к несчастью для организованной религии и политических диктатур, человеческие существа гораздо менее пригодны в качестве лабораторных животных, чем собаки. Впрочем, опыты над Томом, Мэри и Джин дали ожидаемые результаты. Том стал священником, Мэри вышла замуж за священника и обреченно умерла во время родов. Джин осталась дома, нянчилась сначала с матерью во время затяжного и мрачного периода, когда у той обнаружили рак, а потом еще двадцать лет медленно жертвовала собой ради старевшего и постепенно ставшего совсем дряхлым патриарха. Здесь все прошло по плану. Но вот с Энни, четвертым по старшинству ребенком, картина не сложилась как надо. Энни была хороша собой. И в восемнадцать лет ей сделал предложение капитан драгунов. Но капитан принадлежал к англиканской церкви, и его взгляды на человеческое бесправие и всесилие Бога оказались в корне неверными. На брак был наложен запрет. Казалось, Энни обречена разделить участь Джин, и она терпела десять лет. Но потом, уже двадцативосьмилетней, дала себя соблазнить второму помощнику капитана с судна «Ист-Индийской компании». И пролетели семь недель неземного счастья, какого она никогда прежде не знала. Ее лицо совершенно изменилось, сияя какой-то неземной красотой, ее тело излучало жизненную энергию. Но затем моряку пришлось на два года отправиться в плавание в Мадрас и в Макао. И четыре месяца спустя беременная, оставшаяся без друзей, в полном отчаянии Энни утопилась в Тэе[46]. Между тем Александр – следующий в семейной линии – бросил школу и сошелся с труппой актеров. В доме короля веревок с тех пор было запрещено даже упоминать его имя. Но существовал еще Эндрю, самый младший из отпрысков. Причем – чудо, а не дитя! Он был послушен, обожал усваивать преподававшиеся ему уроки, заучивал цитаты из Посланий апостолов быстрее и точнее, чем братья и сестры. Но затем, словно настало время укрепить ее веру в бесконечную порочность человечества, матушка застукала его однажды вечером за игрой со своими гениталиями. Его выпороли до крови, но уже через несколько недель снова поймали за тем же занятием, снова выпороли и приговорили к одиночному домашнему аресту на хлебе и воде. Ему было заявлено, что он согрешил против Святого Духа, а это, несомненно, послужило причиной развития рака у его матери. И все остававшиеся ему годы детства Эндрю провел, преследуемый кошмарными видениями ада. Но в равной степени преследовали его и прежние искушения, которым он предавался – только теперь уже надежно запершись в садовой уборной, – чтобы затем мучиться еще более зловещими предчувствиями жара адского пламени.

– Подумать только! – вставил свой комментарий Уилл Фарнаби. – Подумать только, что люди сейчас постоянно жалуются на отсутствие смысла в современной жизни! И сравните, какой жизнь была, когда считалась имевшей смысл. Если выбирать между рассказом идиота и рассказом кальвиниста, я, например, всегда предпочту выслушать идиота.

– Трудно не согласиться, – сказал доктор Макфэйл. – Но разве нет третьего варианта? Можно ведь послушать историю, рассказанную тем, кого нельзя считать ни дебилом, ни религиозным параноиком.

– Кого-то вполне душевно здорового. Для разнообразия, – добавила Сузила.

– Да, хотя бы для разнообразия, – повторил доктор Макфэйл. – Для блаженного разнообразия. А к счастью, даже в тех обстоятельствах всегда находилось достаточно людей, которых не способно было довести до краха самое извращенное воспитание. По всем правилам фрейдистских и павловских игр мой прадед должен был вырасти нравственным уродом. На деле же он вырос нравственным атлетом, духовно сильным человеком. Что лишний раз доказывает, – добавил он мимоходом, – насколько безнадежно неадекватны эти две ваши хваленые психологические схемы. Фрейдизм и бихевиоризм. Вроде бы находятся на разных полюсах, но совершенно одинаковы, когда речь заходит об изначально заложенных, врожденных различиях между индивидуумами. Как ваши многоуважаемые психологи обходятся с фактами подобных различий? Очень просто. Они их игнорируют. Они делают вид, что подобных фактов не существует. Вот откуда проистекает их полная неспособность помочь человеку справиться с какой-либо реальной ситуацией или, на худой конец, толково объяснить ее теоретически. Посмотрите, что произошло, например, в рассматриваемом нами случае. Братья и сестры Эндрю либо смирились с условиями, в которые были поставлены, либо были этими условиями уничтожены. Эндрю не смирился, но и не погиб. Почему? Потому что на колесе рулетки наследственности ему выпал счастливый номер. Он обладал более высокой сопротивляемостью, чем остальные, иной анатомией, другим биохимическим наполнением и особым темпераментом. Родители сделали все, чтобы навредить ему, как поступили со всеми своими детьми. Эндрю вышел из этих испытаний победителем почти без единой царапины в душе.

– Несмотря на великий грех против Святого Духа?

– От этого, по счастью, он сумел быстро избавиться во время первого же года учебы на медицинском факультете университета в Эдинбурге. Он все еще оставался мальчишкой семнадцати лет (тогда они начинали раньше). И в анатомичке этот юноша сразу наслушался самых богохульных непристойностей, которыми его товарищи студенты поднимали себе настроение, находясь в окружении разлагавшихся трупов. Слушал он их сначала с ужасом, с тошнотворным предчувствием, что Бог так просто им этого не оставит, что месть его будет ужасна. Но ничего не происходило. Богохульство процветало, а громогласные прелюбодеи в худшем случае время от времени подхватывали триппер. И страх в сознании Эндрю постепенно уступил место чудесному чувству облегчения и освобождения. Набравшись смелости, он стал рисковать и сам отпускать достаточно фривольные шуточки. А когда впервые произнес то самое слово из четырех букв – какое же получил удовольствие, какой чуть ли не религиозный экстаз испытал! А в свободное время читал «Тома Джонса», читал эссе «О чудесах» Юма, читал безбожника Гиббона. Доведя до приличного уровня свой французский, который начал изучать еще в школе, он добрался до Ламетри, штудировал труды доктора Кабаниса. Человек – это машина, мозг выделяет мысли, как печень выделяет желчь. Насколько же просто все оказалось, насколько ясно и очевидно! И с горячностью новообращенного он метнулся к атеизму. В его обстоятельствах это выглядело только естественным. Ты больше на дух не переносишь Блаженного Августина, не в силах заставить себя повторять пустую болтовню святого Афанасия. А потому ты выдергиваешь затычку и спускаешь их в сливное отверстие. Какое блаженство! Но это продолжается недолго. Скоро ты обнаруживаешь, что чего-то не хватает. Оказалось, что в ходе эксперимента ты выплеснул ребенка вместе с грязной мыльной водой теологии. Природа не терпит пустоты. Блаженство уступает место дискомфорту, и теперь ты уже роешься, проходя поколение за поколением, в череде разнообразных Уэсли, Паси, Муди, Билли Сандеях и Билли Грэмах, которые прилежно, как бобры, трудятся, чтобы закачать немного богословия обратно в опустевшую емкость. Все, на что способны подобные теоретики религиозного возрождения, – это напустить снова немного грязной воды, от которой постепенно ты так или иначе опять избавишься. И так далее, до бесконечности. Это было скучно и, как со временем убедился доктор Эндрю, совершенно лишено необходимости. А между тем он наслаждался впервые обретенной свободой. Взволнованный и обрадованный, он прятал эти свои чувства за внешней серьезностью, за маской невозмутимой отстраненности, в которой быстро привык являть себя внешнему миру.

– А что его отец? – спросил Уилл. – Ему пришлось выдержать битву с ним?

– Никакой битвы не было. Эндрю не любил противостояний. Он был из тех людей, которые всегда идут своим путем, но не афишируют этого факта и не вступают в споры с теми, кому больше нравится другая дорога. Старику не дали возможности в очередной раз разыграть из себя Иеремию. Дома Эндрю помалкивал о Юме и Ламетри, придерживаясь обычной рутины. Но как только курс обучения был завершен, домой он уже не вернулся. Он отправился в Лондон, где был принят врачом и натуралистом на военный корабль королевского флота «Мелампус», который отплывал в Южные моря, имея приказ составлять лоции, заниматься исследованиями и сбором научных образцов, а также всемерно защищать как протестантских миссионеров, так и британские интересы в целом. Поход на «Мелампусе» продлился ровно три года. Они заходили на Таити, провели два месяца на Самоа и месяц в архипелаге Маркизских островов. После сурового Перта острова показались Эдемом, но, к сожалению, Эдемом, не познавшим не только кальвинизма, капитализма и грязи, порождаемых цивилизацией, но также Шекспира и Моцарта, науки и логического мышления. Это был рай, но никуда не годный, решительно никуда не годный. Они продолжили плавание. Посетили Фиджи, Каролинские и Соломоновы острова. Уточнили карту северного побережья Новой Гвинеи. На Борнео научная группа сошла на берег, поймала беременную самку орангутанга и взобралась на вершину горы Кинабалу. Затем последовала неделя в Панное, две недели среди островов архипелага Мергуи, переход на запад к Андаманским островам, а оттуда – к континентальной Индии. Там во время пребывания на берегу моего прадеда сбросила с себя лошадь, и он сломал правую ногу. Капитан «Мелапуса» нанял другого корабельного лекаря и отплыл на родину. Спустя два месяца, полностью оправившись от травмы, Эндрю уже стал практикующим врачом в Мадрасе. Докторов там тогда не хватало, а больных было ужасающе много. Молодой человек процветал материально. Вот только жизнь в среде торговцев и чиновников при Президенте оказалась смертельно скучной. Он стал изгнанником, но без положительных моментов ссылки – без приключений и каждодневной новизны. Он оказался как бы в провинции – в тропическом эквиваленте Суонси или Хаддерсфилда. Но все же Эндрю удержался от искушения забронировать себе каюту на ближайшем пароходе, отправлявшемся домой. Он понял, что если выдержит здесь пять лет, то заработает достаточно денег, чтобы купить себе хорошую практику в Эдинбурге, – нет, даже в Лондоне, в самом Вест-Энде. Будущее рисовалось перед ним в розовых и золотых тонах. Он заведет себе жену, предпочтительно с каштановыми волосами и с приличным приданым. А потом и детишек – четверых или пятерых, – счастливых, непоротых, красивых. Его практика станет неуклонно разрастаться, у него появятся пациенты из высших кругов общества. Богатство, отличная репутация, чувство собственного достоинства и, кто знает, быть может, даже рыцарское звание. Сэр Эндрю Макфэйл выходит из своей четырехместной кареты на площади Белгравия. Великий сэр Эндрю, личный врач королевы. Постоянно вызываемый для сложных операций то в Санкт-Петербург, где его пациенты все великие князья, то в Тюильри, то в Ватикан, то в Высокую Порту. Восхитительные мечты! Но действительность, как выяснилось, оказалась значительно более непредсказуемой и интересной. Одним прекрасным утром к нему в приемную явился темнокожий незнакомец. На ломаном английском он объяснил цель своего визита. Его прислал с Палы сам Его Высочество Раджа, чтобы он нашел и привез с собой опытного западного хирурга. Вознаградить обещали по-царски. В буквальном смысле слова, как настаивал неизвестный. Доктор Эндрю тут же и не раздумывая принял приглашение. Отчасти, конечно, из-за денег, но главным образом от скуки, для перемены обстановки, в предвкушении приключения. Побывать на Запретном острове – соблазн оказался слишком велик.

– А должна вам напомнить, – вставила реплику Сузила, – что в те дни Пала была значительно более недоступной, чем даже сейчас.

– Так что можете себе вообразить, как охотно молодой доктор Эндрю ухватился за возможность, предоставленную ему Раджой через своего посланника. Через десять дней судно бросило якорь у северного берега Запретного острова. С сумкой медикаментов и хирургических инструментов, с небольшим металлическим чемоданом, куда он сложил одежду и самые ценные книги, его доставили на каноэ с выносными уключинами для весел через полосу прибоя на берег, пронесли в паланкине по улицам Шивапурама и опустили на землю только во внутреннем дворе дворца правителя острова. Августейший пациент с нетерпением дожидался его прибытия. Доктору Эндрю не дали времени, чтобы умыться, побриться и переодеться, а сразу доставили в покои Раджи. Он увидел весьма жалкого, смуглого, низкорослого мужчину лет сорока пяти, выглядевшего ужасающе изможденным под покровом из роскошных тканей, с лицом, которое так распухло и исказилось, что уже едва напоминало человеческое. Голос ему почти отказал, перейдя в хриплый, едва членораздельный шепот. Доктор Эндрю осмотрел больного. С верхнечелюстной кости, где она зародилась, опухоль распространилась уже по всем направлениям. От нее раздулся нос, она поразила правую глазницу и почти блокировала горло. Дышать стало тяжело, каждый глоток давался с сильнейшей болью, а спать пациент не мог совсем – стоило ему отключиться, как он начинал задыхаться и просыпался, мучительно и спазматически втягивая в себя воздух. Стало ясно, что без радикального хирургического вмешательства Радже суждено было умереть через пару месяцев. А в случае радикального хирургического вмешательства – еще раньше. Не забывайте, что все это происходило в старые добрые времена, когда операции проводились без антисептиков и обезболивания хлороформом. Даже при самых благоприятных обстоятельствах под ножом хирурга умирал каждый четвертый пациент. А если условия были далеки от идеальных, то шансы на успех резко падали. Пятьдесят на пятьдесят, тридцать к семидесяти, ноль к ста. Прогноз с заболеванием Раджи едва ли мог быть хоть сколько-нибудь оптимистичным. Пациент до крайности ослаб, а операция предстояла долгая, сложная и невыносимо болезненная. Представлялось вероятным, что он умрет прямо на операционном столе, но даже если бы выжил, то почти наверняка его уже через несколько дней доконало бы заражение крови. А в случае его смерти, поневоле задумался доктор Эндрю, какова будет судьба иноземного хирурга, убившего местного царька? Да и во время операции – кто будет держать властного пациента, когда тот начнет извиваться от боли под скальпелем? Найдутся ли у него слуги, способные не подчиниться, когда их повелитель заорет в агонии и прикажет немедленно отпустить его?

Возможно, самым разумным было бы сказать здесь и сейчас, что болезнь неизлечима, ничего предпринять нельзя, попросив отпустить его с миром обратно в Мадрас. Но затем он вновь окинул больного взглядом. Из-под чудовищной маски обезображенного, деформированного лица Раджа пристально смотрел на него – смотрел глазами приговоренного преступника, умоляющего судью о снисхождении. Тронутый мольбой, доктор Эндрю ободряюще улыбнулся ему, и мгновенно, стоило ему погладить тощую руку, его осенила идея. Совершенно абсурдная, безумная, основательно дискредитированная, но все-таки, все-таки…

Он вдруг вспомнил, как пять лет назад еще в Эдинбурге читал статью в журнале «Ланцет», в которой подвергался поношению печально известный профессор Эллиотсон за его пристрастие к животному магнетизму. Эллиотсон возмутил всех профессионалов своими рассуждениями о безболезненных операциях на пациентах, погруженных в гипнотический транс.

Этот человек был либо безнадежным дураком, либо бессовестным обманщиком. Так называемые доказательства в защиту столь полной чепухи объявлялись гроша ломаного не стоящими. Все это был вздор, шарлатанство, откровенное плутовство – и подобный праведный гнев на шести колонках издания. В то время, еще погруженный в Юма, Ламетри и Кабаниса, доктор Эндрю воспринял разгромный фельетон с одобрением. После чего напрочь забыл о любом намеке на реальное существование животного магнетизма. Но теперь у изголовья постели Раджи воспоминания вернулись к нему – безумный профессор, магнетические пассы, безболезненные ампутации, низкий уровень смертности, быстрое выздоровление. Возможно, в этом все-таки содержалось рациональное зерно? Он был глубоко погружен в свои размышления, когда, нарушив молчание, больной заговорил с ним. У какого-то молоденького матросика, сбежавшего со своего корабля в Ренданг-Лобо, а потом чудом сумевшего пересечь залив, Раджа научился потрясающе бегло говорить по-английски, но при этом, добросовестно подражая учителю, усвоил сильный акцент кокни[47].

– Ох уж этот прононс кокни! – со смехом повторил доктор Макфэйл. – Он постоянно упоминается в мемуарах моего прадеда. Он находил неправдоподобно неподобающим, чтобы король изъяснялся как Сэм Уэллер[48]. А в данном случае имело место не просто классовое несоответствие. Раджа был не только местным властителем, но и обладал мощным интеллектом, получил утонченное образование. Его отличали не просто глубокие религиозные убеждения (любой олух царя небесного может искренне верить в Бога), но и познания в теологии, подлинное духовное видение. Что такой человек выражает свои мысли на кокни, стало истинным шоком для шотландца ранней Викторианской эпохи, который, конечно же, читал «Посмертные записки Пиквикского клуба». Вопреки всем стараниям моего прадеда Раджа так и не сумел избавиться от неправильных дифтонгов и пропусков некоторых звуков в словах. Но все это было уже потом. А при их первой встрече в столь трагических обстоятельствах этот странный бедняцкий акцент показался даже трогательным. Сложив ладони в умоляющем жесте, страдалец прошептал: «Поможите мине, доктор Макфайл, поможите мине».

И этот зов о помощи стал решающим. Без всяких дальнейших колебаний доктор Эндрю зажал исхудалую руку Раджи между своими ладонями и начал очень уверенным тоном рассказывать о новой хирургической методике, недавно открытой в Европе и применяемой на практике пока лишь немногими наиболее выдающимися медиками. Затем, повернувшись к свите, толкавшейся все это время на заднем плане, он приказал всем покинуть помещение. Они не поняли его слов, но его тон и жесты не оставляли сомнений в том, чего он желал. С поклонами они удалились. Доктор Эндрю снял пиджак, закатал рукава рубашки и принялся делать те самые пресловутые гипнотические пассы, о которых с таким скептицизмом читал когда-то в «Ланцете». От макушки поперек лица и до верхней части полости живота, снова и снова, пока пациент не впадет в транс или (он вспомнил разгромный комментарий анонимного автора статьи) «пока священнодействующий мошенник не сочтет нужным объявить, что его одураченный подопытный находится под влиянием магнетизма». Шарлатанство, вздор, откровенное плутовство. Но все же, все же… Он продолжал трудиться в тишине. Двадцать пассов, пятьдесят пассов. Больной вздохнул и закрыл глаза. Шестьдесят, восемьдесят, сто, сто двадцать. В комнате стояла невероятная жара, рубашка доктора насквозь пропиталась потом, руки уже болели, но он с мрачным видом продолжал повторять одни и те же бессмысленные движения. Сто пятьдесят, сто семьдесят пять, двести. Это было плутовство и шарлатанство, но доктор преисполнился решимости заставить беднягу уснуть, даже если потребуется целый день. «Ты будешь спать, – громко произнес он, совершая двести одиннадцатый пасс. – Ты будешь спать». Голова пациента глубже погрузилась в подушку, и внезапно Эндрю уловил звук дрожащего сопения с присвистом. «И на этот раз, – поспешил добавить он, – ты не задохнешься. В твои легкие проникает достаточно воздуха, и ты не должен начать задыхаться». Дыхание Раджи стало равномерным и почти неслышным. Доктор Эндрю выполнил еще несколько пассов, а потом решил, что может позволить себе непродолжительный отдых. Вытерев пот с лица, он поднялся, потянулся и несколько раз прошелся по комнате из конца в конец. Усевшись снова рядом с постелью, он взял Раджу за одно из тонких, как веточка, запястий и прощупал пульс. Час назад он был почти сто ударов в минуту, но сейчас упал до семидесяти. Он приподнял руку; она бессильно повисла, как у мертвеца. Отпустил ее, и она упала под собственной тяжестью, лежа на постели неподвижно и апатично. «Ваше Высочество, – позвал он, а потом повторил еще громче: – Ваше Высочество!» Ответа не последовало. Это было шарлатанство, вздор, откровенное плутовство, но оно тем не менее подействовало. Явно сработало.

Крупный и яркий богомол запрыгнул на металлическую спинку кровати в ногах Уилла, сложил розоватые и белые крылышки, поднял маленькую плоскую головку и вытянул свои невероятно мускулистые передние лапки словно для молитвы. Доктор Макфэйл взял увеличительное стекло и склонился, чтобы рассмотреть насекомое.

– Gongylus gongyloides, – определил он. – Маскируется под цветок. Когда ничего не подозревающая муха или мошка прилетает, чтобы насосаться нектара, ее саму с аппетитом всасывают. А если это самка, то она еще и поедает собственных возлюбленных. – Он убрал лупу и откинулся на спинку стула. – Что неизменно поражает меня во вселенной, – сказал он, обращаясь к Уиллу Фарнаби, – так это ее самые невероятные проявления. Gongylus gongyloides, homo sapiens, первое появление моего прадеда на Пале и гипноз. Что может быть более непредсказуемым?

– Ничто, – ответил Уилл, – кроме моего собственного появления на Пале и гипноза. На Палу через кораблекрушение и подъем на неприступную скалу, а потом гипноз, достигнутый путем монолога о соборе в Англии.

Сузила рассмеялась.

– К счастью, мне не пришлось делать над вами множество пассов. В таком-то климате! Доктор Эндрю искренне восхищает меня. Чтобы довести пациента до гипнотической анестезии, порой требуется до трех часов повторения подобных движений.

– Но в результате он все же добился успеха?

– Да, триумфального.

– И он провел операцию?

– Провел, – ответил доктор Макфэйл, – но не сразу. Потребовались долгие приготовления. Доктор Эндрю сумел сначала внушить пациенту, что отныне он сможет глотать без боли. А потом в течение трех недель откармливал его. Между приемами пищи снова погружал в транс до того момента, когда наступало время очередной еды. Это чудо, на что способен ваш организм, если только дать ему шанс. Раджа набрал двенадцать фунтов веса и ощущал себя другим человеком. Новым человеком, полным возрожденных надежд и уверенности. Он уже знал, что сумеет выбраться из пропасти. Как и сам доктор Эндрю. В процессе укрепления веры Раджи он закалил свою собственную. Причем это была не слепая вера. Он чувствовал уверенность, что операция пройдет успешно. Но и непоколебимая уверенность не мешала ему делать все возможное, чтобы способствовать успеху. С самого начала он совершенствовал свои навыки гипноза. Транс, внушал он пациенту, становится все глубже, а в день операции гипнотический сон будет крепким, как никогда прежде. И будет длиться дольше. «Вы будете спать, – заверял он Раджу, – еще четыре часа по завершении операции, а когда проснетесь, не ощутите никаких болей». Доктор Эндрю заявлял это все еще со смесью скептицизма и полной уверенности. Здравый смысл и прошлый опыт говорили ему, что это никак невозможно. Но в сложившихся обстоятельствах весь прошлый опыт потерял какое-либо значение. Невозможное уже произошло, и не один раз. Не существовало никаких причин, чтобы оно не повторилось снова. Важнее всего было говорить, что это произойдет, – и потому он повторял обещание раз за разом. Все складывалось прекрасно, но самым лучшим стало изобретение доктором Эндрю репетиции.

– Репетиции чего?

– Хирургической операции. Они неоднократно прошли через все необходимые процедуры. Последняя репетиция состоялась утром в день операции. В шесть часов доктор Эндрю пришел в опочивальню Раджи и после небольшого разговора на отвлеченные темы приступил к пассам. Через несколько минут пациент погрузился в глубокий транс. Стадия за стадией, доктор Эндрю стал описывать, что он собирался проделать. Прикоснувшись к скуле рядом с правым глазом Раджи, он сказал: «Я начинаю с того, что натягиваю кожу. А потом скальпелем, – и он провел кончиком грифеля карандаша поперек щеки, – делаю надрез. Ты, разумеется, не чувствуешь ни боли, ни малейшего дискомфорта. А потом, когда главные ткани окажутся тоже рассечены, ты по-прежнему ничего не будешь чувствовать. Ты просто лежишь, погруженный в теплый сон, пока я взрезаю щеку до самого носа. Время от времени я делаю паузу, чтобы восстановить кровеносный сосуд, но потом продолжаю. А когда эта часть работы завершится, я буду готов взяться за саму опухоль. Она уходит корнями в эту пазуху, откуда разрослась вверх под скулы и глазницы, а затем вниз – к глотке. И когда я вырезаю ее, ты лежишь, как и прежде, в полном комфорте, ничего не чувствуя, совершенно расслабленный. А затем я приподнимаю твою голову, – сопровождая слова действиями, он приподнял голову Раджи и наклонил ее вперед на податливой шее, – чтобы дать вытечь крови, которая успела накопиться у тебя во рту и в горле. Немного крови проникло в трахею, и тебе придется слегка откашляться, чтобы избавиться от нее, но при этом ты все равно не проснешься». Раджа несколько раз кашлянул, а когда доктор Эндрю отпустил его голову, снова положил ее на подушку, по-прежнему не выходя из глубокого сна. «И ты не начнешь задыхаться, даже в момент моей работы над нижней частью опухоли у тебя в глотке». Доктор Эндрю открыл Радже рот и запустил два пальца ему в гортань. «Нужно только вырвать ее остатки и достать оттуда. Ничего не будет происходить, чтобы перекрыть твое дыхание. А если придется отхаркать кровь, ты сделаешь это во сне. Да, только во сне, в глубоком и крепком сне».

Так закончилась репетиция. Десять минут спустя, повторив серию новых пассов и погрузив пациента как можно глубже в сон, доктор Эндрю приступил к операции. Он натянул кожу, сделал надрез, рассек щеку, вырезал корни опухоли из полости рта. Раджа лежал, совершенно расслабленный, пульс оставался стабильным и устойчивым на уровне семидесяти пяти ударов, а боли он ощущал не больше, чем во время репетиций. Доктор Эндрю занялся горлом; пациент не задыхался. Немного крови действительно проникло в трахею, и Раджа откашлял ее, не проснувшись. После операции прошло четыре часа, а он все еще спал, но затем, почти минута в минуту, открыл глаза, улыбнулся сквозь бинты доктору Эндрю и на своем певучем кокни поинтересовался, когда тот приступит к операции. После кормления и обмывания он получил новую порцию пассов и приказ спать еще четыре часа для более быстрого заживления. Доктор Эндрю продержал его в таком режиме неделю. Шестнадцать часов гипнотического транса в день, восемь часов бодрствования. Раджа не испытывал почти никакой боли, и хотя операция проводилась далеко не в стерильных условиях, в его порезы не проникла никакая инфекция. Вспоминая ужасы, которые он наблюдал в лазарете Эдинбурга, и еще более жуткие картины, происходившие у него на глазах в Мадрасе, доктор Эндрю отказывался поверить в то, что сумел сделать. А затем ему представился еще один случай убедиться в удивительных возможностях животного магнетизма. Старшая дочь Раджи была уже на девятом месяце беременности. Под впечатлением от того, что он сделал для Раджи, его жена послала за доктором Эндрю. Он застал ее сидящей рядом с хрупкой и перепуганной девочкой шестнадцати лет, которая на своем скудном и ломаном кокни объяснила врачу, что умрет сама и ее младенец тоже обречен на гибель. Три черные птицы подтвердили недоброе предзнаменование, трижды перелетев перед ней через дорогу. Доктор Эндрю не стал с ней спорить. Вместо этого он лишь попросил ее лечь, а затем начал делать пассы. Через двадцать минут девочка погрузилась в глубокий транс. В его стране, заверил ее затем доктор Эндрю, черные птицы считались предвестницами удачи – благополучных родов и радости материнства. Она произведет на свет своего ребеночка легко и безболезненно. Да, она почувствует не больше боли, чем ее отец во время операции. Никакой боли вообще, обещал он. О боли и речи быть не может.

Через три дня и после еще нескольких часов внушений все так и произошло. Когда Раджа проснулся перед вечерним кормлением, он увидел жену, сидящую у изголовья своей постели. «У нас с тобой внук, – сообщила она, – а дочь чувствует себя прекрасно. Доктор Эндрю сказал, что завтра тебя можно будет отнести к ней в комнату, чтобы ты благословил их обоих». В конце месяца Раджа распустил Регентский совет и вернул себе всю полноту власти. Причем в благодарность за спасение своей жизни и (в этом его убедила супруга) жизни дочери доктора Эндрю назначили главным советником.

– Значит, в Мадрас он уже не вернулся?

– Ни в Мадрас, ни в Лондон. Он остался здесь, на Пале.

– Пытаясь исправить акцент Раджи?

– И пытаясь, в чем ему сопутствовал гораздо больший успех, изменить владения Раджи.

– Стремясь к чему?

– На подобный вопрос не сумел бы ответить даже он сам. На ранней стадии он не имел никакого плана – у него было лишь понимание того, что ему нравится, а что – нет. Многое на Пале ему пришлось по душе, но одновременно существовали вещи, вызывавшие отторжение. Как воспоминания о Европе, где он многое ненавидел, но что-то целиком и полностью одобрял. Как впечатления, вынесенные из плавания, – положительные и отрицательные почти в равной мере. Когда он начал понимать сущность народа, населявшего Палу, он увидел, что получает от своей культуры блага, но одновременно и становится ее жертвой. Люди расцветают, но в самой сердцевине цветка заводится червоточина. Возможно ли избежать этого, устранить червоточину и позволить каждой личности расцвести во всей красе? Вот какой вопрос (сначала сами не полностью осознавая это, но с постепенным пониманием того, чего они хотели добиться) поставили перед собой доктор Эндрю и Раджа, стремясь найти ответ на него.

– И они сумели найти ответ?

– Оглядываясь назад, – сказал доктор Макфэйл, – можно только поражаться тому, чего удалось добиться этим двоим людям. Шотландскому врачу и королю Палы, кальвинисту, дошедшему до атеизма, и набожному буддисту школы Махаяны. Трудно вообразить более странную пару! Хотя уже скоро эта пара стала неразлучными друзьями, но, что было еще важнее, они разнились друг от друга в темпераментах и талантах, в философских взглядах и практических знаниях, а потому один восполнял пробелы другого, одновременно стимулируя и подкрепляя способности, данные ему от рождения. Раджа обладал острым умом и тонкостью мышления, но он ничего не знал о мире, лежавшем за пределами острова, не имел понятия ни о физических законах, ни о европейских технических достижениях, ни об искусстве Европы, ни об идеях ее передовых мыслителей. Наделенный не меньшим интеллектом доктор Эндрю, конечно же, не был знаком с индийской живописью, поэзией и философией. Но лишь постепенно до него дошло, насколько невежествен он в науке об устройстве человеческого сознания и в искусстве правильного образа жизни. В течение нескольких месяцев после операции они поочередно становились то учителем, то учеником. Но это было лишь началом. Они ведь не оставались частными лицами, заинтересованными только в личном умственном и нравственном совершенствовании. Раджа имел миллион подданных, а доктор Эндрю фактически стал его премьер-министром. Усовершенствования частного характера становились прелюдией к изменениям в жизни общества. Если король и врач обучали друг друга лучшему из обоих миров, восточного и европейского, достижениям из прошлого и настоящего, то конечной целью было помочь всей нации усвоить такие же уроки. Поставить себе на службу лучшее из обоих миров. Впрочем, я неверно выражаюсь. Лучшее из всего мира в целом, как уже усвоенное отдельными культурами, так и пока не реализованное, но потенциально полезное. Это была грандиозная задача. Если честно, то изначально невыполнимая до конца миссия, но она подстегивала их, заставляла дерзать и пытаться совершить невозможное. И в результате невозможное часто удавалось осуществить, к их собственному удивлению и к изумлению окружающих, доказывая всем, что они не были так глупы, как кому-то могло со стороны показаться. Они, разумеется, не сумели построить общество, которое вобрало бы в себя все самое передовое и прогрессивное, но в стремлении добиться этого, прикладывая немало сил, они достигли поразительных результатов, соединив в единое целое то, что никогда не смог бы соединить человек более рациональный и осторожный.

– «Если б глупец упорствовал в безумии своем, то стал бы мудрецом», – процитировал Уилл «Притчи ада».

– Совершенно верно, – согласился доктор Роберт. – И наиболее экстравагантное безумство, описанное Блейком, как раз и собирались осуществить Раджа и доктор Эндрю – бракосочетание ада и рая[49]. Но чем огромнее задача, на достижение которой ты замахиваешься, тем больше и награда за труды! При том условии, конечно, что ты проявляешь упорство в известных пределах, то есть с умом. Обычные дураки не достигают ничего. Только умные и обладающие познаниями безумцы пускаются в авантюры, которые заканчиваются успехом и приносят пользу всем. И к счастью, наши двое принадлежали к числу умных и образованных дураков. По крайней мере достаточно сообразительных, чтобы приступить к реформам постепенно и с наглядным благом для своего народа. Они начали с болеутоления. Жители Палы были буддистами. То есть знали, как горе или боль влияют на сознание. Если ты принимаешь боль, ты тоскуешь, ты страдаешь, ты винишь себя – то есть живешь в аду, созданном собственными руками. Но стоит тебе мысленно отстраниться от всего, и в душе воцаряются мир и покой. В точности как говорил Будда: «Я покажу вам печаль и покажу, где печаль кончается». И вот появился доктор Эндрю, владевший методом отстранения, способным положить не виртуальный, а реальный конец хотя бы одной из печалей – физической боли. На примерах самого Раджи и его жены с их дочкой в роли переводчицы доктор Эндрю стал давать уроки вновь постигнутого искусства снятия болевых ощущений группам лекарей, акушерок, учителей, матерей и инвалидов. Безболезненные роды привлекли на сторону реформаторов всех женщин острова. Безболезненные операции для страдавших от камней в почках, катаракт, геморроя и прочих недугов, и их стали поддерживать все старики и пожилые люди. Одним умным ходом они сделали своими союзниками половину населения страны, завоевали заведомое доверие, предрасположенность и готовность к следующим этапам реформ.

– К чему же они перешли от обезболивания? – спросил Уилл.

– К сельскому хозяйству и иностранному языку. Из Англии пригласили эксперта для создания Ротамстеда в тропиках, а одновременно была разработана программа обучения жителей Палы второму языку. Нет, Пала должна была оставаться по-прежнему закрытым островом. Доктор Эндрю всецело поддерживал Раджу в том, что религиозные миссионеры, плантаторы и торговцы представляли слишком большую опасность, чтобы допускать их сюда и терпеть их деятельность. Но в то время как нежелательные чужестранцы разрешения обосноваться на Пале не получали, самим местным жителям следовало дать возможность познавать внешний мир – если не в реальных путешествиях по свету, то хотя бы через литературу. А их архаичный устный язык и устаревшая версия алфавита Брахми стали чем-то вроде тюрьмы без окон. И бежать из этого плена, чтобы стать частью современного человечества, можно было, только выучив английский язык и овладев письменной латиницей. Среди придворных Раджи английский уже некоторое время назад успел войти в моду. Леди и джентльмены постоянно пересыпали свою речь словечками и фразами на кокни, а кое-кто даже выписал себе с Цейлона учителей. Но локальную моду предстояло превратить в общегосударственную политику. Открылись англоязычные школы, а из Калькутты доставили печатное оборудование и типографских рабочих-бенгальцев, умевших набирать тексты шрифтами «каслон» и «бодони». Первой англоязычной книгой, выпущенной в Шивапураме, стали фрагменты «Тысячи и одной ночи», а второй – «Алмазная сутра», доступная ранее лишь на санскрите да и то в виде рукописей. Для тех, кого интересовали Синдбад и Маруф или «Мудрость с другого берега», тоже появился весомый стимул овладеть английским языком. Так начался продолжительный образовательный процесс, превративший нас в двуязычный народ. Мы говорим по-палански, когда готовим еду, рассказываем анекдоты или обсуждаем любовь и секс (кстати, у нас самый богатый запас эротической и чувственной лексики среди всех народов Юго-Восточной Азии). Но если речь заходит о бизнесе, о науке или о спекулятивной философии, то обычно переходим на английский. И большинство предпочитают писать тоже на английском языке. Каждому писателю необходима литература, чтобы сверяться с ней, брать в качестве образца для подражания или использовать как импульс для собственного творчества. Пала славилась живописью и скульптурой, превосходными архитектурными сооружениями, чудесными танцами, изысканной и экспрессивной музыкой, но у нас не существовало почти никакой литературной традиции, не было национальных поэтов, драматургов или прозаиков. Только своего рода барды, декламировавшие буддийские и индуистские мифы, множество монахов со своими проповедями и постепенно деградировавшие наследники метафизики. Сделав английский своим приемным языком, мы подарили себе литературу с самыми древними историческими корнями, с потрясающими достижениями прошлого и, разумеется, особенно богатую современными произведениями. Мы дали себе основу, духовный эталон, широкий выбор стилей и методов, как и неистощимый источник вдохновения. Одним словом, наш народ получил возможность для созидания в той сфере, где прежде никогда не проявлял своего творческого потенциала. Благодаря Радже и моему прадеду теперь существует англо-паланская литература, в которой Сузила, не могу не добавить, стала одним из ярких дарований.

– Ну, не слишком-то и ярких, – попыталась возразить она.

Доктор Макфэйл закрыл глаза и, улыбаясь сам себе, начал вслух цитировать:

Рукою Будды для ушедших Я собрала букет несорванных цветов: Невидимой лягушки трель средь лотосов, Младенца ротик в молоке на женщины груди, И небо, что творит для нас то горы, То звезды, когда не скрыто толщей облаков. Из этого, как из любви и вечной пустоты, Рождается поэзия молчанья.

Он открыл глаза.

– Но не только поэзия молчанья, – сказал он. – Наука, философия, теология молчанья тоже. А сейчас вам самое время поспать. – Доктор поднялся и направился к двери. – Я принесу вам фруктовый сок.

Глава девятая

Патриотизма недостаточно. Как и ничего другого. Науки недостаточно, религии недостаточно, искусства недостаточно, политики и экономики недостаточно, как и любви, как и долга, как любого действия, даже самого бескорыстного, как и созерцания, даже самого утонченного. Ничто, кроме почти всего сразу, нас не удовлетворит.

– Внимание, – донесся издали крик птицы.

Уилл посмотрел на часы. Без пяти двенадцать. Он закрыл «Записки о том, Что есть Что» и, взяв с собой бамбуковый альпеншток, принадлежавший прежде Дугалду Макфэйлу, отправился на заранее назначенную встречу с Виджайей и доктором Робертом. Короткой дорогой от бунгало доктора Роберта до Экспериментальной станции было менее четверти мили. Но день выдался удушающе жарким, а еще предстояло одолеть два пролета ступеней. Для выздоравливающего с шиной на правой ноге прогулка не казалась легкой.

Медленно, временами превозмогая боль, Уилл прошел по извивающейся тропинке и поднялся по ступеням. На вершине второй лестницы сделал остановку, чтобы отдышаться и вытереть пот со лба; затем, держась как можно ближе к стене, которая давала узкую полосу тени, продолжил путь к вывеске с надписью «Лаборатория».

Дверь под ней оказалась слегка приоткрытой. Он распахнул ее и вошел в длинное помещение с высоким потолком. Внутри находились ничем не примечательные рабочие столы, емкости с кранами вдоль стен, обычные шкафы со стеклянными дверцами, где хранились какое-то бутылочки и лежало прочее оборудование, а в воздухе витал обычный запах химикатов и запертых в клетки мышей. Поначалу Уиллу показалось, что в комнате никого нет, но потом он заметил почти полностью прикрытого книжным шкафом, стоявшим под прямым углом к стене, юного Муругана, сидевшего за столом и что-то сосредоточенно читавшего. Как можно тише, потому что ему всегда нравилось заставать людей врасплох, Уилл прошел дальше внутрь комнаты. Шум от электрического вентилятора под потолком заглушал его шаги, и Муруган ощутил его присутствие, только когда он оказался всего в нескольких футах от книжного шкафа. Юнец вздрогнул, с виноватым видом в панической спешке сунул книгу в кожаный портфель, а потом дотянулся до другой, гораздо меньших размеров книжки, лежавшей открытой на столе, и подтянул ее ближе к себе. Только после этого он повернулся, чтобы взглянуть на неожиданного посетителя.

Уилл ободряюще улыбнулся ему:

– Это всего-навсего я.

Злая гримаса вызова и готовности оправдываться сменилась на лице молодого человека выражением явного облегчения.

– А я подумал… – Он осекся, оставив фразу незавершенной.

– Вы подумали, что это некто, готовый отругать вас за то, что занимаетесь не тем, чем следовало бы, ведь так?

Муруган ухмыльнулся и кивнул курчавой головой.

– А где все остальные?

– В полях, где же еще? Что-то там прививают и опыляют.

В его словах отчетливо звучало презрение.

– Значит, когда кошек нет на месте, мышка решила порезвиться. Что это вы так внимательно изучали?

С совершенно невинным видом откровенного лжеца Муруган приподнял книжку, которая теперь лежала перед ним.

– Ученый труд называется «Введение в экологию», – ответил он.

– Вижу, – сказал Уилл. – Но я спросил вас о том, что вы на самом деле читали.

– А, это! – Муруган пожал плечами. – Вы едва ли заинтересуетесь.

– Мне интересно все, что другие пытаются скрывать от меня, – заверил его Уилл. – Вы листали порнографию?

Муруган бросил разыгрывать роль и теперь уже выглядел всерьез обиженным.

– За кого вы меня принимаете?

Уилл хотел ответить, что принимает его за совершенно нормального мальчишку, но сдержался. Для хорошенького дружка полковника Дипы «нормальный мальчишка» могло прозвучать либо оскорблением, либо ироничным намеком. И он склонился в почтительном полупоклоне.

– Прошу Ваше Величество великодушно простить меня, – сказал он, – но мне все же весьма любопытно. Вы позволите? – И он положил руку на пухлый портфель.

Муруган недолго колебался, но потом выдавил из себя улыбку.

– Ладно, смотрите, если уж так хочется.

– Какой огромный том! – Уилл достал объемистую книгу из портфеля и положил на стол. – «Сирс, Ребук энд Ко. Каталог весенне-летнего сезона», – прочитал он вслух.

– Он прошлогодний, – сказал Муруган почти извиняющимся тоном. – Но не думаю, что с тех пор произошли большие изменения.

– А вот здесь вы ошибаетесь, – заверил его Уилл. – Если бы стили не менялись полностью каждый год, у людей не было бы причины покупать новые вещи, еще не износив прежних. Вы не понимаете главного принципа современного общества потребления. – Он открыл каталог наугад. – Мягкие клинообразные платформы у туфель «Уайд уидс».

Открыв другую страницу, обнаружил описание и фото бюстгальтеров «Уиспер-Пинк» из дакрона и хлопка пима[50]. Еще одна страница, и пожалуйста, memento mori, перед вами то, что будут носить уже следующие поколения, – лифчики с застежкой спереди, специальный корсет для поддержания обвисшего животика.

– Здесь все самое интересное в конце, – сказал Муруган. – А всего тысяча триста пятьдесят восемь страниц, – добавил он с восхищением. – Только представьте! Тысяча триста пятьдесят восемь!

Уилл пролистал следующие семьсот пятьдесят страниц.

– О! Вот это уже то, что надо, – сказал он. – «Наши безотказные револьверы и автоматические пистолеты».

А чуть дальше начинался раздел катеров с корпусами из стеклопластика, особо мощных встроенных двигателей на 12 лошадиных сил. Подвесные моторы всего за 234 доллара 95 центов с бесплатным отдельным бензобаком.

– Необычайно щедрое предложение!

Но Муруган явно не был в душе моряком. Схватив каталог, он нетерпеливо пролистал его до нужных страниц.

– Взгляните на этот мотороллер в итальянском стиле! – И пока Уилл разглядывал картинку, Муруган зачитал вслух: – «Этот обтекаемой формы «Спидстер» потребляет всего галлон топлива на 110 миль». Вообразите себе такое! – Его обычно хмурое лицо светилось энтузиазмом. – И вы можете проехать до шестидесяти миль, потратив всего галлон, даже на вот этом мотоцикле мощностью 14,5 лошадиные силы. И при этом они гарантируют скорость в семьдесят пять миль в час – гарантируют!

– Потрясающе! – восхитился Уилл, а потом спросил как бы между прочим: – Вам эту славную книжку прислал кто-то из Америки?

Муруган помотал головой:

– Мне ее дал полковник Дипа.

– Полковник Дипа?

До чего же странный подарок сделал Адриан Антиною! Он снова посмотрел на фото мотоцикла, а потом на сияющее лицо Муругана. Свет на глазах померк. Слишком ясна была цель, которую преследовал полковник. «Змей искушал меня, и я отведал вкус запретного плода». Древо в райском саду называлось Древом Познания Добра Общества Потребления, а для обитателей всех слаборазвитых Эдемов даже крошечный кусочек его плода, один только вид тысячи трехсот пятидесяти восьми листьев служил напоминанием о том, что с точки зрения коммерческого общества они пока оставались постыдно нагими. Будущему Радже Палы давали понять, кто он такой на самом деле: голозадый вождь племени дикарей.

– Вы непременно должны, – сказал Уилл вслух, – закупить миллион экземпляров этого каталога и распределить их (причем бесплатно, как контрацептивные средства) среди всех своих подданных.

– Зачем?

– Чтобы возбудить желание обладать вещами. Они станут сторонниками Прогресса – нефтяных разработок, вооружений, Джо Альдегида, советских инженеров.

Муруган нахмурился и покачал головой:

– Не сработает.

– Вы хотите сказать, что они не поддадутся соблазну? Что их не привлекут ни обтекаемые «Спидстеры», ни бюстгальтеры «Уиспер-Пинк»? Но в это трудно поверить!

– Быть может, и трудно, – с горечью сказал Муруган, – но факт остается фактом. Их ничем не проймешь.

– Даже молодых людей?

– Я бы сказал, что молодых людей в особенности.

Теперь Уилла Фарнаби этот разговор по-настоящему заинтересовал. Нежелание поддаваться соблазнам – тема интриговала его.

– Вы можете хотя бы предположить, почему так происходит? – спросил он.

– Мне нет нужды строить предположения, – ответил юнец. – Я точно знаю.

И, словно внезапно решив изобразить пародию на свою мать, он начал говорить с праведным негодованием в голосе, которое до смешного не вязалось с его возрастом и внешностью.

– Начнем с того, что они слишком увлечены… – Он сделал паузу, но затем ненавистное слово со свистом вырвалось наружу во всем своем отвратительном звучании. – Сексом.

– Но сексом увлекаются все, и это не мешает им соблазняться покупкой скоростных мотоциклов.

– Здесь иной секс, – настаивал Муруган.

– Из-за любовной йоги? – спросил Уилл, вспомнив восторженное выражение лица молоденькой медсестры.

Юноша кивнул:

– Они получают от него нечто, заставляющее считать себя совершенно счастливыми людьми, которые больше ни в чем не нуждаются.

– Вот истинное блаженство!

– Никакого блаженства там нет! – резко отозвался Муруган. – Одна глупость и мерзость. Никакого прогресса, только секс, секс, секс. И конечно, всему виной этот чудовищный наркотик, который дают им всем.

– Наркотик? – переспросил Уилл с изумлением, вспомнив слова Сузилы, что на острове нет наркоманов. – Что за наркотик?

– Его получают из грибов. Из каких-то поганок! – Он продолжал изображать карикатуру на Рани с ее вибрирующим от душевного волнения голосом.

– Из тех замечательных красных поганок, на которых в мультфильме сидели гномы?

– Нет, эти грибы желтые. В прежние времена люди сами ходили собирать их в горы. А сейчас их выращивают на специальных плантациях высокогорной Экспериментальной станции. Наркота, которая культивируется на научной основе. Красиво, не правда ли?

Хлопнула дверь, донеслись звуки голосов и шагов из коридора. Внезапно от возмущенного вида Рани не осталось и следа, а Муруган снова выглядел как нашкодивший школьник, ловко пытающийся скрыть следы своих шалостей. В одно мгновение «Введение в экологию» заняло место каталога «Сирс и Ребук», а подозрительно раздувшийся портфель исчез под столом. Еще секунду спустя в комнату вошел Виджайя, обнаженный до пояса, с мышцами, блестевшими, словно смазанные маслом, от пота, выступившего после напряженного физического труда под палящим солнцем. Следом за ним появился доктор Роберт. С видом образцового студента, которому постороннее вторжение помешало увлеченно читать учебник, Муруган с притворной досадой оторвал взгляд от книги. Заинтересованный Уилл тут же поспешил взять на себя ту роль, которая была ему сейчас выгодна.

– Нет, это я пришел слишком рано, – возразил он на извинения Виджайи за опоздание. – И боюсь, что отвлек нашего молодого друга от научных занятий. Зато уж наговорились мы с ним вдоволь.

– О чем же? – спросил доктор Роберт.

– Обо всем на свете. О капусте, о королях, о скоростных мотороллерах, об обвисших животах. А когда вы пришли, мы только начали обсуждать поганки. Муруган просвещал меня относительно грибов, которые используются здесь для получения наркотика.

– Что в имени! – со смехом процитировал классика доктор Роберт. – Сразу все становится ясно. На свою беду воспитанный в Европе, Муруган называет это наркотиком и относится заведомо отрицательно, что продиктовано рефлекторной реакцией на слово, имеющее негативное значение. Мы же, напротив, даем этому веществу сугубо позитивные названия: лекарство мокша, средство познания реальности, таблетки правды и красоты. И нам известно на практическом опыте, что все эти добрые наименования вполне оправданны. В то время как ваш юный друг ни разу не пробовал средства, и нам не удается его убедить хотя бы раз приобщиться к нему. Для него это наркотик, то есть нечто, к чему нормальный человек не должен подходить на пушечный выстрел.

– Что может сказать на это Ваше Высочество? – спросил Уилл.

Муруган пожал плечами.

– Его эффект заключается в том, что создается множество иллюзий, – пробормотал он. – Зачем я должен изменять своим привычкам и позволять дурить себе голову?

– В самом деле, зачем? – сказал Виджайя с добродушной иронией. – Если вы являетесь единственным представителем рода человеческого, который в нормальном виде никогда не валял дурака и не строил беспочвенных иллюзий…

– Этого я не утверждал! – взвился Муруган. – Я только хочу сказать, что мне не нужны ваши ложные самадхи[51].

– Откуда же вам знать, что они ложные? – поинтересовался доктор Роберт.

– Потому что настоящие приходят к людям только после многих лет медитации и аскетических покаяний… А кроме того, как вам прекрасно известно, в результате воздержания от общения с женщинами.

– Муруган, – объяснил Виджайя, обращаясь к Уиллу, – это наш своего рода пуританин. Его возмущает тот факт, что после попадания четырехсот миллиграммов мокши в кровеносную систему даже начинающие – да, самые обыкновенные юноши и девушки, которые занимаются любовью, – могут увидеть мир таким, каким видит его мудрец, после долгих лет упражнений освободившийся от пут собственного эго.

– Но ведь это не по-настоящему! – упорствовал Муруган.

– Не по-настоящему? – повторил доктор Роберт. – С таким же успехом вы можете тогда заявлять, что и ощущение телесного здоровья тоже нереально.

– Вы искажаете суть вопроса, – возразил на этот раз Уилл. – Ощущение ведь может быть реальным только в отношении того, что творится внутри вашей черепной коробки, но не иметь никакой связи с происходящим во внешнем мире.

– Разумеется, – согласился доктор Роберт.

– А вы знаете, что именно происходит с вашим мозгом, когда вы принимаете дозу своего гриба?

– Знаем, хотя очень немного.

– Но мы все время стремимся к расширению наших познаний, – добавил Виджайя.

– Например, – сказал доктор Роберт, – мы установили, что люди, чья электроэнцефалограмма не показывает никакой активности альфа-ритма, когда они находятся в состоянии покоя, едва ли могут быть подвержены значительному воздействию лекарства мокша. А это значит, что примерно для пятнадцати процентов нашего населения нам нужно найти другие способы высвобождения сознания.

– Другая сторона, которую мы только начинаем понимать, – продолжил Виджайя, – это неврологическая составляющая переживаемых людьми ощущений. Что происходит в мозгу, когда у вас возникает видение? И какие процессы сопровождают ваш переход от предмистического к подлинно мистическому состоянию вашего сознания?

– То есть вы теперь это знаете?

– «Знаем» – слишком громко звучит. Скажем так, мы дошли до стадии, когда можем строить близкие к истине предположения. Видения ангелов, Нового Иерусалима, Мадонны иди Будды Будущего – все это вызывается необычной стимуляцией зон мозга прямой проекции, к примеру, зрительной зоны его коры. Но каким образом мокша вызывает подобные стимуляции, мы еще не разобрались. Важно само по себе то, что так или иначе она это делает. И точно так же оказывает необычное воздействие на другие, немые зоны мозга, не связанные прямо с восприятием, движениями или ощущениями.

– И как реагируют немые зоны? – поинтересовался Уилл.

– Давайте начнем с того, как они не реагируют. Они не отзываются видениями или слуховыми ассоциациями, они не проявляются в телепатии или в ясновидении, как и в любой другой парапсихологической форме. Ничего из подобных занимательных предмистических феноменов. Реакцией становятся полноценные мистические явления. Ну, вы понимаете – одно во всем и все в одном. Основное чувство с его последствиями – безграничным состраданием, непостижимыми мистериями и смыслами.

– Не говоря уже о чувстве радости, – сказал доктор Роберт, – невыразимой радости.

– И вся эта катавасия происходит внутри вашего черепа, – сказал Уилл. – Оставаясь феноменом сугубо личным. Никакого отношения к внешним факторам, кроме изначального сырья – грибов.

– Ничего реального, – поспешил вставить слово Муруган. – Именно это я и пытался объяснить.

– Вы исходите из того, – сказал доктор Роберт, – что мозг порождает сознание. Я же считаю его лишь средством для передачи мыслей. И моя теория не более далека от истины, чем ваша. Как, черт возьми, определенный набор событий, принадлежащий одной системе, может стать тем же набором событий в совершенно другой системе, несоизмеримой и несопоставимой с первой? Никто не имеет об этом ни малейшего понятия. Все, на что мы способны, – это анализировать факты и строить гипотезы. И одна гипотеза в философском смысле ничем не хуже другой. Вы утверждаете, что средство мокша оказывает воздействие на немые зоны мозга, заставляя их производить цепочку субъективных событий, которым люди присвоили название «мистического опыта». Я же считаю, что мокша так влияет на немые зоны, что в них открывается в некотором роде неврологический шлюз, который позволяет вливаться гораздо большему объему Сознания (с прописной буквы «С») в твое сознание (со строчной буквы «с»). Вы не можете наглядно продемонстрировать справедливость своей гипотезы, а я не в силах доказать истинность своей. И даже если бы вы сумели доказать мою неправоту, то разве это имело бы хоть какой-то практический смысл? Есть какая-то разница?

– А мне кажется, что в разнице все и дело, – сказал Уилл.

– Вы любите музыку? – спросил доктор Роберт.

– Больше, чем многое другое.

– Тогда о чем, позвольте спросить, соль-минорный квинтет Моцарта? Он об Аллахе? Или о Тао? Или о второй ипостаси Святой Троицы? Или об Атмане и Брахмане?

Уилл рассмеялся:

– Надеюсь, что нет.

– Но это не делает существование этого квинтета менее ценным и приятным для слуха. В точности то же самое можно сказать об ощущениях, которые дает вам мокша, или молитва, или любые другие духовные упражнения. Причем даже если этот опыт никак не соотносится ни с чем вне пределов вашей личности, он все равно останется самым важным из всего, что когда-либо происходило с вами. Подобно музыке, но только в несравненно более высокой степени. И если вы дадите этим ощущениям шанс проявиться, если будете готовы позволить им увлечь себя за собой, результаты окажут несопоставимо более сильное терапевтическое и трансформирующее воздействие. Так что очень может быть, что на самом деле все происходит внутри вашей черепной коробки. Может быть, это действительно целиком ваше личное, частное, и вы таким путем не получаете возможности познания ничего другого, кроме собственной физиологии. Но кого это волнует? Остается непреложным фактом, что пережитый опыт помогает вам на многое раскрыть глаза, приносит благословение и порой в корне меняет течение всей жизни.

Наступило продолжительное молчание.

– Позвольте мне кое-что вам сказать, – продолжал доктор, обращаясь к Муругану. – Нечто, о чем я никогда прежде не собирался разговаривать ни с кем. Но сейчас я понял, что на мне, вероятно, лежит ответственность, долг перед троном, долг перед Палой и всем ее народом: обязанность подробно посвятить вас в особенности этого очень личного опыта. Возможно, мои слова смогут помочь вам немного лучше понять вашу страну и ее традиции.

Он выждал несколько секунд, а затем вполне спокойно и без аффектации продолжал:

– Как я предполагаю, вы знакомы с моей женой?

Отведя взгляд в сторону, Муруган кивнул.

– Да, и мне очень жаль было узнать о том, что она смертельно больна, – промямлил он.

– Счет теперь уже идет на дни, – сказал доктор Роберт. – Четыре или пять – максимум. Но она до сих пор находится в ясном уме, прекрасно осознает, что с ней происходит. Вчера она спросила меня, не могли бы мы принять лекарство мокша вместе. Мы принимали его вместе один или два раза в год на протяжении последних тридцати семи лет. С того дня, как поженились. И вот снова – в самый, самый, самый последний раз. Мы рисковали, потому что у нее была затронута болезнью печень, но решили, что риск оправдан. Как выяснилось, мы оказались правы. Мокша – или наркотик, как вы предпочитаете называть лекарство, – едва ли вообще затронула ее физически. С ней произошла лишь духовная трансформация.

Он замолк, и Уилл внезапно услышал писки и царапанье когтей в крысиных клетках, а сквозь открытое окно донесся обычный гвалт из тропического леса и отдаленный призыв майны:

– Здесь и сейчас, парни. Здесь и сейчас…

– Вы уподобляетесь этой майне, – сказал потом доктор Роберт. – Вас научили повторять слова, смысла и значения которых вы не понимаете. «Это не реальность, это не реальность». Если бы вы хотя бы раз испытали те ощущения, через которые прошли мы с Лакшми вчера, вы бы разобрались в сути дела. Вы бы поняли, что это куда как более реально, чем все, что вы называете реальностью. Более реально, чем то, о чем вы думаете и что чувствуете сию секунду. Более реально, чем мир, предстающий сейчас перед вашими глазами. Но вам внушили говорить: «Это не реальность, не реальность». – Доктор Роберт дружеским жестом положил руку на плечо юноши. – Вам сказали, что мы – люди, потворствующие своим низменным желаниям, наркоманы, купающиеся в мире иллюзий и ложных ощущениях самадхи. Послушайте меня, Муруган, забудьте все то плохое, что закачали вам в уши. Забудьте хотя бы на время, чтобы провести единственный эксперимент. Примите четыреста миллиграммов средства мокша и убедитесь сами, какое воздействие оно оказывает, как много может вам поведать о вашей собственной натуре, о том странном мире, в котором вы вынуждены существовать, учиться выживать, страдать, чтобы в итоге в нем и умереть. Да, ведь даже вам придется однажды умереть – быть может, через пятьдесят лет, а возможно, уже завтра. Кто это знает? Но человек ведет себя глупо, если не готовит себя к этому. – Он повернулся к Уиллу. – Не хотите ли пойти с нами и подождать, пока мы примем душ и переоденемся?

И, не дожидаясь ответа, вышел в центральный коридор этого длинного здания. Уилл подобрал бамбуковый альпеншток и вместе с Виджайей покинул комнату вслед за ним.

– Как вы думаете, это произвело на Муругана хоть какое-то впечатление? – спросил он у Виджайи, когда дверь за ними закрылась.

Виджайя пожал плечами:

– Сомневаюсь.

– Под влиянием матери, – сказал Уилл, – и при своей страсти к двигателям внутреннего сгорания он, по всей видимости, совершенно глух ко всему, что вы пытаетесь ему сказать. Слышали бы вы, с каким восторгом он отзывается о мотороллерах!

– Я это слышал, – сказал доктор Роберт, остановившийся перед синей дверью и дожидавшийся, чтобы остальные догнали его. – Часто слышал. Боюсь, что, когда он вырастет, от мотороллеров может перейти к значительно более серьезным политическим вопросам.

Виджайя рассмеялся:

– Гонять иль не гонять, вот в чем вопрос!

– И подобный вопрос стоит не только на Пале, – заметил доктор Роберт. – На этот вопрос так или иначе придется ответить любой слаборазвитой стране.

– Но ответ ведь всегда один и тот же, – сказал Уилл. – Куда бы я ни приезжал, а я побывал почти везде, они всем сердцем проголосовали за то, чтобы гонять.

– Без исключений, – поддержал его Виджайя. – Гонки ради гонок, и плевать они хотели на совершенствование личности, самопознание, высвобождение духа. Не говоря уже о простом физическом здоровье нации и ее счастье.

– В то время как мы, – сказал доктор Роберт, – всегда делали выбор в пользу приспособления нашей экономики и технологий к условиям человеческого существования, а не заставляли наших граждан адаптироваться к чужой экономике и технике. Мы импортируем то, что не можем произвести сами, но закупаем только те товары, которые можем себе позволить. А то, что мы можем себе позволить, ограничено не просто наличием у нас нужных сумм в фунтах, марках или долларах, но главным образом – главным образом! – подчеркнул он, – нашим желанием быть счастливыми, нашим стремлением к превращению в полноценных людей. После тщательного рассмотрения проблемы мы пришли к решению, что мотороллеры принадлежат к числу вещей (причем многочисленных вещей), которых мы себе позволить не можем. И это нашему бедному Муругану придется усвоить после жесткого внушения, если мы видим, что он не желает понимать простых слов и доводов. То есть более легким путем.

– В чем же заключается более легкий путь? – спросил Уилл.

– В образовании и в средствах открытия для себя истинной реальности. Муруган пока не получил ни того ни другого. Он был извращенно воспитан в Европе – швейцарские гувернантки, английские учителя, американские фильмы и бесконечная реклама повсюду; реальность для него затмила духовность образца, проповедуемого матерью. Так что неудивительно, что он жаждет заиметь мотороллер.

– Но как я понимаю, его подданные не поспешат последовать его примеру?

– А зачем им это? Их с детства научили правильно воспринимать мир и наслаждаться его восприятием. А кроме того, они получили представление о мире, о себе самих и о других людях в истинном свете и трансфигурации, которые дают средства открытия реальности. Подобные средства помогают им, разумеется, получать более интенсивные ощущения, более острое наслаждение, когда самые тривиальные вещи предстают перед ними сверкающими драгоценными камнями и чудесами. Драгоценностями и чудесами, – повторил он с особым нажимом. – Так зачем им снисходить до каких-то мотороллеров, виски, телевидения, проповедей Билли Грэма и прочей шелухи, помогающей вам развлекаться и забываться?..

– «Ничто, кроме почти всего сразу, нас не удовлетворит», – процитировал Уилл. – Теперь я понимаю, что имел в виду Старый Раджа. Ты не можешь быть хорошим экономистом, не будучи также хорошим психологом. Или хорошим инженером, если не постиг в нужной степени метафизику.

– И не забудьте о прочих науках, – сказал доктор Роберт. – О фармакологии, социологии, физиологии, нейротеологии, метахимии, микомистицизме, как и важнейшей из областей знания, – добавил он, отвернувшись, чтобы снова в мыслях оказаться наедине с Лакшми в больничной палате. – О той области знания, где нам всем рано или поздно предстоит экзамен, – о танатологии.

Он ненадолго замолчал, а затем заговорил уже совершенно иным тоном:

– Что ж, пойдемте и как следует помоемся. – Он открыл синюю дверь, за которой находилась длинная раздевалка с рядом душевых кабин и раковин для умывания вдоль одной стены и шкафчиков для одежды и большого подвесного буфета – у другой.

Уилл нашел место, чтобы присесть, и пока его собеседники от души плескались под кранами, продолжил разговор.

– Будет ли дозволено неправильно образованному чужестранцу, – спросил он, – попробовать таблетку истины и красоты?

Ему ответили вопросом на вопрос.

– У вас все в порядке с печенью? – спросил доктор Роберт.

– Она в превосходном состоянии.

– И вы кажетесь шизофреником лишь в самой малой степени, как любой из нас. Так что я не вижу медицинских противопоказаний.

– Значит, я могу провести на себе эксперимент?

– В любое удобное для вас время.

Он вошел в ближайшую душевую кабину и пустил воду. Виджайя последовал его примеру.

– Разве вы оба не интеллектуалы? Не работники, так сказать, умственного труда? – спросил Уилл, когда оба вышли наружу и принялись вытираться.

– Да, мы занимаемся научной работой, – ответил Виджайя.

– Тогда зачем весь этот тяжкий физический труд на жаре?

– По очень простой причине: этим утром у меня выдалось немного свободного времени.

– Как и у меня, – сказал доктор Роберт.

– И вы оба отправились в поля, поступив по примеру Толстого?

Виджайя рассмеялся:

– Вы, кажется, полагаете, что мы делаем это по этическим причинам?

– А разве нет?

– Разумеется, нет. Я работаю мускулами, поскольку их имею, а если не буду пускать их в ход, превращусь в раздражительного сидячего работника.

– Не имеющего ничего от коры головного мозга до самых ягодиц, – сказал доктор Роберт. – Вернее, со всем наполнением, но в состоянии полной несостоятельности и токсической стагнации. Все западные интеллектуалы имеют пристрастие к сидячему образу жизни. Вот почему столь многие из них имеют отвратительно дурные характеры. В прошлом даже герцогу приходилось много ходить пешком, даже менялам-ростовщикам, даже философам-метафизикам. А когда им не случалось ковылять на своих двоих, они ездили верхом. В то время как сейчас все – от промышленного магната до машинистки, от логического позитивиста до позитивного мыслителя – проводят целые дни на удобных мягких сиденьях. Губчатые подкладки под вялые задницы – дома, в конторе, в машинах и в барах, в самолетах, в поездах и в автобусах. Никакого движения ног, никакой борьбы за преодоление дистанции по лестницам вопреки гравитации – только лифты, самолеты, автомобили, только каучуковая подкладка и вечное сидение. Жизненная энергия, находившая выход в движении конечностей, теперь бьет по внутренним органам и нервной системе, медленно разрушая их.

– Словом, для вас орудовать лопатой или тяпкой – это форма терапии?

– Форма профилактики, чтобы сделать терапию ненужной. На Пале каждый профессор, даже правительственные чиновники обычно уделяют физическому труду два часа в день.

– Это вменяется им в обязанности?

– Отнюдь. Ради чистого удовольствия.

Уилл состроил гримасу:

– Ну, я бы едва ли сумел получать от этого удовольствие.

– Потому что вас не обучили правильно использовать свою телесно-умственную систему, – объяснил Виджайя. – Если бы вам показали, как делать подобную работу с максимальной эффективностью и с минимальными усилиями, вам бы она тоже приносила только радость.

– Как я понимаю, все ваши детишки получают такого рода подготовку?

– С первого момента, когда они приобретают способность хоть что-то делать для себя сами. К примеру, как правильно держать себя, когда застегиваешь пуговицы на рубашке? – И, подкрепляя слова действием, Виджайя принялся застегивать пуговицы на рубашке, которую только что надел на себя. – Мы делаем это прямо, показывая им, как физиологически оптимальным образом держать при этом голову и тело. И обязательно обращаем их внимание на то, насколько важно эффективно распределять свои усилия даже в процессе такого, казалось бы, рядового занятия. И примерно к четырнадцати годам они уже знают, как наилучшим образом исполнить любую работу с объективной и с субъективной точки зрения. Тогда мы постепенно начинаем приобщать их к труду. Для начала по девяносто минут в день на какой-то простой физической работе.

– Снова возврат к стократ проклятому труду детей?

– Скорее, – поправил доктор Роберт, – движение вперед к новой форме детской занятости. Вы теперь не разрешаете своим подросткам работать, и они выпускают пар, становясь малолетними правонарушителями, или же, напротив, копят этот пар, чтобы выплескивать его в приступах злости на весь мир, когда садятся в вечное кресло канцелярской крысы. Но сейчас нам пора идти, – сменил он тему. – Следуйте за мной.

Когда они вернулись в лабораторию, Муруган в очередной раз защелкивал замок портфеля, чтобы скрыть содержимое от посторонних глаз.

– Я готов, – сказал он и, сунув спрятанный под кожей портфеля Новейший Завет объемом в тысячу триста пятьдесят восемь страниц, вышел со всеми вместе под яркое солнце дня. Через несколько минут, тесно усевшись в старенький джип, они вчетвером катили по дороге, которая мимо загона с белым быком, мимо пруда с лотосами и огромного каменного Будды вела сквозь ворота Экспериментальной станции в сторону шоссе.

– Извините, что не можем предоставить более удобного транспортного средства, – сказал Виджайя, пока машина тряслась и подпрыгивала на ухабах.

Уилл похлопал Муругана по колену.

– Вот перед кем вам нужно извиняться, – сказал он. – Перед человеком, чья душа томится по «Ягуарам» и «Тандербердам».

– Боюсь, что эта тоска неутолима, – подал голос с заднего сиденья доктор Роберт.

Муруган промолчал, но улыбнулся не без тайного злорадства человека, которому ситуация известна лучше.

– Мы не можем импортировать игрушки, – продолжал доктор. – Только самое необходимое.

– Что, например?

– Очень скоро вы сами увидите.

Они выехали из-за поворота, и внизу показались соломенные крыши домов и тенистые сады значительного по размерам поселения. Виджайя остановил машину на обочине и заглушил двигатель.

– Перед вами Новый Ротамстед, – сказал он. – Известный также как Модалия. Рис, овощи, домашняя птица, фрукты. Не говоря уже о двух гончарных мастерских и мебельной фабрике. Вот для чего эти провода.

Он указал рукой в сторону длинного ряда столбов, который поднимался по террасам склона холма позади деревни, скрывался из виду на другой его стороне, а затем снова появлялся, уже в отдалении, уходя в направлении зеленого массива предгорных джунглей туда, где высились скрытые облаками пики, и еще дальше.

– Вот вам пример не заменимого ничем импорта – электрическое оборудование. Когда вы научились использовать энергию водопадов, необходимо протянуть линии электропередачи, а затем вам требуются другие не менее важные вещи.

Он указал пальцем на железобетонное здание без окон, которое в разительном контрасте с окружавшими его деревянными домами возвышалось у противоположного въезда в деревню.

– Что это? – спросил Уилл. – Электрические печи?

– Нет, печи для обжига изделий из глины находятся в другом месте. А это общественные морозильные камеры.

– В прежние времена, – объяснил доктор Роберт, – мы теряли до половины урожая скоропортящихся продуктов. Сейчас потери сведены практически к нулю. Все, что мы выращиваем, достается нам самим, а не готовым пожрать плоды нашего труда бактериям.

– Так что теперь у вас достаточно продуктов питания?

– Более чем достаточно. Мы сами питаемся лучше, чем народ любой другой азиатской страны, и еще имеем излишки для экспорта. Ленин говорил, что коммунизм – это социализм плюс электрификация всей страны. Мы придерживаемся иного уравнения. Электрификация минус тяжелая промышленность плюс контроль над рождаемостью равняется демократии и процветанию. Электрификация плюс тяжелая промышленность минус контроль над рождаемостью ведут к нищете, тоталитаризму и войнам.

– Кстати, – поинтересовался Уилл, – кому все это принадлежит? Вы – капиталисты или сторонники государственного социализма?

– Ни то ни другое. По большей части мы – кооператоры. Сельское хозяйство на Пале всегда зависело от обустройства террас и ирригации. Но такого вида работы требуют совместных усилий и дружеской взаимопомощи. Жестокая конкуренция губительна для выращивания риса в горной стране. Нашему народу вполне подходит взаимная поддержка в деревенских общинах и кооперативная тактика при продаже, покупке, распределении финансовых средств и прибыли.

– Даже финансы подлежат кооперированию?

Доктор Роберт кивнул:

– У нас нет никаких кровопийц-ростовщиков, которых вы встретите, например, по всей сельской Индии. И мы не создаем коммерческих банков в вашем, западном, стиле. Наша система денежных займов и ссуд построена по модели кредитных союзов, созданных более столетия назад в Германии Вильгельмом Райффайзеном. Доктор Эндрю убедил Раджу пригласить одного из молодых сотрудников Райффайзена сюда, чтобы организовать кооперативную банковскую систему. И она по-прежнему работает безупречно.

– А какие у вас ходят деньги? – спросил Уилл.

Доктор Роберт запустил руку в карман брюк и извлек горсть серебряных, золотых и медных монет.

– На весьма скромном уровне, – пояснил он, – но Пала является золотодобывающей страной. Мы получаем золота достаточно, чтобы придать бумажным деньгам надежное обеспечение. А излишки опять-таки идут на экспорт. Поэтому мы можем оплатить солидными наличными самое дорогое оборудование хотя бы для вот этой линии электропередачи или генераторы, установленные на ее противоположном конце.

– Представляется, что вы весьма успешно решили все свои экономические проблемы.

– Решить их не стало чрезмерно тяжелой задачей. Начать с того, что мы изначально не позволяли себе рожать детей, которым мы не могли бы предоставить достойное жилье, питание, одежду и дать образование, позволяющее раскрыться их способностям. Не страдая от перенаселения, мы живем в достатке. И при этом мы сумели избежать искушения, которому поддался современный Запад, – искушению чрезмерного потребления. Мы не страдаем от заболеваний сердца и ожирения, поглощая в шесть раз больше еды, чем необходимо. Мы не убеждаем себя, что два телевизора в каждом доме сделают нас вдвое счастливее. И наконец, мы не расходуем треть своего валового национального продукта на подготовку к Третьей мировой войне или даже к ее младшей сестре – локальной войне за номером MMMCCCXXXIII. Гонка вооружений, всеобщая задолженность и запланированное моральное устаревание оборудования – вот три столпа, на которых держится западное процветание. Если прекратятся войны, закончится бессмысленное производство ради производства и будет отменена система государственных займов, вы рухнете. А ведь пока вы там у себя предаетесь излишнему потреблению, остальной мир все глубже погружается в трясину хронической экономической катастрофы. Невежество, милитаризм и перенаселение – основные проблемы, и перенаселение – важнейшая из них. Нет никакой надежды, ни малейшей возможности выбраться из экономического кризиса, пока она не решена. Население растет, уровень жизни падает. – И он пальцем в воздухе обозначил шедшую вниз кривую. – А с падением уровня жизни начинается рост недовольства, революционных настроений, – указательный палец снова взлетел вверх, – политического радикализма, однопартийных систем, национализма и воинственности. Еще десять или пятнадцать лет без ограничения рождаемости, и весь мир от Китая через Африку до Перу, не исключая и Ближнего Востока, будет покорно управляем Великими Вождями. А подобные лидеры склонны подавлять свободу, вооружены до зубов Россией или Америкой (часто обеими сверхдержавами сразу), размахивают флагами и громогласно требуют для себя lebensraum[52].

– А что ожидает Палу? – спросил Уилл. – Вам самим через десять лет не понадобится Великий Вождь?

– Мы будем всеми силами противиться этому, – ответил доктор Роберт. – В нашей стране всегда создавались условия, делавшие крайне затруднительным появление подобного Великого Лидера.

Краем глаза Уилл видел гримасу возмущения и презрения на лице Муругана. В мечтах Антиной явно считал себя героем, каких прославил Карлейль. Уилл повернулся к доктору Роберту.

– Расскажите, как вы добиваетесь таких условий? – попросил он.

– Начать с того, что мы не участвуем в войнах и не готовимся к участию в них. Соответственно, мы не нуждаемся в призывниках, в военной иерархии или в едином командовании. Далее вступает в силу наша экономическая система: она не позволяет кому-либо становиться более чем в четыре или в пять раз богаче среднего уровня. Это означает, что среди нас нет промышленных магнатов или всемогущих финансистов. Но еще важнее отсутствие у нас всесильных политиков или бюрократов-чиновников. Пала представляет собой федерацию самоуправляемых общин, географических районов, профессиональных объединений, экономических организаций. Это открывает перспективы для появления локальных лидеров и проявления инициативы на местах, но не дает возможности какому-либо диктатору узурпировать всю национальную власть. Еще один важный момент: у нас нет института официальной церкви. Наша религия основана на непосредственном личном опыте каждого и не поощряет веры в не подлежащие проверке догмы, как не приветствует эмоций, которые подобная вера вызывает. В результате мы защищены от чумы папизма, с одной стороны, и обновленчества фундаменталистов – с другой. И наряду с трансцендентальным опытом мы систематически культивируем скептицизм. Мы учим детей не относиться ни к каким словесам слишком серьезно, поощряем анализ всего, что они слышат или о чем читают, – это важная составляющая наших школьных программ. Результат: красноречивый демагог вроде Гитлера или нашего соседа через пролив полковника Дипы не имеет никаких шансов на успех в нашей стране.

Для Муругана это было уже слишком. Не в силах больше сдерживаться, он вмешался.

– Но посмотрите только, какую энергию вселяет в свой народ полковник Дипа, – пылко заявил он. – Насколько люди преданы ему и готовы к самопожертвованию! У нас нет никого, подобного ему!

– И слава богу! – столь же горячо сказал доктор Роберт.

– Слава богу! – эхом повторил Виджайя.

– Но все это положительные явления, – продолжал убеждать их юнец. – Я восхищаюсь ими.

– Я тоже ими восхищаюсь, – неожиданно поддержал его доктор Роберт. – Но восхищаюсь так же, как мощью тайфуна. Вот только, к сожалению, подобного рода энергия, преданность и готовность к самопожертвованию несовместимы со свободой, не говоря уже о здравом смысле и о человеческом достоинстве. Но именно ради человеческого достоинства, здравого смысла и свободы трудились люди на Пале еще со времен вашего тезки Муругана-Реформатора.

Виджайя достал из-под своего сиденья жестяную коробку, открыл крышку и раздал каждому по первому сандвичу с сыром и авокадо.

– Нам лучше поесть в дороге.

Он снова завел мотор и, держа руль одной рукой, вывел машину на дорогу, одновременно принявшись за еду.

– Завтра, – сказал он Уиллу, – я покажу вам устройство деревни, а еще более занимательным зрелищем для вас должна стать моя семья за обедом. А на сегодня у нас назначена встреча в горах.

У выезда из деревни джип свернул на более узкую дорогу, которая извилисто и круто пошла вверх между террасами полей риса и овощей, перемежаемых садами и посадками молодых деревьев. Как объяснил доктор Роберт, они в будущем должны будут дать целлюлозу для бумаги, которую использовали типографии Шивапурама.

– Сколько газет издается на Пале? – спросил Уилл и с удивлением узнал, что всего одна. – Тогда кому же принадлежит эта монополия? Правительству? Правящей партии? Или местному Джо Альдегиду?

– Монополией не владеет никто, – заверил его доктор Роберт. – Существует редакционный совет, в который входят представители нескольких партий и движений. И каждому отведена газетная площадь для публикации своей точки зрения, комментариев или критики. Читатель имеет возможность сравнивать их аргументы и самостоятельно решать, кто прав. Помню, в какой шок меня повергло первое знакомство с одной из ваших крупнейших газет с огромным тиражом. Пристрастия, видимые даже в заголовках, систематическая односторонность в освещении событий, необъективность комментариев, звонкие словечки и лозунги вместо подлинной аргументации. Ничего, что стимулировало бы работу мысли читателя. Зато избыток стремления внедрить в его сознание заранее обусловленный рефлекс для голосования в нужном ключе. А остальное: статьи о преступности, хроника разводов, анекдоты, забавные мелочи – все призвано отвлечь, развлечь, не дать ни о чем задуматься всерьез.

Машина взбиралась все выше, и скоро они оказались на гребне хребта между двумя удлиненной формы долинами, на дне одной из которых виднелось обсаженное по берегам деревьями озеро, а посреди другой, между двумя достаточно большими деревнями, стояло странное в такой местности огромное, правильной геометрической формы здание фабрики.

– Цемент? – спросил Уилл.

Доктор Роберт кивнул:

– Да. Одно из производств, без которых невозможно обойтись. Здесь мы производим все для собственных нужд, а остальное отправляем на экспорт.

– А деревни являются поставщиками рабочей силы?

– Да, люди работают на фабрике, когда не заняты в полях, в лесу или на деревообрабатывающем предприятии.

– И что же, такая система частичной занятости себя оправдывает?

– Зависит от того, что вы имеете в виду под понятием «оправдывает». Она не позволяет достигать максимальной эффективности. Но на Пале максимальная эффективность производства не является категорическим императивом, как у вас. Вы думаете прежде всего, как получить наибольшее количество продукции в минимально короткий промежуток времени. Мы же думаем в первую очередь о людях и их довольстве жизнью. Смена рабочих мест не приносит наибольшей продуктивности в течение меньшего количества дней. Но большинству людей такая система больше по душе, чем выполнение одних и тех же обязанностей всю жизнь. Вставая перед выбором между чисто производственными интересами и потребностями людей, мы всегда склоняемся к удовлетворению потребностей.

– В двадцать лет, – вставил свою ремарку Виджайя, – я отработал на цементном заводе четыре месяца. Потом десять недель на производстве суперфосфатов и еще шесть месяцев валил лес в джунглях.

– Но ведь это все – грубый физический труд!

– А еще двадцатью годами раньше, – сказал доктор Роберт, – лично я вкалывал на литье меди, чтобы потом почувствовать вкус моря на рыболовном судне. Испытать себя на разных работах – часть правильного образовательного процесса для каждого человека. Так ты получаешь огромный объем знаний – о природе вещей, о трудовых навыках, об организации производства. И знакомишься с самыми разными людьми, вникаешь в образ их мышления.

Уилл покачал головой:

– Я бы все равно попытался лучше почерпнуть все это из книг.

– Но знания, полученные из книг, не равноценны опыту. В глубине души, – продолжал доктор Роберт, – вы все остаетесь сторонниками Платона. Для вас первично слово, а материя вторична!

– Скажите об этом нашим священникам, – возразил Уилл. – Вот они как раз считают нас низменными материалистами.

– Низменными, что совершенно справедливо, – согласился доктор Роберт. – Вы неадекватные материалисты. Абстрактный материализм – вот что вы исповедуете. В то время как наш материализм конкретен. Это бессловесный материализм на уровне зрения, осязания, запахов, напряженных мышц и грязных рук. Абстрактный же материализм так же плох, как абстрактный идеализм, потому что делает непосредственный духовный опыт почти невозможным. Испытания себя различного рода трудом в качестве конкретного материализма – это первый и ничем не заменимый шаг в нашем обучении столь же конкретной духовности.

– Но даже самый конкретный материализм, – добавил Виджайя, – не приведет никуда, если вы не будете в полной мере осознавать, что именно вы делаете, через какой опыт проходите. Вы должны в точности знать ту материю, с которой имеете дело, приемы работы с ней, людей, что трудятся с вами рядом.

– Совершенно верно, – сказал доктор Роберт. – Я должен был с самого начала объяснить, что конкретный материализм есть не более чем сырье для полноценного человеческого бытия. И только путем осознания, всестороннего и постоянного осознания сути своих действий мы трансформируем его в конкретную духовность. Понимайте до конца, что вы делаете, и тогда работа превратится в йогу работы, игра в йогу игры, а повседневная жизнь в йогу повседневной жизни.

Уилл подумал о Ранге и маленькой медсестре.

– А как насчет любви?

Доктор Роберт кивнул:

– Любовь тоже. Осознание трансформирует и ее. Превращает обычный секс в йогу любви.

Муруган отозвался на это имитацией лица своей матери, повергнутой в шок.

– Психофизиологические средства достижения трансцендентных целей, – сказал Виджайя, повышая голос, чтобы его слова не заглушил вой мотора на самой низкой передаче, которую ему пришлось как раз сейчас включить. – Вот что представляют собой эти виды йоги. Но это еще не все. Они же могут стать средством для решения всех проблем власти. – Он снова переключился на повышенную передачу и смог продолжать говорить нормально. – Проблем власти, – повторил он. – А с проблемами власти вы сталкиваетесь на всех уровнях – от национального правительства до детского сада. Даже во время медового месяца после свадьбы. Потому что вопрос заключается не только в том, чтобы исключить появление Великих Вождей. Существуют миллионы мелких тиранов и мучителей, никому не известных и немых гитлеров, деревенских наполеонов, кальвинов и торквемад в своей семье. Не говоря уже о буйных личностях, которые достаточно глупы, чтобы встать на преступный путь. Как нам овладеть той огромной энергией, которую генерируют все эти люди, и заставить ее работать на пользу человечеству? Или хотя бы не дать ей приносить ему вред?

– Именно об этом я хотел спросить, – сказал Уилл. – С чего надо начать?

– Начинать надо со всех направлений одновременно, – ответил Виджайя. – Но поскольку мы не можем обсуждать все сразу, то давайте заведем первичный разговор об анатомии и физиологии власти. Расскажите ему о своем биохимическом подходе к этому вопросу, доктор Роберт.

– Почти сорок лет назад, – сказал доктор Роберт, – когда я учился в Лондоне, то начал по выходным дням посещать тюрьмы и читать исторические книги, как только выдавался свободный вечер. История и тюрьмы, – повторил он. – Я обнаружил между ними тесную взаимосвязь. Записи о преступлениях, глупостях и неудачах человечества (это ведь определение Гиббона, не так ли?) и места, где за свои неудачные преступления и глупости люди расплачиваются. Читая книги и беседуя с заключенными, я понял, что у меня возникают конкретные вопросы. Какого рода люди становятся опасными правонарушителями – великими преступниками, вошедшими в исторические хроники, и мелкими обитателями камер Пентонвилля и Уормвуд Скраббз?[53] Каких именно людей толкает на это жажда власти, страсть к жестокости и стремление к подавлению воли других? А ведь есть еще особо безжалостные мужчины и женщины, которые знают, чего хотят, и не останавливаются даже перед убийствами, чтобы заполучить это. И вообще уже монстры, которые уродуют и убивают без всякой корысти, а просто так, потому что уродовать и убивать людей для них забава. Кто они все такие? Я обсуждал этот вопрос с экспертами – врачами, психологами, обществоведами, преподавателями. Мантегацца и Гальтон тогда уже вышли из моды, и большинство экспертов уверяли меня, что единственно верные ответы на подобные вопросы следует искать в культурных, экономических и семейных проблемах. Все сводилось к отношениям с матерями и к навыкам пользования туалетом, к обстоятельствам, в которых протекало раннее детство, и к перенесенным душевным травмам. Меня это убеждало, но лишь отчасти. Мамаши и крышки унитазов, как и все мелочи из окружения в раннем детстве, были, конечно же, важны. Но только ли в них дело? И вот во время своих посещений тюрем я начал различать в некотором роде изначально заложенную программу – или, вернее, две различные изначально заложенные программы, поскольку опасные преступники и одержимые властью возмутители спокойствия не принадлежат к одному и тому же виду. Большинство из них, как я понял уже тогда, относятся к одной из двух отчетливо обозначенных и несхожих друг с другом категорий – людей Грубой Силы и Питеров Пэнов. И я стал специализироваться на работе с Питерами Пэнами.

– Мальчиками, которые так никогда и не становятся взрослыми? – попытался прояснить для себя Уилл.

– Слово «никогда» здесь не применимо. В реальной жизни Питер Пэн неизменно под конец вырастает. Просто он вырастает слишком поздно – физиологически развивается медленнее, чем диктуется его возрастом.

– А что вы можете сказать о девушках из категории Питеров Пэнов?

– Они встречаются крайне редко. Зато среди мальчиков их так же много, как черники в лесу. Вы можете разглядеть потенциального Питера Пэна в каждом пятом или шестом подростке мужского пола. И среди проблемных детей, среди мальчиков, которые не умеют читать, не хотят ничему учиться, ни с кем не ладят и заканчивают тем, что обращаются к одному из преступных промыслов с применением насилия, семь из десяти относятся к типу Питеров Пэнов – достаточно сделать рентгеновские снимки хотя бы костей их запястий, чтобы окончательно убедиться в этом. Остальные принадлежат к личностям Грубой Силы в нескольких разновидностях.

– Я пытаюсь, – сказал Уилл, – подобрать яркий исторический пример преступного Питера Пэна.

– Для этого не надо заглядывать далеко в глубь веков. Наиболее недавний, как и весьма выдающийся образец, – Адольф Гитлер.

– Гитлер? – В голосе Муругана отчетливо прозвучало возмущенное изумление. Очевидно, Гитлер был для него героем.

– Прочитайте биографию фюрера, – сказал доктор Роберт. – Типичнейший Питер Пэн. Безнадежно отстававший в школе. Не способный ни соревноваться, ни трудиться сообща с кем-то. Завидовавший всем нормальным, хорошо учившимся мальчикам, а поскольку он им завидовал, то и ненавидел, облегчая себе страдания мыслью, что они – неполноценные существа. А потом пришла пора полового созревания. Но Адольф и в сексуальном смысле отставал от всех. Другие парни ухаживали за девочками, а те отвечали на ухаживания. Адольф же был болезненно застенчив, слишком не уверен в своем мужском начале. И не умевший упорно работать, довести до конца ни одного дела, находил утешение только дома, в Другом Мире, созданном его фантазией. Там он считал себя по меньшей мере равным Микеланджело. А в реальности, к несчастью, не умел рисовать. Его единственными дарованиями стали ненависть, низкое коварство и поистине железные голосовые связки, позволявшие реализовать талант подолгу, громко и безостановочно высказывать идеи, возникавшие в глубине охваченного паранойей сознания Питера Пэна. Тридцать или сорок миллионов погибших, и одному Богу известно, сколько миллиардов долларов, – вот цена, которую миру пришлось заплатить за запоздалое взросление маленького Адольфа. К счастью, большинство мальчиков, взрослеющих слишком медленно, никогда не получают ни шанса стать кем-то более угрожающим, чем мелкими пакостниками и преступниками. Но даже они, если их накопится слишком много, могут слишком дорого обойтись обществу. Вот почему мы стараемся пресечь такие явления в корне, или, вернее, поскольку речь идет о Питерах Пэнах, мы стараемся дать корню скорее вырасти в растение и дать цветок, который в нужное время раскроется.

– Вам это удается?

Доктор Роберт кивнул:

– Да. Это не так трудно. Особенно если начать на достаточно ранней стадии. Между четырьмя и пятью с половиной годами все наши дети проходят тщательное обследование. Анализы крови, психологические тесты, соматотипирование; затем рентгеновские снимки запястий и электроэнцефалограммы. И все самые хитрые маленькие Питеры Пэны определяются безошибочно, чтобы немедленно начать терапию. В течение года почти каждого мы превращаем в совершенно нормального ребенка. Группа потенциальных неудачников или преступников, потенциальных тиранов или садистов, вероятных мизантропов или бессмысленных революционеров трансформируется в группу полезных граждан, которыми можно управлять adandena asatthena – без наказаний и без суровых мер. В вашей части мира борьба с преступностью все еще предоставлена священникам, социальным работникам и полиции. Бесконечные проповеди, лекции, но главное средство лечения – тюремные сроки. И что в итоге? Уровень преступности продолжает неуклонный рост. Что неудивительно. Никакие слова о нравственности, адских муках и об Иисусе Христе не заменят биохимии. Год в тюремной камере не восстановит у Питера Пэна эндокринный дисбаланс, чтобы избавить его от психологических последствий. Потому что для преступников этого типа необходима ранняя диагностика и три розовые таблетки в день перед едой. При благоприятной окружающей обстановке результатом становятся доброта, здравый смысл и хотя бы умеренное, но понимание основных человеческих достоинств в течение полутора лет. Не говоря уже о том, что там, где прежде у них не было ни малейшего шанса на их возникновение, могут проявиться даже prajanaparamuta и karuna – то есть мудрость и чувство сострадания. А теперь пусть Виджайя расскажет вам о втором типе – людях Грубой Силы. Если вы обратили внимание на его мускулатуру, он мог бы стать одним из них.

Склонившись вперед, доктор Роберт похлопал по широкой спине:

– Отличное мясо! – И добавил: – Как же повезло нам, бедным креветкам, что это не хищное животное.

Виджайя снял одну из рук с руля, ударил кулаком себя в грудь и издал громкий дикий рык.

– Не дразните гигантскую гориллу, – сказал он, добродушно рассмеялся, а потом продолжал: – Вспомните другого великого диктатора, – обратился он к Уиллу. – Вспомните Иосифа Виссарионовича Сталина. Гитлер – выдающийся образец преступного Питера Пэна. Сталин не менее прославленный экземпляр преступной личности Грубой Силы. Ему было предопределено свыше стать экстравертом. Но не милым, приставучим, неразборчивым в знакомствах экстравертом, которому постоянно нужна веселая компания. Нет. Он был человеком тяжелым, испытывавшим желание непременно давить на других, принуждать, поскольку им самим владело неудержимое стремление действовать, причем в своих действиях он не знал, что такое сдержанность, сомнение, симпатия или чувствительность. В своем завещании Ленин советовал своим преемникам избавиться от Сталина: этот человек слишком любил власть и имел склонность злоупотреблять ею. Но совет запоздал. Сталин уже слишком прочно укрепил свои позиции, чтобы его кто-то мог отстранить от руководства. Через десять лет его власть стала абсолютной. Троцкого он убрал с дороги, как уничтожил и всех остальных своих прежних товарищей. И он стал подобен богу среди послушных ему ангелов, один на вершине райского облака, окруженный только подпевалами и соглашателями. И все время он был занят: ликвидацией кулачества, созданием колхозов, организацией военной промышленности, перемещая массы людей против их воли с земли на фабрики. При этом он трудился упорно, с поразительной эффективностью, на которую германский Питер Пэн с его апокалипсическими фантазиями и с постоянными сменами настроений оказался попросту неспособен. И сравните стратегии Сталина и Гитлера на последнем этапе войны. Холодный расчет против беспочвенных мечтаний, ясность и реализм против риторического нонсенса, в который Гитлер постепенно начинал и сам верить. Два чудовища, одинаковые в своей преступной сущности, но глубоко различавшиеся в темпераментах, в подсознательной мотивации и, наконец, в эффективности. Питеры Пэны восхитительно умеют начинать войны и революции, но нужен человек Грубой Силы, чтобы успешно довести начатое до конца. А вот и джунгли, – добавил Виджайя, снова меняя тон и указывая рукой на огромную зеленую стену из деревьев, которая, как казалось, полностью преграждала им дальнейший подъем.

Всего мгновение спустя они уже покинули ярко освещенный солнцем склон холма и нырнули в узкий проход зеленого сумрака, который зигзагом был проложен сквозь непроходимые чащи по обеим сторонам. Свисавшие полуарками над дорогой ветви обвивали лианы, а между толстыми стволами огромных деревьев сплошь росли папоротники, рододендроны с темной листвой и еще множество разновидностей кустов, которые Уилл, оглядываясь вокруг, видел впервые в жизни и названий которых не знал. Воздух буквально пропитала влага, а от пышной тропической растительности исходил горячий, густой и едкий аромат, к которому отчетливо примешивался запах той, иной формы жизни, которая именуется гниением. Хотя их приглушала густая листва, Уилл слышал звонкий стук топоров в отдалении и ритмичные повизгивания пилы. Дорога совершила еще один зигзаг, и внезапно зеленая полутьма джунглей вновь уступила место яркому свету солнца. Они выехали на поляну посреди леса. С полдюжины высоких широкоплечих парней-лесорубов, обнажившихся почти донага, обрубали ветки с только что поваленного дерева. Под лучами солнца сотни синих и аметистовых бабочек гонялись друг за другом, то взмывая, то падая вниз в бесконечном прихотливом танце. У костра на противоположной стороне поляны пожилой мужчина медленно помешивал содержимое металлического котелка. Неподалеку мирно пасся небольшой и пугливый с виду пятнистый олень с элегантно стройными ногами.

– Мои хорошие друзья, – сказал Виджайя и выкрикнул что-то по-палански. Лесорубы ответили приветственными криками и взмахами рук. Но дорога затем сделала резкий поворот влево, и их джип снова стал взбираться вверх по узкой тенистой просеке между деревьями.

– Кстати, о людях Грубой Силы, – сказал Уилл, когда они покинули поляну. – Разве не превосходные экземпляры повстречались нам только что?

– Подобное телосложение, должно быть, представляется вам как непрерывное искушение пустить Грубую Силу в ход, – ответил Виджайя. – Между тем среди таких силачей – хотя мне доводилось работать вместе с ними не раз – я никогда не встречал желающих показать свое физическое превосходство над более слабыми. Никого, кто потенциально стремился бы к власти.

– И это лишний раз подчеркивает, – вставил презрительную реплику Муруган, – что на этом острове ощущается нехватка по-настоящему амбициозных людей.

– Чем же это объясняется? – спросил Уилл.

– Причины так же просты, как и в случае с Питерами Пэнами. Им не дают шанса приобрести аппетит к власти. Они излечиваются от малейших позывов к правонарушениям еще до того, как те начинают формироваться. Но одновременно с ними все обстоит несколько иначе. Они же остаются такими же физически сильными людьми, такими же экстравертами, способными к подавлению чужой воли, как и подобные типы в вашем мире. Так почему же из них не вырастают Сталины или Дипы или, на худой конец, домашние тираны? Прежде всего потому, что само социальное устройство нашего общества не дает им возможности творить насилие в своих семьях, а политическое устройство практически исключает вероятность того, чтобы один из них стал доминирующей фигурой на более высоком уровне. Есть и другая причина. Мы приучаем людей Грубой Силы к правильному мировосприятию, прививаем им умение наслаждаться самыми обычными проявлениями повседневной жизни, а в ней всегда найдется альтернативная возможность – причем их немало – побыть боссом без вреда для окружающих. И наконец, мы напрямую обращаемся к проблеме любви к власти и доминированию над окружающими, которые проистекают из подобного телосложения естественным образом, направляя эти чувства не на людей, а на предметы. Для этого мы поручаем этим людям самую сложную работу, требующую полного мускульного напряжения и удовлетворяющую стремление к одолению и волю к победе над трудностями. Таким образом, эти их желания находят выход, но не за чужой счет, не только не принося вреда, а, напротив, оборачиваясь для общества исключительно пользой.

– Значит, эти могучие красавцы валят деревья, чтобы у них не возникало стремления валить людей, так, что ли?

– Точно так. А когда они вдоволь насытятся работой в джунглях, смогут отправиться в море, или спуститься в шахту, или, фигурально выражаясь, «отдохнуть» на рисовых плантациях.

Уилл Фарнаби внезапно рассмеялся.

– Что вас так позабавило?

– Я подумал о своем отце. Немного работы на лесоповале могло бы самым положительным образом повлиять на него и спасло бы от многих бед нашу несчастную семейку. К сожалению, он считался английским джентльменом. Рубить лес? Нет, такая возможность полностью исключалась.

– У него имелся хоть какой-то выход для физической энергии?

Уилл помотал головой.

– Помимо того, что мой отец был джентльменом, – объяснил он, – он еще и считал себя интеллектуалом. А интеллектуалы не охотятся, не занимаются стрельбой и даже не играют в гольф. Они только предаются размышлениям и пьют. Помимо бренди развлечениями для моего отца служили издевательства над домашними, бридж и политическая демагогия. Он воображал себя современной версией лорда Эктона – последнего и одинокого философа либерализма. Послушали бы вы, как он отзывался о всепроникающем в наши дни влиянии государства! «Власть развращает. Абсолютная власть развращает абсолютно. Абсолютно!» После чего наливал себе еще бренди и с удвоенным удовольствием предавался любимому занятию – тиранил свою жену и детей.

– А если Эктон сам не вел себя подобным образом, – продолжил за него доктор Роберт, – то только потому, что по чистой случайности оказался человеком добродетельным и умным. Но вот в его теориях не содержалось ровным счетом ничего, чтобы сдержать низменные порывы людей Грубой Силы или неизлечившихся Питеров Пэнов, готовых отыграться на всяком, кто попадал им под руку. Кстати, именно в этом и заключалась фатальная слабость учения Эктона. Как политический теоретик он заслуживал искреннего восхищения. Зато совершенно не проявил себя как практический психолог. Он считал, что проблема жажды власти может быть решена путем разумного общественного устройства, дополненного, конечно же, здравой моралью и малой толикой религиозных убеждений. Однако проблема власти коренится в анатомии, биохимии и темпераменте человека. Власть следует сдерживать на юридическом и политическом уровнях, это очевидно. Но столь же ясно, что ее важно ограничивать на уровне индивидуальности. На уровне инстинктов и эмоций, на уровне желез и пищеварительного тракта, мышц и крови. Если бы у меня однажды выдалось свободное время, я бы хотел написать небольшой трактат о человеческой психологии в ее связи с моралью, религией, политикой и законами.

– К слову о законе, – сказал Уилл. – Я как раз именно об этом хотел вас расспросить. Неужели вы полностью лишены карающего меча правосудия и системы наказаний? Или вам все-таки требуются судьи и полицейские?

– Да, они нам требуются, – ответил доктор Роберт, – но далеко не в тех количествах, как вам. Прежде всего благодаря медицинской профилактике и превентивному образованию у нас не совершают большого количества преступлений. А во-вторых, те немногочисленные правонарушения, которые все же совершаются, разбираются на уровне КВП, к которым принадлежат виновные. Групповая терапия внутри общины практически трансформировалась в коллективную ответственность за правонарушителя. А в более сложных случаях групповую терапию дополняют медицинскими процедурами и, разумеется, лечением с помощью мокши, за которое берется кто-то, достигший особо высокой степени осознания действительности.

– Тогда к чему же сводится роль судей?

– Судья изучает материалы дела и выносит вердикт: виновен человек или нет. Если вина установлена, то он направляет его на терапию в КВП, а когда сразу очевидна такая необходимость – в местный совет специалистов в области медицины и микомистики. В положенные сроки КВП или советы экспертов информируют судью о принятых мерах и их результатах. При позитивных изменениях дело закрывается.

– А если позитивные изменения так и не наступают?

– С течением длительного времени, – сказал доктор Роберт, – они наступают всегда.

Воцарилось молчание.

– Вы когда-нибудь занимались скалолазанием? – неожиданно спросил Виджайя.

Уилл рассмеялся.

– Вам же известно, как я повредил себе ногу.

– Это было вынужденное восхождение. А я спрашиваю, занимались ли вы этим ради удовольствия?

– Да, в достаточной степени, чтобы убедиться в своей непригодности к этому развлечению, – ответил Уилл.

Виджайя посмотрел на Муругана.

– А вы? У вас были прекрасные возможности в Швейцарии.

Юноша глубоко покраснел и покачал головой.

– Врачи не позволяют подобных упражнений, – пробормотал он, – если у тебя есть хотя бы подозрение на туберкулез.

– Какая жалость! – сказал Виджайя. – Вам это принесло бы немалую пользу.

– А вы сами часто совершаете восхождения в своих горах? – поинтересовался Уилл.

– Альпинизм – это часть нашей школьной программы.

– Для всех?

– Для всех хотя бы понемногу. Самая обширная альпинистская подготовка у людей, принадлежащих к группе Грубой Силы. То есть примерно для одного из двенадцати мальчиков и одной из двадцати семи девочек. Мы скоро увидим, как группа детей совершает свое первое восхождение после перехода из начальной школы в среднюю.

Зеленая просека постепенно расширилась, стало светлеть, и из глубины влажных джунглей они выехали на широкую площадку, находившуюся почти на уровне земли, которую с трех сторон окружали красные скалы, громоздившиеся ввысь на две тысячи футов или даже больше, иссеченные разломами и с несколькими отдельно выделявшимися пиками. Воздух здесь значительно посвежел, а когда с солнцепека они въехали в тень от плывших над островом кучевых облаков, стало даже немного прохладно. Доктор Роберт склонился вперед и сквозь лобовое стекло указал на комплекс белых построек, окруживших небольшой холм в центре плато.

– Это и есть Высокогорная станция, – сказал он. – Семь тысяч футов над уровнем моря, но с пятью тысячами акров плодородной равнины, где можно выращивать практически все, что растет в Южной Европе. Пшеницу и ячмень, стручковую фасоль и капусту, салатные листья и помидоры (их ведь нельзя сажать там, где даже ночью температура не опускается ниже двадцати градусов Цельсия). Крыжовник, клубника, грецкие орехи, сливы, персики, абрикосы. Плюс все ценные виды растительности, которые изначально растут на такой высоте в горах, включая грибы, о которых наш юный друг отзывается с такой пылкой враждебностью.

– Именно туда мы и направляемся? – спросил Уилл.

– Нет, мы взберемся еще выше. – Доктор Роберт указал на самый последний отрог хребта из красного камня, по одну сторону которого земля плавно спускалась вниз до самых джунглей, зато по другую круто шла по склону горы к невидимой сейчас за облаками вершине. – Наша цель – старый храм Шивы, где пилигримы когда-то собирались каждый год в дни весеннего и осеннего равноденствия. Это одно из моих любимейших мест на всем острове. Когда наши дети были еще слишком малы, чтобы сопровождать нас, мы часто отправлялись туда на пикники – Лакшми и я. Чуть ли не каждую неделю. Сколько же лет минуло с тех пор!

В его голос проникли нотки печали. Он вздохнул, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

Они свернули с дороги, которая вела к Высокогорной станции, и джип снова пополз вверх.

– Остается самый последний и самый плохой участок, – сказал Виджайя. – Семь витков «серпантина» и невентилируемый туннель длиной в полмили.

Ему пришлось включить первую передачу, после чего разговаривать стало совершенно невозможно. Но через десять минут они прибыли на место.

Глава десятая

Осторожно двигая своей все еще не до конца здоровой ногой, Уилл выбрался из машины и огляделся по сторонам. Между вздымавшимися вверх красными утесами с юга и протяженными спусками по всем остальным направлениям гребень горы был выровнен, и в самом центре этой удлиненной и узкой террасы стоял храм – величественная красная башня из того же камня, массивная, четырехугольная, рифленая по вертикали. Образец симметрии в контрасте со скалами, но правильной формы не в абстрактном понимании Эвклида, а с точки зрения прагматичной геометрии живого существа. Да, именно живого существа, потому что все богатые текстурой поверхности храма, все его контуры, вырисовывавшиеся на фоне неба, органично изгибались внутрь, сужаясь по мере приближения к кольцу из мрамора, над которым красный камень снова расходился вширь, как бутон готового раскрыться цветка, венчавшего приплюснутый и тоже ребристый купол.

– Построен примерно за пятьдесят лет до нормандского завоевания[54], – сказал доктор Роберт.

– Но выглядит так, – отметил Уилл, – словно его вообще никто не строил. Как будто он вырос из камня сам по себе. Взошел, как семя агавы, готовый выпустить двенадцатифутовый стебель и распахнуться на его конце чудесным цветком.

Виджайя тронул его за руку.

– Взгляните, – сказал он, – группа школьников как раз совершает спуск.

Уилл повернулся в сторону гор и увидел молодого человека в башмаках с шипами на подошвах и в одежде альпиниста, который спускался по узкой расщелине в поверхности скалы. Найдя небольшую площадку, дававшую возможность немного передохнуть, он остановился, забросил голову назад и издал громкий альпийский клич-йодль. В пятидесяти футах над ним из-за края скалы показался мальчик, свесил ноги вниз с того места, где только что стоял, и тоже начал спуск по расщелине.

– Неужели не соблазняет? – спросил Виджайя, обратившись к Муругану.

Заметно переигрывая в роли скучающего, умудренного опытом взрослого мужчины, у которого есть дела поважнее, чем наблюдать за детскими играми, Муруган передернул плечами:

– Нисколько.

Он отошел в сторону, уселся на сильно побитого непогодой, вырезанного из камня льва, достал из кармана американский журнал с безвкусно пестрой обложкой и принялся читать его.

– Что за литература? – спросил Виджайя.

– Научная фантастика. – В ответе Муругана отчетливо слышался пренебрежительный вызов чужому мнению.

Доктор Роберт рассмеялся:

– Что угодно, лишь бы не смотреть в лицо Реальности и Факту.

Сделав вид, что не расслышал его слов, Муруган перевернул страницу и продолжил чтение.

– Они знают свое дело, – прокомментировал Виджайя, наблюдая за спуском юного скалолаза. – Каждую группу возглавляет опытный восходитель, который прокладывает маршрут, – добавил он. – Вы можете видеть их руководителя за дальним выступом расщелины в тридцати или сорока футах выше. Там вбита крепкая скоба, сквозь которую пропущена веревка. Даже если вся группа случайно упадет, никто из них не пострадает. Они все в полной безопасности.

Широко расставив ноги на выступы в скале по обе стороны расщелины, лидер группы раздавал указания и подбадривал отстававших. Когда первый из мальчиков приблизился, он уступил ему свое место, а сам спустился еще на двадцать футов ниже, снова нашел надежную площадку и издал трель йодля. В точно таких же башмаках и брюках, как и у него, из-за выступа скалы появилась девочка с волосами, завязанными в «конские хвостики», и тоже перебросила тело через край, приступив к спуску вдоль расщелины.

– Превосходная выучка, – похвалил Виджайя, следя за ее действиями.

Между тем из приземистой деревянной постройки у подножия скалы – по всей видимости, тропического варианта альпийской хижины – вышла большая группа подростков, чтобы посмотреть на происходившее. Как объяснили Уиллу, это были члены трех других групп, сдавшие свой экзамен по горному восхождению чуть раньше.

– Вы присуждаете лучшей из групп какой-нибудь приз? – спросил Уилл.

– Нет, здесь никто не соревнуется за трофеи, – ответил Виджайя. – Это не состязание, а скорее испытание.

– Да. Именно испытание, – добавил свое пояснение доктор Роберт. – Одна из первых стадий инициации. Важный этап перехода из детства в юность. Испытание, которое помогает им лучше понять мир, в котором им предстоит жить, познать вечное и вездесущее соседство смерти, научиться принимать самые необходимые меры предосторожности. А вслед за испытанием следует откровение. Через несколько минут все эти мальчики и девочки получат первую возможность почувствовать воздействие лекарства мокша. Они примут его все вместе, а в храме пройдет религиозная церемония.

– Что-то вроде христианской конфирмации?

– Конфирмация – это не более чем порция теологических рассуждений. А благодаря мокше наша церемония включает в себя реальный религиозный опыт, нечто ощутимое.

– Реальные ощущения? – покачал головой Уилл. – Разве это возможно? Хотелось бы мне в это поверить.

– Вам никто не предлагает просто поверить, – сказал доктор Роберт. – Реальность не предположение, а фаза вашего существования. Мы не внушаем нашим детям никаких религиозных идей, как не заставляем поклоняться несущим эмоциональный заряд символам веры. Когда для них наступает срок приобщиться к великой истине религии, мы сначала заставляем их подняться и спуститься по отвесной скале, а потом даем четыреста миллиграммов откровения. Два живых и непосредственных приобщения к реальному опыту, из которых любой мало-мальски сообразительный школьник сам сделает вывод о том, что есть что.

– И не забывайте о проблеме власти, которую мы только что обсуждали, – сказал Виджайя. – Восхождение на скалу – это урок наглядной, прикладной морали. Одно из средств профилактики проявления дурных наклонностей, предотвращение стремления осуществить на практике подспудное желание помыкать другими людьми.

– Значит, моему папочке следовало не только рубить деревья, но и заняться альпинизмом.

– Над этим можно даже посмеяться, – согласился Виджайя, причем с готовностью рассмеялся сам. – Но все равно никуда не деться от факта, что это приносит результат. Срабатывает. Лично я совершил самое первое и самое последнее восхождение, борясь в буквальном смысле с тучей обуревавших меня отвратительных искушений, которые заставили бы меня растрачивать силу попусту или во вред окружающим, – а сила во мне немалая. Но и дурные побуждения казались не менее мощными, – добавил он.

– Я вижу только одно большое «но», – сказал Уилл. – В процессе восхождения, подальше от искушений вы можете упасть и…

Внезапно он вспомнил о случившемся с Дугалдом Макфэйлом и осекся.

Фразу за него закончил доктор Роберт.

– Можете упасть, – сказал он медленно, – и разбиться насмерть. Дугалд отправился в горы один, – продолжал он после небольшой паузы. – Никто не знает, что произошло. Тело нашли только на следующий день.

Они снова надолго замолкли.

– И вы по-прежнему считаете это хорошей идеей? – спросил Уилл, указывая своей бамбуковой тростью на крохотные фигурки, с напряжением преодолевавшие спуск по отвесной и почти гладкой скале.

– Да, я по-прежнему считаю это хорошей идеей, – ответил доктор Роберт.

– Но бедная Сузила…

– Да, бедная Сузила, – повторил доктор Роберт. – А еще бедные дети, бедная Лакшми, бедный я сам. Но если бы у Дугалда не вошло в привычку рисковать своей жизнью, мы все могли стать столь же бедными, но совсем по другой причине. Лучше играть с опасностью и погибнуть самому, чем подвергать риску жизни других людей. Пусть не погубив их в буквальном смысле, но по меньшей мере сделав их глубоко несчастными. Причинять им боль, потому что ты по натуре агрессивен, но слишком предусмотрителен или невежествен, чтобы дать выход агрессии на краю пропасти. А теперь, – сказал он, резко сменив тон, – я бы хотел показать вам вид на окрестности.

– Мне бы хотелось пока пойти и поговорить с теми мальчиками и девочками, – произнес Виджайя и направился к группе, стоявшей у подножия красной скалы.

Оставив Муругана наедине с его научной фантастикой, Уилл последовал за доктором Робертом мимо рядов колонн и через широкую каменную платформу, окружавшую храм. На одном из концов платформы располагался небольшой, покрытый куполом павильон. Они вошли в него, приблизились к широкому окну без стекла и посмотрели наружу. Поднимаясь к самой линии горизонта, уподобляясь прочной стене из нефрита и лазурита, лежало море. Прямо под ними, у подножия отвесной скалы высотой в тысячу футов простиралась зелень джунглей. А позади джунглей чередованием выступов и ложбин по вертикали, а по горизонтали – рукотворных террас с многочисленными полями склоны горы постепенно переходили в широкую равнину, на дальнем краю которой между пространством, занятым обширными садами и усаженным пальмами пляжем, протянулся внушительных размеров город. Видимый целиком с этой верхней точки, он напоминал тщательно прописанную картину городов, какими их изображали средневековые иллюстраторы рукописных часословов[55].

– Это Шивапурам, – сказал доктор Роберт. – А тот комплекс зданий на холме за рекой – наш великий буддийский храм. Он чуть постарше Боробудура, а скульптуры не уступят в утонченности тем, что встречаются в Дальней Индии[56].

Они помолчали.

– В этом маленьком летнем домике, – продолжил доктор, – мы устраивали трапезы во время пикников, если начинался дождь. Никогда не забуду то время, когда Дугалд (он стал сопровождать нас в поездках лет с десяти) развлекался тем, что забирался вот на этот подоконник и вставал на одной ноге, уподобляясь танцующему Шиве. Бедняжка Лакшми! Она так боялась за него. Но Дугалд был прирожденным верхолазом. Отчего несчастье, случившееся с ним, представляется совершенно необъяснимым.

Он покачал головой и снова заговорил после очередной паузы:

– В последний раз мы все вместе приезжали сюда месяцев восемь или девять назад. Дугалд был еще жив, а Лакшми не ослабла настолько, чтобы не иметь возможности провести день на свежем воздухе со своими внуками. И он проделал свой трюк с позой Шивы, чтобы развлечь Тома Кришну и Мэри Сароджини. Стоял на одной ноге, а руками двигал с такой невероятной скоростью, что создавалась полная иллюзия, будто их у него четыре.

Доктор Роберт прервался, подобрал с пола отколовшийся кусок бетона и с силой кинул в проем окна.

– Вниз, вниз, вниз… Пустое пространство. Pascal avait son gouffre[57]. Как же странно, что это может одновременно служить самым внушительным символом смерти и наиболее мощным символом самой наполненной и интенсивной жизни. – Внезапно его лицо просветлело. – Вы видите того ястреба?

– Ястреба?

Доктор Роберт указал туда, где как раз посередине между их точкой обзора и темно-зелеными верхушками деревьев леса лениво парило на распахнутых крыльях живое воплощение скорости и инстинкта хищника.

– Он напомнил мне о стихотворении, которое написал когда-то об этом месте Старый Раджа.

Доктор Роберт немного помолчал, а потом начал декламировать:

Здесь, наверху, не спрашивай меня На высоте, где лишь небесный Шива Танцует, возвышаясь над всем миром, Не спрашивай, зачем я здесь и что творю.

На это нет ответа, милый друг. Ищи его в том, например, как этот ястреб Кружит над черным мельтешением стрижей, Их серебристыми воздушными следами И криками, пронзающими тишь окрестных гор.

Не упрекай меня, что я далек от будничной жары равнин, Далек так бесконечно в этот миг от своего народа. О нет, неправда! Я близок всем им здесь! Поскольку только в этом чудном месте постигаю, Внезапно понимаю суть их тайн, как и своей.

– А суть тайн, как я догадываюсь, в этой самой пустоте?

– Скорее в том, что это пустое пространство символизирует собой, – Природу Будды, по воле которого мы бесконечно умираем. Кстати…

Он посмотрел на часы.

– Что у нас дальше по программе? – спросил Уилл, когда они снова вышли на яркий солнечный свет.

– Богослужение в храме, – ответил доктор Роберт. – Юные скалолазы преподнесут свое достижение как дар Шиве, то есть, если выражаться иначе, своей собственной Особости, выраженной визуально в образе Бога. После чего перейдут ко второй части инициации – прохождению через опыт освобождения от самих себя.

– Посредством лекарства мокши?

Доктор Роберт кивнул:

– Лидеры групп дадут его каждому еще до того, как они покинут хижину Ассоциации восходителей. Потом они соберутся в храме. Вещество начнет действовать в разгар службы. Между прочим, – добавил он, – вся церемония проходит на санскрите, и вы не поймете ни слова. Но Виджайя обратится к ним по-английски – ему положена речь как главе Ассоциации восходителей. Я тоже выступлю на знакомом вам языке. И конечно, сами подростки будут в основном говорить на английском.

Внутри храма царила прохлада и было сумрачно, как в пещере, поскольку немного освещения давали лишь пара зарешеченных окон и семь небольших лампад, которые висели наподобие желтого нимба дрожащими звездами над головой образа, водруженного на алтарь. Это была медная статуя Шивы ростом с ребенка. В окружении света во славу свою, жестикулировавший четырьмя руками, с беспорядочно разметанными косицами волос, он правой ногой попирал крошечную, подобную гному фигурку, символизировавшую наивысшее из зол, а левую ногу грациозно приподнял – и вот так стоял здесь бог, застывший в разгар экстаза. Уже скинувшие одежду для альпинизма, в сандалиях, обнаженные до пояса, но в шортах или в ярких юбках, мальчики и девочки уселись на полу, скрестив ноги, вместе с шестью молодыми людьми, выступавшими в роли лидеров и наставников групп. Над ними, встав на самую высокую ступеньку перед алтарем, возвышался пожилой жрец в желтом облачении и с бритой головой, который звучно вещал что-то совершенно неразборчивое. Оставив Уилла одного на удобной скамье в нише, доктор Роберт на цыпочках подошел к тому месту, где расположились Виджайя с Муруганом, и опустился на корточки рядом с ними.

Возвышенные звуки санскрита скоро уступили место высокому, произносимому в нос речитативу, за которым в положенное время настал черед литании, обращений жреца и хоровых ответов его паствы.

Затем в латунном кадиле воскурили благовоние. Старый жрец поднял обе руки вверх, призывая к молчанию. И на протяжении долгих минут напряженной, но абсолютной тишины серая нитка дыма поднималась по совершенно прямой и ровной линии прямо перед божьим ликом, но уже чуть выше ее ломал, подхватывал сквозняк из окон, и она пропадала из виду, сливаясь в невидимое облако, наполнявшее все сумрачное помещение таинственным ароматом, словно привнесенным из другого мира. Уилл открыл глаза и заметил, что из всей конгрегации только Муруган пребывал в состоянии беспокойства. И не просто беспокойства – он постоянно всем своим видом выражал нетерпеливое неодобрение происходившего. Он сам никогда не взбирался по скалам, а значит, это занятие для него было попросту глупостью. Он всегда отказывался принимать средство мокша, и, стало быть, те, кто им пользовался, могли считаться последними идиотами. Его мать верила в Неземных Наставников и регулярно общалась с Кутом Хуми, а следовательно, образ Шивы был вульгарным идолом. «Какая красноречивая пантомима!» – думал Уилл, наблюдая за юнцом. Но к прискорбию бедного маленького Муругана, никто не обращал ни малейшего внимания на все его ухищрения.

– Shivanayama, – произнес жрец, нарушая долгое молчание, и повторил еще раз: – Shivanayama.

После чего сделал призывный жест рукой.

Поднявшись со своего места, высокая девочка, которую Уилл заметил, когда она еще только спускалась со скалы, взошла теперь по ступеням лестницы. Она стояла, приподнявшись на носки, ее умащенное маслом тело блестело в свете лампад второй медной статуей. На верхнюю из двух левых рук Шивы она повесила гирлянду из бледно-желтых цветов. Затем, сложив ладони вместе, она посмотрела прямо в милосердно, но величаво улыбающееся лицо бога, чтобы голосом, который поначалу срывался от волнения, но постепенно обрел ровную силу, начать говорить:

О, созидатель и разрушитель, тот, кто поддерживает жизнь и забирает ее, Кто при свете дня порхает с птицами и играет с детьми, Кто в полночь вершит другой танец среди мертвых тел на кладбищах, Ты – Шива, ты и темный, ужасный Бхайрава, Ты – Истина и Иллюзия, Пустота и Все Сущее в Мире, Ты – властитель жизни, и потому я принесла тебе цветы, Ты – повелитель смерти, и потому я принесла тебе свое сердце – Это сердце отдано тебе на сожжение. Его невежество и эгоизм да поглотит твое божественное пламя. Чтоб в образе Бхайравы ты смог плясать на неостывшем пепле. Чтобы ты смог плясать, мой Повелитель Шива, среди цветов, И я с тобой станцую.

Воздев руки в жесте, обозначавшем экстаз обожествления тысяч поколений танцующих в молитвенной покорности людей, она затем повернулась и снова удалилась в сумрак храма.

– Shivanayama! – воскликнул кто-то.

Муруган презрительно осклабился, когда рефрен подхватили другие юные голоса:

– Shivanayama, Shivanayama…

Старый жрец начал напевное чтение другого места из священной книги. В самый разгар его речитатива маленькая серая птичка с алой головкой влетела сквозь решетку одного из окон, заметалась в испуге среди приалтарных лампад, а потом, громко и недовольно чирикая от страха, снова стрелой вылетела наружу. Напев продолжался, нарастая ближе к своей кульминации, но закончился тихим шепотом молитвы о покое: «Шанти, шанти, шанти». Мудрый жрец теперь повернулся лицом к алтарю, взял длинную свечу и, одолжив пламя у лампады над головой божества, возжег еще семь ламп, вывешенных в глубокой нише каменного постамента, на котором возвышался танцор. Отразившись от полированных металлических округлостей, свет выявил присутствие еще одной статуи, изображавшей Шиву вместе с Парвати. Главный Йог сидел, и если в двух своих руках он приподнимал вверх символические барабан и пламя, то двумя другими ласкал Богиню Любви с ее изогнутыми ногами и руками, которая в этом вечном бронзовом объятии навсегда прижала его к себе. Старый жрец взмахнул рукой. И на этот раз на свет вышел темнокожий мальчик с рельефно обрисованной мускулатурой. Склонившись, он повесил свою цветочную гирлянду на шею Парвати, а затем, причудливо вывернув эту длинную цепочку из цветов, второй петлей из белых орхидей обвил голову Шивы.

– Каждый в обоих, – произнес он.

– Каждый в обоих, – повторил хор молодых голосов.

Муруган только крупно трясся от злости.

– О, ты, кто ушел, – сказал темнокожий подросток, – кто ушел, а потом уплыл к другому берегу и сошел на другой берег. О, ты, дух просветления и владыка другого знания, ты высвобождение, слившееся с другим высвобождением, ты – сострадание и орудие вечного сострадания.

– Shivanayama.

Он вернулся на свое место. Надолго воцарилась тишина. А потом Виджайя поднялся и начал свое обращение.

– Опасность, – сказал он, а потом повторил: – Опасность. Опасность, которой мы подвергаем себя намеренно, но в то же время с такой легкостью. Опасность, разделенная с другом, с группой друзей. Разделенная сознательно, разделенная с такой степенью ясности и осознания последствий, что разделение и сама опасность превращаются в йогу. Двое друзей в одной связке на отвесной скале. Иногда трое или четверо. Каждый полностью осознает и чувствует напряжение своих мышц, знает, насколько владеет мастерством, ощущает свой страх, но силой духа преодолевает его. И каждый вместе с тем осознает и присутствие других, беспокоится за них, делает все правильно, в том числе и для их безопасности. Жизнь на пределе физического и умственного напряжения. Жизнь тем более насыщенная и полная, тем более бесценная, что рядом постоянно маячит угроза смерти. Но после йоги опасности приходит йога достижения вершины, йога отдыха и расслабления, йога полной и всесторонней восприимчивости, йога, смысл которой в том, чтобы сознательно принять данное нам в том виде, в каком оно нам дано. Без вмешательства капризной разборчивости ума, морализаторства, без малейших примесей ваших столь многочисленных вторичных мыслей и эмоций или еще более многочисленных пустых фантазий. Вы просто сидите там, расслабив мускулы, открыв свое сознание для солнечных лучей и облаков, открыв его до самого горизонта, открыв до пределов того не имеющего формы, бессловесного и бездумного состояния, которого позволяет вам достигать только покоренная вершина; божественного, глубокого и длительного блаженства, где нет места суете ваших повседневных мыслей.

А потом наступает время спуска, время для повторения йоги опасности, время для нового напряжения и предельного внимания, ощущения жизни во всей ее необъятной полноте, когда вы нависаете на краю грозящей гибелью бездны. И уже внизу, у подножия скалы вы отстегиваете карабин от веревки, чтобы по каменистой тропе направиться к ближайшим деревьям. Внезапно вы оказываетесь посреди леса, и другая йога вызвана к жизни – йога джунглей. Йога, вся состоящая из необходимости полного осознания происходящего непосредственно рядом с вами. Жизни джунглей в ее пышном полнокровии и медленном гнилостном запустении, в ее мелодраматической двойственности, проявляющейся в соседстве роскошных орхидей и неприглядных сороконожек, пиявок и пестрых птиц, существ, питающихся нектаром и сосущих кровь. И все равно жизнь создает здесь свой порядок даже из хаоса и уродства, творит чудеса рождения и роста, но создает все это, как кажется, только с одной целью – чтобы потом все уничтожить. Красота и страх, красота, – повторил он, – и страх. А потом, спускаясь вниз после очередного восхождения в горы, вы внезапно понимаете, что все существует в мире друг с другом. И не просто в мире. В слиянии и в сходстве. В йоге джунглей красота и уродство неразделимы. Жизнь и здесь сосуществует с извечной неизбежностью смерти в йоге опасности. Как опустошенность сливается с вашим самосознанием в празднике йоги покоренной вершины.

Наступило молчание. Муруган демонстративно зевнул во весь рот. Старый жрец воскурил новую палочку благовоний и, что-то бормоча, стал размахивать ею перед статуей танцора, а потом перенес ближе к космическим возлюбленным – фигурам Шивы и его Богини.

– Дышите полной грудью, – сказал Виджайя, – и при каждом вдохе сосредоточьте внимание на аромате благовония. Сосредоточьтесь на нем, чтобы познать, чем он является на самом деле – фактом жизни, невыразимым в словах, существующим без особой причины, не нуждающимся в объяснениях. Познайте его обнаженную суть. Примите его как тайну. Духи, женщины и молитва – вот три вещи, которые Мохаммед любил превыше остальных. Необъяснимые ощущения при вдыхании благовоний, прикосновении к коже, чувство любви, а над всем этим самую главную мистерию: Единство во множественности, Пустоту, охватывающую все, Особость, всегда присутствующую в любом явлении, в любом месте, каждое мгновение. А потому вдыхайте, – повторил он, – вдыхайте. – И издал последний шепот, уже вернувшись на свое место: – Вдыхайте.

– Shivanayama! – воскликнул в экстазе старый жрец.

Доктор Роберт поднялся, направился к алтарю, но затем остановился, повернулся назад и поманил за собой Уилла Фарнаби.

– Пойдемте. Сядете рядом со мной, – прошептал он, когда Уилл приблизился. – Я хочу, чтобы вы видели их лица.

– А я не помешаю?

Доктор Роберт покачал головой, и они вдвоем пошли вперед, стали подниматься, но уже совсем близко от алтаря сели рядом на ступень в полутьме между сумраком храма и светом лампад. И очень тихо доктор Роберт начал говорить о Шиве-Натарайе, Боге Танца.

– Посмотрите на его образ, – сказал он. – Взгляните на него новым взглядом, который подарило вам лекарство мокша. Заметьте, как он дышит и как пульсирует, как переходит от озарения к озарению, каждый раз все более яркому. Танцующий сквозь время и вне времени, танцующий вечно, но всегда остающийся в бесконечно длящемся нынешнем мгновении. Танцующий – и танцующий по всему миру одновременно. Взгляните на него.

Всматриваясь в приподнятые вверх лица, Уилл стал замечать то в одном из них, то в другом радостный свет прозрения, узнавания, постижения, приметы обожествления чуда, чувства, балансирующего на границе между экстазом и ужасом.

– Присмотритесь внимательнее, – призывал доктор Роберт. – Еще внимательнее!

Потом он продолжал уже после долгой паузы:

– Танцующий во всех мирах сразу. Во всех мирах. И прежде всего в материальном мире. Взгляните на этот великий нимб, обозначенный символическим кругом огней, внутри которого бог танцует. Этот круг обозначает Природу мира массы и энергии. Внутри его Шива-Натарайя танцует танец бесконечного рождения и ухода в небытие. Это его лила, его космическая игровая площадка. Он играет ради самой игры, уподобляясь ребенку. Но этот ребенок и есть сам Порядок Вещей. Его игрушки – это галактики, его игровая площадка бесконечна, а расстояние между одним пальцем и другим измеряется миллиардом световых лет. Взгляните на него там, на алтаре. Этот образ – дело рук человеческих, всего лишь небольшая медная статуя высотой в какие-то четыре фута. Но Шива-Натарайя заполняет собой вселенную, он и есть вселенная. Закройте глаза, и вы увидите, как он возвышается в ночи, проследите за бесконечностью, в которую вытянуты его руки, за диким разлетом волос, никогда не прекращающих движения. Натарайя в игре среди звезд и среди атомов. Но он играет точно так же внутри каждого живого существа, каждого наделенного чувствительностью создания, каждого ребенка, мужчины или женщины. Игра ради игры. Но только в этом случае игровая площадка наделена сознанием, подвержена мукам и страданиям. Для нас подобная игра без цели представляется чуть ли не оскорблением. Чего бы мы хотели на самом деле, так это Бога, никогда не разрушающего то, что им создано. А если боль и смерть все же неизбежны, пусть Бог распределяет их по справедливости, наказывая порочных и вознаграждая добродетельных вечным счастьем. Но в реальности добрые тоже гибнут, невиновные страдают. Тогда дайте нам Бога, наделенного пониманием сочувствия и способного приносить утешение. Но Натарайя всего лишь танцует. И в своей игре он беспристрастен: не отдает предпочтения ни жизни, ни смерти, ни всему злу мира, ни всему добру. И в своей верхней правой руке он держит барабан, который призывает к бытию из небытия. Трам-та-та-там – барабанная дробь творения, космическая побудка. А теперь обратите внимание на верхнюю левую руку. Она одновременно размахивает огнем, в котором со временем будет уничтожено все, вызванное к жизни. Так он и танцует – какое счастье! Так он танцует, но откуда же боль, невероятный страх и опустошение? Прыжок, вращение, подскок. Прыжок – и вы в добром здравии. Оборот вокруг себя, и ваша жизнь оборачивается другой стороной – болезнями, раком, старческой немощью. Одно только па, и ваша полноценная жизнь обращается в ничто, а потом вы вдруг снова возвращаетесь из ничтожества к нормальной жизни. Потому что для Натарайи все это лишь игра, и игра – его цель, вечно не имеющая никакого смысла. Он танцует, потому что танцует, и в танце заключена его махасукха, его постоянное и вечное блаженство. Вечное Блаженство, – сказал доктор Роберт, а потом повторил снова, но уже с вопросительной интонацией: – Вечное Блаженство? – Он покачал головой. – Но ведь для нас вечного блаженства не существует, только постоянные колебания между счастьем и страхом, только чувство возмущения при мысли, что наши боли такая же часть танца Натарайи, как и наши удовольствия, наша смерть, как и наша жизнь. Давайте молча поразмыслим над этим какое-то время.

Шли минуты, тишина становилась все более полной. Совершенно неожиданно, к общему удивлению, одна из девочек начала громко всхлипывать. Виджайя подошел к ней, присел рядом на колени и положил руку на плечо. Плач сразу же унялся.

– Страдания и болезни, – снова заговорил потом доктор Роберт, – старение, одряхление, смерть. Я покажу вам печаль. Но это не единственное, что показал нам Будда. Он показал нам и конец печали.

– Shivanayama! – с триумфом в голосе вскричал старый жрец.

– А теперь откройте глаза и снова посмотрите на алтарь с фигурой Натарайи. Всмотритесь еще пристальнее. Как вы уже видели, в верхней правой руке он держит барабан, призывающий мир к нарождению, а на ладони верхней левой руки он держит разрушающее пламя. Жизнь и смерть, порядок и распад. Но взгляните теперь на вторую пару рук Шивы. Нижняя правая рука приподнята и вывернута ладонью вверх. Что означает этот жест? Его смысл таков: «Не надо бояться; Все Хорошо». Но как любой из нас, еще не выживший из ума, может не бояться? Разве можем мы сделать вид, что зло и страдания есть нечто хорошее, когда настолько очевидна их дурная сущность? У Натарайи есть ответ. Посмотрите на его нижнюю левую руку. Ею он указывает на свои ступни. А что он делает с помощью ступней ног? Присмотритесь и убедитесь сами, что правой он плотно придавил омерзительную тварь – демона Муялаку. Это карлик, но обладающий огромной силой, которую ему придает злоба. Муялака являет собой воплощение невежества, неуемной алчности, одержимости эгоизмом и себялюбием. Наступи на него, сломай ему хребет! И именно это делает Натарайя. Давит маленького монстра правой ступней. Но обратите внимание, что не на эту карающую ступню указывает он нам пальцем, а на левую, которую в танце уже начал приподнимать над землей. Почему же он указывает именно на нее? Почему? Потому что она, отрицая в танце силу гравитации, становится символом освобождения, даруемого мокшей. Натарайя ведь танцует во всех мирах сразу – в мире физики и химии, в мире обыденного, общечеловеческого существования, но и в мире, где главенствуют Особость, Разум и Ясный Свет. Теперь, – после нескольких мгновений молчания доктор Роберт подошел к алтарю, – я хочу, чтобы вы присмотрелись к другой статуе. К образам Шивы и его Богини. Взгляните на них, расположившихся в небольшой подсвеченной нише. А сейчас закройте глаза и посмотрите снова – на эти сияющие, полные жизни величавые фигуры. Как они красивы! И какой глубокий смысл заключен в их взаимной нежности! Какая мудрость, делающая ненужной всякую мудрость, высказанную в словах, ощущается в этом чувственном опыте духовного слияния и единения в искуплении грехов! Вечность, влюбленная во время. Единый Бог, ставший возлюбленным многих, относительное, которое превращается в абсолютное через это слияние божеств в Одно. Нирвана, ставшая сансарой – проявлением Природы Будды во времени, во плоти, в чувстве.

– Shivanayama.

Престарелый жрец заставил тлеть еще одну палочку благовоний, а потом тихо, меняя последовательность затяжных каденций, начал что-то напевать на санскрите. На юных лицах перед собой Уилл читал почтительное внимание, видел чуть заметные экстатические улыбки, которые служили отзывом на внезапное озарение, на открытие для себя истины и красоты. Тем временем на заднем плане Муруган сидел, устало опершись спиной о колонну, ковыряясь пальцем в своем изысканной греческой формы носу.

– Высвобождение, – снова заговорил доктор Роберт, – конец печали, обновление взгляда на то, кем вы в своем прежнем невежестве считали сами себя, превращение в то, кто вы есть на самом деле. На краткий период времени благодаря действию мокши вы познаете, каково это – быть на самом деле самими собой, теми, кто вы есть в реальности и всегда были. Какое бесконечное блаженство! Но, как и все остальное, ощущение бесконечности преходяще. Как и все остальное, оно вас покинет. И когда это произойдет, как распорядитесь вы полученным опытом? Как воспользуетесь другими подобными переживаниями, которые лекарство мокша еще даст вам в последующие годы? Неужели вы просто порадуетесь ему, как радуетесь вечеру в кукольном театре, а потом вернетесь к повседневному состоянию, к обычному поведению неразумных подростков, склонных делать глупости и даже совершать проступки, какими обычно считаете себя? Или же, ненадолго прозрев, вы посвятите свои жизни незаурядным делам и сумеете достигнуть того, к чему имеете реальную склонность? Все, что мы, более зрелые люди с нашими знаниями, как и сама организация общества на Пале, способны дать вам – это средства и возможности. А мокша поможет время от времени вновь переживать опыт открытий, познания красоты, час-другой время от времени, когда вас снова посетят благословенные прозрение и свобода. Решать вам: примете ли вы это благословение, воспользуетесь ли открывающимися возможностями. Но это задача на будущее. А здесь и сейчас вам нужно только последовать совету майны: «Внимание!» Будьте внимательны, и вы сами, кто быстро, кто постепенно, откроете для себя ценность древних и проверенных временем фактов, которые символизируют собой символы на этом алтаре.

– Shivanayama!

Старый священнослужитель взмахнул палочкой благовония. Девочки и мальчики у подножия ступеней алтаря сидели неподвижно, словно сами обратились в статуи. Скрипнула дверь, послышался звук шагов. Уилл повернул голову и увидел низкорослого, крепко сбитого мужчину, который прокладывал себе путь между молодыми созерцателями. Он поднялся по ступеням и, склонившись, пробормотал что-то на ухо доктору Роберту, а потом сразу же направился к выходу.

Доктор Роберт положил ладонь на колено Уиллу.

– Получен королевский приказ, – прошептал он, с улыбкой пожимая плечами. – Это был управляющий из альпийской хижины. Ему только что позвонила Рани и заявила, что должна как можно скорее увидеться с Муруганом. Дело срочное.

Беззвучно рассмеявшись, он поднялся и помог встать на ноги Уиллу.

Глава одиннадцатая

Уилл Фарнаби сам приготовил себе завтрак и к тому времени, когда доктор Роберт вернулся после раннего посещения больницы, пил местный паланский чай с тостом из плода хлебного дерева, намазанным грейпфрутовым джемом.

– Сегодня ночью боли не сильно мучили ее, – ответил доктор на его вопрос. – Лакшми сумела даже хорошо поспать четыре или пять часов, а утром выпила немного бульона.

Им выдался еще один день передышки, продолжал он. Ему не хотелось утомлять гостя своим постоянным присутствием, и у него появилось время, которое следовало использовать разумно. Поскольку жизнь, в конце концов, продолжалась, несмотря ни на что, он решил поехать на Высокогорную станцию и немного поработать с группой ученых в фармацевтической лаборатории.

– Над средством мокша?

Доктор Роберт помотал головой:

– Мокша теперь не требует исследований. Ее приготовление поручено техникам. А ученые заняты новой задачей.

И он пустился в рассказ о новых ростках, полученных недавно от стебля ололиуки[58], который привезли в прошлом году из Мексики, а теперь культивировали в ботаническом саду при станции. Три ростка с разными качествами, один из которых, как кажется, обладает крайне важным потенциалом. Опыты на животных показали, что экстракт воздействует на ретикулярную систему…

Предоставленный самому себе, Уилл устроился под лопастями работавшего вентилятора и продолжил чтение «Заметок о том, Что есть Что».

Мы не можем никакими доводами разума избавиться от внутренне присущей нам иррациональности. Мы способны только научиться искусству быть иррациональными в разумных пределах.

После трех поколений, переживших реформы на Пале, у нас так и не появилось подобных овцам и баранам прихожан, как и экклезиастических Добрых Пастырей, чтобы стричь и кастрировать отдельных ее членов. Как нет у нас подобия стад коров или свиней с гуртовщиками – королевского или военного происхождения, капиталистов или революционеров, – чтобы клеймить, помещать в загоны и пускать на мясо. Здесь по-прежнему существует только добровольное сообщество мужчин и женщин, объединившихся на пути к наиболее полной гуманности жизни.

Мелодии или камни, живые процессы или нечто навсегда застывшее? «Мелодии», – отвечают буддизм и современная наука. «Камни», – делают свой выбор классические западные философы. Буддизм и современная наука воспринимают мир как музыку. А образ, который приходит на ум при чтении философов Запада, – это фигура из византийской мозаики: скованная, симметричная, сложенная из миллионов крошечных каменных кусочков, крепко зацементированных в пол базилики, не имеющей окон.

Грация танцовщицы и безжалостный артрит, который разыграется у нее через сорок лет, – они являются функциональными характеристиками ее скелета. Благодаря особой структуре костей девушка способна совершать великолепные пируэты, но те же кости, немного заржавев, приковывают бабушку к инвалидной коляске. Если провести аналогию, то безусловная общественная поддержка развития культуры, которая является главным условием раскрытия оригинальности и осуществления творческих устремлений отдельной личности, одновременно может становиться их злейшим врагом. Поэтому отсутствие чего-либо, что способствует нашему росту и совершенствованию, зачастую препятствует возникновению в дальнейшем болезней роста.

Сто лет исследований медицинского средства мокша четко продемонстрировали, что даже самые заурядные люди вполне способны испытывать либо воображаемый, либо даже вполне полноценный опыт высвобождения. В этом смысле мужчины и женщины, принадлежащие к высшим культурным слоям, ничем не лучше обыкновенных обывателей. Опыт, получаемый высоколобыми, вполне сравним с низким уровнем символической экспрессии, о чем свидетельствует хотя бы тот факт, что средства художественного самовыражения, созданные артистами Палы, ничем не лучше таких же средств, которые родились в других странах. При этом, являясь производными от жизни в довольстве и достатке, порождающей самоуверенность, они, вероятно, даже менее трогательны, менее привлекательны эстетически, чем трагические символы и голодные фантазии, созданные жертвами постоянных разочарований, невежества и тирании властей, войн, чувства вины, суеверий и разгула преступности. Превосходство Палы заключается не в символической экспрессии, а в искусстве, которое, хотя и превыше всех остальных искусств, доступно каждому. Я имею в виду искусство адекватного восприятия действительности, искусство более близкого знакомства с тем миром, где мы, человеческие существа, вынуждены обитать. О культуре Палы нельзя судить (за отсутствием верных критериев) так, как мы судим о других культурах. Ее ценность не измеряется достижениями нескольких одаренных манипуляторов художественными или философскими символами. Нет, ее необходимо рассматривать, отталкиваясь от того, чего могут добиться все члены сообщества – как обычные, так и выделяющиеся на общем фоне, – и добиваются в смысле опыта познания, достигаемого порой в случайном месте и в произвольной точке пересечения линии времени с бесконечностью.

Зазвонил телефон. Позволить ему звонить и дальше, или лучше подойти, чтобы сообщить звонившему, что доктор Роберт уехал из дома на целый день? Избрав второй вариант, Уилл снял трубку.

– Бунгало доктора Макфэйла, – сказал он, пародируя старательную секретаршу. – Однако до конца дня его не будет.

– Tant mieux[59], – отозвался звучный королевский голос на другом конце провода. – Как вы поживаете, mon cher Фарнаби?

Застигнутый врасплох, Уилл, заикаясь, выдавил из себя слова благодарности за заботу о себе Ее Высочества.

– Значит, они взяли вас с собой вчера днем, – сказала Рани, – чтобы показать один из своих так называемых обрядов инициации?

Уилл успел в достаточной степени оправиться от удивления, чтобы ответить в самых, как ему показалось, сдержанных выражениях и нейтральным тоном.

– Да, это было замечательное зрелище, – сказал он.

– Стало быть, замечательное? – фыркнула Рани и продолжала с нажимом на уничижительный оттенок одних слов и подчеркивая голосом заглавные буквы в других. – Оно замечательно только тем, что кажется Богохульной Карикатурой на ИСТИННУЮ Инициацию. Эти люди так и не научились проводить элементарную границу между Естественным Порядком и Сверхъестественным.

– Да, пожалуй, – невнятно промямлил Уилл. – Пожалуй, что так.

– Что вы сказали? – потребовал повторения голос с другого телефона.

– Пожалуй, что так, – повторил Уилл громче.

– Рада, что вы согласны с моим мнением. Но я позвонила вам не затем, – продолжала Рани, – чтобы обсуждать разницу между Естественным и Сверхъестественным, хотя эта разница и является вопросом Наивысшей Важности. Нет, я звоню по более срочному делу.

– Нефть?

– Нефть, – подтвердила она. – Я только что получила крайне тревожное сообщение от моего Личного Представителя на Ренданге. Очень Высокопоставленного, – сочла нужным добавить она, – и неизменно Хорошо Информированного.

Интересно, подумал Уилл, который из этих лощеных и увешанных медалями гостей на коктейле в министерстве иностранных дел ухитрился перехитрить остальных хитрецов, включая, разумеется, и его самого?

– За последние несколько дней, – продолжала Рани, – в Ренданг-Лобо прибыли представители не менее трех Ведущих Нефтяных Компаний, европейских и американских. Мой информатор сообщает, что они уже приступили к обработке четырех из пяти Ключевых Фигур в правительстве, которые могут в будущем оказать влияние на решение о том, кому достанется концессия на Пале.

Уилл неодобрительно щелкнул языком.

Значительные суммы, намекнула она, были если не предложены прямо, то по крайней мере обещаны прозрачными намеками и могут стать неодолимым соблазном.

– Какая гнусность! – прокомментировал он.

– Гнусность – самое точно определение, – согласилась Рани. И потому Что-то Следовало Предпринять по этому поводу, Причем Срочно. Баху уведомил ее, что Уилл уже написал письмо лорду Альдегиду, и в течение нескольких дней ответ, несомненно, поступит. Но несколько дней – непозволительно длительный срок. Время становится решающим фактором – не только из-за действий конкурентов, но также (и Рани таинственно понизила голос) в силу Других Причин. «Действуй, действуй! – подзуживал ее Внутренний Голос. – Действуй без промедления!» Лорда Альдегида следовало известить о происходившем телеграммой (верный Баху, добавила она, предложил передать закодированное сообщение через торговую миссию Ренданга в Лондоне). Наряду с информацией следовало передать неотложный запрос о предоставлении его Специальному Корреспонденту полномочий принять соответствующие меры – на данный момент такие меры носили почти исключительно финансовый характер, – которые могут понадобиться для обеспечения успеха Общего Дела.

– Поэтому, если не возражаете, – продолжал голос, – я отдам Баху распоряжение отправить телеграмму немедленно. За нашими двумя подписями, мистер Фарнаби, – вашей и Моей. Надеюсь, mon cher, вас такой вариант устраивает?

Такой вариант его совсем не устраивал, но поскольку он уже действительно отправил письмо лорду Альдегиду, предлога для отказа или задержки у него не было. А потому…

– Да, разумеется! – воскликнул он с энтузиазмом, искренность которого сделала сомнительной длительная пауза, взятая им на поиски другого возможного варианта. – Нам необходимо получить ответ не позже, чем завтра, – добавил он.

– Мы получим его уже сегодня, – заверила его Рани.

– Это действительно возможно?

– Как говорится, с Божьей помощью нет ничего невозможного.

– Верно, – сказал он. – Верно. Но все же…

– Я доверяю своему Внутреннему Голосу. А он говорит: «Сегодня вечером». И еще: «Мистер Фарнаби получит карт-бланш, карт-бланш, – повторила она со смаком. – И мистер Фарнаби добьется полнейшего успеха».

– Хотелось бы верить, – сказал он с некоторым сомнением.

– Вы обязаны добиться успеха.

– Обязан?

– Обязаны, – настойчиво повторила она.

– Но почему?

– Потому что сам Бог вдохновил меня начать Духовный Крестовый Поход.

– Я не совсем улавливаю связь.

– Вероятно, я не должна вам об этом рассказывать, – произнесла она, но потом после непродолжительного раздумья вздохнула: – Впрочем, почему бы и нет? Если наше Дело закончится триумфально, лорд Альдегид обещал поддержать мой Крестовый Поход всеми своими ресурсами. А поскольку Богу угодно, чтобы Крестовый Поход достиг своих целей, наше Дело не может закончиться провалом.

«Что и требовалось доказать!» – захотелось заорать ему, но он сдержался. Это было бы не слишком вежливо. Да и не до шуток сейчас все равно.

– Отлично! Тогда мне надо позвонить Баху, – сказала Рани. – А bientôt[60], мой дорогой Фарнаби.

И она дала отбой.

Пожав плечами, Уилл вернулся к чтению «Что есть Что». Больше ему ничего не оставалось.

Дуализм… Без него едва ли может существовать хорошая литература. Но с ним почти наверняка делается невозможной хорошая жизнь.

«Я» утверждает мое существование как отдельной и устойчивой субстанции. «Есть» содержит в себе отрицание, что всякое существование – это система взаимодействий и изменений. «Я есть». Два коротеньких слова, но какую огромную неправду заключают они в себе!

Религиозно мыслящий дуалист призывает своих доморощенных духов из бездонных глубин. Противник дуализма вызывает бездонную глубину, чтобы поместить туда свой дух; или, точнее, он убеждается, что он уже пребывает в бездонной глубине.

Донесся звук подъехавшей машины, а потом наступила тишина, когда двигатель заглушили. Затем хлопнула дверь, послышались шаги сначала по гравию, а потом по доскам веранды.

– Вы готовы? – привычно низким голосом спросил Виджайя.

Уилл отложил «Заметки о том, Что есть Что», взял свой бамбуковый альпеншток, встал с его помощью на ноги и направился к входной двери.

– Готов и весь в предвкушении, – сказал он, выходя на веранду.

– Тогда поехали. – Виджайя взял его за руку. – Осторожнее с этими ступеньками, – предупредил он.

Одетая во все розовое, с коралловыми бусами на шее и с сережками в ушах, полноватая круглолицая женщина лет сорока пяти стояла рядом с джипом.

– Это Лила Рао, – представил ее Виджайя. – Наш библиотекарь, секретарь, казначей и главный хранитель порядка. Без нее мы как без рук.

Она походила, подумал Уилл, обмениваясь с женщиной рукопожатиями, на темнокожую версию тех с виду рыхлых, но полных неисчерпаемой энергии английских леди, которые, когда их дети взрослели, посвящали себя благотворительности или организации культурных мероприятий. Не слишком умные и образованные, бедняжки компенсировали свои недостатки самоотверженностью и преданностью делу. Увы, в большинстве своем они были безнадежно скучны!

– Я много о вас слышала, – сообщила ему миссис Рао, когда они тряслись по дорожке мимо пруда с лотосами к выезду на шоссе, – от моих друзей Радхи и Ранги.

– Надеюсь, – сказал Уилл, – что они отзывались обо мне с той же сердечностью, какую я сам испытываю к ним.

Лицо миссис Рао просияло от его слов.

– Я так рада, что они вам понравились!

– Ранга исключительно умен, – вставил ремарку Виджайя.

– И в нем так поражает равновесие между замкнутостью в себе и отношениями с окружающим миром, – добавила миссис Рао. – Его постоянно преследует искушение – и какое сильное! – либо уйти в Нирвану Архата, либо с головой погрузиться в чистую и такую прекрасную абстракцию науки. Непрерывно искушаем, он часто отвергает искушения, потому что есть Ранга – ученый-архатист, но существует и другой Ранга – человек, способный к состраданию, готовый, если ты знаешь правильный подход к нему, полностью открыть себя повседневным жизненным реалиям, проявить понимание, участие и оказать активную помощь. И огромная удача для него самого и для всех окружающих, что он нашел себе такую подругу, как Радхи, – девушку столь умную, но простую, обладающую чувством юмора и нежностью, словом, наделенную всеми качествами, необходимыми для любви и счастья! Радха и Ранга, – доверительно сообщила миссис Рао, – были в числе моих любимых учеников.

Учеников, как несколько снисходительно подумал про себя Уилл, в какой-нибудь буддийской воскресной школе. Однако на самом деле, как он с немалым удивлением узнал, эта провинциальная и простоватая с виду общественная деятельница последние шесть лет совмещала работу библиотекаря с обучением молодежи йоге любви. Теми методами, как предположил Уилл, от которых паническим бегством спасался Муруган, а Рани, охваченная почти кровосмесительным чувством собственницы, считала столь возмутительными. Он открыл рот, чтобы задать ей несколько вопросов. Однако его рефлексы оказались настроены на более высокий уровень, требовавший совершенно иной разновидности общественной деятельницы. И потому вопросы попросту не шли у него с языка. Да и ему больше не дали времени для удовлетворения любопытства, потому что миссис Рао уже успела оседлать другого своего любимого конька.

– Вы себе даже не представляете, – сказала она, – какие трудности мы испытываем при таком климате с книгами! Бумага гниет, клей разжижается, обложки рассыпаются, насекомые свирепствуют. Порой представляется, что литература и тропики попросту несовместимы.

– А если верить вашему Старому Радже, – заметил Уилл, – литература несовместима со многими другими местными реалиями помимо климата. Несовместима с чистотой помыслов человека, несовместима с философской истиной, несовместима со здравым смыслом личности и разумно устроенной общественной системой. Словом, несовместима ни с чем, кроме дуализма, преступного безумия, несбыточных ожиданий и ненужного чувства вины. Но не стоит беспокоиться. – Он скривился в грубоватой усмешке. – Полковник Дипа все расставит по своим местам и наведет порядок. После того как Пала подвергнется вторжению, будет отдана на откуп военным, нефтяникам и крупным промышленникам, у вас, несомненно, наступит Золотой Век литературы и богословия.

– Как бы мне хотелось посмеяться над этим с вами, – сказал Виджайя. – Но проблема в том, что вы скорее всего правы. У меня есть дурное предчувствие, что мои дети вырастут и увидят, как сбываются ваши пророчества.

Они вышли из джипа, припарковав его между телегой с запряженным в нее волом и новеньким японским грузовиком у въезда в деревню, и пошли дальше пешком. Проложенная между домами с соломенными крышами, окруженными тенистыми садами, пальмами, папайями и хлебными деревьями, узкая улочка вела к рыночной площади. Уилл остановился, оперся на бамбуковую палку и огляделся по сторонам. В одном конце площади располагалось здание в очаровательном стиле восточного рококо с оштукатуренным розовым фасадом и с башенками в виде беседок по всем четырем углам – очевидно, что-то вроде мэрии или местного совета. Прямо напротив него через площадь стоял небольшой храм из красноватого камня, на главной башне которого, уровень за уровнем, красовались скульптуры, последовательно излагавшие легенду о том, как Будда превратился из капризного ребенка в Татхагату. Между этими главными сооружениями более половины пространства занимал огромный баньян. В проходах между его несколькими стволами и вокруг дерева, пользуясь густой тенью, поставили свои лотки несколько мужчин и женщин, занимавшихся торговлей. С трудом пробиваясь сквозь зеленую гущу листвы наверху, лучи солнца то высвечивали ряд черных и желтых кувшинов для воды, то сверкали в серебре браслетов, то падали на раскрашенные от руки игрушки. Рядом горами громоздились фрукты, лежали отрезы хлопчатобумажных тканей, девичьи платьица в цветочек. Но больше внимания привлекали белозубые улыбки людей, смуглая с золотистым отливом кожа почти полностью открытых тел.

– Здесь все выглядят поразительно здоровыми, – отметил Уилл, когда они проходили мимо лотков под раскидистой кроной дерева.

– Они выглядят здоровыми, потому что действительно здоровы, – сказала миссис Рао.

– И радостны, что большая редкость.

Он подумал о лицах, которые видел в Калькутте, в Маниле, в Ренданге-Лобо. Да что там далеко ходить, достаточно вспомнить лица, которые каждый день встречаешь на Флит-стрит или на Стрэнде.

– Даже женщины, – изумлялся он, переводя взгляд с лица на лицо, – даже женщины выглядят счастливыми.

– Им не приходится ставить на ноги десятерых детей, – попыталась объяснить это миссис Рао.

– Женщины не рожают по десять детей и там, где живу я, – сказал Уилл. – И тем не менее… «Помечены слабостью, помечены горем»[61].

Он остановился ненадолго, глядя, как женщина средних лет взвешивает ломтики высушенного на солнце плода хлебного дерева для совсем молоденькой матери, у которой младенец висел в специальной сумке за спиной.

– От них исходит почти видимое сияние, – подвел он итог своим наблюдениям.

– А все благодаря майтхуне, – с триумфом сказала миссис Рао. – Благодаря йоге любви.

Ее лицо тоже осветилось выражением, в котором смешались религиозный экстаз и профессиональная гордость.

Они вышли из тени баньяна, пересекли полосу нестерпимо жаркого солнечного света, поднялись по ступеням и оказались в сумраке храма. В полутьме отчетливо была видна только позолоченная огромная фигура Бодхисаттвы. Пахло благовониями и увядшими цветами, а откуда-то из-за статуи доносился голос невидимого молящегося, повторявшего одну бесконечную литанию. Из боковой двери бесшумно, но проворно выскользнула маленькая босоногая девчушка. Не обращая внимания на присутствие взрослых, она с ловкостью кошки взобралась на алтарь и разметала букеты белых орхидей по обращенным вверх ладоням скульптуры. Затем, глядя прямо в громаду золотого лица, она пробормотала какие-то слова, закрыла на мгновение глаза, прошептала что-то еще, развернулась, спустилась вниз и, едва слышно напевая, скрылась за той же дверью, из-за которой появилась.

– Очаровательно, – сказал Уилл, когда она ушла. – Что может быть красивее? Но скажите, что, как считает эта девочка, она сейчас проделала? Акт какой религии эта малышка только что совершила? Что она исповедует?

– Она – сторонница местной разновидности Буддизма Махаяны с небольшой сторонней примесью шиваизма, – пояснил Виджайя.

– И вы, местные ученые мужи и руководители, поощряете это?

– Мы этого не поощряем, но и не запрещаем. Мы просто принимаем все как должное. Принимаем так же, как паутину вон того паучка на карнизе. Зная повадки пауков, понимаешь неизбежность паутины. А если принять во внимание природу человека, то столь же неизбежны религии. Пауки ткут ловушки для мух и ничего не могут с собой поделать. Так и человек поневоле изобретает для себя символы. Для того человеку, собственно, дан мозг – чтобы превращать хаос окружающей его реальности и собственного опыта в набор понятных и упорядоченных символов. Иногда эти символы достаточно точно соответствуют некоторым аспектам внешней реальности, данной нам через опыт; в таком случае мы получаем науку и здравый смысл. Иногда же, напротив, символы почти утрачивают связь с реальной жизнью; так рождаются паранойя и бред. Но в большинстве случаев мы имеем дело со смесью: часть реалистична, другая же часть состоит из фантазий. Это и есть религия. Хороша или дурна религия, зависит от состава коктейля и его смешения. К примеру, тот кальвинизм, в котором воспитывался доктор Эндрю, давал ему лишь крохи реализма, зато вливал в него кувшинами самые злостные фантазии. В других случаях смесь более равномерна. Пятьдесят на пятьдесят, шестьдесят на сорок или даже семьдесят на тридцать в пользу истины и здравомыслия. Наша местная Старомодная Вера содержит на удивление малую примесь яда.

Уилл кивнул:

– Подношение в виде белых орхидей образу сострадания и просветления действительно выглядит достаточно безвредно. А после того, чему я был свидетелем вчера, я готов замолвить доброе слово за космические танцы и божественные совокупления.

– Но только не забывайте, – сказал Виджайя, – что это ни для кого не является обязательным. Каждому дается шанс пойти дальше. Вы спрашивали, что та девочка думала по поводу своих действий. И я отвечу на ваш вопрос. Какой-то частью своего сознания она думала, что говорила с личностью – огромной божественной личностью, которую подношением в виде орхидей можно умаслить, чтобы получить то, чего девочке хочется. Но в то же время она достаточно взрослая, и ей уже успели объяснить смысл символов, обозначенных статуей Амитабхи, и опыт, породивший эти символы. Соответственно, другой частью сознания она прекрасно понимает, что Амитабха не просто персона. Ей даже известно, опять-таки через объяснения взрослых, что когда ее молитвы порой даже сбываются, то только в силу психологических и физических странностей мира, в котором мы живем, где идеи имеют тенденцию, если ты полностью концентрируешь на них свое внимание, становиться реальностью. Знает она и то, что этот храм не является тем, чем она по-прежнему хочет его считать, – домом Будды. Ей понятна его истинная суть – быть всего лишь диаграммой, созданной ее подсознанием, которая на самом деле представляет собой маленькую и сумрачную постройку, где по потолку ползают ящерицы, а в каждой щели прячется по таракану. Но все равно в сердце этой темной и кишащей паразитами дыры расположен источник Просветления. И есть еще нечто, что сейчас делает этот ребенок, – она подсознательно усваивает урок о себе самой, ведь ей объяснили: как только она перестанет внушать себе мысли, противоречащие этому, то сможет, вероятно, обнаружить, как ее постоянно озабоченное маленькое сознание превращается в Сознание с большой буквы «С».

– И как скоро она усвоит этот урок? Когда перестанет внушать себе противоречащие мысли?

– Быть может, она не усвоит его никогда. Многим людям это так и не удается. А с другой стороны, очень многие его усваивают.

Он взял Уилла за руку и повел в самую глубину мрака позади образа Просветления. Речитативный напев стал звучать более отчетливо, и там, едва различимый в тени, сидел поющий – очень старый человек, обнаженный по пояс и, если бы не шевелившиеся губы, такой же окаменело неподвижный, как позолоченная статуя Амитабхи.

– О чем его песня? – спросил Уилл.

– Это нечто на санскрите.

Семь непонятных и неразборчивых слогов, повторяемых снова и снова.

– Старое доброе бессмысленное повторение одного и того же.

– Совершенно не обязательно бессмысленное, – возразила миссис Рао. – Порой оно действительно помогает чего-то добиться.

– Оно действенно, – развил ее мысль Виджайя, – не в силу прямого смысла или подтекста слов, а просто потому, что они повторяются. Вы можете распевать «Баю-баюшки-баю», и это сработает не хуже, чем какая-нибудь мантра, или «Господи помилуй», или тупое «Ла-ла-ла илла-ла». Это действует, потому что пока вы повторяете любые из этих слов или молитесь Богу, у вас не остается времени на то, чтобы целиком сосредоточиться на себе, любимых. Единственная проблема заключается в том, что вы рискуете в равной степени допеться как до подъема вверх, так и до падения – впасть в бездумье идиотизма, как и воспарить к бездумью подлинного познания.

– Значит, насколько я понимаю, – сказал Уилл, – лично вы не стали бы рекомендовать подобное занятие нашей маленькой подружке с орхидеями?

– Только в том случае, если бы у нее был повод для особого беспокойства или тревоги. А этого нет и в помине. Я знаю эту девочку очень хорошо, она играет с моими детьми.

– Тогда что бы вы сделали с такой, как она?

– Помимо прочего, – ответил Виджайя, – примерно еще через год я бы взял ее с собой в то место, куда мы направляемся сейчас.

– Что за место?

– Комната для медитации.

Уилл последовал за ним через арку двери и вдоль короткого коридора. Тяжелые занавески разъехались в стороны, и они вошли в просторную выбеленную комнату с длинным окном слева, из которого открывался вид на небольшой сад с бананами и хлебными деревьями. Никакой мебели, только по полу были разбросаны во множестве квадратные подушки. На стене, противоположной окну, висела большая, написанная маслом картина. Уилл сначала окинул ее лишь беглым взглядом, но потом подошел, чтобы приглядеться поближе.

– Бог ты мой! – воскликнул он после паузы. – Чья это работа?

– Гобинда Сингха.

– А кто такой Гобинд Сингх?

– Лучший пейзажист за всю историю Палы. Он умер в сорок восьмом году.

– Почему же мы никогда не видели ни одного его произведения?

– Потому что нам самим слишком нравятся его картины, чтобы вывозить их из страны.

– И вы правильно делаете, – заметил Уилл. – Но при этом одновременно многого лишили нас. – Он снова посмотрел на картину. – Этот человек когда-нибудь бывал в Китае?

– Нет, но он учился у кантонского живописца, который жил на Пале. И разумеется, он видел множество репродукций пейзажей школы Сун.

– Мистер, писавший в стиле Сун, но предпочитавший масляные краски и питавший явный интерес к кьяроскуро, – задумчиво сказал Уилл.

– Только после того, как побывал в Париже. Это было в 1910 году. Там он сдружился с Вюйаром.

Уилл кивнул:

– Об этом можно было бы догадаться по необычайному богатству текстуры. – И он продолжал молча вглядываться в полотно. – А почему эта картина вывешена в комнате для медитации? – спросил он потом.

– А вы как считаете – почему? – вопросом на вопрос ответил Виджайя.

– Потому что эта вещь представляет собой то, что вы называете «диаграммой сознания»?

– Нет, диаграммой был храм. Перед вами же нечто гораздо лучшее. Это реальное проявление. Реальный плод Сознания с большой буквы «С» – проявление индивидуального Сознания по отношению к пейзажу, к холсту и к процессу, опыту творчества. Кстати, это изображение соседней долины к западу отсюда. Писалось с той точки, где теперь пересекает гребень холма линия электропередачи.

– Какие облака! – восхитился Уилл. – Какой свет!

– Да, – подхватил Виджайя, – это свет последнего часа перед наступлением сумерек. Только что прошел дождь, и снова выглянуло солнце, засияв ярче, чем прежде. Противоестественное сияние скошенных лучей из-под покрова облаков, последний, уже обреченный всплеск предвечернего света, который так отчетливо выделяет любую поверхность, которой касается, углубляет каждую тень.

Углубляет каждую тень, повторил про себя Уилл, глядя на пейзаж. Тень того огромного пространства облаков, сделавшего почти черной всю громаду гор; а в центре – тени от облаков над самим островом. А между одной темнотой и другой – ослепительная яркость полей молодого риса или жаркая краснота вспаханной земли с вкраплениями голого известняка, торжественность темных красок и бриллиантовый блеск вечнозеленой листвы. В центре долины виднелось скопление крытых соломой домов – далеких и потому казавшихся очень маленькими. Но насколько же четко они прописаны, как точно обозначены, приобретая глубочайшее значение! Да, значение. Но когда ты спрашивал себя: «Значение чего?» – то не находил ответа. И потому Уилл облек этот вопрос в словесную форму.

– Что они означают? – переспросил Виджайя. – Они означают в точности то, чем являются в действительности. Как и горы, как и облака, как области света и тени. Именно поэтому полотно истинно религиозно. Псевдорелигиозные картины всегда тщатся показать нечто иное, нечто помимо того, что на них изображено, – какой-то кусок метафизического бреда, абсурдную догму того или иного теологического направления. А подлинно религиозный образ неизменно полон собственного внутреннего содержания. Вот почему мы поместили именно такие картины в комнаты для медитации.

– Всегда пейзажи?

– Почти всегда. Пейзажи лучше всего остального напоминают людям, кто они такие на самом деле.

– Лучше, чем сцены из жития святых или иконы Спасителя?

Виджайя кивнул:

– Начать с того, что в этом заключается разница между объективным и субъективным. Изображения Христа или Будды всегда лишь отражают представления о них бихевиориста или интерпретацию богослова. Но когда перед вами такой вот пейзаж, для вас становится психологически невозможным смотреть на него глазами Джона Бродеса Уотсона или воспринимать через воззрения Фомы Аквинского. Вас почти принуждают пережить какой-то личный опыт, пройти через практический акт самопознания.

– Самопознания?

– Именно самопознания, – настаивал Виджайя. – Этот вид на соседнюю долину в то же время открывает вид на ваше собственное сознание, как и на сознание любого другого человека, остающееся выше или ниже, но вне уровня истории вашей собственной жизни. Мистерии темноты, но эта темнота полна жизни. Величие света, который исходит столь же ярко от жалких маленьких домиков, как и от деревьев, травы, из синих разрывов между облаками. Мы стараемся не признавать реальности изображения, но она остается непреложным фактом – человек несет на себе такой же отпечаток божественности, как и природа, такой же бесконечности, как и Пустота. Но эти мысли подвигают нас снова в опасную близость с теологией, а никому еще не удавалось обрести спасение через абстрактные понятия. А потому придерживайтесь фактов, цепляйтесь за конкретику. – Он указал пальцем на полотно. – Того, например, факта, что половина деревни залита солнцем, а другая – погружена в загадочную тень. Факта существования этих почти до черноты синих гор и еще более фантастических гор, образованных над ними из пара. Факта неожиданного появления голубых озер среди облаков на небе и бледно-зеленых и грубовато охристых озер на освещенной солнцем земле. Факта травы на переднем плане и зарослей бамбука в нескольких ярдах ниже по склону. Но в то же время и факта, что эти горы так далеки, а домики так нелепо расположились в тысячах футов внизу, в долине. Расстояния, – добавил он. – Именно в способности передавать расстояния и глубину пространства заключается истинный религиозный смысл таких произведений.

– Потому что дальность и широта перспективы придают виду особое очарование?

– Нет. Потому что они создают реальность. Именно с дистанции становится нам особенно ясно, что вселенная существует не только из людей и не ради людей. Но что даже люди оказываются чем-то более значительным, нежели простыми людьми. Пейзаж напоминает нам, что в нашем черепе кроются такие же необъятные умственные пространства, как и те, что мы видим на картине. Опыт познания дистанции, расстояний внутренних и внешних, расстояний во времени и в пространстве, – вот самый первый и фундаментальный религиозный опыт. «Смерть в нашей жизни, дни, что сочтены»[62]. Или: о сотни мест, где нам уже не бывать! Познанные когда-то удовольствия, перенесенные беды и горестные или радостные мысли – все это так живо в нашей памяти, но на самом деле мертво без всякой надежды на возрождение. Как та деревня в долине столь ясно видна (даже погруженная в тень часть), но безнадежно недостижима для нас, полностью отрезана от нашего существования. Подобная картина служит доказательством способности человека воспринимать смерть еще при жизни, все постоянно возникающие вокруг нас зияющие пустоты. С моей точки зрения, – добавил Виджайя, – худшая сторона вашей так называемой современной «беспредметной живописи» состоит в ее неизбежной двухмерности, в плоскости, в отказе принимать в расчет вселенское понятие глубины и дистанции. Как цветовое пятно картина в стиле абстрактного экспрессионизма может быть даже красивой. Она способна также выполнять другие задачи, как популярный тест Роршаха[63] из чернильных пятен. Каждый может найти в их сочетании символическое выражение своего страха, похоти, ненависти или несбыточных грез. Но сможем ли мы обнаружить в них то более чем просто человеческое (или следует применить термин «слишком человеческое»), более глубокое понимание самих себя, которое обнаруживаем, когда вглядываемся в пространство природы, в расстояния, во внутреннюю и внешнюю глубину пейзажей, подобных тому, что сейчас перед нами? Мне самому доподлинно известно, что в ваших абстракциях я не нахожу реальности, отображенной здесь, и сомневаюсь, что вопреки всем декларациям их видит кто-то другой. Вот почему столь модный сейчас у вас беспредметный абстракционизм настолько фундаментально стоит вне религии, и потому же, могу добавить я, даже наилучшие его образцы настолько безнадежно скучны и бесконечно тривиальны.

– Вы часто приходите сюда? – после продолжительного молчания спросил Уилл.

– Всякий раз, когда мне хочется предаться медитации с кем-то еще, а не одному.

– Насколько же часто вас посещает подобное желание?

– Примерно раз в неделю. Но разумеется, многим нравится делать это гораздо чаще. А кому-то – реже. Есть те, кто не приходит сюда никогда. Все зависит от личности и темперамента. Возьмите, к примеру, Сузилу. Она нуждается в огромных дозах одиночества, а потому вы ее едва ли встретите в общественной комнате для медитации. Зато Шанта – моя жена – заглядывает сюда чуть ли не каждый день.

– Как и я, – сказала миссис Рао, – но это естественно, – добавила она со смехом. – Полные люди вроде меня обожают компанию, даже когда занимаются медитацией.

– И вы медитируете, глядя на картину? – спросил Уилл.

– Медитация происходит не на картину, а с картины, если вы понимаете, что я имею в виду. Или скорее даже в параллели с ее содержанием. Я смотрю на нее, другие люди тоже смотрят, и это напоминает нам, кто мы такие, а кем не являемся, и каким образом то, кем мы не являемся, может стать частью нашей сущности.

– Есть ли связь, – спросил Уилл, – между тем, что вы сейчас объясняете, и тем, что я наблюдал в храме Шивы?

– Конечно же, есть, – ответила она. – Лекарство мокша переносит вас в то же место, куда вы попадаете с помощью медитации.

– Тогда к чему вам медитации?

– С таким же успехом вы могли бы спросить: зачем вы обедаете?

– Но по вашим же словам, средство мокша и есть обед.

– Это не обед, а, если угодно, банкет, – сказала она с жаром. – И именно поэтому без медитаций никак нельзя. Вы не можете устраивать себе банкеты каждый день. Они слишком обильны и продолжаются очень долго. Кроме того, банкеты, как правило, устраивает для вас ресторатор; вы сами не принимаете почти никакого участия в приготовлениях к ним. А на каждый день вам нужно самой приготовить себе еду. Лекарство мокша принимается изредка и по особым случаям.

– В богословских терминах, – вмешался Виджайя, – лекарство мокша готовит человека к принятию ниспосланной свыше благодати, заранее открывает мистическое видение или сразу дает полноценное мистическое переживание. А медитация – только один из путей последующего применения ниспосланной свыше благодати.

– Каким же образом?

– Путем культивации в себе такого состояния сознания, при котором поразительный экстатический опыт становится постоянным и привычным спутником человека в его повседневной жизни. С помощью познания себя до такой степени, когда подсознанию уже не удастся подтолкнуть человека к совершению некрасивых, глупых, позорных поступков, к которым мы зачастую бываем склонны прежде.

– Вы утверждаете, что это помогает развитию интеллекта, делает человека более умным, мудрым?

– Не того интеллекта, который содействует успехам в науках или развивает логику мышления. Интеллекта на более глубоком уровне конкретных действий и отношений с другими людьми.

– Да, человек делается более мудрым именно на этом уровне, – сказала миссис Рао, – хотя внешне он может продолжать выглядеть полнейшим глупцом и невеждой. – Она похлопала ладонью по своей макушке. – Я, например, слишком тупа, чтобы заниматься такими делами, как доктор Роберт или Виджайя, – генетикой, биохимией, философией и тому подобным. Из меня никудышная художница, поэт, писатель или актриса. Ни проблеска таланта, ни особого ума. Вообще-то я должна чувствовать себя жутко неполноценной и испытывать депрессию. Но ничего подобного со мной не происходит. Целиком и полностью благодаря средству мокша и медитациям. Я не наделена умом и талантом. Но если взять повседневную жизнь, во всем, что касается понимания людей и помощи им, то я с каждым днем ощущаю, как во мне нарастают чувствительность и навыки быть полезной. А если уж речь заходит о том, что Виджайя называет ниспосланной свыше благодатью… – Она сделала паузу. – Вы можете быть величайшим гением всех времени и народов, но вам это не даст ничего больше того, что получаю я. Разве не так, Виджайя?

– Совершенно верно.

Она снова повернулась к Уиллу.

– Как видите, мистер Фарнаби, Пала – идеальное место для не слишком умных и способных личностей. Здесь счастливо максимальное количество людей, основная масса населения. А именно мы – люди скромного интеллекта – и составляем эту основную массу. Доктор Роберт, Виджайя и мой дражайший Ранга – мы признаем их превосходство, мы понимаем, что их ум и способности имеют колоссальную важность. Но одновременно каждый из нас чувствует, что и наш склад ума имеет свое, причем тоже большое значение. И потому мы никому не завидуем, поскольку нам дано не меньше, чем им. А порой даже больше.

– Не порой, а зачастую, – поправил ее Виджайя. – Потому что талант к манипуляции символами постоянно искушает своего обладателя предаться этому своему излюбленному занятию. А манипуляция символами может послужить серьезным препятствием для повседневного восприятия и переживания ниспосланной свыше благодати.

– Судите сами, мистер Фарнаби, – сказала миссис Рао, – достойны ли мы после этого хоть какого-то сострадания или сожаления? – Она посмотрела на свои часики. – Боже, если я не поспешу, то опоздаю к ужину у Диллипа!

И она быстро направилась к двери.

– Время, время, время, – чуть насмешливо заметил Уилл. – Время давит на вас даже здесь – в месте бесконечных медитаций. И приближение ужина неумолимо вторгается в мысли о вечном.

Он рассмеялся. Никогда не принимай ответа «да». Потому что в основе всего всегда лежит неизменное «нет».

Миссис Рао на секунду задержалась и оглянулась на него.

– Но иногда, – произнесла она с улыбкой, – вечность неумолимо вторгается в ваше время – даже когда вы ужинаете. До свидания.

Она махнула рукой и исчезла.

– И что же все-таки лучше? – громко стал рассуждать Уилл, выходя вслед за Виджайей через мрак храма под ослепительное солнце. – Что лучше? Родиться глупым в обществе умных людей или наделенным разумом в обществе умалишенных?

Глава двенадцатая

– Вот мы и пришли, – сказал Виджайя, когда они достигли конца короткой улочки, ведшей от рыночной площади вниз.

Он открыл деревянные ворота и провел гостя в маленький садик, в дальнем конце которого на низких сваях стоял тоже небольшой, крытый соломой дом.

Откуда-то из-за бунгало выскочила рыжая дворняжка, которая с невероятной радостью приветствовала их повизгиванием, прыжками и непрерывно вилявшим хвостом. Мгновением позже крупный зеленый попугай с белыми перьями на щеках и клювом, как из отполированного черного янтаря, слетел невесть откуда, чтобы с криком и громким хлопаньем крыльев приземлиться на плечо Виджайе.

– Попугаи обожают вас, – заметил Уилл, – а майны неровно дышат к Мэри Сароджини. Как я погляжу, вы тут прекрасно научились ладить с местной фауной.

Виджайя кивнул:

– Пала, вероятно, единственное место на планете, где животные-теологи, если бы они существовали, не имели бы причин верить в существование дьявола. По всему остальному миру сатаной для животных, совершенно очевидно, служит Homo sapiens.

Они поднялись по ступенькам на веранду и прошли через открытую дверь в главную гостиную бунгало. Сидя на низком стульчике у окна, молодая женщина в синем платье кормила грудью младенца. Она подняла свое лицо, имевшее форму сердца, то есть сужаясь от широкого лба к аккуратному и тонкому подбородку, и встретила их улыбкой.

– Я привел с собой Уилла Фарнаби, – сказал Виджайя, наклоняясь, чтобы поцеловать ее.

Шанта протянула новому знакомому свободную руку.

– Надеюсь, мистера Фарнаби не смущают подобные виды, – сказала она. – Природа берет свое.

Словно желая подчеркнуть справедливость ее слов, младенец оторвался от коричневого соска и рыгнул. Белый шелковый пузырь надулся у него между губами, чтобы тут же лопнуть. Он рыгнул еще раз, а потом снова принялся энергично сосать.

– Даже в восемь месяцев застольные манеры Рамы пока оставляют желать много лучшего, – сказала Шанта.

– Прекрасный ребенок, – вежливо отозвался Уилл.

Дети его не привлекали совсем, и он втайне всегда благодарил судьбу, когда у Молли случался очередной выкидыш, что так и не позволило им родить своего малыша, несмотря на ее жгучее желание им обзавестись.

– На кого он будет больше похож? На вас или на Виджайю?

Шанта рассмеялась, а потом к ней присоединился Виджайя, у которого был громкий и басовитый смех.

– Уж на Виджайю он не будет похож точно, – ответила женщина.

– Почему же?

– По очень веской причине, – ответил сам Виджайя. – Мои гены здесь полностью отсутствуют.

– Выражаясь иначе, Виджайя не является биологическим отцом моего сына.

Уилл переводил взгляд с одного смеющегося лица на другое, а затем лишь пожал плечами:

– Сдаюсь. Мне не разгадать этой загадки.

– Четыре года назад, – объяснила Шанта, – мы произвели на свет близнецов, которые – вылитый Виджайя. А на этот раз решили, что будет занятно внести кое-какие изменения. Полезно обогатить семью, заведя в ней нового члена с совершенно иными физическими и психологическими задатками. Вы слышали когда-нибудь о Гобинде Сингхе?

– Да, Виджайя только что показал мне одну из его картин в комнате для медитации.

– Вот кого мы и избрали отцом для Рамы.

– Но, как я понял, он давно умер.

Шанта кивнула:

– Умер, но его душа продолжает жить.

– Что вы имеете в виду?

– ГЗ и ИО.

– Что такое ГЗ и ИО?

– Глубокая заморозка и искусственное оплодотворение.

– А, теперь понятно.

– Вообще-то, – пояснил Виджайя, – мы разработали методику искусственного оплодотворения примерно лет на двадцать раньше вас. Но ничего не могли делать дальше, пока у нас не стало достаточно электроэнергии и не появились надежные морозильные камеры. Эту проблему удалось решить только в конце двадцатых годов. С тех пор мы используем искусственное оплодотворение достаточно часто.

– Так что мой малыш может стать в будущем художником, – почти пропела Шанта. – В том случае, разумеется, если подобные способности передаются по наследству. Но даже если не станет, все равно вырастет с совершенно другим телосложением и темпераментом, чем его братья или родители. За этим будет крайне любопытно наблюдать нам всем.

– И многие решаются на подобные эксперименты? – спросил Уилл.

– Таких все больше и больше. Могу даже утверждать, что теперь практически каждая пара, желающая завести третьего ребенка, обращается к ИО. И даже многие из тех, кто собирается остановиться на втором. Возьмем, к примеру, мою семью. По папиной линии было известно в прошлом о нескольких случаях диабета, а потому они – мои мама и папа – решили зачать обоих своих детей с помощью ИО. Вот отчего мой брат – потомок трех поколений танцоров, а я сама – в генетическом смысле – дочь кузена доктора Роберта, которого звали Малком Чакраварти-Макфэйл. Он служил личным секретарем Старого Раджи.

– И написал лучшую книгу по истории Палы, – добавил Виджайя. – Чакраварти-Макфэйл был одним из самых талантливых людей своего поколения.

Уилл посмотрел на Шанту, потом снова на Виджайю.

– И его способности передались по наследству? – спросил он.

– До такой степени, – ответил Виджайя, – что я лишь с огромным трудом сохраняю свое мужское главенство в семье. Мозги у нее работают лучше моих. К счастью, ей не тягаться со мной в физической силе.

– Кстати, о физической силе, – саркастически заметила Шанта. – Мне тут припомнилась история девушки, которую звали Далила…

– А я могу упомянуть, – продолжал Виджайя, – что у Шанты тридцать два единокровных брата и двадцать девять сестер. Более трети из них обладают редкостными умственными способностями.

– Так вы, стало быть, улучшаете породу?

– Совершенно определенно. Дайте нам еще сто лет, и наш средний коэффициент интеллекта поднимется до ста пятнадцати.

– В то время как наш, при нынешних темпах регресса, опустится до восьмидесяти пяти. Великолепное медицинское обслуживание, сохранение лучших качеств людей и передача их следующим поколениям. Вы значительно облегчаете задачу будущим диктаторам. – При мысли, что шутка оказалась не совсем уместной, Уилл нарочито громко рассмеялся. – А как насчет этического и религиозного аспектов использования ИО? – спросил он потом серьезно.

– На первых порах, – признал Виджайя, – нам пришлось преодолеть сопротивление тех, кто активно выступал против него. Но на сегодняшний день преимущества ИО стали совершенно очевидны, и потому большинство семейных пар считают, что с моральной точки зрения куда как более оправданна попытка дать своему будущему чаду более высокий уровень развития, нежели рабски воспроизвести все недостатки и недуги, свойственные, возможно, родственникам его отца. Много работы появилось и у богословов. ИО нашли оправдание в духе реинкарнации и теории кармы. Самый набожный отец счастлив теперь думать, что дети его жены получают шанс на более светлое будущее для себя самих и для их потомков.

– Светлое будущее?

– Да, потому что они получают зародышевую плазму от более высокоразвитых людей. Высокоразвитых в смысле улучшенной кармы. У нас есть главный банк спермы, где содержатся образцы, взятые от людей самых различных уровней физического и умственного развития, но, как правило, и то и другое – выше среднего. В вашем мире наследственность большинства людей не имеет возможности целенаправленно измениться в лучшую сторону. Мы же такую возможность даем. И между прочим, мы делаем тщательные записи генеалогических и антропометрических данных еще с семидесятых годов XIX века. Это должно показать вам, что работа ведется нами далеко не вслепую. Нам известно, например, что бабушка Гобинда Сингха по материнской линии была одаренным медиумом и дожила до девяноста шести лет.

– А потому, – сказала Шанта, – теперь есть шанс, что в нашей семье появится истинный долгожитель и ясновидящий. – Младенец снова рыгнул. Она звонко засмеялась: – Оракул заговорил, и, как всегда, смысл его речей невнятен и загадочен. – Потом повернулась к Виджайе: – Если хочешь вовремя пообедать, то пойди и займись этим сам. Мне никак не оторваться от Рамы еще минут десять.

Виджайя поднялся, положил руку на плечо жены, а другой ладонью нежно погладил смуглую спинку младенца.

Шанта склонилась и приникла щекой к пушку на головке сына.

– Это твой папа, – прошептала она. – Он очень, очень, очень хороший…

Виджайя еще раз провел ладонью по спине Рамы, а потом поднялся.

– Вы удивлялись, – сказал он, обращаясь к Уиллу, – как нам удается так хорошо уживаться с местной фауной. Я вам кое-что покажу. – Он поднял руку. – Полли, Полли! – Очень осторожно большая птица переступила с его плеча на вытянутый указательный палец. – Полли хорошая птица, – мелодично произнес он и опустил руку в ту точку, где стал возможен контакт между телами попугая и младенца, а потом медленно провел перьями по коричневой коже: вверх и вниз, вверх и вниз. – Полли хорошая птица, – повторил он, – хорошая птица.

Попугай ответил тихими звуками, похожими на клекот, потом склонился на своем насесте в виде пальца Виджайи и очень бережно прикусил клювом крошечное ушко малыша.

– Такая хорошая птица, – шептала Шанта, подхватывая рефрен. – Просто очень хорошая.

– Эту идею привнес доктор Эндрю, – пояснил Виджайя. – Перенял ее, когда служил натуралистом на «Мелампусе». У одного племени с севера Новой Гвинеи. Люди каменного века, но подобно вам, христианам, или нам, буддистам, они верили в любовь. Зато, в отличие от нас с вами, изобрели практический способ превращения веры в истинное чувство. И это стало для них счастливейшим открытием. Ласкайте младенца во время кормления, это удваивает удовольствие для него. А потом, пока он сосет молоко и воспринимает ласки, приведите к нему животное или человека, если хотите, чтобы он полюбил его. Пусть они потрутся телами. Создайте условия для физического контакта младенца и объекта любви. И одновременно повторяйте какое-то слово. К примеру, «хороший». Поначалу дитя воспримет только тональность вашего голоса. А позже, когда сам ребенок научится говорить, до него дойдет весь смысл. Пища плюс ласка, плюс контакт, плюс слово «хороший» станут для него обозначением любви. А любовь он приравняет к удовольствию, к чувству удовлетворения.

– Чистейший Павлов.

– Но Павлов для истинно доброй цели. Павлов для создания атмосферы дружелюбия, доверия, сопричастности. В то время как вы используете открытия Павлова для промывания мозгов. Павлов помогает вам продавать больше сигарет и водки, внушать ложный патриотизм. Ваш Павлов поставлен на службу диктаторам, генералам и «денежным мешкам».

Отказываясь и дальше оставаться в одиночестве, рыжий пес присоединился к группе и нетерпеливо лизал все, до чего мог дотянуться, – руку Шанты, ладонь Виджайи, лапу попугая, спинку ребенка. Шанта подозвала собаку поближе и потерла младенца о шерстяной бок.

– А это хорошая, хорошая собака, – произнесла она. – Песик Тоби. Хороший, хороший Тоби.

Уилл рассмеялся:

– Не пора ли и мне принять участие?

– Я как раз хотела предложить, – совершенно серьезно ответила Шанта, – но побоялась, что вы сочтете это ниже своего достоинства.

– Можете занять мое место, – сказал Виджайя. – Я должен пойти позаботиться об обеде для нас.

Все еще держа на руке попугая, он вышел в дверь, которая вела на кухню. Уилл передвинул свой стул, склонился вперед и стал гладить нежное тельце младенца.

– А это другой человек, – прошептала Шанта. – Хороший человек, малыш. Он очень хороший человек.

– Как бы мне хотелось, чтобы это было правдой! – сказал Уилл со смехом, в котором преобладала горечь.

– Здесь и сейчас это и есть правда. – И, склонившись еще ниже над ребенком, Шанта повторила: – Хороший, хороший человек. Он очень хороший человек.

Уилл смотрел на ее блаженно счастливое, чуть заметно улыбающееся лицо, ощущал кончиками пальцев гладкую и теплую кожу младенца. Хороший, хороший, хороший… Он тоже мог бы познать это доброе чувство, но только если бы его жизнь коренным образом отличалась от той, какой она в действительности оказалась, – бессмысленной и отвратительной. И все равно не принимай «да» за окончательный ответ, даже если, как сейчас, «да» – самоочевидный факт. И он посмотрел на всю сцену снова, намеренно настроив взгляд на другую волну, настроив себя на восприятие иных ценностей, и увидел карикатуру на алтарь, расписанный Мемлингом. «Мадонна с младенцем. Собака. Павлов. Случайный паломник». И внезапно он смог почти до конца понять, внутренне ощутить, почему мистер Баху так ненавидел этих людей. Почему он так стремился (во имя Господа, разумеется) уничтожить их.

– Хороший, – все еще бормотала Шанта на ушко ребенку, – хороший, хороший, хороший.

Они были слишком хорошими – вот в чем заключалось их главное преступление. Подобное просто недопустимо. Но все же каким бесценным казалось это все! Как страстно он хотел бы стать частью их жизни! «Глупейшая сентиментальность!» – сказал он себе, но вслух повторил:

– Хороший, хороший, хороший.

Это прозвучало почти ироничным эхом ее слов.

– Но что произойдет, когда малыш немного подрастет и откроет для себя, что очень многие вещи и люди насквозь плохие, плохие, плохие?

– Дружелюбие порождает дружелюбие, – ответила она.

– У дружелюбных людей так и происходит. Но только не у жадных, не у властолюбивых, не у озлобленных и отчаявшихся. Для них доброта – признак слабости, приглашение воспользоваться ею в корыстных целях, нанести вред, безнаказанно отыграться за свои несчастья.

– Да, но этот риск необходим. Нужно же с чего-то начинать? И к счастью, человек не обладает бессмертием. Люди, которых жизнь сделала когда-то мошенниками, озлобленными грубиянами и подонками, через несколько лет вымрут. А умерших заменят те, кто был воспитан по-иному. Так произошло с нами; так может произойти и у вас.

– Это могло бы случиться чисто теоретически, – согласился он. – Но в контексте существования водородной бомбы, национализма, роста численности населения на пятьдесят миллионов человек каждый год этого почти наверняка не произойдет.

– Вы не можете этого знать, если даже не попытаетесь.

– А мы не сможем попытаться, пока мир находится в своем нынешнем состоянии. Но само собой, он так и останется в нынешнем состоянии, если мы не попытаемся. Попробуем и добьемся того же успеха, какого добились вы. Что возвращает меня к изначальному вопросу. Что будет, когда хороший, хороший, хороший обнаружит, что даже на Пале есть много плохого, плохого, плохого? Разве не переживет подросший ребенок сильнейший шок при столкновении с такими явлениями?

– Мы стараемся делать им прививки от подобного шока.

– Как? Приобщаете к неприятным вещам, пока они еще остаются юными?

– Не обязательно к неприятным. Скажем так, к реальным. Мы учим их любви и доверию, но мы открываем для них реальность, причем во всех ее аспектах. И прививаем им чувство ответственности, даем работу. Они должны понять, что Пала – это не Эдем и не Страна Кокейн[64]. Да, это действительно прекрасное место. Но оно останется таким, только если каждый будет прилежно трудиться и вести разумный образ жизни. А тем временем жизненные факты остаются жизненными фактами. Даже здесь.

– Что же вы скажете тогда о таких жизненных фактах, как те ядовитые змеи, с которыми я столкнулся, поднимаясь на скалу? Вы можете сколько угодно твердить «хорошая, хорошая, хорошая», но змея вас все равно укусит.

– Вы имеете в виду, что она может укусить. Но станет ли она это делать?

– Почему бы змеям не кусаться?

– А вы посмотрите вот туда, – сказала Шанта.

Он повернул голову и увидел, что она указывает в сторону ниши в стене у него за спиной. В нише располагалась каменная скульптура Будды, примерно в половину натуральной величины человеческого роста, изображавшая его сидящим на до странности пестром цилиндрической формы пьедестале. Сверху статую покрывало нечто вроде ромбовидного навеса, который дальше почти сливался с широкой колонной.

– Это уменьшенная копия Будды с Экспериментальной станции, – напомнила она. – Вы должны были ее заметить: огромная скульптура у пруда с лотосами.

– Да, великолепная работа скульптора, – кивнул он. – А улыбка дает вам представление, как на самом деле воспринимается видение райского блаженства. Но при чем тут змеи?

– Посмотрите еще раз.

Он посмотрел.

– Не замечаю больше ничего примечательного.

– Вглядитесь пристальнее.

Прошло несколько секунд. И только потом с тревожным, даже испуганным удивлением он разглядел нечто странное и даже жуткое. То, что он поначалу принял за причудливый пьедестал с пестрым орнаментом, оказалось образом свернутой кольцами огромной змеи. А ромбовидный навес над Буддой теперь отчетливо вырисовывался как раздутый капюшон поистине гигантской кобры с маленькой плоской головкой в центре.

– О, мой бог! – произнес он. – Я же вообще не заметил этих деталей скульптуры. Насколько же ненаблюдательным может быть человек!

– Вы впервые воспринимаете Будду в таком контексте?

– Впервые. А что, есть какая-то легенда?

Она кивнула:

– Одна из моих любимых. Вы, конечно же, знаете о дереве Бодхи?

– Да, о дереве Бодхи я наслышан.

– Но ведь это было не единственное дерево, под которым сидел Готама в период Просветления и превращения в Будду. После дерева Бодхи он семь дней провел в сени другого баньяна, называвшегося Пастушьим деревом, а затем перешел под дерево Мукалинды.

– Кем был этот Мукалинда?

– Мукалинда был царем змей, но в то же время и богом, почему знал, что происходит. И когда Будда расположился под его деревом, царь змей вытянул ярд за ярдом свое длинное тело из норы, чтобы воздать хвалу мудрости Природы. Но внезапно с западной стороны налетела буря. Божественная кобра обвилась кольцами вокруг еще более божественного человека, раскрыла над его головой свой капюшон и все семь дней, пока он предавался созерцательной медитации, укрывала Татхагату от дождя и ветра. Вот так он сидит и по сей день с коброй под собой, с коброй над собой, осознавая одновременно и присутствие змеи, и Просветление, постигая их истинное значение.

– Насколько же это отличается от нашего видения роли змеи! – воскликнул Уилл.

– А ведь ваше видение роли змеи отражает ваше видение Бога – вспомните Книгу Бытия.

– «И вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между семенем ее», – процитировал он.

– Но Мудрость не может порождать вражды ни в ком. Все эти бессмысленные петушиные бои между Человеком и Природой, между Природой и Богом, между Плотью и Духом! Мудрость не делает между ними всех этих безумных различий.

– Как и Наука.

– Мудрость берет Науку на вооружение и с ее помощью продвигается дальше.

– А что тогда сказать о тотемизме? – спросил Уилл. – Как насчет всевозможных культов плодородия? Они тоже не делали никаких различий. В них присутствовала Мудрость?

– Да, конечно, но примитивная Мудрость. Мудрость каменного века. А с течением времени в людях проснулось самосознание, и темные божества были дискредитированы. Сцена полностью изменилась. Ее заняли Боги Света, Пророки, Пифагор и Заратустра. Наступила эпоха джайнистов и ранних буддистов. Но между ними втиснулся длительный период Петушиных Боев вселенских масштабов. Ормузд против Аримана[65], Иегова против Сатаны и идолопоклонства, нирвана в противоположность сансаре, видимость против Идеальной Реальности Платона. И если исключить немногочисленных танкрикистов, махаянистов, таоистов и еретиков-христиан, эти бои продолжались без малого две тысячи лет.

– А что же случилось потом?

– А потом было положено начало современной биологии.

Уилл рассмеялся:

– «И сказал Бог: «Да будет Дарвин!» А появились Ницше, империализм и Адольф Гитлер.

– Да, и это тоже, – согласилась она. – Но одновременно родились возможности постижения новой Мудрости для каждого. Дарвин взял древний тотемизм и поднял его до уровня биологии. А культы плодородия возродились в генетике и в Хэвлоке Эллисе[66]. А теперь мы сами должны совершить новую половину витка спирали. Дарвинизм был Мудростью неолита, превращенной в научные концепции. Новая сознательная Мудрость, столь пророчески угаданная в дзен-буддизме, в таоизме и в тантризме, – это биологическая теория, осуществленная в повседневной практике, дарвинизм, поднятый до уровня сострадания и духовного самосозерцания. Вот почему, – подвела итог сказанному Шанта, – нет никакой земной причины (и уж тем более божественного резона), почему Будда или, если на то пошло, каждый из нас не может видеть даже в змее проявления Божественного Света!

– Хотя змея способна убивать?

– Даже несмотря на ее способность убивать.

– И вопреки тому, что она является одним из древнейших и общепринятых фаллических символов?

Шанта рассмеялась.

– «Медитируйте под деревом Мукалинды» – вот совет, который мы даем каждой влюбленной парочке. А в паузах между любовными медитациями вспоминайте, чему вас учили в детстве: змеи – наши сестры; змеи имеют право на Ваше сострадание и уважение; змеи, одним словом, хорошие, хорошие, хорошие.

– Змеи ядовитые, ядовитые, ядовитые.

– Но если вы будете помнить, что они не только ядовитые, но и хорошие, они никогда не пустят в ход свой яд.

– Кто утверждает такое?

– Это установленный на практике факт. Люди, которые не боятся змей, те, кто не приближается к ним в твердом убеждении, что хорошая змея – это мертвая змея, никогда не подвергаются укусам. На следующей неделе я собираюсь одолжить у соседа его домашнего питона. Несколько дней я буду кормить Раму, окруженная кольцами Старого Змея.

Снаружи донеслись звуки звонкого смеха, а потом детские голоса, перебивавшие друг друга в разговоре то по-английски, то по-палански. Мгновением позже, выглядевшая более высокой и более взрослой, чем ей было бы положено по возрасту, в комнату вошла Мэри Сароджини в сопровождении двух совершенно неразличимых между собой четырехлеток, а за ними ввалился еще и крепыш-херувим, который был с Мэри, когда Уилл впервые открыл глаза на Пале.

– Мы забрали Тару и Арджуну из детского сада, – объяснила Мэри Сароджини, пока близнецы обнимались с матерью.

Держа младенца в одной руке, а другой прижимая к себе по очереди своих мальчиков, Шанта благодарно ей улыбнулась:

– Спасибо. Вы очень добры.

Но ответил ей Том Кришна, серьезно произнеся:

– Не за что. Всегда пожалуйста.

Потом он сделал шаг вперед и хотел что-то сказать, но замялся.

– Я тут подумал… – начал он и опять осекся, глядя на сестру в ожидании помощи.

Но Мэри Сароджини лишь помотала головой.

– О чем ты подумал? – спросила Шанта.

– Вернее будет сказать, что мы оба подумали… Нельзя ли нам сегодня поужинать у вас?

– Ах, вот в чем дело! – Шанта посмотрела на Тома Кришну, а потом на его сестру. – В таком случае вам лучше пойти к Виджайе и спросить, хватит ли у нас еды на всех. Он сегодня за повара.

– Хорошо, – сказал Том Кришна без особого энтузиазма.

Затем он медленно и неохотно пересек комнату и вышел в сторону кухни. Шанта обратилась к Мэри Сароджини:

– Что у вас стряслось, выкладывай?

– Обычная история. Мама тысячу раз говорила ему, что ей не нравится, когда он притаскивает в дом ящериц. Но сегодня утром он сделал это опять. И она сильно на него рассердилась.

– И тогда вы решили, что будет лучше поужинать здесь?

– Если мы причиняем вам неудобства, Шанта, то можем отправиться к Рао или к Раджаджиннадасасам.

– Уверена, никаких неудобств не возникнет, – успокоила ее Шанта. – Я лишь подумала, что Тому Кришне пойдет на пользу небольшая беседа с Виджайей позже вечером.

– В этом я с вами полностью согласна, – сказала Мэри Сароджини очень по-взрослому, а потом посмотрела на детей. – Тара, Арджуна! – позвала она. – Пойдемте со мной в ванную, мальчики, и как следует умоемся. Они здорово перепачкались, – пояснила она, уводя с собой близнецов.

Уилл дождался, чтобы их никто не мог слышать, а потом обратился Шанте:

– Насколько я понимаю, мне только что довелось стать свидетелем работы Клуба взаимного приятия?

– К счастью, очень скромного проявления его истинной роли, – ответила Шанта. – Обычно Том Кришна и Мэри Сароджини прекрасно ладят с матерью. Здесь нет реальной личной проблемы – только проблема судьбы, огромная и ужасная пустота, возникшая после гибели Дугалда.

– Сузила выйдет замуж снова, как вы думаете? – спросил он.

– От души надеюсь на это. Так будет лучше для всех. А тем временем очень хорошо, что дети могут проводить хотя бы часть времени в одной или другой из своих прочих семей. Это особенно важно для Тома Кришны. Он как раз вступает в тот возраст, когда мальчики открывают в себе мужское начало. Том может реветь, как малыш, а уже в следующую секунду демонстрировать браваду, строить из себя взрослого и потому притаскивать домой ящериц, чтобы доказать, насколько он ничего не боится. Потому я и хочу отправить его на беседу к Виджайе. В моем муже для Тома заключено все, чем он хотел бы обладать в будущем сам. Три ярда ростом, два ярда в плечах, невероятная сила и мощь интеллекта в одном лице. И потому, когда он объясняет Тому Кришне, как он должен себя вести, тот его слушается. Причем так, как никогда не стал бы слушаться меня или своей матери, хотя мы внушаем ему те же простые истины. А Виджайя действительно говорит ему лишь то, что сказали бы мы сами. Потому что при внешности стопроцентного мужчины он порой чувствительнее и сентиментальнее любой женщины. Так что Тому Кришне можно не опасаться сурового наказания. А теперь, – подвела итог она, глядя на заснувшего у нее на руках младенца, – мне нужно уложить этого молодого человека в колыбель и приготовиться к обеду.

Глава тринадцатая

Умытые и причесанные близнецы уже заняли свои места на высоких стульчиках. Мэри Сароджини хлопотала над ними, как гордая, но излишне суетливая мамаша. Стоявший у плиты Виджайя поварешкой вынимал смесь риса и овощей из большой глиняной кастрюли. С величайшей осторожностью и с выражением особой концентрации внимания на лице Том Кришна относил каждую наполненную миску к столу.

– Все! – объявил Виджайя, положив порцию в последнюю миску. Затем он вытер руки, подошел к столу и занял свое место. – Лучше будет посвятить гостя в наши молитвенные традиции, – обратился он к Шанте.

– На Пале, – сказала она, повернувшись к Уиллу, – мы не обращаемся с благодарностью к богу до еды. Мы молимся в процессе еды. Поэтому точнее будет сказать, что мы не произносим молитву, а пережевываем ее.

– Пережевываете?

– Молитва заключается в содержимом первой ложки каждого из блюд, которое вы кладете в рот, а потом жуете и жуете, пока от него ничего не останется. И все время, пока вы жуете, вы сосредотачиваетесь на вкусе пищи, ее консистенции и температуре, на давлении, оказываемом на ваши зубы, на ощущения в мышцах челюстей.

– И одновременно, как я предполагаю, вы воздаете хвалу Просветленному, Шиве или какому-то другому божеству?

Шанта выразительно помотала головой:

– Это отвлечет ваше внимание, а во внимании и заключен весь смысл. Во внимании к тому, что было вам дано, к тому, что не вы сами придумали. Но не к мыслям в словесной форме, обращенным к кому-то, кто является плодом вашего собственного воображения. – Она осмотрела стол. – Что ж, приступим?

– Ура! – в унисон воскликнули близнецы, хватаясь за свои ложки.

В течение примерно минуты царила тишина, нарушаемая лишь близнецами, не научившимися еще жевать, не чавкая.

– Могу я теперь сделать первый глоток? – спросил потом один из малышей.

Шанта кивнула. Все сглотнули почти одновременно. Застучали ложки, началась детская застольная беседа с набитыми ртами.

– Ну, что скажете? – поинтересовалась Шанта. – Какова была на вкус ваша молитва?

– Ее вкус, – ответил Уилл, – ощущался как длительная последовательность разных вкусов. Вернее, последовательность вариаций на главную тему риса, куркумы, красного перца, цукини и еще каких-то листьев, которых я не узнаю. Любопытно, что вкус не остается неизменным. Никогда не замечал такого прежде.

– И пока вы концентрировали внимание на этом, то на какое-то время были избавлены от повседневных мыслей, воспоминаний, ожиданий и набора глупых понятий – то есть от всяких признаков себя самого.

– А разве ощущение вкуса – это не проявления меня?

Шанта посмотрела в противоположный конец стола на своего мужа.

– Что бы ты на это ответил, Виджайя?

– Что касается меня, то я сказал бы, что это нечто среднее между мной и не-мной. Поглощение пищи – это момент, когда не-я делаю что-то полезное для всего организма. Но я в то же время – это я, хорошо сознающий, что происходит. И в этом смысл молитвы как процесса пережевывания пищи – сделать так, чтобы я лучше осознавал то, что не является мной.

– Очень внятно, – прокомментировал Уилл. – Но в таком случае в чем смысл смысла?

На этот раз ответила сама Шанта.

– Смысл смысла, – сказала она, – состоит в том, что, когда вы учитесь обращать более пристальное внимание на то, что составляет не-вас в вашем окружении (в данном случае на еду), как и на то, что не является вами внутри вашего собственного организма (это привнесенные извне вкусовые ощущения), вы можете внезапно открыть не-себя в самых глубинах сознания. Или, быть может, – продолжала Шанта, – это лучше выразить иначе, подойдя к вопросу с противоположной стороны. Не-вам в глубинах вашего сознания станет легче дать знать о своем существовании, если вы научитесь обращать больше внимания на не-себя в чисто физиологическом отношении… – Ее прервал грохот, за которым последовал плач одного из близнецов. – После чего, – продолжала она, убрав с пола разбитую миску и рассыпавшуюся еду, – невольно переходишь к проблеме «я и не-я» у человечков, рост которых пока не превышает сорока двух дюймов. Приз в размере шестидесяти четырех тысяч кроров[67] рупий будет немедленно выдан тому, кто предложит надежное решение.

Она промокнула ребенку глаза, заставила высморкаться, поцеловала и отошла к плите, чтобы наполнить рисом другую миску.

– У кого какие еще дела на сегодня? – спросил Виджайя, когда обед закончился.

– Наша очередь заниматься пугалами, – с важным видом отозвался Том Кришна.

– Да, в поле ниже школы, – добавила Мэри Сароджини.

– Тогда я отвезу вас туда на машине, – сказал Виджайя и повернулся к Уиллу. – Не хотите поехать с нами?

Уилл кивнул.

– И если это не запрещено, – попросил он, – мне хотелось бы осмотреть школу, если уж мы будем рядом. Быть может, посидеть на одном из уроков.

Шанта помахала им рукой на прощание с веранды, и через несколько минут они подошли к припаркованному джипу.

– Школа расположена в другом конце деревни, – объяснил Виджайя, запуская двигатель. – Нам придется воспользоваться объездной дорогой. Она ведет сначала вниз, а потом снова поднимается в гору.

Они спустились мимо террас с полями риса, кукурузы и сладкого картофеля, немного проехали прямо, где с одной стороны тянулся мутный пруд для разведения рыбы, а с другой – сад из хлебных деревьев, а затем дорога действительно пошла вверх, минуя другие поля – зеленеющие или золотистые, – пока не показалось белое и просторное здание школы, стоявшее в тени высоких деревьев.

– А там, еще ниже – наши пугала, – сказала Мэри Сароджини.

Уилл посмотрел в указанном ею направлении. Ближнее из полей на террасах было покрыто желтым рисом, почти готовым для уборки. Два маленьких мальчика в розовых набедренных повязках и такая же малютка-девочка в синей юбке по очереди дергали за веревки, приводившие в движение кукол в человеческий рост, привязанных к шестам по обеим сторонам поля. Причем деревянные марионетки были не только искусно вырезаны, но и облачены не в тряпье, а в превосходного качества драпировки. Уилл не мог не удивиться, увидев такое.

– Даже Соломон во всем своем величии, – воскликнул он, – не мог себе позволить таких роскошных одеяний!

Но Соломон, подумал он потом, был всего-навсего царем; а эти великолепные пугала принадлежали к существам более высокого порядка. Одно олицетворяло Грядущего Будду. Второе, на редкость веселое, представляло собой ист-индийскую версию Бога Отца, каким он запечатлен в Сикстинской капелле над только что созданным Адамом. С каждым движением веревок Грядущий Будда дергал головой, его ноги расплетались из позы лотоса и изображали краткое фанданго в воздухе, а потом скрещивались снова, успокаивались ненадолго, пока новый рывок веревки не выводил куклу из состояния медитации. Бог Отец тем временем размахивал вытянутой рукой и покачивал длинным пальцем в предостерегающем жесте, открывал и закрывал рот, обрамленный усами и бородой из конского волоса, и вращал парой глаз, которые, сделанные из стекла, так сверкали на солнце, что отпугнули бы любую птицу, которая бы осмелилась покуситься на рисовые зерна. Легкий ветерок непрерывно колыхал его накидку – ярко-желтую с пестрыми изображениями тигров и обезьян в коричневых, белых и черных тонах. А блистательное одеяние Будды из красного и оранжевого искусственного шелка трепетало на нем, заставляя звенеть десятки крошечных серебристых колокольчиков.

– И у вас все пугала такие? – спросил Уилл.

– Это была идея Старого Раджи, – ответил Виджайя. – Он хотел таким образом показать детям, что все божества созданы нашими руками, и только мы сами дергаем за те веревочки, которые наделяют их властью управлять нами.

– Мы можем заставить их плясать, – сказал Том Кришна, – выделывать разные трюки.

И он радостно рассмеялся.

Виджайя протянул свою мощную руку и потрепал мальчика по кудрявой голове:

– Вот это правильный настрой! – А потом вновь обратился к Уиллу. – Я цитирую: «боги». Конец цитаты, – сказал он, откровенно пародируя стиль Старого Раджи. – Их великая роль, помимо того что они отпугивают птиц и – я цитирую – «грешников», конец цитаты, а по временам, вероятно, поднимают настроение упавшим духом, состоит в том, что они возвышаются на шестах, и на них хочется смотреть. А любой, кто поднимает взгляд, не может не заметить простирающегося за ними неба. А что есть небо? Воздух, в котором рассеян свет, скажете вы. Но ведь оно также является символом безграничной и (уж извините за метафору) беременной пустоты, из которой в нашу вселенную, какой мы ее знаем или только думаем, что знаем, приходит все – и живая, и мертвая материи. И создатели кукол, и сами божественные марионетки.

Мэри Сароджини, внимательно его слушавшая, закивала.

– Отец любил говорить, – осмелилась вмешаться в разговор она, – что смотреть на птиц в небе даже лучше, чем на само небо. Птицы – не небылицы, так он говорил. Не пустые слова. Птицы реальны. Так же реальны, как само небо.

Виджайя остановил машину.

– Развлекайтесь, – напутствовал он детей, повыпрыгивавших наружу. – Заставьте их плясать и кривляться.

С громкими криками Том Кришна и Мэри Сароджини сбежали вниз к своим друзьям.

– А теперь вам предстоит перейти к более серьезным аспектам образовательного процесса. – Виджайя направил джип на дорожку, которая вела к школьному зданию. – Я оставлю машину здесь и дойду до Станции пешком. Когда удовлетворите свое любопытство, попросите кого-нибудь отвезти вас домой.

Он выключил зажигание и передал ключ Уиллу.

В своем кабинете директор школы миссис Нарайан разговаривала через стол с седовласым мужчиной, у которого было удлиненной формы печальное с виду лицо, похожее на складчатую и морщинистую морду английской гончей.

– Мистер Чандра Менон, – объяснил Виджайя, покончив с официальными представлениями, – наш заместитель министра образования.

– Который периодически является к нам с инспекциями, – добавила директриса.

– И который относится исключительно одобрительно к тому, что видит, – продолжил сам заместитель министра с вежливым полупоклоном в сторону миссис Нарайан.

Виджайя извинился.

– Мне нужно возвращаться к своей работе, – сказал он и направился к двери.

– Вас особенно интересуют именно вопросы образования? – спросил мистер Менон.

– Да, но в силу моего особенного в них невежества, чтобы было понятнее, – пояснил Уилл. – Меня просто взрастили, но настоящего школьного образования я так и не получил. Вот почему особо хочется взглянуть, как это происходит в действительности.

– В таком случае вы оказались в самом подходящем месте, – заверил его чиновник. – Нью-Ротамстед – одна из лучших наших школ.

– И каков же ваш критерий при оценке школы? – спросил Уилл.

– Успех.

– В чем? В получении выпускниками бесплатных стипендий для продолжения образования? В их готовности к работе? В степени подчиненности местным категорическим императивам?

– Все это несомненно, – сказал мистер Менон. – Но фундаментальный вопрос состоит в предназначении наших мальчиков и девочек.

Уилл пожал плечами:

– Ответ во многом зависит от того, где вам выпало счастье родиться. Для чего, к примеру, предназначены мальчики и девочки в Америке? Ответ: чтобы стать массовыми потребителями. А следствиями массового потребления становятся средства массовой информации, массированные рекламные кампании, а также массовые заменители опиума: телевидение, транквилизаторы, позитивное мышление и сигареты. А теперь, когда до массового потребления дорвалась и Европа, каково станет предназначение ее девочек и мальчиков? Массовое потребление, как и в Америке. Россия предлагает другой ответ. Мальчики и девочки предназначены для усиления мощи государства. Вот откуда у них столько талантливых инженеров и ученых, не говоря уже о пятидесяти готовых к бою дивизиях, оснащенных всем, – от танков до водородных бомб и ракет дальнего радиуса действия. В Китае то же самое, но только в еще более широких масштабах. Зачем там нужны мальчики и девочки? Они нужны как пушечное мясо, промышленное мясо, сельскохозяйственное мясо или мясо для строительства дорог. Словом, Восток есть Восток, а Запад есть Запад – на сегодняшний день. Но ситуация может измениться двумя возможными путями. Либо Запад настолько испугается Востока, что перестанет считать своих мальчиков и девочек всего лишь массовыми потребителями и решит сделать их пушечным мясом и опорой государства. Либо же Восток окажется слишком слаб под давлением голодных до товаров масс, которым больше нравится западный образ жизни, и сменит свою политику, дав возможность мальчикам и девочкам избрать своим предназначением массовое потребление. Но это дело будущего. А на сегодняшний день эти два ответа на ваш вопрос остаются взаимоисключающими.

– Но оба этих ответа, – сказал мистер Менон, – разительно отличаются от нашего. В чем предназначение мальчиков и девочек Палы? Не в массовом потреблении и не в усилении государства. Конечно, государство должно существовать, и в нем должны удовлетворяться потребности каждого. Это безусловно. Только при таких условиях мальчики и девочки вообще получают возможность узнать свое истинное предназначение. Только при таких условиях мы можем влиять на это.

– Так в чем же состоит их истинное предназначение?

– В самореализации, в становлении как полноценных человеческих личностей.

Уилл закивал.

– «Заметки о том, Что есть Что», – заметил он. – Стань тем, кто ты есть на самом деле.

– Старый Раджа, – возразил на это мистер Менон, – имел в виду главным образом, каковы люди, если смотреть за пределы черт индивидуальности. Нас, конечно же, тоже это интересует. Но наша главная задача дать элементарное образование, а элементарное образование как раз обязано принимать в расчет индивидуальности во всем разнообразии их проявлений, размеров, темпераментов, способностей и недостатков. Индивидуальности во всем их сложном единстве – это уже предмет заботы высшей школы. Но начинается все в раннем детстве с хорошо поставленного начального образования.

– Начинается, как я понимаю, – сказал Уилл, – с первого приобщения к средству мокша?

– Стало быть, вы уже слышали о мокше?

– Я даже наблюдал его в действии.

– Доктор Роберт, – пояснила директор школы, – пригласил вчера нашего гостя посетить процедуру инициации.

– Которая произвела на меня глубочайшее впечатление, – добавил Уилл. – Когда я задумываюсь о своем религиозном обучении…

Он оставил фразу красноречиво незавершенной.

– Так вот, о чем я и говорил, – продолжил мистер Менон, – наши дети сейчас получают как бы два вида образования. Они постепенно готовятся к дальнейшему приобщению к сложному трансцендентному единству с другими чувствующими и мыслящими существами, но в то же время на занятиях в классах психологии и физиологии познают, что любой из нас обладает своим уникальным строением. Что каждый хоть чем-то, но отличается от другого, себе подобного.

– Когда я ходил в школу, – сказал Уилл, – учителя изо всех сил старались стереть подобные различия или в лучшем случае залепить трещины пластырем из навязчивых идеалов поздней Викторианской эпохи – сделать из нас образованных, но непременно играющих в футбол англиканцев. Но расскажите же мне, как вы используете тот факт, что один человек не похож на другого.

– Для начала, – сказал мистер Менон, – мы выявляем и оцениваем различия. Определяем, кем и чем является тот или иной ребенок с точки зрения анатомии, биохимии и психологии. Что главенствует в его органической иерархии: пищеварительный тракт, мускулы или нервная система? Как далеко он расположен от трех полярных крайностей? Насколько гармонична или дисгармонична в нем смесь важнейших компонентов – как умственных, так и физических? Как велика в нем прирожденная склонность доминировать над другими, или общаться на равных, или замыкаться в своем внутреннем мирке? Как протекают у него процессы мышления, восприятия и запоминания? Насколько развито у него пространственное воображение? Умеет ли он видеть и подмечать детали? Нравится ему работать в большей степени с образами, со словами, с тем и с другим или ни с тем и ни с другим? Как близко к поверхности лежит его способность к сочинительству? Видит ли он мир таким, каким видели его в детстве поэты Вордсворт или Трахерн? И если да, то как поступить, чтобы эти дарования и таланты не потерялись, не выцвели от ровного света повседневности и серых будней? А в более частых случаях – как нам дать ребенку образование на концептуальном уровне, не уничтожив его способностей к интенсивному, но не выражаемому в словах переживанию и опыту? Как примирить и соединить в единое целое аналитический ум и дар фантазии? И существуют еще десятки других вопросов, которые нам следует задать себе, чтобы получить ответы. Самый простой пример. Получает ли данный ребенок все необходимые ему витамины вместе с обычной едой? Или же он страдает их хроническим дефицитом, который, если его вовремя не распознать и не излечить, понизит его жизнестойкость, затуманит его мировоззрение, ухудшит настроение, заставит во всем видеть только негативную сторону, скучать, а в конечном счете толкнет на глупый или дурной поступок? А что у него с уровнем сахара в крови? Правильно ли он дышит? Какова его осанка? Верно ли положение его тела во время работы, учебы или игры? И опять-таки: к чему он питает особые наклонности – к музыке, к математике, к сочинительству, к меткой наблюдательности, к логическому мышлению и анализу или же к необузданным фантазиям по поводу увиденного? Наконец, насколько внушаемым человеком он станет, когда вырастет? Почти все дети легко поддаются гипнозу. Так легко, что четверых из каждых пяти можно без труда повергнуть в состояние сомнамбулизма. У взрослых пропорция обратная. Четверых из пяти никакими силами не погрузить в гипнотический сон. Поэтому нам надо знать, кто те двадцать детей из ста, которые, повзрослев, останутся подвержены внушаемости.

– Неужели вы можете определить это заранее? – удивился Уилл. – И если так, то в чем смысл такого определения?

– Да, мы умеем распознавать их, – ответил мистер Менон. – И крайне важно сделать это. Кстати, еще важнее такое распознавание было бы в той части мира, где живете вы. В политическом смысле эти двадцать процентов наиболее внушаемых людей составляют наиболее опасную часть вашего общества.

– Почему же опасную?

– Потому что они – легкая добыча для пропагандиста любых идей. При старомодной демократии, еще до начала бурного научного развития любой речистый организатор со сплоченной небольшой группой сторонников мог превратить эти двадцать процентов потенциальных сомнамбул в армию фанатиков, желавших прославить и привести к власти своего гипнотизера. А в условиях диктатуры те же потенциальные сомнамбулы проникаются самой сомнительной верой и мобилизуются в главную силу, становой хребет могущественной политической партии. Видите теперь, насколько важно для любого общества, где главной ценностью является свобода, уметь выделить будущих политических сомнамбул еще в раннем возрасте? А как только они определены, их можно подвергать сеансам гипноза и систематически готовить к противодействию гипнотическому воздействию любых сторонников диктатуры. Но разумеется, в идеальной ситуации настоятельно рекомендуется так реформировать свое общественное устройство, чтобы исключить или максимально затруднить само появление и деятельность подобных врагов свободы.

– Именно таково, как я догадываюсь, положение вещей на Пале?

– Верно, – сказал мистер Менон. – А потому наши потенциальные политические сомнамбулы не представляют реальной опасности.

– Тогда зачем утруждаться, выявляя их загодя?

– Потому что направленный в нужное русло их дар представляет собой огромную ценность.

– Для Контроля над Судьбой? – спросил Уилл, вспомнив терапевтический эффект лебедей и все, что рассказывала Сузила об умении нажимать в себе на нужные кнопки.

Заместитель министра покачал головой:

– Контроль над Судьбой не требует ничего, кроме легкого транса. Практически любой умеет это. Потенциальные сомнамбулы – это те двадцать процентов людей, которые могут погружаться в транс очень глубоко. А только в очень глубоком трансе – и только в очень глубоком трансе – человек может научиться использовать искаженное время.

– А вы умеете искажать время? – поинтересовался Уилл.

Менон снова помотал головой.

– К сожалению, мне никогда не удавалось погрузиться достаточно глубоко. Все мои знания дались мне тяжело и медленно. Вот миссис Нарайан повезло больше. Она принадлежит к привилегированным двадцати процентам и может значительно ускорять некоторые образовательные процессы, что не под силу большинству из нас.

– Вы можете изменять течение времени и ускорять его? Для чего, например? – Уилл повернулся к директрисе.

– Могу ускорить запоминание, – ответила она, – быстрее сделать математические расчеты. Меньше времени занимает само мышление и решение задач. Начинаешь с того, что учишься, как уложить в двадцать секунд десять минут, а потом полчаса в минуту. В состоянии глубокого транса это очень легко. Вы слушаете внушения наставника и сидите тихо очень, очень, очень долго. Вы готовы поклясться, что прошло не меньше двух часов. Но когда возвращаетесь в нормальное состояние и смотрите на часы, то понимаете, что все, пережитое вами за два часа, ужалось ровно до четырех минут.

– Но каким же образом?

– Этого никто не знает, – сказал мистер Менон. – Но многочисленные истории, в которые мы не очень-то верим, о том, как в уме утопающего за считаные секунды проносятся воспоминания обо всей жизни, в основе своей правдивы. Сознание и нервная система – или точнее будет сказать: сознание и нервная система некоторых людей – оказываются способны на потрясающее быстродействие, проделывают удивительные вещи; это все, что нам известно. Мы открыли этот феномен около шестидесяти лет назад и с тех пор используем его. В том числе и в образовательных целях.

– Приведу еще пример, – подхватила миссис Нарайан. – Перед вами математическая задача. В нормальном состоянии вам потребуется около получаса, чтобы решить ее. Но затем вы искажаете время до такой степени, что одна минута субъективно вмещает в себя тридцать минут. И беретесь за решение. Через тридцать сугубо субъективных для вас минут вы получаете ответ. Но на реальных часах прошла всего одна минута. Без малейшей спешки или напряжения вы сделали работу так же быстро, как производят в уме сложные вычисления те необычайные вундеркинды, которые порой появляются в мире. Будущие гении, как Ампер и Гаусс, или будущие идиоты, каким был Дазе, но все они благодаря врожденной способности искривлять время обладали способностью проделать тяжелую работу, рассчитанную на час усилий, всего за пару минут, а порой и в течение каких-то секунд. Я в целом обладаю весьма средними способностями к обучению, но у меня проявился дар погружения в глубокий транс, а это означало, что я смогла освоить технику прохождения учебного материала за период времени, сжатый до тридцатых долей реального. Результат: я успела вместить в себя гораздо больше знаний, чем могла бы, если бы обучалась нормальным путем. А теперь представьте, что происходит, когда гений с огромным коэффициентом интеллектуального развития наделен еще и способностью изменять время. Его результаты будут фантастическими!

– К сожалению, – сказал мистер Менон, – они встречаются крайне редко. За последние два поколения среди нас появились всего лишь два гения, способных искажать время, и примерно пять или шесть человек, приближавшихся к уровню гениальности. Но то, чем остров Пала обязан этим немногим, поистине неоценимо. Так что неудивительно, что мы крайне внимательно отслеживаем всех тех, кто потенциально склонен к сомнамбулизму.

– Что ж, мне стало понятно, что вы ставите перед своими маленькими учениками немало сложных вопросов, – подвел итог Уилл после небольшой паузы. – Но как вы поступаете, когда получаете все нужные вам ответы?

– В соответствии с этим мы и начинаем их обучение, – ответил мистер Менон. – К примеру, мы изучаем физическое строение и темперамент каждого ребенка. Получив результаты исследований, мы отбираем всех наиболее застенчивых, скованных, чересчур чувствительных и замкнутых в себе детишек и создаем из них отдельную группу. Затем очень постепенно состав группы расширяется. Сначала мы включаем в нее нескольких учеников, склонных к излишней и неразборчивой общительности. Затем двух-трех маленьких личностей обоего пола, которые уважают только силу, имеют задатки агрессивности и любят командовать другими. Как мы обнаружили, это наилучший метод приучить детей с тремя вариантами крайне различных задатков понимать и терпимо относиться друг к другу. Через несколько месяцев подобного смешения, которое неуклонно нами контролируется, они оказываются готовы признать, что люди с противоположными наследственными характеристиками имеют такое же право на существование, как и они сами.

– И этот принцип, – продолжила миссис Нарайан, – мы не только прямо им внушаем, но и демонстрируем на практике. На начальной стадии в пример им ставится поведение различных животных. Кошки гуляют сами по себе. Овцы любят сбиваться в кучу. Куницы бывают злы и неустрашимы. Морские свинки – существа нежные и дружелюбные. Кто ты как личность? Аналог кошки, овцы, морской свинки или скорее похож на куницу? Развейте эту тему на примерах из животного мира, и даже самые маленькие дети начинают принимать как факт наличие различий между людьми, необходимость совместного существования и взаимной терпимости.

– Позже, – сказал мистер Менон, – когда доходит до чтения «Гиты», мы показываем им связь между характерами и религиозными наклонностями. Люди, близкие к овцам и морским свинкам, обожают ритуалы и массовые общественные церемонии; эмоционально они более восприимчивы к обновленческим аспектам, а потому их путь – это Поклонение Божеству. Люди-кошки предпочитают уединение, и потому их личный выбор обычно делается в пользу Самопознания. Люди-куницы стремятся к действию, и проблема состоит в том, чтобы направить их потенциальную агрессивность в безопасное русло, а в идеале сделать их действия Полезными и Бескорыстными.

– Видимо, подобный выход агрессивной энергии в полезных и бескорыстных действиях я наблюдал вчера, – заметил Уилл. – В форме рубки леса и восхождения на скалы. Это так?

– Работа топором и альпинизм – это особые случаи, – ответил мистер Менон. – Давайте лучше обобщим сказанное и признаем, что любые занятия представляют собой перенаправление силы в нужное русло. Что это достигается каждым из возможных путей.

– Не совсем понял.

– Между тем принцип очень прост. Вы берете силу, которую вам придает страх, или зависть, или избыток норадреналина, или даже простой импульс, случившийся спонтанно. Но вместо того чтобы с помощью этой силы причинять неприятности другим, вместо того чтобы подавлять ее, нанося урон собственной психике, вы сознательно направляете ее на нечто полезное, а если не полезное, то хотя бы безвредное для окружающих.

– Возьмем заурядный случай, – сказала директриса. – Предположим, обозленный или чем-то расстроенный ребенок накопил в себе достаточно внутренней энергии, чтобы либо разразиться бурными рыданиями, либо начать сквернословить, либо устроить драку. И если накопленная им мощь достаточна для всего этого, ее хватит на долгую пробежку, на танец и уж точно на то, чтобы сделать пять глубоких вдохов и выдохов. Танцы я покажу вам потом. А пока обсудим тему дыхания. Любой человек, находящийся в крайнем раздражении, который пять раз глубоко вдохнет и выдохнет, выпустит из себя достаточно напряжения, чтобы облегчить себе переход к рациональному поведению. А потому мы учим своих детей всевозможным видам игр и упражнений на дыхание, к которым можно прибегнуть при возникновении внутреннего дискомфорта или ощущения злости. Некоторые из таких игр носят соревновательный характер. Например, кто из двух антагонистов, готовых к схватке, сумеет вдохнуть глубже и произнести «ОМ»[68] на выдохе, чтобы получить более длинный звук? И подобные дуэли почти неизменно заканчиваются примирением. Но конечно же, во многих случаях соревновательное дыхание невозможно. Тогда достаточно прибегнуть к небольшой игре, где расстроенный ребенок может быть единственным участником, игре, в основе которой лежит местный фольклор. Каждый паланский ребенок воспитан на буддийских легендах, и в этих божественных сказках он видит свой образ Небожителя. К примеру, Бодхисаттва является ему взрывом света, блеском драгоценных камней и в окружении радуги. Но эти зрительные образы неизменно сопровождаются не менее блистательными ароматами, ощущаемыми органами обоняния, – как фейерверкам сопутствуют утонченные запахи благовоний. Так вот, мы берем эти привычные фантазии за основу, хотя фантазии эти имеют под собой реальные ощущения, навеянные постом, чувственным голоданием или потреблением известных грибов, и заставляем их работать себе на пользу. Чувство озлобленности, говорим мы ребенку, подобно землетрясению. От него мы содрогаемся так мощно, что трещинки появляются в стене, отделяющей нашу внутреннюю сущность от общей для всех, универсальной Природы Будды. Ты начинаешь злиться, и что-то в тебе дает трещину, а сквозь нее наружу улетучивается небольшое облако божественного аромата просветления. Как запах магнолии, иланг-иланга или гардений, но только намного более восхитительный. А потому ты ни в коем случае не должен упустить этот божественный запах, который случайно исторг из себя в момент раздражения. Вдыхай его, дыши им, наполни им свои легкие. Еще и еще раз.

– И они действительно делают это?

– Через несколько недель обучения для большинства поступать подобным образом становится естественным. И что важнее, многие из них действительно чувствуют аромат. Старое репрессивное выражение «Ты не должен» становится гораздо легче воспринимаемым «Тебе надо». И потенциально вредоносная энергия перенаправляется туда, где она не только безвредна, но может даже стать источником добра. И конечно же, одновременно мы систематически, хотя и постепенно учим детей восприятию и правильному употреблению языка. Они учатся обращать внимание на все, что видят и слышат, но мы также просим их замечать, как их личные ощущения и желания воздействуют на внешний мир, а речевые обороты, к которым они прибегают, влияют не только на других, тех, кто их слышит, но и на их собственные чувства. То, что воспринимают мои глаза и уши, – это одно. А то, что я выражаю в словах, мое реальное настроение, на чем я основываю свои намерения и действия, – есть нечто совершенно иное. Как видите, все это объединяется в единый образовательный процесс. Мы даем детям уроки подлинного восприятия и воображения наряду с тренингом в прикладной психологии и физиологии, уроки практической этики и практической религии, уроки правильного применения языка и навыки самопознания. Если сформулировать кратко, мы развиваем их умственно и физически во всех аспектах.

– Насколько тесно связано подобное целостное развитие, – спросил Уилл, – с самым формальным образованием? Помогает ли оно ребенку научиться считать, грамотно писать и разбираться в элементарной физике?

– Помогает в значительной степени, – ответил мистер Менон. – Подготовленный умственно и телесно к обучению организм обучается быстрее и тщательнее, чем неподготовленный. Он также обладает более развитой способностью соотносить факты с научными идеями, а потом и то и другое применять в своей повседневной жизни.

И внезапно это удлиненное и, казалось бы, вечно грустное лицо, производившее впечатление полной неспособности к какому-либо веселью, сначала озарила несказанно удивившая Уилла улыбка, а потом мистер Менон залился громким раскатистым хохотом.

– Что вас так насмешило?

– Я вдруг вспомнил двоих людей, с которыми познакомился, когда последний раз посещал Англию. Кембридж. Один из них был физиком-ядерщиком, второй – философом. Оба очень известны в своих областях науки. Но один за пределами лаборатории демонстрировал духовное развитие на уровне примерно одиннадцатилетнего ребенка, а второй страдал обжорством и ожирением, но упрямо отказывался признавать свои проблемы. Две крайности, которые наглядно демонстрируют вам, что происходит с талантливыми и умными мальчиками, если вы дадите им пятнадцать лет самого лучшего формального образования, но полностью пренебрежете их развитием, когда интеллект и тело гармонично готовы не только к учебе, но и к повседневной жизни.

– А ваша система, как я понимаю, никогда бы не произвела на свет ничего подобного тем академическим монстрам?

Заместитель министра помотал головой:

– Я не сталкивался ни с чем подобным, пока не попал в Европу. Они были уморительно смешны, – добавил он. – Но, бог ты мой, какое же вместе с тем жалкое впечатление производили оба! И, бедняжки, они выглядели довольно-таки отталкивающе.

– Жалкий и отталкивающий вид – это порой цена, которую люди платят за то, что становятся первоклассными специалистами.

– Да, за свою уникальную специализацию, – согласился мистер Менон, – но в том смысле, в котором обычно употребляется это слово. Специализация на самом деле необходима и неизбежна. Без специализации нет цивилизации! И если человек развивает всю свою систему «сознание – тело» наряду с научным интеллектом, то такая специализация крайне нужна и не принесет самому индивидууму вреда. Но в том-то и проблема, что у вас система «сознание – тело» не проходит тренинга. Ваше средство от чрезмерного углубления в одну научную дисциплину заключается в том, чтобы обучить человека ряду гуманитарных наук. Превосходно! Каждая образовательная система должна включать в себя гуманитарные науки. Но не поддавайтесь обману, заключенному в их обобщенном названии. Сами по себе гуманитарные науки никого не делают гуманнее. Они просто представляют собой другие формы научных специализаций на уровне символов. Чтение Платона или прослушивание цикла лекций об Элиоте[69] не дает человеку универсального образования, как курсы химии или физики. Возникает еще один манипулятор научными символами, но существование его целостной системы жизнеобеспечения сознания и тела остается в первичном, нетронутом, пассивном состоянии. Вот откуда берутся столь неприглядные и жалкие типы, которые привели меня в такое изумление за границей, и в том числе в Англии.

– И все же вернемся к формальному образованию, – настаивал Уилл. – К ничем не заменимой информации и необходимым интеллектуальным навыкам. Им вы обучаете так же, как и мы?

– Их мы обучаем так, как, вероятно, начнете обучать и вы лет через десять-пятнадцать. Взять, например, математику. Исторически математике начинали обучать с приобщения к выполнению полезных действий, потом поднимали до метафизики, а далее объясняли все это с точки зрения структурных и логических трансформаций. В наших школах мы перевернули этот процесс. Мы начинаем со структуры и логики, а потом, отбрасывая метафизику, переходим от общих принципов к частным практическим примерам и задачам.

– И дети понимают это?

– Гораздо лучше, чем если бы начинали с решения утилитарных задач. Примерно с пятилетнего возраста и старше практически любой умственно развитый ребенок может научиться почти всему при условии, что материал будет ему преподан правильно. Логика и структурный анализ в форме игр и головоломок. Дети играют и невероятно быстро при этом схватывают суть. После чего можно переходить к практическому применению их понимания. Обучаясь таким образом, большинство детей усваивают в три раза больше материала, в четыре раза более детально и в два раза быстрее. Или рассмотрим другую область, где игры помогают внедрить понимание основополагающих принципов. Все научное мышление построено и использует термины вероятности. Древние, испытанные временем вечные истины попросту обладают самой высокой степенью вероятности. Непреложные законы природы основываются на статистически средних величинах. Как же нам внедрить столь глубоко не самоочевидные понятия в головы детям? Очень легко. Играя с ними в рулетку, подкидывая монету и показывая принципы жеребьевки. Обучая их всем существующим карточным или настольным играм и бросая вместе с ними кости.

– Несколько измененная игра в «Змеи и лестницы» с элементами теории эволюции – самая популярная у наших малышей, – подтвердила миссис Нарайан. – А ребята постарше обожают «Счастливую семейку» для изучения менделизма.

– Еще позже, – добавил мистер Менон, – мы приобщаем их к достаточно сложной игре для четверых участников со специально разработанными шестьюдесятью картами, разделенными на четыре колоды. Это у нас называется психологическим бриджем. Карты тебе достаются произвольно, но качество игры зависит от твоих навыков, умения блефовать и координировать свои действия с партнером.

– Психология, менделизм, эволюция – ваше образование имеет заметный крен в сторону биологии, – заметил Уилл.

– Так и есть, – согласился мистер Менон. – Мы делаем основной упор не на физику и химию, а на науки о жизни.

– Для вас это вопрос принципа?

– Не только. Большую роль здесь играют выгода и экономическая целесообразность. У нас нет средств для проведения масштабных химических и физических исследований. Да если разобраться, то нет и практических нужд для подобных исследований. У нас не существует отраслей промышленности, которые необходимо постоянно делать все более конкурентоспособными на мировом рынке, нет никаких вооружений, чтобы превращать их во все более дьявольские, и мы не испытываем никакого желания высадиться на обратной стороне Луны. У нас скромные амбиции: жить полнокровной человеческой жизнью в гармонии с другими живыми существами на этом острове, на этой широте и на этой планете. При необходимости мы всегда имеем возможность позаимствовать ваши открытия в области химии и физики, чтобы применить у себя, если можем себе это позволить, разумеется. А сами полностью сосредоточены на научных разработках, которые обещают нам наибольшую пользу здесь и сейчас. Мы изучаем науки о жизни и о деятельности человеческого сознания. И если бы политики в тех странах, которые недавно обрели независимость, обладали здравым смыслом, – подчеркнул мистер Менон, – они бы поступали точно так же. Но им сразу же хочется влияния в мире, им нужны свои армии, они стремятся встать вровень с моторизованными телевизионными наркоманами из Америки и Западной Европы. У вас-то вообще нет выбора, – продолжал он. – Вы приговорены к неуклонному развитию прикладной химии и физики с крайне тревожными военными, политическими и социальными последствиями. Но слаборазвитые страны не обязаны так уж неукоснительно следовать вашему примеру. У них все еще остается возможность встать на одну дорогу с нами – на путь развития прикладной биологии, на путь эффективного контроля над рождаемостью и ограничения промышленного производства лишь с выборочной индустриализацией, которую контроль над численностью населения делает возможной. На путь, который ведет к счастью и процветанию каждого. Счастью, построенному своими руками, а не привнесенному извне. Верить в такое счастье – значит воспринимать за реальность мираж. У них все еще остается выбор в пользу нашего способа развития, но он им почему-то не угоден. Они хотят во всем походить на вас, да поможет им Бог! А поскольку они не могут добиться поставленных перед собой целей (по крайней мере в обозримом будущем), то их народы не ждет ничего, кроме горького разочарования, нищеты, социальной отсталости, взрывов недовольства, воцарения анархии, на смену которой неизбежно придут тирания и порабощение. Эту трагедию так несложно предсказать, но они шагают прямо в ловушку с широко открытыми глазами.

– А мы бессильны хоть что-то сделать для них, – добавила директор школы.

– Бессильны, – кивнул мистер Менон. – Мы можем только продолжать свою работу и надеяться вопреки безнадежности, что пример малой нации, нашедшей путь к счастью своих граждан, хоть кого-то подвигнет на подражание. Шансы малы, но ведь всякое может случиться.

– Всякое. Если раньше не возникнет Великий Ренданг.

– Да. Если раньше не возникнет Великий Ренданг, – мрачно согласился мистер Менон. – А пока нам надо заниматься своим делом. То есть образованием. Есть что-то еще, что вы хотели бы услышать или узнать, мистер Фарнаби?

– Очень многое, – ответил Уилл. – Например, с какого класса вы начинаете обучение серьезным наукам?

– Примерно в то же время, когда обучаем умножению и делению. Первой идет экология.

– Экология? Не слишком ли сложно для малолеток?

– Именно с ними и нужно начинать. Нельзя позволять даже самым маленьким из учеников воображать, что есть нечто, существующее изолированно от всего остального. Они должны сразу понять, что все живое в природе взаимосвязано. Им надо показать это в лесу, в поле, в пруду и в ручье, в деревне и по всей стране, которая их окружает. Заставить их крепко усвоить простую истину.

– И позвольте мне пояснить, – вмешалась директриса, – что мы всегда на примере взаимосвязей в природе одновременно учим детей этике такой взаимосвязи, необходимой и для них самих в будущей жизни. Соблюдению равновесия, принципу «взял – отдай», ничего сверх меры: все это законы природы, преобразованные в моральные постулаты, которыми обязаны руководствоваться и люди в том числе. Как я уже упоминала ранее, дети очень легко усваивают идеи, которые подаются при наблюдении за поведением все тех же животных. Мы как бы даем им современные версии басен Эзопа. Не древние антропоморфические иносказания, но подлинные истории об экологии, содержащие универсальную, общую для всего мира мораль. И есть еще одна экологическая проблема, вызывающая у детей живейший интерес, – это эрозия. На нашем острове наглядных примеров практически не найдешь. Поэтому нам приходится показывать им фотографии того, что произошло на Ренданге, в Индии, в Китае, в Греции и в Леванте, в Африке и в Америке. Все те места, где жадные и глупые люди пытались взять побольше, ничего не давая взамен, эксплуатировали землю, не понимая и не любя ее. Относись к Природе по-доброму, и Природа отплатит тебе той же монетой. Нанеси Природе вред, губи ее, и Природа скоро погубит тебя самого. Когда они смотрят на снимки Района Пыльных Бурь в США, смысл поговорки «Поступай так, как хочешь, чтобы поступали с тобой» становится для детей самоочевидным. Им это куда понятнее, чем развал семьи или недобрые отношения между соседями в деревне. Психологические раны не видны, да и дети слишком мало еще знают о нравах и поведении взрослых, чтобы заметить эрозию в семье или обществе. А не имея стандарта для сравнения, они порой воспринимают как должное самую тяжелую семейную ситуацию, словно она нормальная. В то время как разница между десятью акрами цветущего луга и десятью акрами пыльных канав и оврагов, засыпаемых наносным песком, очень наглядна. Уничтоженная оврагами и песком почва не требует пояснений. При взгляде на такую картину ребенку легче понять необходимость охраны природных ресурсов, а от этой концепции перейти к моральной стороне дела – усвоить, что вышеупомянутое Золотое Правило в отношении к растениям, животным или почве, которая дает им пропитание, остается тем же Золотым Правилом, когда речь заходит о людях. И есть еще один важный аспект, вытекающий из этого. Ребенок начинает осознавать, что мораль, начало которой положено для него отношением к животному и растительному миру, – это всеобщая мораль для нашей планеты. В природе не существует Избранных Людей, нет никакой Священной Земли, не дано Уникальных Исторических Откровений свыше. Мораль консервации никому не дает оснований чувствовать свое превосходство над другими, требовать для себя особых привилегий. «Поступай так, как хочешь, чтобы поступали с тобой» – применимо ко всем нашим действиям в любой части земного шара. Нам дозволено населять эту планету лишь до тех пор, пока мы будем относиться ко всей природе с пониманием, уважением, используя ее с умом. От элементарной экологии совершается прямой переход к элементарному буддизму.

– Несколько недель назад, – сказал Уилл после небольшой паузы, – я просматривал книгу Торвальда о том, что произошло в Восточной Германии примерно с января по май 1945 года. Кто-нибудь из вас читал ее?

Они покачали головами.

– Тогда лучше и не читайте, – посоветовал Уилл. – Это случилось в Дрездене через пять месяцев после февральской бомбардировки. Пятьдесят или шестьдесят тысяч гражданских лиц, в основном беженцы от наступавших русских войск, были сожжены заживо за одну только ночь. А все потому, что маленький Адольф никогда не изучал экологии, – он улыбнулся своей пугающе злой улыбкой, – и так и не усвоил главного принципа консервации.

Об этом можно было только шутить, потому что от разговора всерьез делалось слишком жутко.

Мистер Менон поднялся и взял свой портфель.

– Мне надо идти.

Он пожал руку Уиллу. Рад был познакомиться. Он надеялся, что мистер Фарнаби получит удовольствие от пребывания на Пале. А сейчас, если у него остались вопросы о системе образования, он может задать их миссис Нарайан. Никто не сможет дать ему лучших разъяснений и показать все на практике.

– Не желаете посетить один из уроков? – спросила миссис Нарайан, когда заместитель министра их покинул.

Уилл встал и вышел вслед за ней из кабинета, а потом она провела его по длинному коридору.

– Урок математики, – пояснила директриса, открывая дверь. – Пятый класс высшей ступени средней школы. Преподаватель и классный руководитель миссис Ананад.

Уилл отдал общий поклон, когда его представили всем сразу. Но только седовласая учительница ответила ему дружелюбной улыбкой и прошептала:

– Как видите, мы сейчас погружены в решение сложной задачи.

Он осмотрелся. За партами сидела группа мальчиков и девочек, склонившихся в хмуром, сосредоточенном молчании над своими тетрадками. Некоторые нервно грызли кончики карандашей. Аккуратно причесанные черноволосые склоненные головки. Поверх шорт – белых или цвета хаки – и весело расцвеченных пестрых юбок золотилась на жаре кожа тел. Мальчишечьи костлявые грудные клетки с торчащими ребрами. Девичьи тела – более округлые, более гладкие, с бугорками зачатков грудей – крепких, высоких, элегантных, словно их вылепил в стиле рококо скульптор, желавший изобразить нимф. И никому это не казалось неуместным. Как необычно и уютно, отметил про себя Уилл, попасть в место, где Грехопадение отбросили как не нужную никому доктрину!

А миссис Ананад тем временем очень тихо, чтобы никого не отвлекать от работы, объяснила, что всегда делит свой класс на две группы. В одну из них входят визуалисты, то есть ученики, наделенные в большей степени пространственным видением, которым легче мыслить в категориях геометрии, как древним грекам. В другую – те, кто предпочитает алгебру как лишенную образности математическую абстракцию. С огромной неохотой Уилл оторвался от созерцания красоты невинных юных тел и перевел свое внимание на рассуждения о различиях в складах человеческого ума применительно к преподаванию математики.

Потом они снова вышли в коридор. За соседней дверью в классе с бледно-голубыми стенами, украшенными изображениями тропических животных, образами Бодхисаттвы и грудастой Шакти[70], пятый класс нижней ступени проводил свой очередной урок прикладной философии. Груди здесь были еще меньше, руки тоньше и менее мускулистые. Эти ученики лишь год как вышли из детского возраста.

– Символы носят общественный характер, – говорил стоявший у доски молодой человек, когда Уилл и миссис Нарайан вошли в комнату. Затем он нарисовал ряд кружков под номерами 1, 2, 3, 4, N. – Вообразите, что это люди, – продолжал он, а потом от каждого кружка провел линию к квадрату, изображенному в левой части доски. В центре квадрата он вывел большую букву «С». – Это обозначение системы символов, которые люди используют, когда общаются друг с другом. Все они говорят на одном языке – английском, паланском, эскимосском, в зависимости от того, где живут. Слова тоже являются достоянием всего общества. Они принадлежат каждому из всех, кто владеет определенным языком, и обычно объединены в словари. Но давайте посмотрим сейчас, что происходит снаружи.

Он указал в сторону большого окна. На фоне белого облака промелькнула стайка пестрых попугайчиков и скрылась из виду. Учитель нарисовал другой квадрат на противоположной стороне доски и обозначил его буквой «П», означавшей «происшествия», и тоже соединил линиями с кружками.

– Только что увиденное вами – это опять-таки общественное достояние, пусть и частично, – пояснил он, – как является доступным для всех то, что вы говорите или пишете, выражая словами. А вот все, что происходит внутри каждого из кружков, – уже сугубо личное. Личное. – Он положил обе руки себе на грудь. – Личное. – Он потер свой лоб. – Личное. – Он коснулся век и кончика носа смуглым указательным пальцем. – А теперь давайте проведем простенький эксперимент. Произнесите слово «ущипнуть».

– Ущипнуть, – хором повторил класс. – Ущипнуть…

– У-Щ-И-П-Н-У-Т-Ь – ущипнуть. Это общее для всех. Вы найдете это слово в любом словаре. А сейчас пусть каждый ущипнет себя. Сильно! Еще сильнее!

Под аккомпанемент хихиканья, охов и ахов дети выполнили задание.

– Кто-то из вас смог ощутить то, что ощутил его сосед?

Ответом стало дружное:

– Нет!

– Значит, мы можем насчитать, – продолжал молодой человек, – что мы имели… Давайте разберемся, сколько… – Он пробежал глазами по партам перед собой. – Мы имели двадцать три различных и не связанных между собой болевых ощущения. Двадцать три в одной лишь комнате. А по всему миру их может быть целых три миллиарда или даже больше. Не говоря уже о том, что такие ощущения доступны и животным тоже. И каждая боль была глубоко личной. И нет возможности передать пережитое чувство от одного болевого центра к другому. Связь возможна лишь опосредствованно через наше С. Он указал на левый квадрат и снова на кружки в центре доски. Сообщить о пережитой личной боли можно только через С, которое позволяет произнести слово «ущипнуть», то есть является общественным достоянием. Но обратите внимание: есть одно общее слово «боль», которое описывает три миллиарда ощущений, каждое из которых, вероятно, так же отличается от остальных, как форма моего носа от ваших и как ваши различаются между собой. Потому-то слово и является принадлежностью всего общества, что обозначает понятия или события, которые лишь в общем смысле сходны друг с другом. Но оно не может объяснить разницы, непохожести в нюансах вроде бы совершенно одинаковых на первый взгляд событий.

Воцарилось молчание. Учитель поднял взгляд и спросил:

– Кто-нибудь знает о Махакасьяпе?

Поднялись несколько рук. Он указал на маленькую девочку в синей юбке и с ожерельем из раковин на шее, сидевшую в первом ряду.

– Расскажи нам о нем, Амийа.

Преодолевая явный дефект речи, Амийа начала.

– Махакашьяпа, – сказала она, – был единштвенным учеником Будды, котолый понял, о чем он говолил.

– А о чем говорил Будда?

– Он ничего не говолил. Поэтому они и не понимали его.

– А Махакасьяпа понял его слова, хотя он ни о чем не говорил, верно?

Девочка кивнула. Именно так и было.

– Они думали, что он шобилался плочитать им плоповедь, – сказала она. – Но он не шобилался этого делать. Он лишь взял цветок и поднял его ввелх, чтобы каждый мог его видеть.

– В этом и заключалась его проповедь! – выкрикнул маленький мальчик в желтой набедренной повязке, который беспокойно ерзал на стуле, до такой степени ему хотелось поделиться тем, что он знал.

– Но никто не мог понять, в чем смысл такой плоповеди. Кроме Махакашьяпы.

– И что же Махакасьяпа сказал, когда Будда поднял цветок?

– Ничего! – с триумфом воскликнул непоседливый мальчонка в желтой набедренной повязке.

– Он плошто улыбнулшя, – продолжила Амийа. – И так показал Будде: я понял, что ты имел в виду. И Будда улыбнулшя ему в ответ. И они плодолжали потом шидеть там, улыбаяшь шнова и шнова.

– Очень хорошо, – сказал учитель. – А теперь, – повернулся он к мальчику в желтой повязке, – объясни нам, что, по-твоему, понял Махакасьяпа.

Возникла пауза. Затем совершенно упавший духом ребенок помотал головой.

– Я не знаю, – едва слышно пробормотал он.

– Кто-нибудь может нам это объяснить?

Тут же посыпались предположения. Возможно, он понял, что люди устали от проповедей – даже из уст самого Будды. А может, ему просто нравились цветы так же, как и самому Воплощению Сострадания. Или это был белый цветок, напомнивший о Ясном Свете. Или же голубой – цвета, олицетворявшего Шиву.

– Очень интересные варианты, – сказал учитель. – Особенно первый. Проповеди действительно бывают очень скучными. Причем скучнее всего – самому проповеднику. Но остается вопрос. Если один из вас правильно указал на то, что понял Махакасьяпа, когда Будда поднял цветок, почему же он не выразил свое понимание в словах?

– Быть может, он не умел холошо говолить?

– Нет, он был прекрасным оратором.

– Наверное, у него горло болело.

– Если бы он болел, то едва ли улыбался бы так счастливо.

– Так объясните же нам сами! – раздался тонкий возглас из задних рядов.

– Да, да, объясните нам, – поддержали его еще несколько голосов.

Учитель покачал головой:

– Если даже Махакасьяпа и сам Воплощение Сострадания не могли облечь этого в словесную форму, то как смогу я? Но давайте еще раз приглядимся к диаграммам на доске. Публичные слова, более или менее публичные события, а наряду с этим люди с их сугубо личными центрами боли и удовольствия. Сугубо и полностью личными? – задал он явно риторический вопрос. – Но быть может, говорить так не совсем правильно? Возможно, что все-таки существует некий способ связи между этими кругами – но не такой, с помощью которого я общаюсь сейчас с вами. Не с помощью слов, а напрямую. И не об этом ли заговорил Будда, когда его безмолвная цветочная проповедь закончилась? «Я обладаю сокровищем безошибочного учения, – сказал он ученикам, – чудодейственное Познание Нирваны, истинную форму, форму как таковой не имеющую, не выражаемую никакими словами, учение, которое даешь и получаешь вне всяких доктрин. Именно это я сейчас передал Махакасьяпе». – И, снова взяв кусочек мела, он вывел на доске не совсем ровный эллипс, включивший в себя все прежние изображения на доске, – маленькие кружки, обозначавшие людей, квадрат для событий и второй квадрат, созданный для слов и символов. – Все в отдельности, – сказал он, – но одновременно составляет единое целое. Люди, происшествия, слова – все это проявления Сознания, Сущности, Вечной Пустоты. Именно таким был смысл действий Будды, понятый Махакасьяпой: ты не можешь рассуждать об этом учении. Ты можешь только стать им. Вы лучше поймете концепцию сами, когда придет момент вашей инициации.

– Нам настало время уходить, – прошептала директор школы. А потом, когда они закрыли за собой дверь и снова оказались в коридоре, добавила: – Мы используем одинаковый подход и к преподаванию других наук, начиная с ботаники.

– Почему именно с ботаники?

– Потому что с ее помощью легче всего объяснить все, о чем говорилось только что, – ту же историю с Махакасьяпой.

– И это служит для вас отправной точкой?

– Нет, в качестве отправной точки мы используем самые прозаические учебники. Детям даются очевидные, элементарные факты, тщательно разложенные по полочкам. Ботаника в чистом виде – вот первая стадия. На это уходит от шести до семи недель. После чего они посвящают целое утро тому, что мы окрестили «наведением мостов». Два с половиной часа мы даем им, чтобы соотнести весь изученный прежде материал с искусством, языком, религией, самопознанием.

– Ботаника и самопознание… Как можно навести мост между ними?

– На самом деле это очень просто, – заверила его миссис Нарайан. – Каждому ребенку дается цветок. К примеру, китайская роза. Или лучше – гардения, потому что китайские розы не пахнут. Что такое гардения с точки зрения науки? Из чего она состоит? Из лепестков, тычинок, пестика, завязи и всего прочего. Детей просят сделать детальное аналитическое описание цветка, проиллюстрировав написанное точным рисунком. Когда это сделано, наступает короткий перерыв для отдыха, а потом им читают легенду о Махакасьяпе и просят поразмыслить над ней. Давал ли Будда простой урок ботаники? Или внушал ученикам нечто другое? И если другое, то что именно?

– А в самом деле – что?

– Но ведь вы, должно быть, поняли из сути самой истории: словесного ответа на этот вопрос не существует. А потому мы советуем мальчикам и девочкам приостановить размышления и просто посмотреть. «Но не смотрите на цветок с аналитической точки зрения, – говорим мы. – Не смотрите как ученые или даже как садовники. Освободитесь сейчас от всех своих знаний и посмотрите совершенно несведущим взглядом на бесконечно невероятную вещь, лежащую перед вами. Посмотрите так, словно никогда прежде не видели ничего подобного. Словно у этой вещи нет названия и вы даже не знаете, к какому типу предметов ее отнести. Посмотрите внимательно, но пассивно, восприимчиво, но без попыток классификации, оценки или сравнения с чем-либо другим. И, глядя на нее, вдыхайте ее мистерию, проникайтесь духовным смыслом, проникайтесь запахом мудрости, достигающей вас с другого берега.

– Все это, – заметил Уилл, – звучит очень похоже на речь доктора Роберта во время церемонии инициации.

– Ну конечно, так и есть, – сказала миссис Нарайан. – Обучение видению вещей глазами Махакасьяпы – это наилучшая подготовка к опыту приобщения к средству мокша. Каждый ученик, приходящий на инициацию, имеет за спиной долгое обучение искусству восприимчивости. Сначала это гардения, как одно из растений в курсе ботаники. Потом также гардения во всей своей уникальности, гардения в видении истинного художника, и, наконец, еще более чудесная гардения, какой ее умели видеть Будда и Махакасьяпа. И надо ли говорить, – добавила она, – что мы не ограничиваемся только цветами? Курс каждой науки, который проходят дети, периодически перемежается с сеансами «наведения мостов». Все – от изучения анатомии лягушек до спиральных туманностей в астрономии – рассматривается и концептуально, и с точки зрения восприятия, как явления для эстетического и духовного переживания, а не просто в научных, исторических и экономических аспектах. Обучение восприимчивости служит не только дополнением, но, если угодно, противоядием для чисто аналитического и научного подхода. Хотя оба вида образования совершенно незаменимы и необходимы. Если пренебречь одним в пользу другого, то вам никогда не вырастить полноценную личность.

После паузы Уилл спросил:

– А как человеку следует рассматривать других людей? Смотреть на них глазами Фрейда или, скажем, Сезанна? Взглядом Пруста или Будды?

Миссис Нарайан рассмеялась.

– А как вы сами рассматриваете, например, меня? – спросила она.

– В основном, мне кажется, я смотрю на вас глазами социолога, – ответил он. – Я вижу в вас представителя совершенно незнакомой мне культуры. Но в известном смысле при взгляде на вас во мне тоже срабатывает восприимчивость. Мне приходит мысль, уж извините за непрошеную откровенность, что вы сумели состариться изумительным образом. Очень хорошо с точки зрения эстетики, интеллекта, психологии и духовности, какой бы смысл ни вкладывать в это понятие. А когда во мне включается восприимчивость, это многое значит. Потому что если я предпочитаю восприятию прямую проекцию на реальность, то могу довести свои концепции до полного нонсенса.

И он издал легкий смешок с интонацией гиены.

– Нужно только захотеть, – сказала миссис Нарайан, – и вы всегда сможете заменить дурную готовую концепцию наиболее полным проявлением собственной восприимчивости. Вопрос лишь в том, скажете вы, зачем человеку делать подобный выбор? Почему бы индивидууму не выслушать обе стороны, чтобы потом свести их в единое мнение? Склонный к анализу, связанный традиционным мышлением создатель внешних концепций и внимательный, но пассивный человек, склонный к внутреннему созерцанию, – они оба не безгрешны. Но соединенные вместе, они могут добиться сравнительно неплохих результатов.

– Насколько эффективно ваше обучение искусству восприимчивости? – поинтересовался Уилл.

– Существуют различные степени восприимчивости, – ответила она. – Ее, например, крайне мало на уроке, где занимаются чистой наукой. Наука начинается с наблюдения, но наблюдение всегда выборочно. Вам приходится рассматривать мир сквозь решетку уже существующих концепций. Затем вы принимаете лекарство мокша, и концепции практически вообще перестают существовать. Вы ничего не выбираете, а мгновенно находите определение тому, что переживаете, и впитываете переживание в себя. Это как в известной строке из Вордсворта: «Учи же сердце видеть и внимать». Во время тех сессий «наведения мостов», которые я пыталась вам описать, тоже присутствуют известная выборочность и проекции на реальность, но их намного меньше, чем во время научных занятий. Дети не превращаются мгновенно в маленьких двойников Татхагаты; им еще очень далеко до подлинной восприимчивости, какую дает средство мокша. Очень далеко! Можно сказать, что они учатся лишь легче воспринимать названия и понятия. Какое-то непродолжительное время они берут значительно больше, чем отдают.

– А как вы используете то, что они берут, что впитывают в себя?

– Мы просим их сделать очень простую вещь, – ответила миссис Нарайан с улыбкой. – Попытаться совершить невозможное. Детей просят перевести пережитый опыт в словесную форму. Если взять в чистом виде, вне всяких концепций, как ничем не обусловленную данность, то что такое этот цветок, эта препарированная лягушка, эта планета, которую вы видите в телескоп? Что это значит? О чем это заставляет вас задуматься, что чувствовать, воображать, вспоминать? Затем перенесите все на бумагу. У вас ничего не получится, само собой, но вы обязаны попробовать. Это поможет вам понять разницу между событием и словом, между знанием о существовании определенной вещи и проникновением в ее сущность. «А когда закончите писать, – говорим мы, – посмотрите на цветок опять. Посмотрев, закройте глаза на минуту-другую. И нарисуйте привидевшееся вам, пока глаза оставались закрытыми. Причем честно рисуйте увиденное, что бы у вас ни получилось – нечто четкое или смутное, действительно цветок или нечто совершенно на него не похожее. Рисуйте, что видели, или даже если не видели ничего – все равно рисуйте. А потом расцветите красками или карандашами. Немного отдохните и сравните свой первый рисунок со вторым. Сравните научное и аналитическое описание цветка с тем, какое получилось у вас сочинение, когда вы ничего не подвергали анализу, когда вы вели себя так, словно ничего раньше о нем не знали, и позволили мистерии его существования проникнуть в глубину вашего сознания, как будто он нечто для вас новое и неизвестно откуда взявшееся. А затем сопоставьте свои рисунки и описания с работами других мальчиков и девочек из своего класса. И вы заметите, что аналитические описания и иллюстрации получатся очень похожими у вас всех, а вот ваши сочинения и рисунки второго рода окажутся очень разными. Как это связано с тем, что вы узнали в школе, дома, в джунглях и в храме?» Десятки вопросов, требующих ответов. Мосты необходимо наводить по всем направлениям. Ты начинаешь с ботаники или любого другого предмета школьной программы, а под конец сессии «строительства мостов» приходишь к размышлениям о природе языка, о разных видах опыта, о метафизике и линии жизни, об аналитических познаниях и мудрости с Другого Берега.

– Каким же невероятным образом, – спросил Уилл, – вам удалось подготовить преподавателей, которые теперь способны научить детей строить такие мосты?

– Мы начали обучать педагогов сто семь лет назад, – ответила миссис Нарайан. – Набрали группы молодых мужчин и женщин, обученных традиционным для той Палы путем. Ну, вы понимаете: хорошие манеры, знание сельского хозяйства, искусств и ремесел, средств народной медицины, старомодной дедовской физики, биологии, сдобренные верой в силы магии и истинность сказочных легенд. Никакой настоящей науки, никакой истории, ни малейшего представления о том, что происходит во внешнем мире. Но эти будущие учителя принадлежали к числу набожных буддистов. Большинство из них практиковали медитацию, много слышали и читали о философии Махаяны. А это означало, что в областях прикладной метафизики и психологии они получили куда как более обширное и реалистичное образование, чем любая группа будущих учителей в вашей части мира. Что же касается доктора Эндрю, то он был не только ученейшим человеком, но и гуманистом – противником всяческих догм, открывшим истинную ценность чистой и прикладной Махаяны. Его друг Раджа исповедовал тантрический буддизм, который, в свою очередь, открыл для себя истинную ценность чистой и прикладной науки. В итоге же оба поняли, отчетливо увидели, что для приобретения навыков воспитания из детей полноценных личностей в обществе, подготовленном для существования полноценных личностей, будущих педагогов следует в первую очередь самих обучить, как взять лучшее из обоих миров.

– И как к этому отнеслись первые учителя? У них подобный подход не вызвал отторжения?

Миссис Нарайан покачала головой:

– Никакого отторжения не возникло по той причине, что не были затронуты или осквернены никакие их фундаментальные духовные сокровища. Их буддизм оставался уважаем. Все, от чего их попросили отказаться, так это от устаревших научных воззрений и от веры в сказки. А в обмен на это они получали огромный набор гораздо более интересных фактов и полезных теорий. И все эти увлекательнейшие вещи из вашего западного мира науки, энергетики и прогресса теперь объединялись (хотя до некоторой степени в подчиненном положении) с теориями буддизма и психологическими фактами прикладной метафизики. Не было ничего в этой программе соединения лучшего из двух миров, что затронуло бы чувства самых утонченных и наиболее горячих адептов религии.

– Меня начинают беспокоить наши собственные будущие учителя, – сказал Уилл после небольшой паузы. – Не дошли ли мы до той стадии, когда они уже сами стали необучаемыми? Смогут ли они усвоить лучшее из двух миров?

– А почему нет? Им ведь не придется отказываться ни от чего, что действительно важно для них. Те из них, кто не принадлежит к христианской церкви, смогут по-прежнему сосредоточиться на мыслях о Человеке, а христианам никто не запретит продолжать молиться Богу. Никаких перемен. Только Бога нужно будет воспринимать как нечто имманентное, а человека – как внутренне трансцендентную величину.

– И вы полагаете, что они примут подобные перемены без малейших протестов? – засмеялся Уилл. – Вы слишком оптимистичны.

– Да, я настроена оптимистически, – сказала миссис Нарайан, – по той простой причине, что, если к проблеме подойти умно и реалистично, результаты обязательно будут положительными. Мой оптимизм оправдывает пример этого острова. А теперь пойдемте и посмотрим на урок танцев.

Они пересекли укрытый тенью деревьев двор, толкнули вращающиеся на шарнирах двери, и тишина сменилась ритмичным боем барабана и посвистыванием флейт-дудочек, повторявших снова и снова короткую пентатоническую мелодию, которая показалась Уиллу смутно похожей на шотландскую.

– Музыка живая или запись? – спросил Уилл.

– Японский магнитофон, – лаконично ответила миссис Нарайан.

Она открыла еще одну дверь, за которой располагался просторный спортивный зал, где двое бородатых молодых мужчин и поразительно подвижная маленькая пожилая леди в черных сатиновых брюках обучали примерно двадцать или тридцать совсем юных мальчиков и девочек движениям какого-то приятного на вид танца.

– Что это? – удивился Уилл. – Урок или развлечение?

– И то и другое, – ответила директор школы. – А кроме того, здесь еще и прививается прикладная этика. Подобно тем упражнениям на дыхание, о которых мы говорили прежде. Только еще более эффективно, потому что требует приложения значительно большей энергии.

– Затопчем его, затопчем! – запели дети в унисон и стали топать маленькими, обутыми в сандалии ножками изо всех сил. – Затопчем его! – И после еще одной серии яростных ударов в пол они снова вернулись к прыжкам и вращениям, перешли к следующим движениям, продиктованным танцем.

– Это называется танцем «Изгнание Ракшаши», – сказала миссис Нарайан.

– Ракшаши? – спросил Уилл. – А кто это?

– Ракшаши – один из демонов. Огромный и очень противный. В нем воплощены все самые уродливые поступки и чувства. «Изгнание Ракшаши» – способ выпустить накопившийся в детях опасный пар раздражения и злости.

– Затопчем его! – Музыка снова повела детей к хоровому рефрену. – Затопчем его!

– Топчите еще! – воскликнула старушка, подавая энергичный пример. – Сильнее! Сильнее!

– Что больше содействовало развитию морали и рациональной модели поведения? – принялся размышлять вслух Уилл. – Вакхические оргии или «Республика»? Никомакейская этика или неистовые танцы?

– Древние греки, – ответила миссис Нарайан, – были слишком рациональны, чтобы мыслить в категориях «либо то, либо другое». Они всегда предпочитали «не только одно, но и другое тоже». Не только Платон и Аристотель, но и разнузданные женщины. Без таких вот помогающих сбросить напряжение танцев вся философская мораль оказалась бы бессильна, но без философской морали мы бы не знали, куда от танцев двигаться дальше. А потому позаимствовали страницу из древнегреческой книги.

– Это очень правильно! – одобрил Уилл.

Но затем вспомнил (чего никогда не забывал, несмотря на все удовольствие от увиденного, вопреки искреннему энтузиазму), что он человек, который не принимает согласия, а «да» в качестве ответа, и вдруг разразился громким смехом.

– Но ведь на протяжении длительного исторического периода все это не имеет значения, – сказал он. – Неистовые танцы не мешали грекам резать друг другу глотки. А если полковник Дипа решится на вторжение, чем вам поможет «Изгнание Ракшаши»? Примириться с судьбой, вот, возможно, и все.

– Да, возможно, это все, – заметила миссис Нарайан, – но ведь и умение достойно принять свою участь – уже огромное достижение для каждого.

– Кажется, вы воспринимаете такую перспективу на удивление спокойно.

– А какой смысл устраивать истерики? Они никак не изменят политическую ситуацию к лучшему, а вот на личностном уровне положение только ухудшится.

– Так раздавим его, затопчем! – снова в унисон выкрикнули дети, и доски пола задрожали под их подошвами. – Затопчем его!

– Не надо думать, – продолжила миссис Нарайан, – что мы обучаем детей только подобным танцам. Перенаправить энергию, накопленную как следствие недобрых чувств, безусловно, очень важно. Но в той же степени необходимо воспитывать положительные качества, найти для них и позитивных знаний экспрессивный выход. Через экспрессивное движение, экспрессивный жест. Если бы вы посетили нас вчера, то застали бы нашего приглашенного мастера танца, и я смогла бы показать вам, как он учит детей своим приемам. Но, увы, не сегодня. В следующий раз мы ждем его теперь только во вторник.

– Каким же танцам обучает он?

Миссис Нарайан попыталась описать их. Никаких прыжков, никаких резких движений ногами в воздухе. Ступни никогда не отрываются от пола. Только работа телом в сочетании с движениями коленей и бедер. А вся экспрессия выражается с помощью рук, кистей и пальцев, шеи и головы, лица, но прежде всего – глаз. Движения от плеч вверх и вниз – движения, исполненные не только внутренней красоты, но и несущие заряд мощной символики. Мысль, облеченная в ритуал и стилизованный жест. Все тело трансформируется в иероглиф, а затем – в сочетание иероглифов, в модуляции, имеющие то один смысл, то другой, как поэма или музыкальное произведение. Движения мышц воспроизводят движения в Сознании, совершается переход от многих Сущностей к полновесной и вездесущей Единой Сущности. Это как медитация в движении, – подытожила она. – Это метафизика Махаяны, но выраженная не в словах, а через символы жеста и действия.

Они вышли из зала через другую дверь и повернули налево вдоль короткого коридора.

– Что у нас с вами дальше? – спросил Уилл.

– Четвертый класс начальной ступени, – ответила миссис Нарайан. – Они проходят основы практической психологии.

Она открыла зеленую дверь.

– Так что теперь вы знаете, – услышал Уилл знакомый голос. – Никто не обязан чувствовать боли. Вы внушили себе, что булавка не причинит вам боль, – и больно не было.

Они вошли в класс, где увидели Сузилу Макфэйл, казавшуюся необычайно высокой в окружении группы маленьких смуглых созданий, – пухленьких или худышек. Она улыбнулась вошедшим, указала им на два свободных стула в углу комнаты и снова повернулась к детям.

– Никто не обязан чувствовать боли, если не хочет этого, – повторила она. – Но только никогда не забывайте: боль всегда означает какую-то проблему. Значит, что-то не так. Вы научились отключать болевые ощущения, но не делайте этого бездумно, никогда не отключайте боли, не выяснив сначала, что послужило ее источником. И если боль сильная или вам не понятна ее причина, расскажите о ней маме, учителю, любому взрослому члену вашего Клуба взаимного приятия. И только потом избавьте себя от неприятных ощущений. Отключите боль, твердо зная, что если необходимо принять какие-то меры, то они будут приняты. Понимаете? А теперь, – сказала она, ответив на все возникшие у детей вопросы, – давайте сыграем в игру на воображение. Закройте глаза и вообразите, что смотрите на ту бедную одноногую майну, которая каждый день прилетает к нам в школу, чтобы ее здесь покормили. Вы видите ее?

Конечно, они все ее видели. Одноногая майна явно была их старым другом.

– Постарайтесь увидеть ее так же отчетливо, как видели сегодня во время обеда. Но только не надо смотреть слишком пристально, не надо делать над собой усилий. Просто наблюдайте за воображаемым видением, а потом постарайтесь перевести взгляд – от клюва до хвоста, от ее ярких круглых глаз на единственную оранжевую ногу.

– Я могу даже слышать ее, – сказала одна маленькая девочка. – Она говорит «Каруна, каруна».

– А вот и неправда! – возмутился другой ребенок. – Она говорит «Внимание».

– Она говорит и то и другое, – заверила их Сузила. – И быть может, много других слов тоже. А сейчас мы вообразим себе нечто более невероятное. Представим себе, что видим двух одноногих птиц майна. Трех одноногих птиц. Четырех одноногих майн. Вы видите их всех?

Они видели.

– Четыре одноногих майны стоят по четырем углам квадрата, а пятая располагается в центре. А теперь пусть они поменяют цвет. Они стали белыми. Пять белых майн с желтыми головками, у каждой только по одной оранжевой лапке. А сейчас их головки стали голубыми. Ярко-голубыми, а оперение превратилось в розовое. Пять розовых птиц с голубыми головками. И они продолжают изменяться. Теперь они фиолетовые. Пять фиолетовых птиц с белыми головками, и у каждой одна бледно-зеленая нога. Но, боже мой, что же это происходит! Их уже не пять, а десять. Нет, двадцать, пятьдесят, сто. Их сотни и сотни. Вы можете их видеть?

Некоторые ученики могли, причем без особого труда, а для тех, кому это оказалось не под силу, Сузила упростила задачу.

– Пусть их останется всего двенадцать, – сказала она. – А если и двенадцать для вас слишком много, то десять. Или всего восемь. Их все равно осталось много, наших майн. Теперь же, – продолжала она, когда каждый из детей вообразил столько фиолетовых птиц, сколько смог, – они вдруг улетели. Пропали! Все до единой. – Она хлопнула в ладоши. – Там больше никого нет. А вы пытаетесь увидеть не птиц, вы должны увидеть меня. Одну меня в желтом платье. Двух меня в зеленом. Трех меня в голубом с розовыми узорами. Четырех меня в самом ярком красном наряде, какой вы когда-нибудь видели. – Она снова хлопнула в ладоши. – Я исчезла. И на моем месте теперь миссис Нарайан и этот смешной мужчина с негнущейся ногой, которого она привела с собой. Четыре миссис Нарайан и четыре мужчины. А сейчас вы их видите вставшими в круг в центре спортзала. И они танцуют «Изгнание Ракшаши». Затопчем его, затопчем его!

Класс дружно захихикал. Танцующие Уилл и директор школы явно представлялись уморительно комическим зрелищем.

Сузила щелкнула пальцами.

– Долой их! Пусть исчезнут! А теперь каждый из вас видит трех своих матерей и троих отцов, бегающих на игровой площадке. Быстрее, быстрее, быстрее! И вот их тоже больше нет. А потом они вновь появились. Еще момент – их нет. Они здесь. Их нет. Есть, нет…

Хихиканье перешло в громкий смех, в разгар которого раздался звонок. Урок практической психологии закончился.

– В чем смысл всего этого? – спросил Уилл, когда детишки разбежались поиграть во время перемены, а миссис Нарайан вернулась к себе в кабинет.

– Смысл в том, – ответила Сузила, – чтобы дети поняли, что мы не находимся в полной власти своей памяти и фантазий. И если нас тревожит нечто, происходящее в наших головах, мы можем повлиять на это. Надо только узнать, как такое делается, а потом попрактиковаться. Точно так же, как ребенок учится считать или играть на флейте. То, что вы видели сейчас, было элементарным обучением очень простой методе, которую позже мы разовьем и доведем до умения и способности к освобождению. Не полному и безусловному освобождению, разумеется. Но иметь половину буханки хлеба – намного лучше, чем остаться без хлеба вообще. Подобная техника не приведет вас к собственному видению Природы Будды, но она может подготовить вас к подобному открытию. Поможет, дав возможность освободиться от преследующих вас болезненных воспоминаний, ваших сожалений, ваших зачастую беспочвенных тревог за свое будущее.

– «Преследующих» здесь ключевое слово, – согласился Уилл.

– Но вам не обязательно разрешать себе подвергаться этим преследованиям. От некоторых призраков избавиться очень легко. Как только один из них появляется, излечитесь от него игрой воображения. Разберитесь с ним, как мы только что разобрались с майнами, с вами и с миссис Нарайан. Смените ему одежду, придумайте другой нос, размножьте его, велите убираться, а потом верните и заставьте творить что-нибудь нелепое. А потом забудьте. Подумайте сами, как вы смогли бы поступить со своим отцом, если бы в детстве вас кто-то научил этим простейшим трюкам! Вам он виделся внушавшим ужас монстром. Но в таком видении не было необходимости. В своем воображении вы могли бы довести образ чудовища до гротеска. До целого набора гротескных созданий. К примеру, двадцать, отбивающих чечетку и поющих: «Мне снился мрамор бальной залы!» Краткий курс основ практической психологии, и это могло бы изменить всю вашу жизнь.

«А как бы я разобрался со смертью Молли?» – подумал Уилл, когда они вместе шли к припаркованному джипу. Какие ритуалы воображаемого изгнания демонов смог бы он применить, чтобы избавиться от того белого, пропахшего мускусом дьявола в женском облике, ставшего воплощением его горячих и столь омерзительных вожделений?

Но вот и джип. Уилл отдал Сузиле ключ, а сам взобрался на пассажирское сиденье. В этот момент с оглушающим шумом, словно в невротической попытке компенсировать им свои небольшие размеры, со стороны деревни подъехала старая машина, свернула на дорожку к школе и, все еще громыхая и сотрясаясь, остановилась рядом с джипом.

Они повернулись. В водительское окно королевского малолитражного «Остина» просунул голову Муруган, а позади него белым муслиновым кучевым облаком расположилась Рани. Уилл поклонился в ее сторону, и ему ответили любезнейшей улыбкой, которая мгновенно пропала с лица Рани, когда она посмотрела в сторону Сузилы, приветствовав ее лишь едва заметным кивком.

– Прогулка на автомобиле? – вежливо поинтересовался Уилл.

– Лишь до Шивапурама, – сказала Рани.

– Если только эта треклятая жестяная коробка не развалится по пути, – злобно добавил Муруган.

Он повернул ключ, мотор выдал последний до неприличия громкий звук, похожий на икоту, и заглох.

– Есть люди, с которыми нам необходимо повидаться, – продолжала Рани. – Или, вернее всего, лишь Одна Персона, – пояснила она заговорщицким тоном, снова улыбнулась Уиллу и, как ему показалось, даже подмигнула.

Притворившись непонимающим, что речь идет о Баху, Уилл пробормотал невнятное:

– Понятно.

После чего выразил сочувствие в связи с невероятными трудами и хлопотами, выпавшими, как он предполагал, на ее долю в связи с неизбежными приготовлениями к празднованию совершеннолетия сына на будущей неделе. Но Муруган оборвал его излияния.

– А вас каким ветром сюда занесло? – спросил он.

– Я провел вторую половину дня, проявив понятный интерес журналиста к системе образования Палы.

– Система образования Палы, – эхом отозвалась Рани, а потом повторила с явным оттенком печали: – Так называемая, – пауза, – Система Образования. – И покачала головой.

– Лично мне, – сказал Уилл, – понравилось все, что я увидел и услышал, в частности, от мистера Менона. И показалась любопытной организация преподавания основ практической психологии, – добавил он, стараясь вовлечь в разговор Сузилу. – Урок вела присутствующая здесь миссис Макфэйл.

По-прежнему намеренно игнорируя Сузилу, Рани ткнула пухлым пальцем в сторону пугал на поле внизу:

– А это вы видели, мистер Фарнаби?

Конечно, он это видел.

– И где, кроме как на Пале, – поделился впечатлениями он, – можно увидеть обыкновенные пугала, которые не только красиво сделаны, эффективны, но и обладают метафорическим значением?

– И которые, – произнесла Рани почти замогильным тоном, – не только отгоняют птиц от риса, но и отпугивают детишек от самой идеи божественного происхождения пернатых. – Она подняла руку. – Вы только вслушайтесь!

Том Кришна и Мэри Сароджини в компании еще пяти или шести малышей устроили целое представление, поочередно натягивая веревки и заставляя потрясающе подвижных марионеток выделывать мудреные коленца. А потом вся группа затянула простенькую песенку. Когда куплет повторился, Уилл разобрал слова.

Мы потянем – вы танцуйте. Птиц гоните – рис храните! Бог на небесах живет, Урожая не спасет.

– Браво! – воскликнул он и рассмеялся.

– Боюсь, что не могу разделить вашего восторга, – сурово произнесла Рани. – Это не смешно. Это Трагично. Трагично!

Но Уилл не собирался под нее сейчас подстраиваться.

– Как я понял, – сказал он, – эти очаровательные чучела стали изобретением прапрадеда Муругана?

– Прапрадед Муругана, – ответила Рани, – был замечательным и нестандартным человеком во всех отношениях. Удивительно умным, но и в не меньшей степени извращенным. Такой великий талант, но, увы, растраченный на множество вздорных мелочей и глупостей! Но хуже всего то, что его переполняло Ложное Понимание Духовности.

– Ложное понимание духовности? – Уилл всмотрелся в огромных размеров особь, являвшую собой Подлинную Духовность, и даже сквозь горячий удушающий запах выхлопных газов ощутил дуновение похожего на благовоние неземного аромата сандалового дерева. – Ложное понимание духовности?

И внезапно он сначала подумал об этом, а потом с содроганием вообразил себе, как бы выглядела Рани, если бы с нее сняли пышные, якобы мистические одеяния и выставили расплывшуюся тушу во всей позорной наготе при свете дня. Затем он представил три таких мерзких обнаженных тела сразу, удвоил троицу и удесятерил. Применил практическую психологию во всем блеске и с чувством мстительного удовлетворения!

– Да, Ложного Понимания Духовности, – повторила Рани. – Он непрерывно рассуждал об Освобождении, но из-за того, что упрямо отказывался следовать Путем Истины, всегда лишь содействовал еще большему Духовному Порабощению. Изображал покорность божьей воле и смирение. Но сердце его было столь преисполнено гордыни, что на самом деле он не признавал более Высокого Духовного Авторитета, чем он сам. Наставники, Аватары, Великая Традиция – все это было для него пустыми звуками. Ничего не значащими абстракциями. Отсюда и богохульные песенки, которым обучили несчастных детишек. Стоит мне подумать об этих Невинных и Несмышленых, которых намеренно развращают, мне трудно сдерживаться, мистер Фарнаби. Мне так и хочется…

– Послушай, мама, – перебил ее Муруган, в откровенном нетерпении посматривавший на часы, – чтобы успеть вернуться домой к ужину, нам самое время двигаться дальше.

Он говорил теперь с ней властно и даже слегка грубовато. Стоило ему сесть за руль – за любой руль, пусть даже этого крохотного старенького «Остина», – как он начинал ощущать себя чуть ли не пупом земли, а самооценка взлетала к звездам. Даже не дождавшись ответа Рани, он запустил двигатель, включил первую передачу и, махнув рукой на прощание, укатил прочь.

– Скатертью дорожка, – напутствовала их Сузила.

– Неужели же вы не любите свою драгоценную Королеву?

– У меня от нее кровь закипает в жилах.

– Затопчем ее! Затопчем! – поддразнил Уилл.

– Вы совершенно правы, – со смехом сказала она. – Так и надо поступить, но, к сожалению, это был не тот случай, когда удалось бы исполнить танец «Изгнание Ракшаши». – Впрочем, ее лицо вдруг просветлело, а потом приняло лукавое выражение, и она без предупреждения ущипнула его под ребрами на удивление сильно и больно. – Вот! Теперь я чувствую себя намного лучше.

Глава четырнадцатая

Сузила тоже завела мотор, и они поехали не тем же объездным путем, а по противоположной стороне деревни – снова вверх к территории, где располагалась Экспериментальная станция. Сузила остановила машину рядом с небольшим, крытым соломой бунгало, похожим на все остальные. Они поднялись по шести ступенькам на веранду и вошли в гостиную с белеными стенами.

У окна слева на двух шестах был натянут гамак.

– Для вас, – сказала Сузила, указывая на приспособление. – В нем вы сможете держать ногу в поднятом положении. – А когда Уилл расположился на сетке, спросила: – О чем мы будем беседовать? – Подтянула ближе плетеное кресло и села рядом.

– Как насчет добра, правды и красоты? Или, быть может, – ухмыльнулся он, – об уродстве, скверне и еще более чистой правде?

– А я подумала, – сказала она, не обращая внимания на его натужные шутки, – что мы могли бы продолжить ту тему, которую не закончили в прошлый раз, и продолжить разговор о вас.

– Именно это я и предложил: разговор об уродстве, гадости и более правдивый, чем любая общеизвестная правда.

– Это простая демонстрация вашего общего стиля общения? – спросила она. – Или вы действительно хотите продолжить разговор о себе?

– Действительно, – заверил он ее, – и отчаянно. Так же отчаянно, как я не хочу разговаривать о себе. Отсюда, если вы успели заметить, мой неослабевающий интерес к искусству, науке, философии, политике, литературе – к любой чертовщине, кроме того, что реально крайне важно.

Наступило затянувшееся молчание. Затем в тональности случайных воспоминаний Сузила начала говорить о соборе в Уэльсе, о криках галок, о белых лебедях, плывущих между отраженными и тоже плавающими в воде облаками. Через несколько минут Уилл тоже поплыл вместе с ними.

– Я была очень счастлива все то время, что провела в Уэльсе, – сказала она. – Необычайно счастлива. И вы тоже, верно?

Уилл не ответил. Он вспомнил те дни в зеленой долине много лет назад, еще до того как они с Молли поженились, до того, как стали любовниками. Какой покой царил тогда! Какой его окружал основательный, лишенный всяких личинок мир только что пробившейся травы и свежих цветов! А между ними установились естественные, ничем не искаженные отношения, каких он не испытывал с тех давних времен, когда тетушка Мэри была еще жива. Единственный человек, которого он любил по-настоящему. А сейчас он видел в Молли ее преемницу. Какое благостное ощущение! Любовь зазвучала в ином ключе, однако мелодия, насыщенные и тонкие гармонии оставались прежними. Но затем, на четвертую ночь их пребывания там, Молли постучала в стену, разделявшую их комнаты. Он обнаружил ее дверь открытой и на ощупь вступил в темноту в сторону постели, где, уже заранее обнажившись, Сестра Милосердия начала играть роль Жены-Любовницы. Играла старательно, но с каким же треском провалила эту роль!

Внезапно, как случалось почти каждый день, в окно ударил порыв ветра, а потом донесся приглушенный расстоянием стук крупных капель дождя по густой тропической листве – настоящий грохот, делавшийся все громче и громче по мере того, как ливень приближался к дому. Прошло еще несколько секунд, и дождь стал настойчиво барабанить в оконное стекло. Барабанить так же, как барабанил он в окна его кабинета в день их последнего разговора. «Ты это серьезно, Уилл?»

От боли и стыда хотелось кричать в голос. Он закусил губу.

– О чем вы думаете? – задала ему вопрос Сузила.

Но суть содержалась не в мыслях. Он в самом деле видел ее, действительно мог слышать ее голос. «Ты это серьезно, Уилл?» И сквозь шум дождя слышал свой ответ: «Да, я серьезно». Стук капель по оконному стеклу – здесь и сейчас или там и тогда? – вдруг ослабел, а потому шум перешел в едва слышный шепот.

– О чем вы думаете? – упорствовала Сузила.

– Я думаю о том, что натворил с Молли.

– Что же вы с ней сделали?

Новый порыв ветра заставил стекло в окне задребезжать. Теперь дождь полил еще сильнее. Он лил, как казалось Уиллу Фарнаби, намеренно, лил так, чтобы ему приходилось продолжать вспоминать то, о чем он вспоминать не хотел, чтобы вынудить его произносить вслух все те позорные слова, которые он во что бы то ни стало должен был держать в себе.

– Расскажите мне.

Сам того не желая, почти против воли, он все ей рассказал.

«Ты это серьезно, Уилл?» И потому что существовала Бабз – Бабз, во имя всего святого! Всего лишь ничтожная Бабз! В это трудно поверить, но он действительно говорил серьезно. И она ушла в дождь.

– А в следующий раз я увидел ее уже в больнице.

– Дождь все так и шел?

– Так и шел.

– Такой же сильный, как сейчас?

– Почти такой же.

Но Уилл не слышал больше звуков сегодняшнего ливня в тропиках, а только дробь капель по стеклу окна маленькой палаты, где лежала умиравшая Молли.

«Это я, – говорил он сквозь шум дождя. – Это я – Уилл». Ничего не происходило, как вдруг он почувствовал едва уловимое движение ее руки, которую сжимал. Сознательное усилие, а потом, всего через несколько секунд, уже бессознательное расслабление, полнейшая вялость.

– Расскажите все еще раз, Уилл.

Он помотал головой. Это было слишком больно, слишком унизительно.

– Расскажите мне все еще раз, – не отставала она. – Это единственный способ.

Сделав над собой огромное усилие, он начал омерзительную историю сначала. Он говорил серьезно? Да, он был совершенно серьезен – хотел причинить боль, возможно, даже (разве мы всегда понимаем, к чему действительно стремимся?) хотел убить. И все ради Бабз или ради Надежно затерянного мира[71]. Не его собственного мира, конечно же. Мира Молли, мира, созданного ее личностью. Мира, потерянного им, чтобы получить взамен этот сладкий аромат в темноте, эти мышечные спазмы, эту огромность наслаждения, эти поглощающие все и отравляюще бесстыдные навыки физической любви.

«До свидания, Уилл». И дверь закрылась за ней с едва слышным сухим стуком.

Он хотел окликнуть Молли и вернуть. Но любовник Бабз тут же вспомнил ее опыт в постели, спазмы мышц от наслаждения, все тело, пронизанное агонией немыслимого удовольствия. Вспомнил все это и, стоя у окна, наблюдал, как машина тронулась сквозь пелену дождя, наблюдал, а когда она скрылась за углом, почувствовал волну постыдной радости. Наконец-то свободен! Даже свободнее, как он обнаружил через три часа в больнице, чем мог предполагать. Только что он почувствовал последнее пожатие ее пальцев, получил последнее выражение ее любви. Но это послание оказалось кратким и оборвалось, когда рука так же внезапно обмякла, а потом пугающе пропали всякие признаки дыхания. «Умерла, – прошептал он и понял, что сам задыхается. – Умерла».

– Предположим, в этом не было бы вашей вины, – произнесла Сузила, нарушая долгую паузу. – Представим, что она скоропостижно скончалась, а вы не имели к ее смерти никакого отношения. Вы бы чувствовали себя так же скверно?

– Что вы имеете в виду? – спросил он.

– Я имею в виду, что здесь присутствует не только ваше чувство вины в гибели Молли. Это смерть, смерть сама по себе ощущается вами как нечто столь ужасное. – Она думала сейчас о Дугалде. – Смерть – это такое бессмысленное зло.

– Бессмысленное зло, – повторил он. – Да, и, быть может, именно поэтому я превратился в профессионального наблюдателя казней и уничтожения людей. Просто из-за того, насколько это выглядело бессмысленным, насколько чудовищным. Следуя за запахом надвигавшейся смерти из одного конца планеты в другой. Как стервятник. Люди, живущие спокойной и комфортабельной жизнью, понятия не имеют, что такое наш мир на самом деле. Причем не только во время войн, а всегда.

Говоря об этом, он мог видеть тем сжатым во времени, особо острым и интенсивным зрением утопающего все ненавистные теперь сцены, которым стал свидетелем во время своих хорошо оплачиваемых паломничеств в каждую из дьявольских дыр, где происходили кровавые бойни, считавшиеся новостями. Убийства негров в Южной Африке, казнь в газовой камере Сан-Квентина, изуродованные тела крестьян в Алжире. И повсюду толпы, повсюду полицейские и бойцы спецназа, повсюду эти чернокожие дети на тощих ножках со вздутыми животами, с мухами, роящимися у кровоточащих глазниц, повсюду тошнотворные запахи голода и болезней, жуткая вонь смерти. А затем вдруг сквозь смертельное зловоние, в смеси с этим смертельным зловонием он начинал вдыхать мускусную эссенцию Бабз. Вдыхал аромат Бабз и вспоминал собственную шутку о химическом составе чистилища и рая. Чистилище – это смесь тетраэтилена диамина и сероводорода, а рай, совершенно определенно, симтринитропсибутил толуола с набором органических нечистот, – ха! – ха! – ха! (О, эти мелкие радости светской жизни!) А затем совершенно внезапно запахи любви и смерти сменяются запахом обыкновенного животного – псины.

Но ветер снова разбушевался, и дождь уже не бился, а хлестал в оконные стекла.

– Вы все еще думаете о Молли? – обратилась к нему Сузила.

– Я думал о том, что почти начисто забыл, – ответил он. – Мне не могло быть больше четырех лет, когда это случилось, а сейчас вдруг всплыло в памяти. Бедняжка Тигр.

– Кем был этот бедняжка Тигр? – спросила она.

Тигр был красавцем красным сеттером. Тигр – единственное светлое пятно в безотрадной домашней жизни его детства. Тигр, милый, милый Тигр. Посреди всех страхов и приниженности, между молотом отцовской презрительной ненависти ко всем и вся и наковальней сознательного смирения и самопожертвования со стороны матери – какая бесконечная неосознанная доброта, сколько спонтанного дружелюбия, безмерной, лающей, не знающей удержу радости! Мать иногда сажала сына на колени и начинала рассказывать о Боге и Иисусе. Но в Тигре присутствовало больше от Бога, чем во всех ее библейских мифах. Для Уилла именно Тигр служил своего рода божественной инкарнацией. Но однажды Инкарнация заболела чумкой.

– И что же произошло потом? – В голосе Сузилы прозвучала искренняя озабоченность.

– Он лежит в корзине на кухне, и я тоже там, стоя на коленях рядом, глажу его. Но только его шерстка на ощупь стала совершенно не такой, как до болезни. Она как будто чуть липкая. И от него дурно пахнет псиной. Если бы я не любил его так сильно, я бы, наверное, сбежал – настолько невыносимо было находиться близко от него. Но я люблю его, люблю больше кого-то или чего-то другого. И я продолжаю гладить его, приговаривая, что он непременно скоро поправится. Очень скоро – уже завтра. А потом совершенно неожиданно он начинает дрожать всем телом. Я пытаюсь унять дрожь, зажав его голову между ладонями. Но это не помогает. Дрожь переходит в ужасные конвульсии. При виде их мне делается дурно, я до жути напуган. Затем и дрожь, и конвульсии постепенно прекращаются, и какое-то время он лежит полностью неподвижно. Я поднимаю его голову, но стоит мне отпустить ее, она падает со звуком, который издает упавший кусок сырого мяса с косточкой.

Голос Уилла сорвался, слезы заструились по щекам, и он разразился рыданиями четырехлетнего ребенка, оплакивающего свою собаку и столкнувшегося впервые с жутким, необъяснимым явлением смерти. Но тут же с почти слышимым щелчком в сознании он дернулся, и его мысли резко переключились на другое. Он снова стал взрослым. Он перестал плакать.

– Простите, – сказал он, вытерев глаза и высморкавшись. – Вот таким для меня стало первое знакомство с Главным Ужасом. Тигр был моим другом, Тигр служил для меня единственным утешением. И это было нечто, чего Главный Ужас, очевидно, не мог потерпеть. И так же случилось с тетушкой Мэри. С единственным человеком, которого я когда-либо любил, кому безгранично доверял, и, боже мой, как же жестоко с ней поступил Главный Ужас!

– Расскажите мне, – сказала Сузила.

Уилл какое-то время колебался, но потом лишь пожал плечами.

– Почему бы и нет? – отозвался он. – Мэри Френсис Фарнаби, младшая сестра моего отца. Вышла замуж в восемнадцать лет, всего за год до начала Первой мировой войны, и мужем ее стал профессиональный военный. Фрэнк и Мэри, Мэри и Фрэнк – какая гармония, какое счастье! – Он рассмеялся. – Даже за пределами Палы можно найти редкие островки здравого смысла. Крошечные атоллы, а иногда, хотя лишь время от времени, целые Таити, но неизменно окруженные Главным Ужасом. Двое молодых людей на своем личном острове Пала. Затем в одно прекрасное утро – 4 августа 1914 года – Фрэнка отправляют за границу с экспедиционным корпусом, а в канун Рождества у Мэри рождается ребенок – деформированный и больной, который прожил ровно столько, чтобы Мэри смогла понять, на что способен Главный Ужас, когда старается изо всех сил. Только Господь Бог способен создать микроцефалического идиота. Надо ли говорить, что всего три месяца спустя Фрэнк получил ранение шрапнелью и умер от гангрены?

Но все это, – продолжал Уилл, немного помолчав, – случилось еще до моего появления в ее жизни. Когда я впервые встретился с ней в двадцатых годах, тетя Мэри посвятила себя уходу за пожилыми людьми. За стариками в богадельнях, за одинокими, живущими в собственных домах, и за теми, кто, как нарочно, продолжал жить и жить, давно став только лишь обузой для своих детей и внуков. За струльдбругами[72], за тифонами[73]. И чем дряхлее, чем вздорнее и сварливее характер – тем было для нее интереснее. Но ребенком как же я ненавидел стариков тетушки Мэри! От них дурно пахло, многие пугающе уродливые – они не только наводили скуку, но еще и злобились на тебя. Но тетя Мэри испытывала к ним искреннюю привязанность. Любила и добрых, и злых, любила вопреки всему. Моя матушка обожала поговорить о христианском милосердии и благотворительности, но ее речам трудновато было доверять, потому что в своих актах самопожертвования она никогда не исходила из чувства любви, а вечно словно насиловала себя, исполняя долг. В то время как в искренности тети Мэри никто не посмел бы усомниться. От нее любовь исходила буквально физическим излучением, чем-то, что ты мог даже ощутить, как волну тепла или свет. Когда она забирала меня погостить к себе в деревню, а позже, уже сама перебравшись в Лондон, где я мог навещать ее чуть ли не каждый день, для меня это становилось словно выходом из камеры холодильника на яркое солнце. В ее свете я сам оживал, оттаивал от ее тепла. Но затем Главный Ужас снова взялся за дело. Поначалу она даже пыталась шутить над этим. «Я теперь амазонка», – заявила тетя после первой операции.

– Почему амазонка? – удивилась Сузила.

– Амазонки сознательно шли на ампутацию правой груди. Они были воительницами, а грудь мешала метко стрелять из большого лука. «Я теперь амазонка», – повторил он, а внутренним взором смог снова увидеть перед собой улыбку на лице сильной женщины с орлиным профилем, мог слышать про себя оттенок чуть ли не гордости в ее ясном и звонком голосе. – Но через несколько месяцев ей пришлось удалить и вторую грудь. После чего начались многочисленные сеансы радиологии, лучевая болезнь и постепенная деградация здоровья.

На лице Уилла отобразилась неподдельная ярость.

– И если бы все это не было настолько отталкивающим, кому-то показалось бы даже забавным. Истинный шедевр иронии судьбы! Жила-была душа, излучавшая доброту, любовь и стоическую добродетель в своей благотворительности. А потом, по никому не известным причинам, все пошло наперекосяк. Вместо того чтобы презрительно отвергнуть его, какая-то частичка ее тела начала подчиняться второму закону термодинамики. А как только надломилось тело, и душа начала утрачивать свою добродетель, перестала походить на саму себя. Весь героизм и стоицизм, любовь и доброта словно испарились. В последний месяц жизни она не была уже тетушкой Мэри, которую я так любил, которой так восхищался. Она превратилась в совершенно другого человека, в кого-то (а здесь и заключается самая утонченная ирония), очень напоминавшего самых вздорных и слабовольных из тех стариков, с которыми она прежде так дружила и старалась во всем стать прочной опорой. Судьбе непременно понадобилось унизить ее деградацией души, а не только тела, а когда деградация стала окончательной, она медленно и в мучительной боли умерла в полном одиночестве. Да, в одиночестве, – особо постарался подчеркнуть он, – потому что никто не в силах помочь, никто не может даже присутствовать. Пусть даже люди стоят вокруг, когда ты страдаешь и умираешь, – они стоят уже в другом мире. А в своем мире ты остаешься предоставленной только себе самой. Одна в мучениях и агонии смерти, как ты бываешь совершенно один в любви и в даже, казалось бы, абсолютно взаимных плотских утехах.

Запахи Бабз и Тигра, а потом, когда рак добрался до ее печени и от нее стал исходить запах отравленной крови, к этому добавилась еще и зловонная эссенция умиравшей тети Мэри. И окруженным этими запахами, до тошноты, до рвоты надышавшимся ими оказался совершенно изолированный мальчик, подросток, мужчина, бесконечно и вечно одинокий.

– К этому остается добавить только финальной нотой, – продолжал он, – что ей было всего сорок два года. Она не хотела умирать. Она отказывалась принимать то, как жизнь с ней поступила. Главному Ужасу пришлось силой утащить ее за собой. Я там был. Я видел, как это произошло.

– И потому вы стали человеком, который не принимает «да» за ответ?

– А как вообще кто-то может считать «да» ответом? – вскинулся он. – В «да» всегда есть элемент притворства, навязанное извне позитивное мышление. А в фактах, в реальных и достоверных фактах всегда содержится твердое «нет». Дух? Нет! Любовь? Нет! Здравый смысл, разум, успех? Нет!

Тигр, такой переполненный жизненной энергией, радостью – воплощение Бога на земле для маленького мальчика. А скоро Главный Ужас превращает Тигра в кучу мусора, приходится платить ветеринару, чтобы приехал и увез его. А после Тигра тетушка Мэри. Изуродованная пытками боли, измазанная в моральной грязи, деградировавшая и, наконец, как Тигр, обратившаяся в кучу мусора. Вот только убирать этот мусор явился похоронных дел мастер. И еще был нанят священник, чьей задачей стало заставить всех поверить, что в неком сублимированном, пиквикианском смысле дела обстояли вполне нормально. А двадцать лет спустя другому священнику пришлось повторить ту же бессмыслицу над гробом Молли. «По рассуждению человеческому, когда я боролся со зверями в Ефесе, какая мне польза, если мертвые не воскресают? Станем есть и пить, ибо завтра умрем!»[74]

Уилл вновь издал свой смех, так похожий на смех гиен.

– Какая безукоризненная логика, какая чувствительность, сколько в этом смысла и этической утонченности!

– Но вы же мужчина, который не принимает согласия. Так с чего бы вам возражать?

– А я и не имею права возражать, – согласился он. – Но эстет остается эстетом. Ему хочется, чтобы сказали «нет», но изящно, стильно. «Станем есть и пить, ибо завтра умрем!»

И он скорчил гримасу глубочайшего отвращения.

– И тем не менее, – сказала Сузила, – в известном смысле это отличный совет. Еда, питье, смерть – три основных проявления универсальной и обезличенной жизни. Животные существуют точно так же универсально и обезличенно, хотя, конечно же, не понимают, почему так происходит. Обычные люди понимают природу вещей, но не живут в соответствии с ней, а стоит им всерьез задуматься над этим, то даже отказываются принимать такие идеи. Личность просвещенная все понимает, живет соответственно и полностью соглашается с этой доктриной. Она ест, пьет и в положенное ей время умирает, но вот только она ест по-другому, пьет по-другому, умирает по-другому.

– А потом воскресает из мертвых? – спросил Уилл саркастически.

– Это один из тех вопросов, который Будда неизменно отказывался даже обсуждать. Вера в вечную жизнь еще никому не позволила жить вечно. Как, разумеется, и неверие в нее. Поэтому прекратите бессмысленно искать доводы «про» и «контра» (тоже, между прочим, совет Будды), а займитесь делом.

– Каким делом?

– Делом каждого – просвещением и самопознанием. Здесь и сейчас это означает предварительную подготовку к практической йоге всех видов для повышения восприимчивости.

– Но я не хочу становиться более восприимчивым, – заявил Уилл. – Я как раз стремлюсь свою восприимчивость понизить. Стать менее восприимчивым к ужасам, подобным смерти тетушки Мэри, или к невыносимым условиям жизни людей в трущобах Ренданга-Лобо. Менее восприимчивым к неприятным зрелищам и гнусным запахам, пусть кому-то эти запахи покажутся восхитительными, – добавил он, вспомнив недавнее возвращение к запахам псины, рака печени и цибетина в клубничном алькове. – Хочу быть менее чувствительным к собственным высоким заработкам и к нищете других людей. Менее остро воспринимать свое собственное отменное здоровье, окруженный океаном больных малярией и страдающих от ленточных глистов. Свой безопасный, стерилизованный секс забавы ради посреди океана голодающих младенцев. «Прости им, ибо не ведают, что творят». Потрясающее заявление! Но к сожалению, я ведаю, что творю. Слишком хорошо знаю. А теперь вы хотите, чтобы я воспринимал это еще более отчетливо, чем сейчас…

– Я ни о чем вас не прошу, ничего не навязываю, – возразила она. – Просто передаю совет, данный поколениями умнейших старых птиц, начиная с Гаутаны и кончая Старым Раджей. Начни с полного осознания того, кем ты сам себя считаешь. Это поможет понять, кто ты на самом деле.

Он пожал плечами:

– Человек считает себя кем-то уникальным, чудесным центром, вокруг которого вращается вся вселенная. Но на деле же он представляет собой легкую задержку в извечно продолжающемся марше неопределенностей.

– Именно в этом и состоит первая половина учения Будды. Быстротечность жизни, никакой вечной души и неизбежный печальный конец. Но он на этом не останавливается. Он оставил нам и вторую половину. Эта задержка в непрерывной энтропии и есть Сущность в чистом виде. А отсутствие вечной души заложено в самой Природе Будды.

– Отсутствие души… С этим сравнительно легко смириться. Но как быть с присутствием рака, с присутствием постепенной деградации? Как воспринимать голод, перенаселенность и полковника Дипу? Они тоже Божественная Сущность в чистом виде?

– Конечно. Но вы должны сами понимать, насколько трудно людям, несущим зло, самим открыть для себя Природу Будды. Общественное здравоохранение и социальные реформы по сути своей есть обязательные предпосылки для любого общего Просветления.

– Но вопреки всем усилиям здравоохранения и социальным реформам люди продолжают умирать. Даже на Пале, – добавил он, чтобы придать своим словам оттенок иронии.

– Вот потому-то в основе благоденствия и должна лежать дхьяна – все разновидности йоги для живущих и умирающих, чтобы даже в предсмертной агонии вы осознавали, кто же, несмотря ни на что, вы такой.

Внезапно шаги раздались сначала на ступенях, а потом на дощатом полу веранды, и детский голос окликнул:

– Мама!

– Я здесь, милая, – отозвалась Сузила.

Входная дверь резко распахнулась, и в комнату буквально ворвалась Мэри Сароджини.

– Мама! – задыхаясь, сказала она. – Они просили тебя приехать немедленно. Это бабушка Лакшми. Она… – Только сейчас девочка заметила фигуру мужчины в гамаке, вздрогнула и осеклась. – О, простите, я не знала, что вы здесь.

Уилл приветствовал ее взмахом руки, но промолчал. Она же улыбнулась ему чисто формально, после чего снова повернулась к матери.

– Бабушке Лакшми неожиданно стало намного хуже, – сказала она, – а дедушка Роберт до сих пор на высокогорной Экспериментальной станции, и до него никак не могут дозвониться.

– Ты бежала всю дорогу?

– Да, кроме тех мест, где обрыв в самом деле очень крутой.

Сузила обняла дочь и поцеловала ее, но потом очень резко и по-деловому поднялась на ноги.

– Это мама Дугалда, – сказала она.

– А она… – Уилл посмотрел на Мэри Сароджини, потом снова на Сузилу. Было ли слово «смерть» табу? Мог он употребить его в присутствии девочки?

– Вы хотели спросить, умирает ли она?

Он кивнул.

– Мы, конечно, ожидали этого, – продолжала Сузила. – Но не сегодня. Утром мне показалось, что ей стало получше… – Она помотала головой. – Что ж, мне надо ехать и быть рядом… Пусть я и буду находиться в другом мире. Но вообще-то он не настолько другой, как вы думаете. Простите, что оставили наш разговор незавершенным, но у нас еще будут возможности возобновить его. А пока чем бы вы хотели заняться? Можете оставаться здесь. Или я отвезу вас к доктору Роберту. А если хотите, поезжайте вместе со мной и Мэри Сароджини.

– В качестве профессионального наблюдателя казней?

– Нет, не в качестве профессионального наблюдателя казней, – ответила она резко. – Вы просто человеческое существо, которому необходимо знать, как жить и как потом умирать. Необходимо настоятельно, подобно всем нам.

– Которому это даже важнее, чем многим другим, – сказал он. – Но я не стану там лишь помехой?

– Если не будете помехой для себя самого, то не помешаете никому.

Она взяла его за руку и помогла выбраться из гамака. Через две минуты они уже проезжали мимо пруда с лотосами и огромного Будды, медитировавшего под капюшоном кобры, мимо белого быка, а потом выехали через главные ворота. Дождь кончился, и на зеленом небе величавые облака сияли фигурами архангелов. Уже низко опустившееся на западе к горизонту солнце светило так ярко, что это казалось чем-то сверхъестественным.

Soles occidere et redire possunt, Nobis cum semel occidit brevis lux, Nox est perpetua una dormienda. Da mi basia mille[75].

Закаты и смерть; смерть, но затем опять поцелуи. А поцелуи означают новые рождения, а потом смерть еще одного поколения тех, кто так любуется закатами.

– Что вы говорите людям, которые умирают? – спросил он. – Тоже внушаете им не забивать себе головы мыслями о бессмертии и продолжать дело?

– Если вам угодно излагать это таким образом, то да: мы внушаем им именно это. Осознание и восприимчивость – в них состоит суть искусства смерти.

– И вы обучаете даже такому искусству?

– Я бы выразилась иначе. Мы помогаем им совершенствоваться в искусстве жизни, даже пока они умирают. Познание, кем в действительности является человек, понимание универсальной и обезличенной жизни, которая протекает внутри каждого из нас, – в этом заключено искусство жизни, и мы можем только помогать умирающим продолжать идти путем познания. До самого конца. А быть может, и после того, как наступит конец.

– После? – удивленно спросил он. – Но вы же сами сказали, что это нечто, о чем умирающие не должны думать.

– Мы не просим их думать об этом. Но если «после» существует, мы стараемся помочь им перейти туда. Если «после» существует, – повторила она, – если универсальная жизнь продолжается, после того как подходит к завершению индивидуальная жизнь твоего «я».

– А как считаете вы сами: она продолжается?

Сузила улыбнулась:

– Мое личное мнение не играет никакой роли. Важно лишь то, что я могу обезличенно испытывать, пока живу, пока умираю и, быть может, даже после смерти.

Она направила машину на стоянку и заглушила двигатель. В деревню они вошли пешком. Рабочий день только что закончился, и на главной улице образовалась такая толпа, что приходилось буквально протискиваться сквозь нее.

– Я пойду туда первая, – объявила Сузила, а потом обратилась к Мэри Сароджини: – Вы же будьте в больнице через час. Но не раньше.

Она повернулась и, прокладывая себе путь среди заполонивших тротуар пешеходов, скоро скрылась из виду.

– Теперь тебе командовать, – сказал Уилл, улыбнувшись стоявшему рядом ребенку.

Мэри Сароджини очень серьезно кивнула и взяла его за руку.

– Пойдемте и посмотрим, что происходит на площади, – предложила она.

– Что случилось с твоей бабушкой Лакшми? – спросил Уилл, когда они тоже двинулись вдоль по густо усыпанной народом улице.

– В точности я не знаю, – ответила Мэри Сароджини. – Она стала выглядеть совсем старенькой. Но это, наверное, потому, что у нее все-таки рак.

– Ты знаешь, какого рода рак? – спросил он.

Мэри Сароджини знала все прекрасно.

– Это когда часть тебя забывает о существовании остальной тебя и ведет себя так, как люди, которые сошли с ума: делается все больше и больше, словно никого в мире не существует, кроме нее. Иногда такое можно лечить. Но обычно разрастание продолжается, пока человек не умирает.

– Именно так происходит с бабушкой Лакшми?

– Да, и теперь нужен кто-то, чтобы помочь ей умереть.

– Твоя мама часто помогает людям умирать?

Ребенок кивнул:

– Она делает это очень хорошо.

– А ты сама когда-нибудь видела, как кто-то умирал?

– Конечно, – ответила Мэри Сароджини, явно удивленная подобным вопросом. – Дайте подумать… – Она стала делать в уме какие-то подсчеты. – Я видела, как умерли пять человек. Шесть, если младенцы тоже учитываются.

– В твоем возрасте я еще ни разу не видел смерти людей.

– Не видели?

– Только смерть собаки.

– Собаки умирают легче, чем люди. Они не обсуждают всего заранее.

– А что ты думаешь… о смерти людей?

– Мне кажется это не так тяжело, как рожать. Вот что действительно ужасно. По крайней мере выглядит ужасно. Но только потом ты вспоминаешь, что они не чувствуют боли. Они отключают в себе болевые ощущения.

– Можешь мне не поверить, – сказал Уилл, – но я никогда не видел, как рождается младенец.

– Никогда? – Теперь Мэри Сароджини выглядела очень удивленной. – Даже когда учились в школе?

Уилл на мгновение представил себе, как директор его школы в облачении каноника ведет три сотни мальчиков в черных пальто в родильный дом.

– Нет. Даже когда учился в школе, – сказал он вслух.

– Вы не видели смерти человека и никогда не присутствовали при родах. Как же вы узнавали обо всем этом?

– В той школе, которую посещал я, – ответил он, – мы не получали знания о вещах. Нас обучали только словам.

Девочка посмотрела на него, покачала головой, а потом подняла смуглую ручонку и со значением постучала себя по лбу.

– Безумие какое-то! – сказала она. – Или вас просто учили очень глупые преподаватели?

Уилл рассмеялся:

– Это были высоколобые деятели образования, строгие приверженцы принципа «в здоровом теле – здоровый дух» в полном соответствии с нашими утонченными западными традициями. Но лучше ты мне признайся кое в чем… Разве тебе не делалось страшно?

– Когда женщины рожали детишек?

– Нет, когда люди умирали. Это не пугало тебя?

– Если честно… Да, пугало, – сказала она, немного подумав.

– И как ты справлялась со своим страхом?

– Я делала то, чему нас учили: старалась определить, где именно зарождается мой страх, в какой части тела и почему он там возникает.

– И где же он зарождался?

– Вот в нем. – Мэри Сароджини показала пальцем на свой открытый рот. – В той моей части, которой я разговариваю. Это язык. Хотя Виджайя окрестил его «маленькой мисс Болтушкой». Она все время говорит обо всех неприятных вещах, которые я помню, а еще обо всех до невозможности огромных чудесах, на какие я способна, но только в своем воображении. Именно в языке возникает первое чувство страха.

– Почему же именно в нем?

– Как я подозреваю, потому что он постоянно говорит о тех ужасных вещах, которые могут с ним случиться. Говорит то громко, то совсем тихо, почти про себя. Но есть другая, гораздо большая часть меня, и она ничего не боится.

– Какая же?

– Та, которая молчит, но зато видит, слышит и ощущает, что происходит внутри меня. А иногда, – добавила Мэри Сароджини, – иногда она может вдруг увидеть, как красиво все вокруг. Нет, я неправильно выразилась. Она видит это постоянно, но не я сама. Я же начинаю видеть, когда она заставляет меня обратить на что-то внимание. И так получается, что это как будто вдруг. Красиво, красиво, красиво! Даже собачьи какашки! – И она указала на приличных размеров кучку почти у самых их ног.

Через узкую улицу они вышли на рыночную площадь. Последние лучи солнца еще играли на лепном шпиле храма, на маленьких розовых башенках, расположенных на крыше здания мэрии, но на самой площади уже густились сумерки, а под огромным баньяном почти воцарилась ночь. На лотках между его стволами и свисавшими вниз веревками женщины-торговки начали зажигать лампы. Среди пышной и темной листвы свет рисовал замысловатые и пестрые узоры, и из ничего, из полного мрака неожиданно появлялись темнокожие фигуры, показывались ненадолго в подсвеченных кругах, чтобы тут же снова кануть будто в небытие. Пространство между большими зданиями полнилось гомоном и эхом на английском и паланском языках: разговорами, смехом, зовами продавцов, мелодичным свистом, лаем собак, резкими криками попугаев. Сидя на одной из розовых башенок, две майны неутомимо призывали к вниманию и состраданию. С кухни под открытым небом в центре площади доносились аппетитные ароматы готовящейся на огне пищи. Рыба, приправленная огурцами, перцем и куркумой, жарилась на сковородах, пеклись пироги, кипятился в котле рис, но даже сквозь эти густые и сочные запахи, словно напоминая о существовании Другого Берега, пробивалось чуть парфюмерное, сладкое и эфемерно чистое благоухание ярких цветочных гирлянд, продававшихся рядом с фонтаном.

Но сумерки делались глубже, и внезапно вверху включились мощные дуговые фонари. Засверкала кожа розовато-медного оттенка; ожерелья, кольца и браслеты женщин ожили блеском отсветов. В устремленном сверху вниз освещении каждый контур приобрел более четкие очертания, каждая форма получила дополнительный объем и полноту, стала более весомой и различимой. В глазницах, под носами и подбородками людей пролегли тени. Словно нарисованные светом и тенью, молодые груди выглядели соблазнительно округлыми, зато на лицах пожилых людей глубже обозначились морщины и впалые щеки.

Держась за руки, они медленно двигались сквозь толпу.

Уже немолодая женщина радостно поздоровалась с Мэри Сароджини, а потом повернулась к Уиллу.

– А вы, должно быть, тот самый человек Извне? – спросила она.

– Да, совершенно определенно Извне, – подтвердил он.

Она какое-то время молча разглядывала его, после чего ободряюще улыбнулась и ласково погладила по щеке.

– Нам всем вас было очень жаль, – сказала женщина.

Они пошли дальше и остановились рядом с группой людей, собравшихся у подножия ступеней храма, слушая молодого человека, который играл на струнном инструменте, похожем на лютню с длинным грифом, и пел по-палански. При этом долгие речитативы чередовались у него с почти птичьими каденциями на одном гласном звуке, а потом с веселыми и акцентированными куплетами, каждый из которых завершался восклицанием. Зрители покатывались со смеху. Еще несколько аккордов, две-три строки речитатива, и исполнитель закончил песню. Раздались аплодисменты, смех и говор – неразборчивые комментарии.

– О чем это было? – спросил Уилл.

– О юношах и девушках, которые спят вместе, – ответила Мэри Сароджини.

– Ух ты, вот даже как!

Он почувствовал укол чувства вины и смущения, но, видя невозмутимое лицо девочки, начал понимать, что совершенно напрасно беспокоился о ее нравственности. Очевидно, тот факт, что юноши и девушки спали вместе, воспринимался здесь с такой же легкостью, как и то, что они ходили в школы, что каждый человек должен был пить и есть каждый день… И умереть.

– А смех вызывал тот куплет, – объяснила Мэри Сароджини, – в котором предполагалось, что в следующий раз Будущий Будда не станет даже выходить из дома, чтобы сидеть под деревом Бодхи. Он достигнет Просветления в объятиях принцессы, лежа с ней в постели.

– Ты считаешь, это хорошая мысль? – спросил Уилл.

Она энергично кивнула головой:

– Конечно. Ведь это означало бы, что принцесса тоже прошла через Просветление.

– Естественно, ты права, – заметил Уилл. – Обыкновенный мужчина, о принцессе-то я совсем не подумал.

Между тем певец взял несколько странных, совершенно необычных аккордов, потом стал быстро перебирать струны и запел на этот раз по-английски:

О сексе день-деньской талдычат все от шлюхи до святого. Не слушайте же их речей фрейдистских, право слово. Любите сами вы, познайте прелесть, негу и усладу. Тогда вы Вечность, Сущность и Весь Мир получите в награду.

Дверь храма распахнулась. Ароматы благовоний мгновенно смешались с густыми запахами рыбы и жареного лука. Из святилища вышла очень старая женщина и стала осторожно спускаться с одной ступени на другую.

– Что такое фрейдистские речи? Кто такой фрейдист? Или святой? – спросила Мэри Сароджини, когда они двинулись дальше.

Уиллу пришлось кратко начать с истории первородного греха и идеи искупления. Девочка слушала его чрезвычайно внимательно.

– Тогда ничего удивительно, что в песне говорится: не слушайте же их речей, – сделала она потом свой вывод из услышанного.

– Но подожди, мы еще не дошли до доктора Фрейда и эдипова комплекса, – сказал Уилл.

– Эдипова? – повторила Мэри Сароджини. – Но по имени Эдипа названо шоу марионеток. Я смотрела его на прошлой неделе, а сегодня вечером у них еще одно представление. Вы не хотите сходить? Шоу очень милое.

– Милое? – переспросил он. – Милое? Даже когда старая леди оказывается его матерью и вешается? А царь Эдип выкалывает себе глаза?

– Но он вовсе не выкалывает себе никакие глаза, – возразила Мэри Сароджини.

– Выкалывает. В тех краях, где я видел эту трагедию Софокла прежде.

– Но не здесь. Он только пытается ослепить себя, а она лишь хочет повеситься. Но их отговаривают так поступать с собой.

– Кто отговаривает?

– Юноша и девушка с Палы.

– А они-то откуда взялись в пьесе? – спросил Уилл.

– Не знаю. Взялись, и все. Ведь спектакль так и называется – «Эдип на Пале». Так почему бы им не присутствовать?

– И они отговаривают Иокасту от самоубийства, а Эдипа от ослепления себя?

– В самый последний момент. Она уже сунула голову в веревочную петлю, а он вооружился двумя огромными булавками. Но юноша и девушка с Палы велели им перестать валять дурака. В конце концов, все там случилось из-за сплошного недоразумения. По ошибке. Он же не знал, что старик был его отцом. И потом тот сам первый начал – взял и ударил его по голове, что разозлило Эдипа. А его никто не учил танцу «Изгнание Ракшаши». Когда его сделали царем, ему пришлось жениться на старой царице. Она оказалась его матерью, но его же никто не предупредил! И разумеется, как только все выяснилось, им нужно было всего-навсего развестись. А выдумки, что после его женитьбы на матери все обречены погибнуть, – так это просто чушь какая-то. Только бедные и безграмотные люди могли так думать.

– Зато доктор Фрейд полагал, что все маленькие мальчики хотят жениться на матерях и убить своих отцов. А девочки, наоборот, желают выйти замуж за отцов.

– Которых из отцов и матерей? – спросила Мэри Сароджини. – У нас у каждого их множество.

– Ты имеешь в виду Клубы взаимного приятия?

– Например, в моем КВП двадцать два отца.

– Верно говорят, что чем больше, тем безопаснее.

– Но понятное дело, что бедняга Эдип не ведал, что такое КВП. И к тому же ему вбили в голову жуткую идею, что Бог страшно гневается каждый раз, когда кто-то из людей совершает ошибку.

Они протиснулись сквозь толпу и оказались перед входом на небольшую, огороженную веревкой площадку, где около сотни зрителей уже заняли места. В дальнем конце площадки виднелся просцениум кукольного театра, где в свете настоящих софитов сиял алым цветом и золотом занавес. Достав из кармана горсть монет, которыми снабдил его доктор Роберт, Уилл заплатил за два билета. Они вошли внутрь заграждения и уселись на скамью.

Прозвучал гонг, занавес бесшумно раздвинулся, и на фоне земли цвета зеленого горошка показались белые колонны и фасад царского дворца в Фивах, а рядом на пьедестале в виде облака восседало божество с невероятных размеров бакенбардами. Жрец, как две капли воды похожий на бога, только чуть ниже ростом и не так пышно задрапированный, появился с правой стороны, поклонился зрителям, а затем повернулся к дворцу и выкрикнул:

– Эдип!

Причем до смешного писклявым голосом, который казался комичным и совершенно не вязался с его пышной бородой пророка. Раздался трубный звук, двери дворца открылись, и вышел царь в короне и на героических котурнах. Жрец сделал глубокий реверанс в его сторону, и кукла царя дала ему разрешение говорить.

– Услышь же наши жалобы, правитель! – пропищал жрец.

Царь наклонил голову, изображая, что он весь – внимание.

– Я слышу стоны умирающих мужчин, – начал декламировать он. – Я слышу женский плач, стенания сирот, невнятные молитвы и мольбы.

– Молитвы и мольбы обращены ко мне, – заявило божество и гордо похлопало себя по груди.

– У них там завелся какой-то вирус, – шепотом комментировала Мэри Сароджини. – Вроде азиатского гриппа, только еще хуже.

– Мы неустанно повторяем нужные ектеньи, – продолжил уже более решительным тоном жрец, – совершаем самые щедрые жертвоприношения. Весь народ дал обет целомудрия, а по понедельникам, средам и пятницам занимается самобичеванием. Но смерти круг все ширится средь нас. И люди продолжают погибать. Так помоги же нам, о, царь Эдип! Помоги нам!

– Один лишь бог способен вам помочь.

– Вот верные слова! – одобрительно выкрикнуло дежурное божество.

– Но как же сможет он?

– Лишь богу ведомо сие. Лишь богу самому.

– Правильно, – сказал бог своим грудным басом. – Абсолютно правильно.

– Креонт, моей жене он брат, отправился на консультацию к оракулу. Когда вернется он – чего я жду уж скоро, – нам станут ведомы веления небес и их желанья.

– Что небеса распорядятся выполнить, – уточнил грудной бас.

– Неужели люди тогда были настолько глупы? – спросила Мэри Сароджини сквозь смех зрителей.

– Настолько и еще глупее, – заверил ее Уилл.

На фонограф поставили пластинку с «Похоронным маршем» из «Саула»[76].

Слева направо через просцениум медленно проследовала процессия одетых в черное могильщиков, несших накрытые тряпками гробы. Кукла за куклой, и как только вся группа исчезла за правой кулисой, из левой показалась другая. Процессия действительно казалась бесконечной, а гробы бессчетными.

– Мертвец, – констатировал Эдип, глядя на шествие. – Еще мертвец. Еще и еще.

– Их надо проучить, – вмешался бас. – Внушить им добродетель!

Эдип продолжал:

Солдатский гроб и шлюхи гроб, младенца, что как камень хладен И отнят от груди, его вскормившей. И юноша глядит, объятый ужасом, Но взгляд отводит он от черного распухшего лица той, что алкала Поцелуев и ласк его еще совсем недавно на лунным светом залитой постели. Они мертвы теперь, всех смерть взяла, как скоро и могильщиков самих Сведет со света, приговорены они, хотя пока несут умерших к кипарисов Роще, где трупами заполнен целый ров, готовый новых жертв принять, И потому так сдержанны шаги, так неохотно ноги их несут к могиле братской, В которой средь зловонья и им самим лежать под тем же лунным светом.

Пока он декламировал свой монолог, на сцене появились еще две куклы, молодой человек и девушка, одетые по самой нарядной паланской моде, шедшие навстречу черной похоронной процессии. Потом они, взявшись за руки, встали по центру ее или чуть левее середины сцены.

– Но между тем мы сами, – сказал юноша, когда Эдип умолк.

Уйдем в сады другие от абсурда, царящего здесь Среди смертных ритуалов, нас жизнь зовет от гнили разложенья И омертвевшей плоти, здесь царящих, К другой извечной Сути Мирозданья.

– А как же Я? – вмешался растерянный грудной бас. – Вы забываете, что Я здесь воплощаю Вещей Порядок.

Нескончаемое шествие с гробами к братской могиле продолжалось. Но вдруг «Похоронный марш» оборвался посреди музыкальной фразы. Он уступил место одной низкой ноте, которую протяжно издавали туба и контрабас. Молодой человек шагнул вперед, подняв руку.

– Вслушайтесь в гуденье, которое сопровождает бремя траура по мертвым.

В унисон с невидимыми инструментами могильщики начали скандировать:

– Смерть, смерть, смерть, смерть…

– Но жизнь себя не сводит лишь к одной унылой ноте, – провозгласил юноша.

– Жизнь, – подхватила девушка, – умеет петь и весело, и грустно.

– А ваше неумолчное гуденье смерти лишь делает богаче жизни гаммы.

– Богаче жизни гаммы, – повторил молодой человек.

И тут же тенор и сопрано разразились роскошными вокальными арабесками на фоне все еще тянувшегося загробного низкого гудения. А потом оно и вокализы постепенно затихли, перейдя в полную тишину. Процессия иссякла, а юноша и девушка удалились в самый край сцены, где предались обмену нежнейшими поцелуями.

Но снова грянули трубы, и выглядевший тучным в пурпурной тунике явился Креонт прямиком из Дельф после свидания с оракулом. В следующие несколько минут диалоги велись исключительно на паланском языке, и Мэри Сароджини пришлось взять на себя функции переводчицы:

– Эдип спрашивает, что сказал оракул. А второй отвечает: он объяснил все происшедшее как вину одного человека, убившего старого царя, правившего до Эдипа. Его так и не разоблачили. Он по-прежнему живет себе преспокойно в Фивах, и смертельный вирус, убивающий без разбору, был ниспослан Богом как наказание. Вот о чем узнал Креонт. Я не поняла, зачем наказывать ни в чем не повинных людей, но такова, говорит он, была божья воля. И вирус не прекратит свирепствовать, пока они не найдут человека, убившего старого царя, и не изгонят его из Фив. А Эдип, конечно, заявляет, что сделает все возможное, чтобы схватить злодея и избавиться от него.

Выйдя в центр сцены, юноша начал декламировать на этот раз снова по-английски:

Пути Господни неисповедимы, но внятна речь его, И ясен смысл, хотя нельзя понять всего. Вещает он, что Грех принес на вас напасть. Очиститесь, коль уронили честь, и смойте грязь.

Пока аудитория продолжала бурно реагировать на его слова, причем почти откровенной насмешкой над происходившим, еще одна похоронная процессия вышла из-за кулисы и медленно пересекла сцену.

– Каруна, – произнесла девушка. – Сострадание. Увы, мучения глупцов так же реальны, как и всякие мучения.

Почувствовав прикосновение к своей руке, Уилл повернулся и увидел перед собой красивое, но угрюмое лицо юного Муругана.

– Я повсюду разыскивал вас, – сказал он злобно, словно Уилл нарочно прятался от него, чтобы вывести из себя. А говорил он так громко, что многие головы повернулись в их сторону и раздались призывы соблюдать тишину. – Вас не было у доктора Роберта, вас не было у Сузилы, – продолжал упрекать его юнец, игнорируя протесты других зрителей спектакля.

– Тише! Тише…

– Тише! – раздался громовой бас с облака. – Странные вещи творятся, – добавил недовольный голос, – когда Бог не слышит самого себя.

– Браво, браво! – Уилл присоединил свою хвалу к общему веселью публики.

Он поднялся и направился к выходу. Муруган и Мэри Сароджини следовали за ним.

– Разве вам не хотелось досмотреть до конца? – спросила Мэри Сароджини и повернулась к Муругану. – А ты мог бы немного и подождать, – сказала она с упреком.

– Не суй свой нос в чужие дела, – грубо ответил Муруган.

Уилл положил ладонь на плечо девочки.

– К счастью, твой рассказ о том, чем все кончится, был столь подробным и ясным, – сказал он, – что мне не нужно видеть его самому. И разумеется, – добавил он с иронией, – желания Его Высочества для всех нас – закон.

Муруган достал конверт из кармана, видимо, той самой белой шелковой пижамы, которая так очаровала маленькую медсестру, и подал его Уиллу.

– От моей матери, – заявил он. – Весьма срочно.

– Как вкусно пахнет письмо! – заметила Мэри Сароджини, вдохнув богатую ауру сандалового дерева, исходившую от эпистолы Рани.

Уилл развернул три листа небесно-голубой бумаги с тиснением вверху в виде пяти золотых лотосов и царственной короны. Как много выделений в тексте! Какое невиданное количество заглавных букв! Он начал читать.

«Ma Petite Voix, cher Farnaby, avait raison[77] – как всегда! Он ГОВОРИТ мне вновь и вновь о том, как много Нашему Общему Другу суждено судьбой сделать для несчастного острова Пала и (ведь посредством финансовой поддержки Палы он внесет весомый вклад в Духовный Крестовый Поход) для ВСЕГО МИРА. Поэтому когда я прочитала телеграмму (прибывшую несколько минут назад через нашего верного Баху и его коллег из дипломатического корпуса в Лондоне), меня СОВЕРШЕННО НЕ УДИВИЛО, что Лорд А. наделил вас Всеми Полномочиями (и ассигновал НЕОБХОДИМЫЕ СРЕДСТВА) вести переговоры от его имени. Для нашего общего блага, поскольку все, что хорошо для него, приносит пользу и вам, и мне, и (поскольку в разной степени, но мы все его участники) Духовному Крестовому Походу тоже!

Но прибытие телеграфного сообщения от Лорда А. не единственная новость, которую я могу вам сообщить. События (как мы выяснили сегодня через Баху) стремительно приближаются к Великой Поворотной Точке в Истории Палы – гораздо стремительнее, чем я прежде представляла себе возможным. По причинам отчасти политическим (необходимость прекратить наметившееся падение популярности полковника Д.), отчасти экономическим (бремя расходов на Оборону становится непосильным для одного Ренданга) и отчасти Астрологическим (как утверждают эксперты, эти дни особенно благоприятны для совместных действий Овнов – меня и Муругана – с типичным Козерогом в лице Полковника Д.) было принято решение приступить к Операции, ранее намечавшейся на ночь лунного затмения в грядущем ноябре. В сложившихся обстоятельствах становится насущной необходимостью, чтобы мы трое встретились без малейшего промедления и определили, что следует Предпринять в скоротечно меняющейся обстановке в целях, которые соответствуют нашим общим интересам, – и материальным, и Духовным. Так называемый Несчастный Случай, прибивший вас к нашим берегам в наиболее Критический Момент, был, как вы должны понимать сами, Знамением Провидения. Нам остается только тесно сотрудничать в духе преданных делу Духовных Крестоносцев, чтобы наилучшим образом использовать Божественную Силу, которая столь явно вселилась в нас теперь. Поэтому приезжайте НЕМЕДЛЕННО! У Муругана есть автомобиль, на котором он привезет вас в наше скромное Бунгало, где, могу заверить вас, мой дорогой Фарнаби, вас будет ждать самый теплый прием искренне вашей Фатимы Р.».

Уилл снова сложил три душистых листка исписанной мелким почерком голубой бумаги и поместил их обратно в конверт. На его лице ничего невозможно было прочесть, но под этой маской равнодушия он кипел от самого бурного гнева. От злости на дурно воспитанного мальчишку, стоявшего перед ним, такого красивого в своей белой шелковой пижаме и столь омерзительного во всех проявлениях избалованности и глупости. От ярости, стоило ему почуять еще одно дуновение аромата от письма, на эту поистине невероятно чудовищную женщину, которая начала с того, что разрушила жизнь собственного сына во имя материнской любви и мнимой непорочности, а теперь хотела и его самого – во имя Бога и целого набора ниспосланных Свыше Наставников – превратить в стреляющего и бомбящего духовного крестоносца, выступающего под пропитанным нефтью знаменем лорда Альдегида. От бешенства прежде всего на самого себя за то, что столь охотно связался с этой смехотворной, но зловещей парочкой, затеявшей черт знает какой безумный заговор против всего общечеловеческого здравого смысла. За то, что, якобы не принимая «да» за ответ, он на самом деле (и как страстно!) втайне желал услышать именно его.

– Ну что, поехали? – спросил Муруган преисполненным наглой самоуверенности тоном.

Для него явно было аксиомой, что, если Фатима Р. отдавала приказ, подчинение ему становилось обязательным и безоговорочным.

Чувствуя необходимость дать себе еще немного времени, чтобы остыть и успокоиться, Уилл ответил не сразу. Он отвернулся в сторону далекой теперь уже сцены и кукол. Иокаста, Эдип и Креонт сидели на ступенях дворца, ожидая, видимо, прибытия Тиресия. Сидевший сверху грудной бас взял временный перерыв. Группы одетых в черное могильщиков пересекали сцену. Встав у самой рампы, юноша с Палы начал декламировать белым стихом:

Смысл Света и Сочувствия неизъяснимо прост Казался нам с древнейших из времен. Но Простота Ждала из века в век, чтобы явилась Сложность, сквозь какую И можно лишь постичь Одно во множестве. И их мученья Здесь и Сейчас не просто выдумка, не плод сплошных фантазий, Хотя абсурдно ждать и красоты, и правды среди смешенья Лимфы, желчи, спермы, рассчитывать, что Бог, прервав обед свой И сон послеобеденный нарушив, решит судьбу за них Так просто, как и раз, и два, и три.

Раздались струнные аккорды, вступила флейта.

– Ну что, поехали? – повторил Муруган.

Но Уилл жестом заставил его замолчать. Теперь в центр сцены переместилась кукла девушки и запела:

Мыслей в мозгу целых три миллиарда, Нервные клетки наружу торчат от волнений. Мысли мятутся шарами для бильярда, Падая в лузы то Веры, то Смутных Сомнений.

Вера дана мне самой, а они пребывают в смятении, Я логична, а им так нужны их энзимы. Там, где мне во всей ясности видно явление, Эпинефрины для них совершенно незаменимы.

Я – воплощенная ясность и в мысли, и в деле. Мне понятен до точки наш мир многосложный. Каждый атом пророчески слит в моем теле, И во мне нету места соблазнам и мнениям ложным.

Окончательно потеряв терпение, Муруган ухватил Уилла за руку и с силой ущипнул.

– Так вы едете?! – проорал он.

Уилл в злобном раздражении повернулся к нему.

– Какого дьявола вы себе позволяете, маленький недоумок! – Он вырвал руку из пальцев Муругана.

Испугавшись, Муруган мгновенно сменил тон:

– Я просто хотел узнать, готовы ли вы отправиться на встречу с моей мамой.

– Нет, не готов, – ответил Уилл, – и я вообще никуда не поеду.

– Не поедете? – воскликнул Муруган, несказанно пораженный. – Но ведь она ждет вас, она…

– Скажите своей матери, что я очень сожалею, но у меня уже была назначена на это время другая встреча. С человеком, который умирает, – добавил Уилл.

– Но ведь это ужасно важно!

– Как и смерть.

Муруган понизил голос.

– Происходят важные события, – прошептал он.

– Я вас не слышу! – прокричал Уилл сквозь гомон толпы на площади.

Муруган с тревогой посмотрел на него, а потом рискнул прошептать громче:

– Происходят события. Очень важные события.

– Нечто гораздо более важное происходит сейчас в больнице.

– Мы только что узнали… – начал объяснять Муруган, но огляделся и покачал головой. – Нет, здесь я не могу вам ничего рассказать. Именно поэтому вы должны поехать к нам в бунгало. Сейчас же! Нельзя терять время.

Уилл посмотрел на часы.

– Да, время терять нельзя, – повторил он чужие слова, а потом повернулся к Мэри Сароджини. – Нам пора идти, – сказал он. – В какую сторону?

– Я покажу, – ответила она, и они пошли, снова взявшись за руки.

– Подождите! Постойте! – умолял Муруган, но, видя, что Уилл и Мэри Сароджини не собираются останавливаться, начал вдогонку пробиваться сквозь толпу. – Что мне ей сказать? – выкрикнул он, уже заметно отстав.

В своем страхе паренек выглядел и комичным, и жалким. И злость Уилла улетучилась, сменившись лукавством. Он громко рассмеялся. Потом чуть задержался и спросил:

– Что бы ты ей сказала, Мэри Сароджини?

– Я бы рассказала ей все в точности, – ответила девочка. – То есть если бы это была моя мама. Но тут вспоминаешь, – продолжила она, немного подумав, – что моя мама не Рани. – Она посмотрела на Муругана. – Ты член какого-нибудь КВП?

Разумеется, членом КВП он не был. Для Рани сама идея таких клубов являла собой предел богохульства. Только Бог дает человеку Мать. И Духовная Воительница желала, чтобы ее богоданная жертва принадлежала ей одной.

– У тебя нет своего КВП, – покачала головой Мэри Сароджини. – Это ужасно! Ты мог бы пойти и пожить несколько дней у одной из своих альтернативных матерей.

По-прежнему в страхе перед необходимостью рассказать своей единственной матери о провале миссии, Муруган начал жалобные вариации на ту же тему.

– Я даже не представляю, что она мне скажет, – твердил он. – Не могу вообразить, как прореагирует.

– Есть только один способ узнать это, – сказал Уилл. – Отправиться домой и выслушать ее.

– Поедемте со мной, – умолял Муруган. – Пожалуйста! – Он снова вцепился в руку Уилла.

– Я же просил не прикасаться больше ко мне. – Пальцы юнца поспешно разжались. Уилл улыбнулся. – Так-то лучше! – А потом сделал прощальный жест. – Спокойной ночи, Ваше Высочество. – И обратился к Мэри Сароджини с веселой просьбой: – Веди же меня, мисс Макфэйл!

– Вы притворялись? – спросила она. – Или рассердились не на шутку?

– Я рассвирепел всерьез и до крайней степени, – заверил он ее.

А потом вспомнил то, что ему показали в спортивном зале школы. Промурлыкав начальные ноты «Изгнания Ракшаши», он ударил в мостовую твердой подошвой ботинка.

– Как думаешь, мне лучше затоптать его?

– Может быть, пойдет на пользу.

– Ты серьезно так думаешь?

– Да. Он ведь начнет вас ненавидеть, как только пройдет испуг.

Уилл пожал плечами. Вообще-то ему было глубоко наплевать. Но, по мере того как недавние события уходили в прошлое, а будущее надвигалось, когда они покинули ярко освещенную площадь и стали подниматься по темной и крутой улочке, которая извивами вела в сторону больницы, настроение у него стало меняться. Веди меня, мисс Макфэйл! Но куда? И прочь от чего? К новому проявлению Главного Ужаса и очень далеко от надежды получить благословенную свободу, обещанную Джо Альдегидом. Получить ее как раз сейчас становилось совсем легко, а поскольку остров Пала был так или иначе обречен, то не стоило бы даже моральных терзаний и мук совести по поводу своего предательства. А ведь он, возможно, удалялся не только от надежды на год свободы. Вполне вероятно, что, наслушавшись жалоб на него Рани, Джо и сам разозлится в достаточной степени, чтобы лишить хорошо оплачиваемой работы профессионального наблюдателя за казнями. Не повернуть ли назад? Не разыскать ли Муругана, извиниться и сделать все, что ужасная женщина прикажет выполнить? В ста ярдах выше вдоль улицы сквозь стволы деревьев уже стал виден свет окон больницы.

– Давай отдохнем немного, – сказал он.

– Вы устали? – озабоченно спросила Мэри Сароджини.

– Да, чуть притомился.

Он отвернулся и оперся о свою трость-альпеншток, глядя вниз на рыночную площадь. В ярком свете дуговых фонарей розовое здание мэрии выглядело огромной порцией малинового шербета. На шпиле храма, фриз за фризом, он мог видеть обычную избыточность индуистских скульптур – слонов, демонов, девушек с небывало пышными грудями и задами, танцующих изображений Шивы и, конечно, целые ряды образов будущего и нынешнего Будды в спокойном экстазе. А между шербетом и мифологией где-то затерялось в густой толпе унылое лицо юноши в белой шелковой пижаме. Так не отправиться ли назад? Это будет разумный, практичный, осторожный поступок с его стороны. Но внутренний голос – не ласковый, как у Рани, а зычный и громоподобный – буквально закричал: «Подлость! Низость!» Совесть заговорила? Нет. Моральные принципы? Боже упаси! Но отвращение, грязь и невыносимая вульгарность – вот что не позволяло человеку, обладавшему хоть каким-то чувством собственного достоинства и вкусом, стать участником всей этой сволочной возни.

– Ну что, пойдем дальше, – сказал он, обращаясь к Мэри Сароджини.

Они вошли в вестибюль больницы. У дежурной за стойкой регистрации Сузила оставила для них записку. Мэри Сароджини следовало отправляться прямиком к миссис Рао, где им с Томом Кришной предстояло провести ночь. Мистера Фарнаби приглашали пройти в палату номер 34.

– Это там. – Дежурная сестра указала на маятниковую дверь.

Включился рефлекс вежливости, и Уилл сказал:

– Спасибо.

Но затем с неприятной тяжестью внизу живота, с ощущением легкой тошноты он поплелся к своему неясному теперь будущему.

– Последняя палата слева, – донесся вслед голос медсестры, которая сразу же уселась на свой стул за стойкой. – Доберетесь туда сами.

«Доберусь сам, – повторил он про себя. – Доберусь один». И неопределенное будущее слилось в единое целое с неотвязным прошлым – Главный Ужас существовал вне времени и повсеместно. Этот длинный коридор с темно-зелеными стенами стал тем же самым коридором, по которому год назад он шел к маленькой палате, где лежала умиравшая Молли. Кошмар имел тенденцию повторяться. Обреченно и сознательно он приближался к месту очередной кончины. Снова смерть, но только в несколько другой версии.

Тридцать вторая, тридцать третья, тридцать четвертая… Он постучал и стал ждать, слыша биение собственного сердца. Дверь открылась, и он оказался лицом к лицу с маленькой Радхой.

– Сузила ждала вас, – прошептала она.

Уилл последовал за ней в глубь комнаты. Обогнув ширму, он увидел силуэт профиля Сузилы на фоне света лампы, высокую кровать, темное и изможденное лицо Лакшми на подушке, руки, больше похожие на обтянутые старым пергаментом кости, пальцы, напоминавшие когти. Снова Главный Ужас. Содрогнувшись, он отвернулся. Радха указала ему на свободный стул рядом с открытым окном. Он сел и закрыл глаза – но закрыл их физически только на свое настоящее, зато тем самым словно открыл внутреннее зрение на ненавистное прошлое, о котором настоящее назойливо напоминало. Он оказался в другой комнате рядом с тетушкой Мэри. Или, вернее, с остатками той личности, что была когда-то тетушкой Мэри, а теперь превратилась в кого-то другого, с трудом узнаваемого, – в кого-то, кто и не слыхивал о доброте и щедрости души, составлявших сущность натуры тетушки Мэри, в кого-то, переполненного бессмысленной ненавистью ко всякому приближавшемуся к ней посетителю. Она ненавидела и злилась на всех только лишь потому, что у них не было рака, потому что они не мучились от боли, не познали, что такое преждевременный смертный приговор. А наряду со злобной завистью к чужому здоровью и счастью в ней развилось сварливое желание постоянно жалеть себя и пребывать в состоянии самого приниженного и жалкого отчаяния.

«Почему это произошло со мной? Почему жертвой стала именно я?»

Он и сейчас мог слышать этот тонкий визгливый голосок, мог видеть заплаканное и искаженное от злобы лицо. Единственный человек, которого он когда-либо по-настоящему любил, кого обожал всем сердцем. А потом, уже в состоянии деградации, он стал презирать ее – более того, поймал себя на чувстве ненависти к ней.

Чтобы бежать из прошлого, Уилл приоткрыл глаза. Он увидел, что Радха сидит на полу очень прямо и скрестив ноги в позе медитации. На стуле рядом с постелью Сузила казалась тоже погруженной в полнейшую неподвижность. Он посмотрел на лицо, покоившееся на подушке. Оно тоже оставалось совершенно неподвижным, но той безмятежной неподвижностью, которая почти напоминала навсегда застывшую маску смерти. Снаружи из густой и темной листвы вдруг донесся крик павлина. По контрасту сразу после этого молчание стало восприниматься еще более полным, хотя в нем ощущалось таинственное и страшное значение.

– Лакшми. – Сузила положила ладонь на тощую руку старухи. – Лакшми, – повторила она затем немного громче. Умиротворенная маска смерти никак не реагировала. – Ты не должна засыпать.

Не должна засыпать? Но для тетушки Мэри сон – искусственный сон после инъекций – становился единственным избавлением от мук, от жалости к себе и от неотвязного страха.

– Лакшми!

Лицо ожило.

– На самом деле я не спала, – прошептала старая женщина. – Это просто от слабости. Такое ощущение, что я уже куда-то уплываю.

– Но ты должна оставаться здесь, – сказала Сузила. – Ты должна понимать, что находишься здесь. Все время. – Она подсунула дополнительную подушку под плечи больной и потянулась за бутылочкой смеси ароматных солей, стоявшей на прикроватном столике.

Лакшми вдохнула запах, открыла глаза полностью и посмотрела на лицо Сузилы.

– Я успела забыть, как ты была красива, – сказала она, и призрак плутовской улыбки мелькнул на почти бесплотном лице. – Как ты считаешь, Сузила, – спросила она через несколько секунд уже совершенно иным тоном, – мы увидимся с ним снова? Я имею в виду – там?

Сузила в тишине гладила руку старой женщины. А потом вдруг расплылась в улыбке:

– А представь, что этот же вопрос задал бы Старый Раджа. «Как ты считаешь, «мы» (я цитирую, конец цитаты) увидимся с «ним» (я цитирую, конец цитаты) «там» (я цитирую, конец цитаты)?»

– Но как думаешь ты сама?

– Я думаю, что мы все вышли из одного и того же света, чтобы потом в один и тот же свет вернуться.

Слова, думал про себя Уилл, слова, слова, слова. Лакшми с усилием подняла руку и указала обвиняющим перстом на прикроватную лампу.

– Эта лампа бьет мне прямо в глаза, – сказала она.

Сузила развязала свой красный шелковый платок, которым укрывала шею, сняла и накинула на пергаментный абажур. Из белого и безжалостно высвечивавшего все детали свет превратился в более тусклый, тепло-розовый, как румянец девушки, а Уилл обнаружил, что ему вспомнилась при этом смятая постель в спальне Бабз в те моменты, когда реклама джина «Портерз» меняла окраску на алую.

– Так намного лучше, – сказала Лакшми. Она закрыла глаза. А потом, после долгого молчания вдруг произнесла: – Свет, свет. Он снова здесь. – Еще пауза. – О, как же это чудесно! – прошептала она. – Как восхитительно!

Потом внезапно наморщила лицо и закусила губу.

Сузила взяла руку старой женщины и зажала между ладонями.

– Боль очень сильная? – спросила она.

– Она была бы очень сильной, – объяснила Лакшми, – будь она моей болью. Но каким-то образом так не происходит. Боль здесь, а я сама где-то еще. Это похоже на эффект приема средства мокша. Ты понимаешь, что в действительности ничто не принадлежит тебе. Даже боль.

– А свет все еще там?

Лакшми покачала головой:

– И, оглядываясь назад, я могу точно сказать, когда именно он пропал. Он исчез, стоило мне начать говорить, что боль не моя.

– Но все равно твои слова были хороши.

– Я знаю – но я зачем-то произнесла их вслух. – Снова призрак старой привычки к лукавству и презрению к авторитетам промелькнул на лице Лакшми.

– О ком ты подумала на этот раз? – поинтересовалась Сузила.

– О Сократе.

– О Сократе?

– Тот тоже продолжал болтать языком, когда уже принял отраву. Не позволяй мне попусту разговаривать, Сузила. Лучше помоги выбраться из своего собственного света.

– Помнишь это же время в прошлом году, – начала Сузила после молчания, – когда мы все отправились в храм Шивы над высокогорной Экспериментальной станцией? Ты и Роберт, мы с Дугалдом и двое детишек. Помнишь?

Лакшми улыбнулась – воспоминание доставило ей удовольствие.

– Я сейчас говорю особо о том виде с западной стороны храма – о виде на море. Синем, зеленом, фиолетовом. А тени облаков словно на рисунке чернилами. И сами облака – то белоснежные, то свинцовые, то оттенка древесного угля, то будто сатиновые. И пока мы любовались пейзажем, ты задала вопрос. Ты помнишь его, Лакшми?

– Ты имеешь в виду о Чистом Свете?

– Да, о Чистом Свете, – кивнула Сузила. – Почему люди, говоря о Сознании, всегда упоминают о Свете? Быть может, они видели свет солнца, и он показался им таким красивым, что стало лишь естественным ассоциировать Естество Будды с самым Чистым и Ясным светом? Или же, наоборот, солнечный свет виделся им столь красивым, потому что сознательно или подсознательно, но с самого раннего детства их мозг совершал открытия через озарения Светом? Я тогда первая поспешила ответить тебе, – сказала Сузила, чуть заметно улыбаясь. – Я как раз тогда читала труд одного знаменитого американского бихевиориста и ответила, даже не сделав себе труд остановиться и задуматься, просто изложила тебе (я цитирую) «научную точку зрения» (конец цитаты). Люди приравнивали Сознание (что бы ни понималось под этим термином) к световым галлюцинациям, потому что видели много закатов, которые произвели на них глубочайшее впечатление. Но Роберт и Дугалд не принимали подобного объяснения. Чистый Свет, настаивали они, является первоосновой всего. Ты сходишь с ума от красоты закатов, потому что они напоминают тебе о том, что происходило всегда, осознавала ты это или нет, внутри твоей черепной коробки, независимо от пространства и времени. Ты согласилась с ними, Лакшми, – помнишь? Ты еще сказала: «Мне бы очень хотелось быть на твоей стороне, Сузила, пусть только для того, чтобы эти мужчины не всегда оказывались правы. Но в данном случае все слишком очевидно. Сейчас они действительно правы». И верно, они были правы, а я безнадежно заблуждалась. И надо ли говорить, что ты знала ответ на вопрос еще до того, как его задала?

– Я никогда ничего не знала, – прошептала Лакшми. – Я умела лишь видеть.

– А мне сейчас вспоминается твой рассказ, – произнесла Сузила, – о том, как ты увидела Чистый Свет. Хочешь, я напомню тебе?

Умирающая женщина кивнула.

– Тебе было восемь лет, – продолжала Сузила. – И это случилось впервые. Оранжевая бабочка на листке дерева, открывавшая и смыкавшая крылышки под солнцем, – и внезапно возник Чистый Свет истинной Сущности этой картины, вспыхнувший, как еще одно солнце.

– Гораздо ярче солнца, – прошептала Лакшми.

– Но и гораздо более нежно и мягко. Ты можешь смотреть на Чистый Свет, и он не ослепит тебя. А сейчас вспомни это. Оранжевую бабочку на зеленом листе, распахивающую и закрывающую крылышки, – и явление Естества Будды, его Чистый Свет, затмевающий солнце. А тебе всего восемь лет.

– Чем заслужила я такое счастье?

А Уиллу вдруг вспомнился тот вечер примерно за неделю до смерти тетушки Мэри, когда она заговорила о чудесном времени, которое они проводили вместе в ее маленьком летнем домике в стиле регентства поблизости от Арундела, где он много раз бывал на каникулах. Как выкуривали ос из гнезд с помощью пламени и серы, как устраивали пикники на склонах холмов или под сенью рощ буков. А еще рулеты с колбасой в Богноре, цыганку, нагадавшую, что он станет канцлером казначейства[78], одетого в черное красноносого церковного сторожа, выгнавшего их из собора в Чичестере, потому что они слишком много и громко смеялись. «Слишком много смеялись, – с горечью повторила тетушка Мэри. – Смеялись слишком много…»

– А теперь, – продолжала Сузила, – думай о том виде из храма Шивы. Думай об игре света и теней на поверхности моря, о синих пространствах между облаками. Думай обо всем этом, а потом прекрати думать вообще. Прекрати, чтобы освободилось место для немыслимого. От Вещей к Пустоте, от Пустоты к Таковости, а от Таковости – снова к вещам. Помни, что сказано в Сутре. «Сияние твоего сознания в пустоте неотделимо от великого Телесного Излучения, которое не может родиться, но потому и не подвластно смерти, потому что сливается с постоянным Светом Будды Амитабхи».

– Сливается со светом, – повторила Лакшми. – Но почему же снова стало так темно?

– Темно, потому что ты слишком стараешься, – сказала Сузила. – Темно, потому что так жаждешь света. Вспомни свои слова, обращенные ко мне, когда я еще была маленькой девочкой. «Полегче, маленькая моя, полегче. Тебе надо научиться делать все легко, воздушно и светло. Думай легко, поступай легко, чувствуй легко. Да, чувствуй легко, как бы глубоки ни были твои чувства. Позволь всему происходить вокруг тебя и справляйся со всем этим легко». Я же была настолько упрямо серьезна в те дни – совершенно лишенная чувства юмора педантка. Легче, легче – лучшего совета тогда для меня не существовало. Видишь, а теперь мне нужно повторить его тебе, Лакшми… Полегче, моя дорогая, полегче. Даже когда приходится умирать. Никакой тяжеловесности, никакой чрезмерной важности, никакого нажима. Не надо риторики, не надо вибраций, сейчас не нужна наполненная собственной значимости персона, которая напускает на себя имитации образов Христа, или Гете, или Маленькой Нелл[79]. И конечно же, никакой теологии, никакой метафизики. Только факт смерти и факт Чистого Света. А потом отбрось весь багаж прошлого и стремись вперед. Тебя же сейчас окружают повсюду зыбучие пески, затягивающие твои ноги, пытающиеся погрузить тебя целиком в страх, жалость к себе и отчаяние. Вот почему тебе необходимо двигаться как можно легче. Легче, моя славная. На цыпочках и без всякого багажа – даже без сумочки для туалетных принадлежностей. Ничем не обремененной.

Ничем не обремененной… Уилл думал о бедной тетушке Мэри, которая с каждым шагом погружалась в зыбучие пески все глубже. Глубже и глубже до тех пор, пока, все еще сопротивляясь и протестуя, не скрылась полностью и навсегда в пучине Главного Ужаса. Он снова посмотрел на костлявое лицо поверх подушки и увидел, что оно улыбается.

– Свет, – донесся хриплый шепот. – Чистый Свет. Он снова здесь вместе с болью, но вопреки боли.

– А где ты сама? – задала вопрос Сузила.

– Там, в углу… – Лакшми хотела показать, где именно, но приподнявшаяся рука не выдержала усилия и вяло упала на постель. – Я могу видеть себя. А она может видеть мое тело на кровати.

– Свет ей виден?

– Нет. Свет здесь, со мной. На моем ложе.

Дверь палаты тихо открылась. Уилл повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть невысокую и коренастую фигуру доктора Роберта, который обогнул ширму и оказался в розовом полумраке.

Сузила поднялась и жестом пригласила его занять свой стул рядом с постелью. Доктор Роберт сел, склонился, взялся одной рукой за пальцы жены, а другую положил ей на лоб.

– Это я, – прошептал он.

– Наконец-то…

Он объяснил, что дерево упало на линию телефонных проводов. Никакой связи с высокогорной станцией не стало, кроме как по дороге. За ним отправили посыльного, но у того сломалась машина. Более двух часов потеряли впустую.

– Но, слава богу, – заключил доктор Роберт, – я все-таки теперь здесь.

Умирающая женщина глубоко вздохнула, открыла ненадолго глаза, посмотрела на него с улыбкой, а потом снова закрыла их.

– Я знала, что ты приедешь.

– Лакшми, – сказал он очень тихо и нежно. – Лакшми.

Он проводил кончиками пальцев по ее морщинистому лбу снова и снова.

– Моя малышка, любовь моя. – На его щеках блестели слезы, но голос оставался спокойным и твердым, словно нежность не ослабляла его, а только придавала звучности.

– Меня больше нет здесь, – прошептала Лакшми.

– Она там – в том углу, – пояснила Сузила для тестя. – Смотрит на свое тело, лежащее на постели.

– Но сейчас я вернулась. Я и боль, я и Свет, я и ты – мы все вместе.

Снова вскрикнул павлин, а затем сквозь неумолчное жужжание насекомых, служившее здесь, в тропиках, заменой тишине, издалека, но очень отчетливо донеслись звуки веселой музыки: переливы флейты, звон струн, равномерные ритмы барабанов.

– Вслушайся, – сказал доктор Роберт. – Ты слышишь это? Они танцуют.

– Танцуют, – повторила Лакшми. – Танцуют.

– Танцуют так легко, – прошептала Сузила, – словно у них появились крылья.

Музыка стала доноситься еще более отчетливо.

– Это танец «Первое знакомство», – сказала Сузила.

– «Первое знакомство», Роберт. Ты помнишь?

– Разве я смог бы его забыть?

Да, подумал Уилл, разве такое забывается? Разве можно забыть ту, другую музыку в отдалении, а рядом – неестественно частое и поверхностное дыхание умирающей женщины, направленное прямо в ухо мальчику? В доме через дорогу кто-то упражнялся, играя на фортепиано один из вальсов Брамса, которые так любила прежде тетушка Мэри. И-и раз, два, три. Раз, два, три. И-и… Отвратительная незнакомка, которая была когда-то тетей Мэри, вдруг вышла из своего искусственного ступора и открыла глаза. Выражение крайнего раздражения скривило пожелтевшее утомленное лицо. «Пойди и скажи, чтобы они это прекратили», – почти прокричал охрипший неузнаваемый голос. А потом линии злобы на лице сменились линиями отчаяния, и эта чужая, такая неприятная женщина разразилась неудержимыми рыданиями. Эти вальсы Брамса были когда-то частью ее репертуара, которая особенно нравилась Фрэнку.

Еще один порыв прохладного ветерка принес с собой совсем уже громкие звуки веселой, лихой мелодии.

– Все эти молодые люди, танцующие вместе, – сказал доктор Роберт. – Их дружный смех и жар желаний, такое простое счастье! И это все здесь как атмосфера, как силовое поле. Их радость и наша любовь – любовь Сузилы, моя любовь: они сплетаются в единое целое, усиливают друг друга. Любовь и радость обволакивают тебя, моя дорогая. Любовь и радость несут тебя к Ясному Свету. Слушай музыку. Ты все еще можешь слышать ее, Лакшми?

– Она снова ушла, – сказала Сузила. – Попытайся вернуть ее еще раз.

Доктор Роберт просунул руки под расслабленное тело и перевел его в сидячее положение. Голова откинулась и упала ему на плечо.

– Моя маленькая, моя любовь, – не уставал шептать он. – Моя любовь, моя малышка…

Ее веки на мгновение взлетели вверх.

– Ярче, – донесся едва слышный шепот. – Еще ярче.

И улыбка, исполненная самого неподдельного огромного счастья, отобразилась на лице. Улыбка, близкая к восторженной.

Сквозь слезы доктор Роберт улыбнулся ей в ответ.

– А теперь отпусти его, дорогая. – Он погладил ее седую голову. – Сейчас его уже можно отпустить, милая. Отпускай, – настаивал он. – Дай свободу своему бедному старому телу. Ты в нем не нуждаешься больше. Пусть оно отпадет от тебя. Оставь его лежать как кипу поношенной одежды.

На бесплотном лице рот резко открылся, но дыхание сделалось совсем тяжелым.

– Моя любовь, моя малышка… – Доктор прижал ее к себе еще сильнее. – Отпусти его, отпусти. Оставь его здесь. Оставь здесь свое старое, усталое тело, а сама двигайся дальше. Иди, моя дорогая, иди к Свету, иди к покою, иди в живой мир Чистого Света…

Сузила взяла одну из обессиленных рук и принялась целовать ее, а потом повернулась к Радхе.

– Время уходить, – прошептала она, касаясь плеча девушки.

Прервав медитацию, Радха открыла глаза, кивнула, поднялась на затекшие ноги и молча на цыпочках направилась к двери. Сузила подала сигнал Уиллу, и потом они вместе последовали за медсестрой. В полной тишине трое миновали коридор. Уже у шарнирной двери Радха сказала, прежде чем выйти:

– Спасибо, что разрешили мне побыть с вами. – Она по-прежнему шептала.

Сузила поцеловала ее.

– Спасибо тебе, что облегчила последние минуты Лакшми.

Уилл вслед за Сузилой пересек вестибюль и оказался в теплой, напоенной ароматами темноте. Ни слова не говоря, они стали спускаться вниз к рыночной площади.

– А теперь, надо полагать, – сказал Уилл после долгой паузы, причем им владело при этом странное желание скрыть истинные эмоции под демонстрацией самого дешевого сорта цинизма, – она отправится, чтобы немножко заняться майтхуной со своим возлюбленным.

– Вообще-то у нее только что кончилось ночное дежурство, – бесстрастно ответила Сузила. – Но даже если бы не это, кто осудил бы ее за переход от йоги смерти к йоге любви?

Уилл не сразу нашелся, как продолжить. Он вспомнил о том, что случилось между ним и Бабз вечером после похорон Молли. Йога антилюбви, йога презренной привычки, йога похоти и ненависти к себе, которая была настолько эгоистичной, что лишь усиливала отвращение к своим поступкам.

– Прошу прощения за невольно сказанную гадость, – извинился он потом.

– Это призрак вашего отца. Мы подумаем, как вместе изгнать его.

Они прошли через рыночную площадь и по короткой улочке добрались до открытого пространства, где стоял припаркованный джип. Когда Сузила выезжала на шоссе, свет фар джипа на мгновение высветил небольшой зеленый автомобиль, свернувший в переулок, уходивший под откос.

– Мне показалось или это был королевский малютка «Остин»?

– Вам не показалось, – отозвалась Сузила и удивленно подумала вслух, куда могли направляться в такой час Рани и Муруган.

– Ничего хорошего они затеять не могли, – предположил Уилл и под влиянием внезапного импульса рассказал Сузиле о комиссионных, обещанных ему Джо Альдегидом, как и о сделке, заключенной с Королевой-Матерью и мистером Баху. – У вас теперь есть все основания завтра же депортировать меня, – подвел итог он.

– Зачем же нам делать это теперь, когда вы передумали? – ободряюще сказала она. – И если уж на то пошло, никакие ваши личные действия не могли изменить реальную ситуацию в целом. Наш враг – это сама нефть. А будет ее качать «Нефтяная компания Юго-Восточной Азии» или калифорнийская «Стэндард», не имеет никакого значения.

– Вы знали, что Муруган и Рани строят заговор против вас?

– Они почти не делают из этого секрета.

– Тогда почему бы вам не избавиться от них?

– Потому что их незамедлительно вернет обратно полковник Дипа. Рани – принцесса Ренданга. Если мы вышлем ее, то это послужит как casus belly – повод для объявления войны.

– И что же вы можете предпринять?

– Только стараться держать их под контролем, пытаться заставить изменить точку зрения, надеяться на благополучный исход, но готовиться к худшему. – Сузила выдержала паузу. – Доктор Роберт сообщил вам, что дал разрешение принять средство мокша? – спросила она наконец, а когда Уилл кивнул, поинтересовалась: – Вам хотелось бы попробовать его?

– Сейчас?

– Сейчас. Но лишь в том случае, если вы не возражаете провести из-за этого бессонную ночь.

– Мне ничего не хочется больше.

– Вы можете обнаружить, что никогда не пробовали ничего менее для вас приятного, – предупредила она. – Лекарство мокша способно как вознести вас в рай, так и низвергнуть в ад. Или сделать и то и другое. Поочередно или одновременно. А возможно (если вам повезет или вы действительно основательно подготовились), унесет вас по другую сторону и рая, и ада. А оказавшись по другую сторону всего, вы вернетесь к исходной точке – сюда, в Новый Ротамстед, к обычному вроде бы положению вещей. Но вот только обычное положение вещей окажется совершенно другим.

Глава пятнадцатая

Один, два, три, четыре… Часы в кухне пробили двенадцать. Но насколько же это бессмысленно, когда видишь, что время перестало существовать. Этот абсурдный назойливый звук раздавался в самом центре происходившего вне времени События, и Сейчас претерпевало изменения в форме, но не в секундах и в минутах, а в красоте, в значимости, в интенсивности, в непостижимой таинственности.

«Светящееся блаженство». Из пустот в его сознании эти слова всплыли пузырьками воздуха, добрались до поверхности и исчезли в непостижимом пространстве живого света, который пульсировал и дышал за его закрытыми веками. «Светящееся блаженство». Ближе такого определения придумать что-то для Этого не представлялось возможным. Однако Это – вневременное, но постоянно изменяющееся Событие – представляло собой сущность, которую никакие слова не могли описать, а лишь превратить в карикатуру и принизить. Это было не только блаженством, но и пониманием. Пониманием всего, но пониманием без знания. Знание подразумевало наличие знающего, как и все бессчетное разнообразие известных и неизвестных вещей. Однако здесь, под смеженными веками, не существовало ни зрелища, ни зрителя. Наличествовал только переживаемый тобой факт – блаженное одиночество с самим собой.

– Вы не хотите поделиться со мной тем, что происходит?

Лишь после долгой паузы Уилл ответил ей. Говорить было трудно. Не потому, что возникло какое-то физическое препятствие. А потому, что любые слова казались глупыми, совершенно лишенными смысла.

– Свет, – прошептал он наконец.

– И вы там смотрите на свет?

– Нет, я не смотрю на него… – Уиллу снова понадобилась продолжительная пауза для раздумий. – Я сам стал им. Стал светом, – повторил он многозначительно.

Его присутствие одновременно означало его исчезновение. Уильям Асквит Фарнаби – такая личность окончательно и бесповоротно перестала существовать. Окончательно и бесповоротно осталось только светящееся блаженство, только не дающее никаких познаний понимание, только объединение до полного слияния с безграничным и ничем не сдерживаемым сознанием. И такое состояние (что не нуждалось в доказательствах) было естественным для нормального ума. Но не менее очевидным представлялось существование пресловутого наблюдателя за казнями, презирающего себя самого безумного поклонника Бабз. А ведь были еще три миллиарда индивидуальных, изолированных друг от друга сознаний, причем каждое находилось в центре кошмарного мира, где никто, имевший глаза, в ком остался хотя бы гран совести, принял бы «да» за ответ. Но каким же зловещим чудом естественное состояние ума трансформировалось в эти Дьяволовы Острова нищеты и преступности?

На фоне похожих на небесный свод блаженства и понимания, как летучие мыши на закате, зигзагами метались неожиданно всплывшие в памяти понятия и похмельные ощущения прошлого. Летучие мыши Плотина и гностиков, Единственного и его эманаций – вниз, вниз, в самую гущу ужаса. А затем летучие мыши злости и отвращения, когда сгусток ужаса распался на отдельные и четко определенные воспоминания о том, что не существующий больше Уильям Асквит Фарнаби видел и делал, что причинил сам и от чего пострадал.

И все же позади, вокруг и почему-то даже внутри этих проблесков воспоминаний смыкался небесный свод блаженства, покоя и понимания. На фоне заката могли мельтешить несколько летучих мышей, но теперь уже не оставалось сомнений в том, что свершилось: ужасающее чудо, сотворившее его прежнее мироздание, претерпело обратную трансформацию. Из противоестественной нищеты духа и преступных наклонностей сложился его новый, чистый разум, ум в его нормальном состоянии, безграничный, ничем не сдерживаемый, исполненный светящегося блаженства, все понимающий без необходимости в познании.

Свет здесь, свет сейчас. А поскольку он был определенно здесь и во вневременном сейчас, не находилось никого вне света, кто мог бы на свет смотреть. Единственным фактом стало осознание, а факт – единственным осознанным явлением.

Из другого мира, откуда-то справа от него снова донесся звук голоса Сузилы.

– Вы чувствуете себя счастливым? – спросила она.

Всплеск еще более яркого свечения окончательно затмил все проблески мыслей и воспоминаний. Не осталось ничего, кроме хрустальной прозрачности блаженства.

Ничего не говоря, не открывая глаз, он улыбнулся и кивнул.

– Экхарт[80] называл именно это Богом, – продолжала она. – «Счастье настолько восхитительное, до такой степени непостижимое, что никому не под силу описать его. И в самом центре – Бог, объятый бесконечными огнями и пламенем».

Бог в бесконечных огнях и в пламени. Такая мысль показалась настолько удивительно верной, но при этом комичной, что Уилл неожиданно для самого себя громко рассмеялся.

– Бог как дом, охваченный пожаром, – выдохнул он между приступами смеха. – Бог как салют на Четырнадцатое июля.

И он снова закатился от вселенского приступа смеха.

За прикрытыми веками океан светящегося блаженства взметнулся вверх, как опрокинутый в обратную сторону ливень. Взметнулся вверх от единства к еще более полному единству, от обезличивания к еще более абсолютному исчезновению индивидуальности.

– Бог – салют на Четырнадцатое июля, – повторил он, а потом из самой глубины ливня дал выход последнему приступу веселого узнавания и понимания.

– А что же тогда происходит пятнадцатого июля? – поинтересовалась Сузила. – Что вы чувствуете на следующее утро?

– Никакого завтра уже не наступает.

Она помотала головой:

– Судя по вашим словам, вы подозрительно близки к Нирване.

– А чем она так уж плоха?

– Это как Чистый Дух[81] крепостью в сто процентов. Такой напиток позволяют себе только самые закоренелые в созерцательном обжорстве личности. Сторонники Бодхисаттвы разбавляют свое состояние Нирваны равными долями любви и труда.

– Но так же лучше, – упорствовал Уилл.

– Вы хотите сказать, что так вы получаете больше удовольствия. Вот почему здесь заключен столь великий соблазн. Единственный соблазн, которому смог поддаться даже Бог. Изначальный плод неумения отличать добро от зла. Какая небесная сладость! Какое невиданное суперМанго! Бог вкушал его вдоволь миллиарды лет. А затем вдруг появился Homo sapience, возникло понятие о добре и зле. И Богу пришлось перейти на намного менее вкусные фрукты. Вы только что отведали ломтик изначального суперМанго, так что теперь можете Ему посочувствовать.

Скрипнул стул, зашелестела юбка, а потом донеслась серия каких-то негромких звуков, источник которых остался ему непонятен. Что она делала? Он мог получить ответ на вопрос, просто открыв глаза. Но какая, черт возьми, разница, чем она занималась? Ничто не имело особого значения, кроме восхитительного восходящего потока блаженства и понимания.

– От суперМанго к плоду познания. Я заставлю вас отвыкнуть от неземной сладости, пройдя несколько простых стадий, – сказала она.

Раздалось негромкое потрескивание. Из пустот пузырьки узнавания достигли поверхности. Сузила поставила пластинку на старенький граммофон и включила его.

– Иоганн Себастьян Бах, – услышал он ее голос. – Самая близкая к тишине музыка. Самая близкая, вопреки своей продуманной организованности, к чистейшему стопроцентному Духу.

Вслед потрескиванию раздались звуки музыки. Еще один пузырек узнавания стремительно всплыл в сознании. Он слушал Четвертый Бранденбургский концерт.

Это был, конечно, тот же Четвертый Бранденбургский концерт, который он часто слушал в прошлом, – но в то же время совершенно иной. Аллегро… Он помнил его наизусть. И теперь именно поэтому ему стало так легко осознать: он никогда не слышал его по-настоящему. Начать с того, что сейчас уже больше не он, Уильям Асквит Фарнаби, слушал его. Аллегро открылось как составляющая часть великого происходившего сейчас События, стало одним из проявлений светящегося блаженства. Или он неправильно выразился? В другой модальности аллегро и было самим светящимся блаженством. В нем заключалось то самое не требующее знаний понимание всего, воспринимаемого нами лишь какой-то одной частичкой ума; оно сделалось единообразным осознанием, разбитым на ноты и фразы, но удивительным образом сохранявшимся как общее, воспринимаемое во всем единстве целое. И разумеется, все это не принадлежало никому. Оно существовало одновременно и здесь, и там, и нигде. Музыка, которую он, будучи Уильямом Асквитом Фарнаби, слышал прежде сотни раз, только что снова родилась осознанием, никому не подвластным. Вот почему он сейчас слушал ее впервые. Никем не присвоенный, Четвертый Бранденбургский концерт обладал такой насыщенной красотой, такой глубиной внутреннего смысла, что стал несравненно более великим, чем величие, которое Уилл когда-либо находил в нем, пока он был его личной собственностью.

«Идиот несчастный», – всплыл пузырек с ироничным комментарием. Несчастный идиот, не желавший принимать «да» за ответ ни в чем, кроме эстетики. И все это время он отвергал и отрицал (самим по себе фактом своего существования) ту красоту и тот смысл, которым на самом деле страстно хотел сказать «да». Уильям Асквит Фарнаби в прошлом представлял собой уже забитый грязью фильтр, проходя сквозь который человеческие существа, природа и даже столь любимое им искусство становились более темными, запачканными, приниженными, исковерканными и уродливыми, чем были на самом деле. Этим вечером впервые в жизни его восприятие музыки стало абсолютно свободным. Между сознанием и звуками, сознанием и гармонией, сознанием и смыслом не вторгался больше хаос не имевших ни к чему отношения деталей его биографии, чтобы заглушить музыку или нарушить ее неуместным диссонансом. Сегодня вечером Четвертый Бранденбургский стал чистейшим фактом – нет, благословенным даром, – не испорченным историей его жизни, чужеродными понятиями и укоренившейся глупостью, с которыми он, подобно многим другим несчастным идиотам, не хотел (а в искусстве попросту не умел) принять «да» за ответ, заваливая немыслимым хламом бесценные дары возможных благостных переживаний.

И сегодняшний Четвертый Бранденбургский был не просто не принадлежавшей никому Вещью в Себе. Он каким-то непостижимым образом стал частью Нынешнего События, готового длиться безвременно. Или, точнее (и еще непостижимее, потому что состоял из своих обычных частей, которые проигрывались на нормальной скорости), он вообще не имел окончания. Музыка подчинялась метроному каждой своей фразой, но сумма этих фраз измерялась не секундами или минутами. Существовал темп, но не время. Так что же это было?

«Вечность», – вынужденно ответил на этот вопрос Уилл. А ведь такие слова принадлежали к числу метафизических понятий, граничивших почти с ругательствами, которые любой приличный человек постесняется произнести даже про себя, не говоря уже о том, чтобы упомянуть на публике.

– Вечность, о, братья мои! – сказал он вслух. – Вечность… Но это же пустое слово, как ла-ла-ла!

Но сарказм, о чем он мог бы догадаться заранее, пропал совершенно втуне. Сегодня вечером это слово из двух слогов обладало не менее конкретным значением, чем столь же табуированное слово из четырех букв, пусть и принадлежавшее к другому пласту лексики. Он снова засмеялся.

– Что вас так развеселило? – спросила она.

– Вечность, – ответил он. – Хотите верьте, хотите нет, но она так же реальна, как дерьмо.

– Превосходно, – одобрительно сказала она.

Он сидел, погруженный в неподвижное внимание, отслеживая слухом и внутренним зрением переплетенные потоки звука, переплетенные потоки столь соответствующего звуку и полностью эквивалентного ему света, которые в безвременной последовательности сменяли друг друга. И каждая фраза этой, казалось бы, заслушанной, досконально знакомой музыки становилась беспрецедентным откровением красоты, неудержимо лившейся вверх, как многоструйный фонтан, а потом переходила в очередное откровение, такое же новое и поразительное, как и предыдущее. Поток внутри потока. Поток единственной скрипки, потоки двух блок-флейт, многочисленные потоки клавесина и небольшой, но разнообразной группы струнных инструментов. Отдельные, отчетливо различимые, индивидуальные – но в то же время каждый из потоков функционально сливался с остальными и вносил свое прекрасное звучание в целое, компонентом которого был.

– Боже милостивый! – услышал он собственный шепот.

В безвременной последовательности перемен флейты держали одну длинную ноту, лишенную верхних обертонов, ясную, прозрачную, божественно пустую. Ноту (определение всплыло очередным пузырьком) чистейшей созерцательности. И это было еще одно вдохновенно неприличное слово, которое теперь обрело конкретное значение и могло произноситься без ощущения стыда. Чистая созерцательность, бесстрастная, не зависящая от случайностей, не подлежащая моральным оценкам. Сквозь восходящий поток света он на мгновение различил образ, воспоминание о сиявшем лице Радхи, когда она говорила о любви как о созерцании, о Радхе, сидевшей со скрещенными ногами в сосредоточенной и напряженной неподвижности у спинки кровати, на которой умирала Лакшми. Эта длинная ясная нота обозначала смысл ее слов, становилась слышимым выражением ее молчания. Но все время, то пробиваясь сквозь нее, то сливаясь с небесной пустотой звука флейт, доносились сочные вибрации внутри вибраций, издаваемые скрипкой. А окружала оба этих настроения – созерцательной отстраненности и страстной причастности – сухая и резкая сетка тонов, извлекаемых из струн клавесина. Дух и инстинкт, действие и видимый образ, а вокруг густая соединительная интеллектуальная паутина звуков. Это поддавалось пониманию путем умствований и размышлений, но пониманию, что было совершенно очевидно, только извне, только в терминах совершенно иного рода опыта, радикально отличавшегося от того, что мог объяснить умозрительный дискурс.

– Он как Логический Позитивист, – сказал Уилл.

– Кто?

– Этот клавесин.

Как Логический Позитивист, думал он поверхностной и мелкой частью своего ума, а тем временем в глубине продолжало разворачиваться вневременное Событие из света и звука. Как Логический Позитивист, рассуждающий о Плотине и Жюли де Леспинас.

Музыка снова сменилась, и теперь уже скрипка (но как страстно!) держала долгую ноту созерцательности, а две блок-флейты взяли на себя тему активной сопричастности, а затем повторяли ее – идентичная форма, представленная в другой субстанции, – в тонах отстраненности. И здесь же, верша между ними свой танец, присутствовал Логический Позитивист, абсурдный, но незаменимый, старавшийся объяснить на своем не адекватном цели языке смысл происходившего.

В Вечности, такой же реальной, как дерьмо, он продолжал слушать замысловатые переплетения звуков, продолжал видеть скрещения потоков света, а главное, он продолжал в самом деле быть (там, здесь и нигде) всем тем, что слышал и видел. Но характер света претерпел неожиданную перемену. Те переплетенные лучи, которые стали первыми текучими проявлениями понимания, находившегося за пределами всякого познания, перестали быть непрерывными. Их место вдруг заняла бесконечная череда отдельных форм – форм, все еще содержащих светящееся блаженство единообразного существования, но теперь ограниченного, изолированного и индивидуализированного. Серебристые, розовые, желтые, бледно-зеленые и голубые – из какого-то скрытого источника поплыли светящиеся сферы, а потом в такт музыке сами, но словно по продуманной схеме выстроились в созвездия невероятной сложности и красоты. Неистощимый фонтан стал посылать дискретные струи в решетки, образованные живыми звездами. И он смотрел на них, как будто жил их жизнью и жизнью этой музыки, служившей их эквивалентом. А они продолжали разрастаться в иные узоры, занимавшие все три измерения внутреннего пространства, а потом вновь бесконечно изменялись, проявлялись в новом качестве, приобретая новое значение.

– Что вы слышите? – задала вопрос Сузила.

– Слышу, что вижу, – ответил он. – А вижу, что слышу.

– Как бы вы это описали?

– Судя по первому впечатлению, – сказал Уилл после продолжительной паузы, – судя по тому, что я вижу и слышу, – это акт творения. Но только не мгновенного, а непрерывного, постоянного творения.

– Вечный акт творения, когда из ничего и ниоткуда возникает нечто и в определенном месте, – похоже?

– Так и есть.

– Вы добились прогресса.

Если бы слова давались ему легче, а произнесенные не обессмысливались, Уилл постарался бы объяснить ей, что бездумное понимание и светящееся блаженство были чертовски лучше, чем даже Иоганн Себастьян Бах.

– Добились прогресса, – снова сказала Сузила. – Но вас еще очень многое ждет впереди. Почему бы вам не открыть глаза?

Но Уилл решительно помотал головой.

– Настало время дать себе шанс познать, что есть что.

– Что есть что в этом и заключается, – пробормотал он.

– Нет, не в этом, – заверила она его. – Вы пока увидели, услышали и прочувствовали лишь первое Что. Теперь вы должны посмотреть на второе. Взгляните и соедините эти два явления вместе в единое и всеобъемлющее Что Есть Что. А потому откройте глаза, Уилл. Откройте их широко.

– Хорошо, – сказал он наконец и с огромной неохотой, с неодолимым страхом перед грозящим ему несчастьем открыл глаза. Внутренняя иллюминация тут же оказалась поглощена, буквально проглочена другого рода светом. Фонтанирующие струи форм, цветные созвездия, складывавшиеся в постоянно менявшиеся узоры, уступили место совершенно статичной композиции из вертикалей и диагоналей, из ровных площадок и изогнутых цилиндров, вырезанных из одного из того же материала, выглядевшего как живой агат, и растущих из матрицы, образованной из такого же живого и пульсирующего перламутра. Как только что излечившийся слепец, впервые в жизни открывший для себя мистерию света и цвета, он смотрел на все это с изумленным непониманием. А затем, в конце еще двадцати вневременных повторений Четвертого Бранденбургского концерта, пузырек понимания поднялся к поверхности сознания. Как Уилл вдруг различил, он смотрел на небольшой квадратный столик, позади столика стояло кресло-качалка, а за креслом виднелась чистая стена, покрытая выбеленной штукатуркой. Найденное тут же объяснение несколько приободрило его. Потому что за ту вечность, что он прожил между моментом, когда открыл глаза, и появлением понимания, на что он, собственно, смотрит, противостоявшая ему мистерия еще более углубилась, перейдя из стадии непостижимой красоты в стадию острого ощущения отчужденности и наполнившего его при виде этого зрелища своего рода метафизического ужаса. Впрочем, эта страшная тайна состояла всего лишь из двух предметов мебели и фрагмента стены. Испуг унялся, но удивление только усилилось. Разве возможно, чтобы вещи столь знакомые и обыденные являли собой пресловутое Это? Очевидно, такое возможным не было, но тем не менее именно они предстали его взору.

Его внимание переключилось с геометрических фигур из коричневого агата на перламутровый фон. Формально, понимал он, это называлось «стеной», но на деле, как непосредственный опыт, ощущалось живым процессом, постоянным переходом поверхности из штукатурки и извести в некое сверхъестественное тело – в божественную плоть, которая на глазах Уилла претерпевала модуляции во всем величии своей славы. Из того, что рядовые слова хотели описать как беленую стену, нарождался некий имевший форму дух, непрерывно меняя самые утонченные цветовые оттенки, одновременно бледные и интенсивные, просыпавшиеся словно ото сна и перетекавшие через божественно сиявшую кожу. Чудесно, чудесно! А ведь должны быть еще чудеса, другие миры, которые предстояло завоевать или же покориться им. Он повернул голову влево, и там (подходящие слова всплыли незамедлительно) стоял большой мраморный стол, за которым они ужинали. Но только теперь из глубин сознания стали всплывать все более густые и частые пузырьки. Это дышавшее живым откровением явление под условным названием «стол» выглядело полотном мистического кубиста, плодом вдохновения Хуана Гриса с душой Трахерна – чудом живописи, таким же естественным сокровищем, как постоянно менявшие настроение лепестки водяных лилий.

Повернув голову еще чуть левее, Уилл был чрезвычайно изумлен сверканием драгоценных камней. И каких же странных драгоценностей! Узких плиток изумрудов и топазов, рубинов, сапфиров и лазурита, высившихся в ослепительном блеске ряд за рядом, бесчисленных, как кирпичи в стене обетованного Нового Иерусалима. А потом (в конце вместо начала) явилось слово. В начале были драгоценности, витражи в окнах и райские стены. И только сейчас, после долгой паузы, слова «книжная полка» возникли как предмет для размышлений.

Оторвав взгляд от книжных сокровищ, Уилл обнаружил, что находится посреди тропического пейзажа. Почему? Где? Но потом он вспомнил, что когда он (в другой жизни) впервые вошел в эту комнату, то заметил над книжной полкой большую плохую акварель. Между песчаными дюнами и рощами пальм к морю спускалось постепенно расширявшееся русло реки, а над горизонтом огромные горы из облаков громоздились в бледно-голубом небе. «Беспомощная мазня», – всплыло пузырем из глубин сознания. Перед ним явно была работа не слишком одаренного дилетанта. Но сейчас это уже не играло роли, потому что пейзаж перестал быть акварелью, а стал тем пейзажем, с которого она писалась, – реальная река впадала в реальное море, реальный песок впитывал в себя жар реального солнца, реальные деревья росли на фоне реального неба. Все виделось реальным в крайней степени, абсолютно точно расположенным на своих местах. И эта реальная река, сливавшаяся с реальным морем, превратилась в его сущность, которую вбирал в себя Бог. «Бог» в кавычках, надеюсь? – спросил всплывший пузырь с ироническим вопросом. – Или Бог (!) в модернистском, пиквикском смысле?» Уилл покачал головой. Речь шла о Боге как таковом – о Боге, в которого человек вроде бы никак не мог верить, но тем не менее представшим сейчас перед ним самоочевидным фактом. Пусть в то же время река оставалась рекой и морем был Индийский океан, а не что-то иное, изобретенное изощренной фантазией. Безошибочно узнаваемые земные приметы. Хотя столь же безусловно – проявления божества.

– Где вы сейчас? – поинтересовалась Сузила.

Не поворачивая головы в ее сторону, Уилл ответил:

– На небесах, я полагаю, – и указал на пейзаж.

– На небесах? До сих пор? Когда же вы собираетесь приземлиться здесь, у нас?

Еще один пузырь воспоминания всплыл из глубокой расщелины сознания.

– Меня удерживает нечто очень прочно слившееся со мной, точнее – Некто, обитающий среди света из любого источника.

– Но Вордсворт тоже говорил о тихой и печальной музыке рода человеческого.

– К счастью, – сказал Уилл, – ни одного человеческого существа посреди пейзажа не присутствует.

– Нет даже животных, – добавила она с легким смехом. – Одни лишь облака и очень обманчиво невинные с виду овощи. Вот почему вам лучше посмотреть на то, что на полу.

Уилл опустил взгляд. Доски пола превратились в коричневые воды мутной реки, а коричневая река стала извилистой и длинной диаграммой божественной жизни мира. И в центре диаграммы как раз стояла его собственная правая нога, голая под ремешками сандалии, но на удивление приобретшая три измерения, объемная, как мраморная нога статуи какого-нибудь местного героя, выхваченная из темноты лучом прожектора. «Доски», «вода», «нога» – сквозь легко приходившие объяснительные слова на него смотрела тайна, непостижимая, но и парадоксальным образом понятная. Понятная тем не требовавшим знания пониманием, которое, несмотря на изменившуюся обстановку, все еще оставалось для него доступным.

Внезапно краем глаза он уловил быстрое порывистое движение. Открытость для блаженства и понимания, осознал он, оборачивалась такой же открытостью для страха и полнейшего недоумения. Как некое чужеродное существо, проникшее ему в грудь и бившееся в испуге, его сердце стало стучать с такой силой, что от этого сотрясалось все тело. С тошнотворным предчувствием, что ему предстоит немедленная встреча с Главным Ужасом, Уилл повернул голову и всмотрелся.

– Это всего лишь одна из прирученных ящериц Тома Кришны, – ободряюще заверила Сузила.

Свет оставался по-прежнему ярким, но яркость сменила свое значение, плюс на минус. Блеск чистого зла исходил от каждой серо-зеленой чешуйки на спине этого существа, от обсидиановых глаз и от пульсирующей красной глотки, от окаменело твердых краев его ноздрей и от узкой щелки пасти. Уилл отвернулся. Но тщетно. Главный Ужас пялился на него отовсюду, куда бы он ни бросил взгляд. Те композиции мистических кубистов превратились в сложно устроенные механизмы, не способные делать ничего доброго. Тот тропический пейзаж, среди которого он испытал единение своего существа с Богом, стал теперь одновременно и самой отвратительной викторианской олеографией, которая изображала, вообще говоря, ад. На полках ряды книг – драгоценных камней излучали тьму в тысячи ватт мощностью, делая темноту видимой. И какой же дешевый вид приобрели все прежние сокровища, какими неописуемо вульгарными стали! Там, где прежде виделись золото, жемчуга и драгоценные камни, остались только игрушки с рождественской елки – лишь тусклая пластмасса и крашеные жестянки. Все по-прежнему пульсировало жизнью, но жизнью дешевого съемного лондонского подвала. И это, как подтвердила и музыка тоже, как раз и было тем, что непрерывно создавал Всемогущий, – космических масштабов универсальный магазин, полки которого забиты произведенными в огромных количествах ужасами. Ужасами вульгарности, ужасами боли, жестокости и безвкусицы, дебильного и преднамеренного зла.

– Нет, это не геккон, – услышал он слова Сузилы, – не одна из милых маленьких домашних ящерок. Это какой-то громадный зверюга из джунглей, один из кровососов. Хотя крови они, конечно же, не пьют на самом деле. Просто у них алые глотки, а мордочки багровеют, если их напугать или разозлить. Отсюда и глупое поверье. Посмотрите! Вот он в действии!

Уилл снова бросил взгляд вниз. Сверхъестественно реальный чешуйчатый ужас с черными пустыми глазками, с пастью убийцы, с кроваво-красным горлом выбросил голову вперед, тогда как остальная часть его тела осталась неподвижно лежать на полу. Недвижимая, как сама смерть, всего в каких-то шести дюймах от его ноги.

– Он нашел для себя ужин, – объяснила суть происходившего Сузила. – Приглядитесь к краю ковра слева от себя.

Уилл повернулся в указанном ему направлении.

– Gongylus gongyloides, – продолжала она. – Помните?

Да, он, разумеется, помнил. Того богомола, что уселся на спинку его кровати. Но ведь это случилось в другой жизни. Тогда он видел просто необычного вида насекомое. А сейчас перед ним предстала пара чудовищ размером в дюйм каждое, исключительно неприятных и даже грозных, застигнутых при совокуплении. Их голубоватую бледность рассекали розовые прожилки, крылышки непрерывно трепетали, как лепестки на ветру, обрамленные по краям более темной фиолетовой каймой. Мимикрия под цветы. Но фигуры насекомых оставались ясно различимы. А потом даже раскраска под цветы претерпела изменения. Эти дрожавшие крылышки принадлежали теперь двум покрытым эмалью статуэткам из дешевого подвала, двум действующим моделям кошмара, двум миниатюрным заводным игрушкам, изображавшим случку. А потом одна из кошмарных игрушек, самка, повернула маленькую приплюснутую головку, всю превратившуюся в сплошную разинутую пасть и вытаращенные глаза на конце длинной шеи, – она повернула ее и (о Боже!) начала пожирать голову мужской фигурки. Первым она высосала пурпурный глаз, потом откусила половину голубоватой мордочки. То, что осталось от головы, упало на пол. Не обремененная больше тяжестью огромных глаз и челюстей, шея стала беспорядочно качаться из стороны в сторону. Женская игрушка ухватилась за сочившийся жидкостью обрубок и, пока обезглавленная фигура самца продолжала изображать свою пародию на Ареса в объятиях Афродиты, стала методично жевать.

Уилл краем глаза уловил другое движение, резко повернул голову и успел заметить, как ящерица крадется к его ноге. Ближе, ближе. В страхе он отвел взгляд. Что-то коснулось большого пальца, а потом с щекоткой проползло по подъему ступни. Затем щекотка прекратилась, но он чувствовал на ступне легкий груз, контакт с сухой чешуйчатой кожей. Ему хотелось закричать, но голос пропал, а когда он попытался сойти с места, мышцы отказались подчиняться ему.

Совершенно неподвижно, если не считать пульса, бившегося в красной глотке, чешуйчатый ужас лежал на подъеме его ступни, пялясь ничего не выражавшими глазками на свою обреченную добычу. Сплетенные вместе две действующие модели кошмара подрагивали лепестками на ветру, сотрясаемые по временам спазмами двух агоний: смерти и совокупления. Безвременно минуло столетие. Такт за тактом веселый танец смерти длился и длился. Внезапно кожей ноги он ощутил уколы крохотных когтей. Кровосос сполз с его ступни на пол. И еще, казалось, целую жизнь он пролежал там абсолютно недвижимо. А затем с невероятной скоростью метнулся по доскам пола к ковру. Щелка пасти открылась и снова захлопнулась. Из жующих челюстей торчал только краешек крыла с фиолетовой оторочкой, который продолжал слегка трепетать, как лепесток орхидеи под дуновением бриза. Мелькнула на мгновение пара лапок, но затем и она исчезла.

Уилл содрогнулся и закрыл глаза. Но вдоль границы ощущений, воспоминаний и фантазий Ужас преследовал его. Во флюоресцентном сиянии внутреннего света бесконечная колонна жестяных раскрашенных насекомых и поблескивавших чешуей пресмыкающихся вершила марш по диагонали слева направо, появляясь из какого-то скрытого кошмарного источника и направляясь к неизвестности чудовищной гибели. Миллионы gongylus gongyloides, а в их окружении бесчисленные кровососы. Поедающие и поедаемые – всегда, бесконечно.

И все это время – скрипка, флейта, клавесин – звучало престо из Четвертого Бранденбургского концерта, тоже двигалось вперед в бесконечность. Какой веселенький маршик в стиле рококо! Левой – правой, левой – правой… Да, но какие подавать команды тем, у кого шесть лапок? Вот только они внезапно перестали быть шестилапыми насекомыми, а превратились в двуногих. Бесконечная колонна насекомых неожиданно обернулась столь же бесконечной колонной солдат, марширующих, напоминая марш коричневых рубашек, который он видел на улицах Берлина за год до Войны. Тысячи и тысячи, их знамена колыхались, их форменные гимнастерки отливали в инфернальном освещении, как подсвеченные экскременты. Бесчисленные насекомые, и каждое двигалось с точностью механизма, с готовностью подчиняться, свойственной хорошо натасканной собаке. А лица! Что за лица! Он уже видел их крупным планом в немецких документальных фильмах, в лентах киноновостей, но вот они оказались прямо перед ним – сверхъестественно реальные, объемные и живые. Чудовищное лицо Гитлера, орущего с постоянно открытым ртом. А потом выхваченные из толпы отдельные лица его слушателей. Огромные лица идиотов, бездумно восприимчивых. Лица лунатиков с широко распахнутыми глазами. Лица юных нордических ангелов, погруженных в блаженное видение фантазии. Лица барочных святых, охваченных экстазом. Лица любовников на грани оргазма. Единый Народ, Единое Жизненное Пространство, Единый Лидер. Единство, какое объединяет вместе кишащих насекомых. Не требующее познания понимание нонсенса и дьявольщины. А потом камера кинохроники дает общий план сплоченных рядов, свастик, духовых оркестров и вопящего с высокой трибуны гипнотизера. И снова в сиянии идущего изнутри света колонны похожих на насекомых людей, бесконечно марширующих под мелодию музыки ужаса в стиле рококо. Вперед, солдаты нацизма, вперед, воинство Христово, вперед, марксисты и мусульмане, вперед, каждый народ богоизбранных, каждый Крестоносец и рыцарь Священной Войны! Вперед – к нищете, к мерзости, к смерти! И вдруг Уилл увидел перед собой то, во что превращаются марширующие колонны, когда достигают конечной точки, – тысячи трупов в корейской грязи, бесчисленные груды человеческого мусора по всей африканской пустыне. Потом (поскольку видения менялись со сводящей с ума скоростью и внезапностью) перед ним вновь предстали пять уничтоженных бомбой тел, которые он видел всего несколько месяцев назад на ферме в Алжире, – запрокинутые к небу лица, разорванные глотки. И сразу возник образ двадцатилетней давности – та раздетая догола и мертвая пожилая женщина среди развалин оштукатуренных стен своего дома в лесу Святого Джона. А затем без всякого перехода он оказался в собственной серо-желтой спальне, где в зеркальной дверце гардероба отражались два бледных тела. Это он и Бабз неистово совокуплялись под аккомпанемент его воспоминаний о похоронах Молли и хорошо подобранной на волнах радио Штутгарта музыки для Страстной пятницы – что-то из «Парцифаля» Вагнера.

Сцена сменилась снова. Сначала среди гирлянд из жестяных звезд и праздничных лампочек тетушка Мэри весело улыбалась ему, а потом у него на глазах ее лицо стало чужим, злобным, плачущим – лицом незнакомки, которая заняла ее место в те жуткие недели перед ее окончательным превращением в человеческий мусор. Сияние любви и доброты, а потом словно задернули шторы, закрыли жалюзи и ставни, ключ повернули в замке, и они оказались на своих местах – она на кладбище, а он в своей личной тюрьме, приговоренный к пожизненному одиночному заключению, которое однажды, в не определенное пока утро, закончится смертью. Агония в снятом по дешевке подвальном помещении. Распятие среди украшений рождественской елки. Снаружи или внутри, с открытыми или с закрытыми глазами – но спасения не было. «Нет спасения», – прошептал он про себя, и слова подтвердили непреложность факта, трансформировали догадку в отвратительную неизбежность, которая постоянно открывалась, разверзалась внизу и вела в бездну озлобленной вульгарности, к аду за адом совершенно бессмысленных страданий.

И эти страдания (мысль пришла с мощью истинного озарения) были не просто бессмысленными. Они обладали свойством накапливаться и нарождаться одно из другого. Совершенно очевидно, совершенно ужасающим образом, как она пришла к Молли, к тетушке Мэри и ко всем остальным, смерть посетит и его самого. Настигнет его, но никогда не положит конца этому страху, этому тошнотворному отвращению, этим плаксивым сожалениям, сопровождаемым презрением к самому себе. Бессмертные в своей бессмысленности страдания будут длиться вечно. Во всех остальных отношениях человек был гротескно и печально конечен. Но только не в том, что касалось страданий. Этот темный маленький сгусток материи, который называл себя «Я», оказывался способен на безвременные страдания, которые продолжались вечно, вопреки даже смерти. Боль жизни и боль смерти, рутина повседневных, сменяющих друг друга агоний в дешевом подвале, а потом окончательное распятие среди блеска пластмассовой и жестяной вульгарности, – все более яркая и разрастающаяся, она пребудет с тобой всегда. А свою боль невозможно было даже кому-то передать – изоляция оказывалась полнейшей. Осознание своего существования оборачивалось осознанием того, что ты всегда оставался в одиночестве. Столь же одиноким в мускусном алькове Бабз, как ты всегда оставался наедине с болью в ухе или со сломанной рукой, как останешься один на один со своим смертельным раком, один, когда придет мысль, что все кончено, а остаются только бессмертные страдания.

Но внезапно он понял, что с музыкой начали происходить изменения. Сменился темп. Rallentando[82]. Это был конец. Конец всего и для всех. Веселенького танца смерти и трубного марша, под который шагали к краю пропасти. И вот он – край. Нетвердой походкой они приблизились к нему. Rallentando, rallentando. Падение гибнущего, падение навстречу смерти. И с пунктуальной неизбежностью два ожидаемых аккорда, завершающих и доминирующих, а затем – финал, громкий и безошибочно угадываемый в своей тональности. Что-то царапнуло, раздался резкий щелчок, и наступила тишина. Сквозь открытое окно он мог слышать кваканье лягушек в отдалении и монотонное жужжание роившихся летучих насекомых. Но в то же время каким-то непостижимым образом тишина оставалась полной, ничем не нарушаемой. Как мухи, навсегда застывшие в куске янтаря, все звуки сковало прозрачное беззвучие, путы которого они бессильны были разорвать или хотя бы ослабить. Беззвучие лишало их всякого значения. Безвременно, переходя от одной интенсивности к следующей, тишина лишь становилась все глубже. Тишина словно притаилась в засаде, наблюдая, заговорщицкая тишина, несравненно более зловещая, чем самые злобные звуки марша смерти в стиле рококо, которые ей предшествовали. Это был край той пропасти, к которой музыка подвела его отдельно. Сначала к краю, а потом и через край в вечную тишину.

– Бесконечное страдание, – прошептал он. – И ты не можешь даже говорить, не в состоянии даже кричать.

Скрипнул стул, прошелестел шелк, он почувствовал созданный каким-то движением поток воздуха, обдавший его лицо, близкое присутствие другого человека. Даже с сомкнутыми веками он сумел понять, что Сузила опустилась на колени рядом с ним. Мгновением позже он почувствовал прикосновение ее рук к своему лицу, ладони легли на щеки, пальцы – на виски.

Часы в кухне издали негромкий трескучий звук, а потом стали бить. Один, два, три, четыре… Снаружи в саду порывистый ветер что-то непрерывно шептал, шевеля густой листвой. Мгновение спустя прокричал петух, и почти тут же с почтительной дистанции донесся ответ другого петуха, а потом в одно мгновение – сразу нескольких, еще и еще. Ответ на ответ, отзыв на призыв, новый ответ. Вызов как реакция на вызов, словно на поединок. А затем другой звук влился в этот хор. Четкий и внятный голос, но не человеческий.

– Внимание, – произнес он сквозь перекличку часов и гудение насекомых. – Внимание. Внимание. Внимание.

– Внимание, – сказала сама Сузила.

И пока она повторяла это слово, он почувствовал, как ее пальцы начали шевелиться у него на лбу. Легко, легко. От бровей к линии волос, от каждого из висков к срединной точке между глазами. Вверх и вниз, вперед и назад, размягчая узлы, образовавшиеся в сознании, помогая рассосаться сгусткам тревожного изумления и боли.

– Внимание к этому.

И она усилила давление ладоней на его скулы, давление кончиков пальцев на точки над ушами.

– К этому, – повторила она. – К тому, что происходит сейчас. Ваше лицо между моими руками.

Давление ослабло, а пальцы вновь заскользили по лбу.

– Внимание.

Сквозь разрозненные прочие звуки этот лейтмотив настойчиво повторялся.

– Внимание. Внимание. Внима… – Птичий голос оборвался посреди слова.

Внимание к ее рукам на его лице? Или внимание к этому ужасающему сиянию внутреннего света, к этому потоку пластмассовых и жестяных звезд – и через баррикады вульгарности к тому мешку с мусором, которым когда-то была Молли, к зеркалу в борделе, ко всем бесчисленным трупам в грязи, к пыли и отбросам? И здесь же по-прежнему оставались те ящерицы и миллионы gongylus gongyloides в маршевых колоннах, как и восхищенные, преданно слушающие лица нордических ангелов.

– Внимание, – донесся снова голос майны с противоположной стороны дома. – Внимание.

Уилл помотал головой:

– Внимание к чему?

– К этому! – И она погрузила свои ногти в кожу на его лбу. – К этому. Здесь и сейчас. И тут нет ни капли той романтики, какая присутствует в страдании и даже в боли. Это простое ощущение ногтей. И даже если бы оно сделалось намного сильнее, оно никак не могло бы длиться вечно или неопределенно долго. Ничто не вечно, всему положен свой предел. За исключением, быть может, Природы Будды.

Она совершила движение руками, и контакт перешел от прикосновения ногтей к приложению кожи. Кончики пальцев соскользнули вниз с его бровей и очень нежно задержались на сомкнутых веках. В первое мгновение ему захотелось поморщиться. Им овладел почти смертельный страх. Уж не собиралась ли она лишить его глаз? И он сидел, готовый при любом ее опасном движении откинуть голову назад и вскочить на ноги. Но ничего не случилось. Постепенно весь его страх улетучился, хотя он сохранял полную сосредоточенность на этом столь интимном, неожиданном и потенциально опасном контакте. Ощущение было тем более острым, что глаза представлялись в высшей степени уязвимыми, но зато его острота не оставила ему эмоций, чтобы растрачивать их на внутренний свет, как и на все ужасы и проявления вульгарности, видимые при нем.

– Обратите внимание, – прошептала она.

Но не обращать внимания было попросту невозможно. Пусть мягко, пусть очень деликатно, но ее пальцы пробовали сейчас испытать скорость работы его сознания. И какими же невероятно чувствительными, заметил он вдруг, были ее пальцы! Какая странная покалывающая теплота исходила от них!

– Это как легкий электрический ток, – восхищенно произнес он.

– Но к счастью, – сказала она, – этот электрический сигнал не несет в себе никакой информации. Я прикасаюсь, и вас чуть бьет электричеством от прикосновения, но не происходит передачи данных. Это не общение. Просто обмен жизненной силой, вот и все. – А потом после паузы она спросила: – Вы осознаете, Уилл, что за все те часы, что мы сидим здесь – или в вашем случае за все те столетия, все вечности, – вы ни разу не посмотрели на меня? Ни разу. Вы боитесь того, что можете увидеть?

Он подумал над ее вопросом и наконец кивнул в ответ.

– Вероятно, так оно и было, – сказал он. – Я боялся увидеть нечто, требующее моего участия, нечто, взывающее к действиям с моей стороны.

– А потому вы решили ограничиться Бахом, пейзажами, Чистым Светом и Пустотой.

– Которую вы не позволили мне разглядывать слишком долго, – пожаловался он.

– Потому что Пустота-Шуньята не принесет вам пользы, а может лишь навредить, пока вы не умеете видеть Ясный Свет даже в gongylus gongyloides. И конечно, в людях, – объяснила она. – Что порой бывает сложнее всего. Очень и очень сложно.

– Сложно? – Он подумал о маршировавших колоннах, о телах в зеркале, обо всех других телах, распростертых лицами в грязи, и покачал головой: – Это не сложно. Это невозможно.

– Нет, возможно, – упорствовала она. – Шуньята подразумевает каруну. Пустота – это свет, она включает в себя и сострадание. Жадные созерцатели хотят овладеть светом, не заботясь о сострадании. А просто добрые люди стараются быть сострадательными, но отказываются принимать зрелища, открываемые светом. Как обычно, это вопрос выбора и приятия лучшего из двух разных миров. А теперь, – добавила она, – настало время вам открыть глаза и увидеть, как по-настоящему выглядит человеческое существо.

Кончики пальцев пропали с век, переместились на лоб, коснулись висков, прошлись по щекам и к уголкам рта. Мгновением позже он ощутил прикосновение к своим пальцам. Она взяла обе его руки в свои.

Уилл открыл глаза и впервые с тех пор, как принял средство мокша, посмотрел ей прямо в лицо.

– Боже Всемогущий, – прошептал он через несколько мгновений.

Сузила рассмеялась.

– Что, так же отвратительно, как кровосос? – спросила она.

Но здесь было не до шуток. Уилл в нетерпении помотал головой и продолжал смотреть. Глазницы спрятались в загадочной тени, и за исключением небольшого полукруга света на скуле так же выглядела вся правая сторона ее лица. Зато левая сияла живым золотистым излучением – сверхъестественно ярким, но в этой яркости не виделось ни вульгарности, ни зловещего света, исходившего из тьмы, как не проявилось и того блаженного озарения от отдаленного восхода солнца вечности, которое открылось ему за сомкнутыми веками, когда он увидел драгоценные камни в виде книг, композиции мистических кубистов и оживший пейзаж с акварели. Сейчас он видел перед собой парадокс крайностей, неразделимо слившихся в единое целое. Света, сиявшего из темноты, и темноты в самом центре мощного источника света.

– Это не просто воздействие солнца, – сказал он после очередной паузы, – и это не витражи Шартра. Не адский дешевый подвальчик – и слава богу! Но это все, вместе взятое, но вы, как ни странно, остались узнаваемо собой, и я тоже вроде бы не изменился. Хотя надо ли говорить, что мы оба стали совершенно другими? Вы и я словно на портретах кисти Рембрандта, но тысячекратно более талантливого Рембрандта.

Он снова замолчал, но почти сразу закивал, как будто желал немедленно подтвердить только что сказанное.

– Да, именно так, – продолжал он. – Солнце бьет в окна собора в Шартре, а в окнах дешевого подвала появились сказочной красоты витражи. А ведь этот подвал не перестал быть одновременно камерой пыток, концентрационным лагерем, погребальным склепом с наряженной рождественской елкой. Но только теперь подвал сделался своей противоположностью, забрал у Шартра прелесть солнца в витражах и пролил ее на нас с вами – портреты работы Рембрандта. Вы улавливаете хоть какой-то смысл в моих словах?

– В ваших словах заключен смысл всего этого мира, – заверила она его.

Но Уилл был слишком занят наблюдением за ней, чтобы обращать чрезмерное внимание на ее ответ.

– Вы настолько невероятно красивы, – сказал он потом. – Но будь вы даже уродливы, это не имело бы никакого значения. Вы остались бы достойной кисти Рембрандта, но только пятитысячекратно более гениального Рембрандта, – повторил он понравившийся оборот речи. – И при этом я не хочу переспать с вами. Нет, это неправда. Я бы очень хотел переспать с вами. Очень сильно, вот в чем истина. Но ничего не изменится, если мне это так и не удастся. Я буду продолжать любить вас – любить так, как положено человеку, считающему себя христианином. Любовь, – произнес он, – любовь… Еще одно слово, которое воспринимается чуть ли не грязным. «Влюбиться», «заняться любовью» – с этим все в порядке. Но любовь сама по себе воспринимается неприличным словом, которое я не мог заставить себя вымолвить вслух. Однако теперь, теперь… – Он улыбнулся и покачал головой. – Можете мне не верить, но я начал понимать, что люди имеют в виду, когда говорят: «Бог – это любовь». Какой мне представлялось это банальной глупостью! Но оказывается, что так и есть. Как есть это ваше совершенно необыкновенно прекрасное лицо. – Он склонился, чтобы всмотреться в него пристальнее. – Словно смотришь в хрустальный шар, – добавил он, сам себе не веря. – Видишь все время что-то новое. Вы даже представить себе не можете…

Но она могла себе представить все.

– Не забывайте, – сказала она, – что мне доводилось бывать на вашем месте.

– А вы всматривались потом в лица людей?

Она кивнула:

– В свое собственное в зеркале. И конечно же, в лицо Дугалда. Боже мой! Что было, когда мы с ним в последний раз приняли средство мокша вместе! Он стал выглядеть героем какого-то невероятного мифического эпоса, никогда не существовавшего, – об индийцах в Исландии, о викингах в Тибете. А потом без предупреждения обернулся Майтрейя Буддой. Совершенно точным и узнаваемым Майтрейя Буддой. От него исходило такое сияние! Я и сейчас еще могу…

Она осеклась, и внезапно Уилл обнаружил, что смотрит на Воплощенное Горе с семью мечами, пронзившими сердце. Видя признаки боли в темных глазах и в опущенных уголках рта с красивыми припухлыми губами, он понял – рана для нее оказалась почти смертельной. Понял, потому что его собственное сердце все еще кровоточило. Он сжал ее руки. Разумеется, здесь не помогли бы никакие слова, никакая философия утешения, – существовала только общая для двоих мистерия прикосновения, только такая передача от кожи к коже потока вечности.

– Человек легко оступается, – сказала она потом. – Слишком легко. И очень часто падает.

Она глубоко вздохнула и напрягла плечи.

И снова у него на глазах ее лицо, все ее тело претерпели еще одну метаморфозу. Он видел, что в этом маленьком и хрупком с виду человеческом существе было достаточно сил, чтобы противостоять любым страданиям. Воля, способная тягаться со всеми мечами, которые судьбе было угодно вонзить в нее. Почти угрожающая в величии своей решимости бороться, темная богиня Цирцея сменила только что сидевшую перед ним милосердную Матушку Долорес. Нахлынули воспоминания о том, как этот тихий голос покорил его, рассказывая о лебедях и о соборе, об облаках и о гладкой поверхности воды. И когда он вспомнил все это, лицо перед ним вдруг озарилось осознанием своего триумфа. Не только сила, но и внутренняя властность – он увидел ее отражение на лице, почувствовал ее присутствие и поневоле весь сжался.

– Кто же вы такая?

Сузила посмотрела на него, не говоря ни слова, а потом весело улыбнулась.

– Не надо так пугаться меня, – сказала она потом. – Я уж точно не самка богомола.

Он улыбнулся ей в ответ – улыбнулся смеющейся девочке, обожавшей поцелуи и откровенно приглашавшей к ним.

– Слава Богу! – воскликнул он, и любовь, которая улетучилась было под влиянием испуга, снова нахлынула приливной волной счастья.

– Слава Ему за что?

– За то, что наградил вас благословением чувственности.

Она снова улыбнулась:

– Что ж, шила в мешке не утаишь. По крайней мере такого.

– Вся эта мощь, – сказал он, – вся восхитительная, но ужасающая сила воли! Из вас мог бы получиться отличный Люцифер. Но к счастью, Провидению было угодно…

Он высвободил свою правую руку и подушечкой вытянутого указательного пальца прикоснулся к ее губам.

– Благословенный дар чувственности – вот что спасло вас. Но здесь заключена лишь половина спасения, – понял он, с отвращением вспоминая лишенные любви лихорадочные объятия в розовом алькове. – Только часть спасения. Потому что есть, конечно же, и еще одна важная вещь: то самое познание, кто ты есть на самом деле. – Он немного помолчал, чтобы продолжить: – Мэри с мечами, пронзившими сердце, и Цирцея и Нинон де Ланкло[83], а потом – кто еще теперь? Кто-нибудь вроде Джулианы из Нориджа[84] или Екатерины Генуэзской[85]. В вас на самом деле воплощены все эти женщины?

– И вдобавок полная идиотка, – заверила его она. – Плюс вечно обеспокоенная, но не слишком заботливая мать. Плюс маленькая педантка и мечтательница, какой я была в детстве. Плюс в будущем дряхлая умирающая старуха, которая посмотрела на меня из зеркала, когда мы в последний раз принимали средство мокша вместе. А затем Дугалд тоже посмотрел и увидел, каким он станет еще через сорок лет. А менее чем через месяц, – добавила она, – он был уже мертв.

Человек легко оступается, человек часто падает… Наполовину скрытое в таинственной тени, наполовину сиявшее не менее таинственным золотистым светом, ее лицо снова сделалось маской страдания. Он мог видеть, что глаза, погруженные глубоко в темные глазницы, были теперь закрыты. Она удалилась в какое-то иное время и находилась там одна, где-то не здесь, – с мечами, торчавшими из открытой раны. Снаружи снова начали заливаться петухи, и вторая майна взялась за свои призывы к состраданию – на полтона выше, чем первая.

– Каруна.

– Внимание. Внимание.

Уилл снова поднял руку и коснулся ее губ.

– Ты слышишь, что они говорят?

Прошло много времени, прежде чем она ответила. А потом, уже подняв свою руку, взялась за его палец и с силой прижала к своим губам.

– Спасибо тебе, – сказала она и снова открыла глаза.

– За что ты благодаришь меня? Ты сама научила меня, как поступить.

– А теперь твоя очередь научить своего учителя.

Как пара соперничавших гуру, каждый проповедовавший свою школу духовности, майны, сменяя друг друга, кричали:

– Каруна.

– Внимание.

А потом бессмысленное соревнование вылилось в наложившиеся друг на друга звуки.

– Каруманиекарувникарумание.

Объявляя на весь свет, что именно он был всемогущим повелителем всех курочек, непобедимым бойцом, готовым скрестить шпоры с любым претендентом на это звание, петух в соседнем саду громко провозгласил о своем божественном происхождении.

Улыбка пробилась сквозь маску страдания. Из своего личного мира мечей и памяти Сузила вернулась к реальности.

– Кукареку, – сказала она. – Как же я люблю его! Он похож на Тома Кришну, когда тот обходит всех подряд и просит пощупать, какие крепкие у него мускулы. И этих нелепых птиц, с таким упорством повторяющих добрые советы, которых сами не понимают. Они такие же восхитительные, как и мой малыш.

– А что ты скажешь о других двуногих? – спросил он. – Об их менее восхитительной разновидности?

Вместо ответа она склонилась вперед, ухватила за челку и, подтянув его голову к себе, поцеловала в кончик носа.

– Кстати, о ногах. Тебе самое время двигать своими. – Она встала и подала ему руку. Он ухватился за нее и с ее помощью тоже поднялся со стула. – Негативное карканье и попугайское повторение ложной мудрости, – сказала она. – Вот что портит некоторых из остальных двуногих.

– Есть гарантия, что я больше не вернусь к своей блевотине? – спросил он.

– Вероятно, вернешься, – усмехнулась она. – Но с такой же долей вероятности ты снова придешь сюда.

Между их ногами что-то быстро промелькнуло.

Уилл рассмеялся:

– Вот и мое скудное маленькое воплощение зла от меня сбежало.

Она взяла его за руку, и они вместе подошли к открытому окну. Возвещая о приближении рассвета, легкий ветерок шевелил ветвями пальм и шуршал листьями. Прямо под ними, укоренившийся в заметно сырой и едко пахнувшей почве, рос куст китайских роз – причудливое сплетение глянцево блестевшей листвы и ярко-красных раструбов цветов выхватывал из густой темноты ночи луч лампы, горевшей в их комнате.

– Это невозможно, – сказал он изумленно.

С ним снова был уже узнаваемый бог имени Четырнадцатого июля.

– Это невозможно, – согласилась она. – Но как и все прочее в нашей вселенной, таков непреложный факт. А теперь, когда ты наконец признал мое существование, я дам тебе время разобраться с собственным сердцем.

Он стоял неподвижно, глядя сквозь бесконечную последовательность накопления интенсивности чувств и все более глубоких значений. Слезы сначала наполнили его глаза, а потом потекли по щекам. Он достал носовой платок и вытер лицо.

– Ничего не смог с собой поделать, – сказал он извиняющимся тоном.

Он ничего не мог с собой поделать, потому что не видел другого способа выразить свою благодарность. Благодарность за привилегию быть живым, стать свидетелем чуда – и даже больше, чем просто свидетелем. Он был его частью, одной из его составляющих. Благодарность за полученные дары блаженства и не требующего познаний понимания. Благодарность, что сделался частью божественного единства, одновременно оставаясь простым смертным среди других простых смертных.

– Почему человек плачет от благодарности? – спросил он, убирая платок. – Одному Богу известно, но именно так и происходит.

Пузырек памяти всплыл откуда-то, где хранилось все, в свое время прочитанное.

– «Благодарность – дар небесный», – процитировал он. – Полная чепуха, казалось бы! Но теперь я понял, что Блейк просто зафиксировал на бумаге реальный факт. Она действительно божественна по природе своей.

– И тем более божественна, – сказала Сузила, – что дана нам на земле, а не на небесах.

Внезапно и пугающе сквозь петушиные крики, жужжание ночных насекомых и перекличку двух соперничавших гуру откуда-то издалека донеслись звуки, похожие на перестрелку.

– Это еще что за чертовщина? – удивленно спросила она.

– Да просто мальчишки устроили фейерверк. Стреляют хлопушками, – бездумно и весело ответил он.

Но Сузила покачала головой:

– Мы не поощряем развлечений в виде фейерверков и хлопушек. Их на нашем острове попросту нет.

Затем с дороги позади ограды прилегавшего к дому сада донесся шум тяжелых машин, двигавшихся на пониженных передачах, но делавшийся все громче и громче. Перекрывая даже рев моторов, в громкоговоритель кричал что-то неразборчивое и нечленораздельное одновременно и зычный, и какой-то писклявый голос.

В своих гнездах из бархатных теней листья казались тончайшими срезами нефрита или изумруда, а посреди их драгоценного хаоса фантастическими скульптурами из рубинов сияли пятиконечные звезды. Благодарность, благодарность… Его глаза снова наполнились слезами.

Обрывки неразборчивого визга через громкоговоритель постепенно превратились в более или менее ясные слова. Сам того не желая, он обнаружил, что вслушивается в них.

– Народ острова Пала! – донеслось до него.

Но затем в громкоговорителе что-то захрипело, засвистело. Речь снова стала невнятной. Писк, грохот, снова писк, а затем:

– Народ острова Пала! С вами говорит ваш Раджа… Сохраняйте спокойствие… Встречайте со всем гостеприимством своих друзей, живущих через пролив от нас…

Пришло узнавание.

– Это Муруган.

– Да, и с ним солдаты армии Дипы.

– Прогресс, – гремел неуверенный перевозбужденный голос. – Современный образ жизни… – А потом прыжок от «Сирса и Ребука» в сторону Рани и Кута Хуми. – Истина, – пискнул он, – подлинные ценности… неподдельная духовность… нефть.

– Смотри, смотри! – сказала Сузила. – Они сворачивают сюда, на территорию станции.

Видимые теперь в пространстве между двумя бамбуковыми рощицами, лучи процессии, образованной фарами, на мгновение высветили левую щеку великой статуи Будды у пруда с лотосами, а потом миновали их, еще раз блеснули на образе благословенного высвобождения сознания и опять перевели свет куда-то дальше.

– На древний трон моего отца, – гремел устрашающе тонкий голос, постоянно срывавшийся на визг, – сядет вместе со мной один из мудрых представителей царственного рода моей матери… Два братских народа торжественным маршем, плечом к плечу, рука об руку двинутся в светлое будущее… Отныне мы станем называться Соединенным Королевством Ренданга и Палы… И первым премьер-министром Соединенного Королевства станет великий политический деятель, истинный духовный лидер нации – полковник Дипа…

Кавалькада, подсвеченная фарами, скрылась за рядом других зданий станции, и усиленная громкоговорителем речь снова сделалась совершенно неразборчивой. Но затем огни появились снова, и стали различимы слова оратора.

– Реакционеры, – перешел он на яростные вопли, – предатели идеалов и принципов перманентной революции…

Полным ужаса голосом Сузила прошептала:

– Они остановились рядом с бунгало доктора Роберта.

Оратор произнес последние слова. Фары погасли. Рев двигателей прекратился. В наступившей напряженной тишине продолжали свои неумолчные монологи лягушки. Гудели насекомые. Майны продолжали твердить свои бесконечные добрые советы:

– Внимание.

– Каруна.

Уилл еще раз посмотрел вниз на полыхавший цветами куст и понял, что Сущность мира, как и его собственной личности, уносилась прочь вместе с чистым светом, всегда одновременно неразделимым (каким же очевидным это представлялось сейчас!) с чувством сострадания. Чистый свет, который он, как и большинство людей, предпочитал не видеть, оставаясь слепым для него, сострадание, которому он всегда предпочитал пытки (был ли палачом или жертвой – все равно), чистый свет и сострадание уходили, оставляя ему грязный подвал, тошнотворное одиночество с живой Бабз и мертвой Молли на переднем плане, с Джо Альдегидом где-то посередине, а фоном всему этому служил огромный мир обезличенной силы, подавляющих чисел, коллективной паранойи и организованной дьявольщины. Причем всегда и везде он будет слышать этот истеричный или же, напротив, невозмутимо спокойный голос властного гипнотизера. А за ним выстроится ряд правящих идейных вдохновителей – всегда и везде. И целые толпы глупцов, фанфаронов, спекулянтов, профессиональных лжецов и торговцев дешевыми, отвлекающими внимание развлечениями. А приговоренные к своей участи с колыбели, постоянно подвергающиеся промывкам мозгов, систематически погружаемые в гипнотическое состояние сомнамбул, их облаченные в мундиры жертвы будут послушно маршировать то в одну, то в другую сторону, идти строем всегда и везде, убивая и умирая с послушанием и выучкой дрессированных собачек. И все же, несмотря на абсолютно оправданный отказ принимать «да» за ответ, остается еще один факт, неизменный и непреложный всегда и везде. Этот факт заключался в том, что даже параноик мог приобрести мощь интеллекта, даже дьяволопоклонники обладали способностью любить. Фактом осталось то, что все сущее во всех его проявлениях мог вместить в себя один цветущий куст, одно человеческое лицо. И фактом оставалось существование света. Того самого, который был одновременно и состраданием.

Раздался звук одиночного выстрела. Затем грянули очереди из автоматов.

Сузила закрыла лицо ладонями. Она не могла сдержать дрожи во всем теле. Уилл обнял ее за плечи и крепко прижал к себе.

Труд целых столетий уничтожался всего за одну ночь. И все равно факт оставался фактом – была печаль, но где-то пролегал и конец всех печалей.

Заскрежетали стартеры, снова завелись многочисленные двигатели. Фары и прожекторы включились, и после нескольких минут шумных маневров машины двинулись обратно тем же путем, каким прибыли.

Из громкоговорителя донеслись первые звуки чего-то, напоминавшего марш, но в то же время сладострастный гимн, в котором Уилл почти сразу распознал национальный гимн Ренданга. Затем магнитофон отключили, и снова разнесся визгливый голос Муругана.

– К вам обращается ваш Раджа! – провозгласил он со все возраставшим возбуждением.

После краткого музыкального вступления он почти дословно повторил речь о Прогрессе, Истинных Ценностях, Нефти, Глубокой Духовности. И внезапно, как и появилась, процессия исчезла сначала из виду за зданиями станции, а потом заглохли даже ее звуки. Однако минуту спустя она показалась еще раз, и теперь из громкоговорителя доносился солидный баритон произносившего общие фразы первого премьер-министра нового соединенного королевства.

Кавалькада двигалась медленно, и теперь уже справа свет фар главной бронемашины выхватил из темноты торжественно улыбающийся лик Просветленного. Но лишь на мгновение, а потом лучи переместились дальше. Затем образ Татхагаты возник во второй раз, в третий, в четвертый, в пятый. И вот последняя машина миновала его. Однако даже погрузившись в темноту, факт просветления оставался фактом. Рев моторов стал затихать, риторические фигуры речи из громкоговорителя превратились в невнятное бормотание, и как только шум вторгшихся в этот мир чужаков полностью затих, снова затянули свои трели лягушки, стало слышно неумолчное жужжание насекомых, а из кустов выбрались обе майны.

– Каруна. Каруна.

А следом на полтона ниже:

– Внимание.

Обезьяна и сущность

I. Тэллис

В этот день был убит Ганди, однако на холме Кэлвери гуляющих гораздо больше занимало содержимое корзин со съестным, нежели значение в общем-то заурядного события, свидетелями которого они оказались. Что бы ни утверждали астрономы, Птолемей был совершенно прав: центр Вселенной находится здесь, а не где-то там. Пусть Ганди мертв, но и за письменным столом у себя в кабинете, и за столиком в студийном кафе Боб Бриггз умел говорить только о себе.

– Ты всегда мне помогал, – заверил меня Боб, приготовившись не без удовольствия поведать очередную главу своей биографии.

В сущности, я прекрасно знал – а сам Боб и подавно, – что на самом-то деле никакая помощь ему не нужна. Он любил попадать в переплет; более того, любил поплакаться о своих затруднениях. Как сами неприятности, так и несколько драматизированное их изложение позволяли ему почувствовать себя всеми поэтами-романтиками, вместе взятыми: покончившим с собой Беддоузом, состоявшим во внебрачной связи Байроном, Китсом, зачахшим из-за Фанни Брон, Гарриет, погибшей из-за Шелли. А чувствуя себя всеми поэтами-романтиками сразу, Боб мог хотя бы ненадолго позабыть о двух главных причинах своих невзгод: о том, что он был начисто лишен их таланта и – почти начисто – их сексуальности.

– Мы дошли до точки, – сказал Боб (трагизм, с которым он произнес эти слова, навел меня на мысль, что актер из него вышел бы гораздо более сильный, чем киносценарист), – мы с Элейн дошли до точки и почувствовали себя, словно… словно Мартин Лютер.

– Мартин Лютер? – с некоторым удивлением переспросил я.

– Знаешь: ich kann nicht anders[86]. Мы не могли, просто не могли ничего больше сделать, кроме как отправиться в Акапулько.

А Ганди, подумал я, не оставалось ничего, кроме как пассивно противиться угнетению, отправиться в тюрьму и в конце концов дать себя застрелить.

– Итак, мы сели в самолет и улетели в Акапулько, – продолжал Боб.

– Наконец-то!

– Что ты хочешь этим сказать?

– Но ты ведь уже давненько об этом подумывал, верно?

Боб недовольно поморщился. Мне же вспомнились все наши предыдущие разговоры на эту тему. Следует ли ему сделать Элейн своей любовницей или нет? (Он ставил вопрос в этакой очаровательной старомодной манере.) Следует ему просить у Мириам развода или нет?

Речь шла о разводе с женщиной, которая до сих пор в самом прямом смысле оставалась для него тем, чем была всегда – его единственной любовью; однако в другом, но тоже не менее прямом смысле его единственной любовью была Элейн; причем она стала бы таковой в еще большей степени, решись он наконец (а именно поэтому он и не мог решиться) «сделать ее своей любовницей». Быть или не быть – этот монолог длился уже почти два года и затянулся бы еще лет на десять, будь у Боба возможность гнуть свою линию и дальше. Боб любил, чтобы его затяжные и по преимуществу мнимые неприятности не приобретали нестерпимо плотского оттенка, который мог подвергнуть его сомнительную мужественность очередному унизительному испытанию. Хотя Элейн и находилась под впечатлением красноречия своего поклонника, а также его барочного профиля и ранней седины, ее, по-видимому, все же утомили эти нескончаемые, но исключительно платонические неприятности. Бобу был поставлен ультиматум: или Акапулько, или полный разрыв.

Словом, он был осужден на нарушение супружеской верности так же бесповоротно, как Ганди на пассивность, тюрьму и смерть, но, судя по всему, опасения Боба были глубже, сильнее и в ходе событий вполне подтвердились. Хотя бедолага Боб и не рассказал мне о том, что произошло в Акапулько, однако история получилась явно трогательная и нелепая – об этом красноречиво свидетельствовало то обстоятельство, что Элейн, по словам Боба, «ведет себя странно» и ее уже несколько раз видели в обществе омерзительного молдавского боярина, имя которого я, к счастью, позабыл. Мириам же не ограничилась тем, что не дала Бобу развода: воспользовавшись отсутствием супруга, а также его доверенностью, она перевела на свое имя ранчо, два автомобиля, четыре многоквартирных дома, несколько весьма выгодно расположенных участков земли в Палм-Спрингсе, равно как и все его сбережения. А он между тем задолжал правительству тридцать три тысячи долларов подоходного налога. Однако когда Боб попросил у продюсера обещанные двести пятьдесят долларов прибавки к недельному жалованью, последовало долгое, полное скрытого смысла молчание.

– Ну так как же, Лу?

Внушительно цедя слова, Лу Лаблин ответил:

– Боб, сегодня, в этой студии, прибавки не получил бы даже Иисус Христос.

Сказано это было вполне дружеским тоном, но, когда Боб попытался настаивать, Лу треснул кулаком по столу и заявил, что тот ведет себя не по-американски. Это решило дело.

Боб продолжал рассказывать. Какой сюжет для большого религиозного полотна! – подумал я. Христос выпрашивает у Лаблина жалкую прибавку в двести пятьдесят долларов в неделю и получает решительный отказ. Это была бы одна из излюбленных тем Рембрандта: на ее основе он создал бы десятки рисунков, офортов и полотен. Иисус печально удаляется во мрак неуплаченного подоходного налога, а в золотом луче прожектора, сияя драгоценными каменьями и металлическими бликами, Лу в громадном тюрбане торжествующе усмехается тому, как он обошелся с Мужем Скорбей.

Потом я представил себе, как трактовал бы этот сюжет Брейгель. Большая панорама студии: полным ходом идут съемки мюзикла стоимостью в три миллиона долларов, в котором точно воспроизводятся все мельчайшие детали; две-три тысячи превосходно загримированных актеров; а в нижнем правом углу зритель после долгих поисков обнаруживает наконец Лаблина величиной с кузнечика, глумящегося над еще более тщедушным Иисусом.

– Но у меня была совершенно потрясающая идея сценария, – говорил Боб с тем жизнерадостным воодушевлением, которое для отчаявшегося человека служит альтернативой самоубийству. – Мой агент в восторге: считает, что я смогу продать ее за пятьдесят-шестьдесят тысяч.

И он начал рассказывать.

Все еще размышляя о Христе, стоящем перед Лаблином, я вообразил, как это написал бы Пьеро: блистательно выверенная композиция, равновесие пустот и тел, гармоничных и контрастных тонов, все фигуры пребывают в несокрушимом покое. На головах у Лу и его ассистентов должны быть головные уборы фараонов в виде громадных перевернутых конусов из белого или цветного фетра, которые в мире Пьеро подчеркивают два обстоятельства – четкую геометрическую природу человеческого тела и причудливость жителей Востока. Несмотря на шелковистую легкость, складки каждого одеяния неизбежны и определенны, словно вырезанные из порфира силлогизмы, а все полотно пронизано присутствием платоновского божества, которое с помощью математики навсегда превращает хаос в упорядоченность и красоту искусства.

Однако от Парфенона и «Тимея» формальная логика приводит к тирании, которая в «Государстве» провозглашена идеальной формой правления. В политике эквивалент теоремы – это армия с безукоризненной дисциплиной, а эквивалент сонета или картины – полицейское государство, находящееся под властью диктатуры. Марксист называет себя «научным», а фашист к этому определению добавляет еще одно: он поэт – научный поэт – новой мифологии. Претензии того и другого вполне оправданны: и тот, и другой в реальной жизни прибегают к приемам, доказавшим свою эффективность в лаборатории или башне из слоновой кости. Они упрощают, отделяют и исключают все, что неприменимо для их целей, и готовы пренебречь чем угодно как несущественным; они навязывают свои способы и подтасовывают факты, чтобы доказывать свои излюбленные гипотезы; они отправляют в мусорную корзину все, чему, по их мнению, недостает совершенства. А поскольку они действуют как подлинные мастера своего дела, как серьезные мыслители и опытные экспериментаторы, тюрьмы переполнены, политические еретики гибнут на каторге, права и желания простых людей попираются, Ганди погибают насильственной смертью, а миллионы школьных учителей и радиодикторов от восхода до заката твердят о непогрешимости сильных мира сего, которые в данную минуту оказались у власти.

– И в конце концов, – продолжал Боб, – я не вижу причин, почему кино не должно быть произведением искусства. Этот проклятый торгашеский дух…

Он говорил с праведным негодованием посредственного художника, который обрушивается на козла отпущения, выбранного им, чтобы иметь, на кого свалить плачевные последствия собственной бесталанности.

– Как ты думаешь, Ганди интересовался искусством? – спросил я.

– Ганди? Разумеется, нет.

– Пожалуй, ты прав, – согласился я. – Ни искусством, ни наукой. Потому-то мы его и убили.

– Мы?

– Да, мы. Умные, деятельные, вперед смотрящие почитатели порядка и совершенства. А Ганди был просто реакционер, веривший лишь в людей. В маленьких, убогих людишек, которые сами управляют собою в своих деревушках и поклоняются брахману, являющемуся также и атманом. Такого терпеть было нельзя. Неудивительно, что мы его укокошили.

Я говорил и одновременно размышлял, что это еще не все. Еще была непоследовательность, почти измена. Человек, который верил лишь в людей, дал втянуть себя в массовое нечеловеческое безумие национализма, в якобы сверхчеловеческое, а на самом деле дьявольское стремление учредить народное государство. Он дал втянуть себя во все это, воображая, что ему удастся унять безумие и все, что есть в государстве сатанинского, превратить в некое подобие человеческого. Однако национализм и политика силы оказались ему не по зубам. Святой может исцелить наше безумие не из середки, не изнутри, а только снаружи, находясь вне нас. Если он станет деталью машины, одержимой коллективным сумасшествием, случится одно из двух. Он либо останется самим собой, и тогда машина будет какое-то время его использовать, а потом, когда он сделается бесполезен, выбросит или уничтожит. В противном случае он будет переделан по образу и подобию механизма, с которым и против которого работает, и тогда мы увидим, что святая инквизиция в союзе с каким-нибудь тираном готовит торжество привилегий церкви.

– Так вот, возвращаясь к их торгашескому духу, – проговорил Боб. – Позволь привести тебе пример…

Но я думал о том, что мечта о порядке порождает тиранию, мечта о красоте – чудовищ и насилие. Недаром Афина, покровительница искусств, является также богиней военных наук, божественной начальницей любого генерального штаба. Мы убили Ганди, потому что после короткой (и смертельной) политической игры он отказался от нашей мечты о народном порядке, о социальной и экономической красоте; потому что он попытался напомнить нам о конкретном и всеобъемлющем факте существования реальных людей и внутреннего Света.

Заголовки, которые я видел этим утром в газетах, были иносказательны, они содержали не только сам факт, но и аллегорию и пророчество. Этим символичным актом мы, так стремящиеся к миру, отвергли единственное средство его достижения и предостерегли всех, кому случится в будущем отстаивать иные пути, нежели те, что неизбежно ведут к войне.

– Ладно, если ты допил кофе, то пошли, – сказал Боб.

Мы встали и выбрались на солнце. Боб взял меня за руку и пожал ее.

– Ты очень мне помог, – снова заверил он.

– Хотелось бы надеяться, Боб.

– Но ведь так оно и есть, так и есть.

Быть может, оно действительно так и было: выплеснув свои неприятности перед благожелательным слушателем, он почувствовал себя лучше, как-то приблизился к поэтам-романтикам.

Несколько минут мы молча шли мимо проекционных и домиков администраторов в стиле Чурригеры. На дверях самого большого из них висела внушительная бронзовая табличка с надписью «Лу Лаблин».

– Как насчет прибавки? – поинтересовался я. – Может, зайдем, попробуем еще разок?

Боб скорбно усмехнулся, и снова наступило молчание. Когда он наконец заговорил, голос его звучал задумчиво:

– Бедный старина Ганди! Мне кажется, самым большим его секретом было умение ничего не желать для себя.

– Да, пожалуй, это один из его секретов.

– Боже, как хочется иметь поменьше желаний!

– Мне тоже, – с жаром согласился я.

– Ведь когда наконец получаешь желаемое, всегда оказывается, что это вовсе не то, о чем ты мечтал.

Боб вздохнул и опять замолк. Он явно размышлял об Акапулько, об ужасной необходимости перейти от затяжного к неминуемому, от смутного и показного к слишком уж конкретно плотскому.

Миновав улицу с административными домиками, мы пересекли стоянку для машин и углубились в ущелье между высоченными звуковыми павильонами. Мимо проехал трактор с низким прицепом, на котором стояла нижняя половина западной двери итальянского собора XIII века.

– Это для «Екатерины Сиенской».

– А что это?

– Новый фильм Гедды Бодди. Два года назад я сделал сценарий. Потом его передали Стрейгеру. А после его переписала команда О’Тула – Менендеса – Богуславского. Мерзость!

Мимо прогрохотал еще один прицеп с верхней половиной соборной двери и кафедрой работы Никколо Пизано.

– Если вдуматься, она в некотором смысле очень похожа на Ганди, – проговорил я.

– Кто? Гедда?

– Нет, Екатерина.

– А, понимаю. Я думал, ты говоришь про набедренную повязку.

– Я говорю о святых в политике, – пояснил я. – С нею, конечно, не расправились, но лишь потому, что она рано умерла. Последствия ее политики просто не успели проявиться. У тебя было все это в сценарии?

Боб покачал головой:

– Слишком грустно. Публика любит, чтобы звездам сопутствовала удача. И потом, разве можно говорить о церковной политике? Получится нечто явно антикатолическое, что может легко превратиться в антиамериканское. Нет, мы не рискуем, а сосредоточиваемся на парне, которому она диктует свои письма. Он без памяти влюблен, но все это очень возвышенно и духовно, а когда она умирает, он уединяется и молится перед ее портретом. Там есть еще другой парень, который на самом деле за ней ухаживал. Она упоминет об этом в письмах. Играется это так, как того заслуживает. Они все еще надеются заполучить Хамфри…

Громкий гудок заставил Боба подпрыгнуть.

– Осторожно!

Боб схватил меня за руку и дернул назад. Из двора позади сценарного отдела на дорогу вылетел двухтонный грузовик.

– Смотреть надо, куда прете! – проезжая мимо нас, заорал водитель.

– Идиот! – огрызнулся Боб и обратился ко мне: – Видел, что он везет? Сценарии. – Он покачал головой. – Их сожгут. Чего они и заслуживают. Литературы тут на миллион долларов.

Он рассмеялся с мелодраматической горечью.

Проехав ярдов двадцать, грузовик резко свернул вправо. По-видимому, скорость была слишком высока: под действием центробежной силы с полдюжины лежавших сверху сценариев высыпалось на дорогу. Словно пленники инквизиции, чудом спасшиеся от костра, подумал я.

– Парень не умеет водить, – проворчал Боб. – В один прекрасный день кого-нибудь задавит.

– Давай-ка посмотрим, кому удалось спастись.

Я поднял ближайший том.

– «Девушка не уступит мужчине», сценарий Альбертины Кребс.

Боб припомнил сценарий. Гадость.

– А что ты скажешь об «Аманде»? – Я перелистал несколько страниц. – Похоже, мюзикл. Стихи какие-то:

Амелия хочет есть, Но Аманда хочет мужчину…

– Не надо! – не дал мне закончить Боб. – Он стоил четыре с половиной миллиона в период битвы за повышение курса доллара.

Я бросил «Аманду» и поднял еще один раскрывшийся том. Мне бросилось в глаза, что переплет у него зеленый, а не обычный для студии темно-красный.

– «Обезьяна и сущность», – прочел я вслух сделанную от руки надпись на обложке.

– «Обезьяна и сущность»? – несколько удивленно переспросил Боб.

Я перевернул форзац.

– «Новый киносценарий Уильяма Тэллиса, ранчо Коттонвуд, Мурсия, Калифорния». А здесь карандашная приписка: «Уведомление об отклонении послано двадцать шестого ноября сорок седьмого года. Конверт с обратным адресом отсутствует. Сжечь». Последнее слово подчеркнуто дважды.

– Такое добро они получают тысячами, – пояснил Боб.

Я принялся листать сценарий.

– Снова стихи.

– О Господи! – с отвращением воскликнул Боб.

Я начал читать:

Но это ж ясно.

Это знает каждый школьник.

Цель обезьяной выбрана, лишь средства – человеком.

Кормилец Papio[87] и бабуинский содержанец,

Несется к нам на все готовый разум.

Он здесь, воняя философией, тиранам славословит;

Здесь, Пруссии клеврет, с общедоступной «Историей» Гегеля под мышкой,

Здесь, с медициной вместе, готов ввести гормоны половые от Обезьяньего Царя.

Он здесь, с риторикою вместе: слагает вирши он, она их следом пишет;

Здесь, с математикою вместе, готов направить все свои ракеты

На дом сиротский, что за океаном;

Он здесь – уже нацелился, и фимиам курит благочестиво,

И ждет, что Богородица скомандует: «Огонь!»

Я умолк. Мы с Бобом вопросительно переглянулись.

– Что ты об этом думаешь? – поинтересовался он в конце концов.

Я пожал плечами. Я действительно не знал, что думать.

– Во всяком случае, не выбрасывай, – попросил Боб. – Хочу просмотреть остальное.

Мы двинулись в путь, еще раз завернули за угол и оказались у францисканского монастыря, окруженного пальмами; это и было здание, где размещались сценаристы.

– Тэллис, – пробормотал Боб, когда мы вошли. – Уильям Тэллис… – Он покачал головой. – Никогда о нем не слышал. Кстати, Мурсия – это где?

В следующее воскресенье мы уже знали ответ – не теоретически, из карты, а практически: мы отправились туда на «Бьюике» Боба (точнее, Мириам) со скоростью восемьдесят миль в час. Мурсия, штат Калифорния, представляла собой две красные заправочные колонки и крошечную бакалейную лавчонку на юго-западной оконечности пустыни Мохаве.

Долгая засуха кончилась два дня назад. Небо было все еще затянуто тучами, с запада устойчиво дул холодный ветер. Под шапкой сероватых облаков горы Сан-Габриэль казались призрачными и белели свежевыпавшим снегом. Однако далеко в пустыне, на севере, сверкала длинная узкая полоса золотого солнца. Вокруг преобладали темно-серые и серебряные, а также бледно-золотые и желтовато-коричневые цвета пустынной растительности – полыни, чертополоха и гречихи; кое-где виднелись раскорячившиеся юкки – у одних стволы были гладкими, у других покрыты высохшими колючками, а концы их изломанных ветвей украшали гроздья шипов зеленоватого металлического оттенка.

Глухой старик, которому нам пришлось кричать в ухо, в конце концов понял, о чем мы его спрашиваем. Ранчо Коттонвуд? Еще бы не знать! Нужно проехать примерно милю на юг по этой грязной дороге, потом повернуть на восток, проехать еще три четверти мили вдоль оросительной канавы – и все. Старик собрался было сообщить нам еще какие-то подробности, но Бобу стало невтерпеж. Он выжал сцепление, и мы уехали.

Вдоль канавы росли посаженные человеческой рукой ивы и тополя, пытавшиеся среди этой суровой пустынной растительности жить другой, более легкой и приятной жизнью. Сейчас они были безлисты – скелеты деревьев, белеющие на фоне неба, но мне ясно виделось, какой сочной будет через три месяца зелень их молодых листьев в лучах палящего солнца.

Слишком быстро ехавшую машину неожиданно тряхнуло на выбоине. Боб чертыхнулся.

– Не понимаю, как нормальный человек мог поселиться в конце такой дороги.

– Вероятно, он просто ездит медленнее, – осмелился предположить я.

Боб не удостоил меня даже взглядом. Машина продолжала грохотать на той же скорости. Я попытался сосредоточиться на пейзаже.

Тем временем пустыня бесшумно, но необычайно стремительно преобразилась. Тучи разогнало, и солнце освещало теперь ближайшие к нам обрывистые и иззубренные холмы, которые неизвестно почему вздымались среди бескрайней равнины, словно острова. Еще минуту назад они были черны и мертвы. Теперь – внезапно ожили; перед ними еще лежала тень, за ними клубилась тьма. Они словно светились сами по себе.

Я тронул Боба за руку и указал на холмы:

– Теперь понимаешь, почему Тэллис поселился в конце этой дороги?

Боб быстро посмотрел в сторону, объехал упавшую юкку, еще раз на долю секунды задержал взгляд на пустыне и снова перевел глаза на дорогу.

– Это напоминает мне одну гравюру Гойи – ты знаешь, о чем я говорю. Женщина едет верхом на жеребце, а тот, повернув голову и захватив зубами край ее платья, старается стащить всадницу с седла или разорвать ее одежду. Она смеется, радуется как сумасшедшая. А на заднем плане – равнина с такими же, как здесь, торчащими холмами. Но если к холмам Гойи присмотреться, то видишь, что это вовсе не холмы, а припавшие к земле животные – наполовину крысы, наполовину ящерицы величиною с гору. Я купил Элейн репродукцию этой гравюры.

Снова наступило молчание, и я подумал, что Элейн не поняла намека. Она позволила жеребцу стащить себя на землю и лежала, безудержно хохоча, а крупные зубы уже рвали ее корсаж, в клочья раздирали юбку, пощипывали нежную кожу; это было страшно и восхитительно – трепет перед неминуемой болью. А потом, в Акапулько, огромные крысы-ящерицы восстали от своего каменного сна, и бедняга Боб внезапно оказался не в окружении прелестных и томных граций или роя смешливых купидонов с розовыми попками, а среди чудовищ.

Тем временем мы добрались до места. За росшими вдоль канавы деревьями, под высоченным тополем стоял белый каркасный дом, по одну сторону которого виднелась ветряная мельница, по другую – амбар из рифленого железа. Ворота были закрыты. Боб остановил машину, и мы вылезли. К столбу ворот была прибита белая доска. На ней красовалась выведенная неумелой рукой ярко-красная надпись:

Пиявки лобзанья, и спрута объятья,

И ласки гориллы, от похоти шалой…

А люди вам нравятся – ваши собратья?

Да нет, пожалуй.

Это про тебя, ступай отсюда.

– Похоже, мы приехали правильно, – заметил я.

Боб кивнул. Мы открыли ворота, прошли по плотно утоптанной земле широкого двора и постучались. Дверь отворилась почти мгновенно: на пороге стояла полная пожилая женщина в очках, одетая в голубое хлопчатобумажное платье в цветочек и видавшую виды красную кофту. Женщина дружелюбно улыбнулась и спросила:

– Сломалась машина?

Мы отрицательно покачали головами, и Боб объяснил, что мы приехали к мистеру Тэллису.

– К мистеру Тэллису?

Улыбка на лице нашей собеседницы увяла; женщина посерьезнела и покачала головой.

– Разве вы не знаете? – спросила она. – Мистер Тэллис оставил нас полтора месяца назад.

– Вы имеете в виду умер?

– Оставил нас, – повторила она и принялась рассказывать.

Мистер Тэллис снял дом на год. Они же с мужем переехали в старую лачугу за амбаром. Правда, уборная там снаружи, но они к этому привыкли, еще когда жили в Северной Дакоте, да и зима, по счастью, выдалась теплая. Во всяком случае, они радовались деньгам – при теперешних-то ценах! – да и мистер Тэллис был очень мил, особенно когда они поняли, что он любит уединение.

– Должно быть, это он повесил объявление на воротах?

Пожилая леди кивнула и объяснила, что это-де такая уловка и что снимать доску она не намерена.

– Он долго болел? – поинтересовался я.

– Совсем не болел, – отозвалась она. – Хотя постоянно твердил про больное сердце.

Из-за него-то мистер Тэллис и оставил этот мир. В ванной. Она нашла его там однажды утром, принеся ему из лавки кварту молока и дюжину яиц. Он был уже холодный как камень. Наверное, пролежал всю ночь. В жизни она не испытывала подобного потрясения. А сколько хлопот потом – никто ведь не знал, есть ли у него где-нибудь родня. Вызвали врача, затем шерифа и, только получив разрешение суда, похоронили беднягу, который к тому времени уже отнюдь не благоухал. А потом его книги, бумаги и одежду сложили в коробки и запечатали, и теперь все это хранится где-то в Лос-Анджелесе – на случай, если объявится наследник. Теперь они с мужем снова перебрались в дом, и она чувствует себя неловко, потому что бедный мистер Тэллис заплатил вперед и мог бы жить здесь еще четыре месяца. Но, с другой стороны, конечно, она рада, потому что пошли дожди, иногда и снег, и уборная в доме, а не во дворе, как когда они жили в лачуге, – большое дело.

Она замолчала и перевела дух. Мы с Бобом переглянулись.

– Раз так, мы, пожалуй, поедем, – сказал я.

Однако пожилая леди и слышать об этом не хотела.

– Зайдите, – принялась настаивать она, – ну зайдите же.

Мы немного помялись, но уступили и прошли вслед за нею через крошечную прихожую в гостиную. В углу горела керосиновая печка; жаркий воздух был насыщен почти осязаемым запахом жареного и пеленок. У окна в качалке сидел похожий на гнома старичок и читал воскресный комикс. Рядом с ним бледная девушка с озабоченным лицом – на вид ей было не больше семнадцати – держала на одной руке младенца, а другой застегивала розовую кофточку. Ребенок срыгнул: в уголках рта у него появились пузырьки молока. Оставив последнюю пуговицу незастегнутой, юная мама нежно утерла надутые губки младенца. Из открытой двери в соседнюю комнату доносилось свежее сопрано, исполнявшее под гитару «И час грядет».

– Это мой муж, мистер Коултон, – объявила пожилая женщина.

– Рад познакомиться, – не отрывая глаз от комикса, проговорил гном.

– А это наша внучка Кейти. Она в прошлом году вышла замуж.

– Вижу, – отозвался Боб. Он поклонился девушке и отпустил ей одну из своих знаменитых обаятельных улыбок. Кейти взглянула на него, словно он был предметом меблировки, застегнула последнюю пуговицу, молча повернулась и полезла по крутой лестнице на верхний этаж.

– А это, – указывая на нас с Бобом, продолжала м-с Коултон, – друзья мистера Тэллиса.

Нам пришлось объяснить, что это не совсем так. Нам известна лишь работа мистера Тэллиса: она нас так заинтересовала, что мы приехали сюда в надежде познакомиться с ним и вот узнали трагическую весть о его кончине.

Мистер Коултон поднял взгляд от газеты.

– Шестьдесят шесть, – сказал он. – Ему было всего шестьдесят шесть. А мне – семьдесят два. В октябре исполнилось.

Он торжествующе хихикнул, словно одержал победу, и вернулся к своему Смерчу Гордону – неуязвимому, бессмертному Смерчу, вечно странствующему рыцарю дев, но, увы, не таких, каковы они на самом деле, а таких, какими видятся идеалистам от бюстгальтерного производства.

– Я просмотрел то, что мистер Тэллис прислал к нам на студию, – проговорил Боб.

Гном опять поднял глаза.

– Вы киношник? – осведомился он.

Боб подтвердил.

Музыка в соседней комнате внезапно оборвалась на середине фразы.

– Важная шишка? – спросил мистер Коултон.

С очаровательной напускной скромностью Боб заверил его, что он всего-навсего сценарист, режиссурой балуется лишь от случая к случаю.

Гном медленно покивал:

– Я читал в газете, что Голдвин сказал, будто всем важным шишкам наполовину срежут жалованье.

Его глазки радостно блеснули, и он опять торжествующе хихикнул. Затем, внезапно потеряв интерес к реальности, он вернулся к своим мифам.

Иисус перед Лаблином! Я попытался уйти от болезненной темы, осведомившись у м-с Коултон, знала ли она, что Тэллис интересовался кино. Однако пока я задавал этот вопрос, ее внимание привлекли шаги в соседней комнате.

Я обернулся. В дверях, одетая в черный свитер и клетчатую юбку, стояла – кто? Леди Гамильтон в 16 лет, Нинон де Ланкло того периода, когда Колиньи лишил ее девственности, la petite Морфиль[88], Анна Каренина в классной комнате.

– Это Рози, – гордо объявила м-с Коултон, – наша вторая внучка. Рози учится пению, хочет стать киноактрисой, – доверительно сообщила она Бобу.

– Как интересно! – с энтузиазмом воскликнул Боб, поднявшись и пожимая руку будущей леди Гамильтон.

– Может, вы что-нибудь ей посоветуете? – предложила любящая бабка.

– Буду счастлив.

– Принеси еще стул, Рози.

Девушка вскинула ресницы и бросила на Боба короткий, но внимательный взгляд.

– Не возражаете, если мы посидим на кухне? – спросила она.

– Ну разумеется, нет!

Они скрылись в глубине дома. Глянув в окно, я увидел, что холмы снова в тени. Крысы-ящерицы закрыли глаза и притворились мертвыми – но только чтобы усыпить бдительность жертвы.

– Это больше чем удача, – говорила м-с Коултон, – это перст провидения! Как раз когда Рози нужна поддержка, появляется важная шишка из кино.

– Как раз когда кино вот-вот прогорит, как и эстрада, – не поднимая глаз от страницы, вмешался гном.

– Почему ты так говоришь?

– Это не я, это Голдвин, – ответил старик.

Из кухни донесся смех, на удивление младенческий. Боб явно делал успехи. Я почувствовал приближение второй поездки в Акапулько – с последствиями, еще более катастрофическими, чем после первой.

Бесхитростная сводница м-с Коултон радостно улыбнулась.

– Мне нравится ваш приятель, – сказала она. – Умеет обращаться с детьми. Никакого дешевого форса.

Я молча проглотил скрытый укор и опять спросил, знает ли она, что мистер Тэллис интересовался кино.

Она кивнула. Да, он говорил ей, что послал что-то на одну из студий. Хотел немного подзаработать. Не для себя – он хоть и потерял почти все, что у него когда-то было, но на жизнь ему хватало. Нет, ему нужны были деньги, чтобы посылать в Европу. Он был женат на немецкой девушке – давно, еще перед Первой мировой войной. Потом они развелись, и она с ребенком осталась в Германии. А теперь в живых осталась одна внучка. Мистер Тэллис хотел, чтобы она приехала сюда, но в Вашингтоне не разрешили. Поэтому ему оставалось лишь послать ей побольше денег, чтобы она могла нормально питаться и закончить учение. Вот он и написал для кино эту штуку.

Ее слова вдруг напомнили мне эпизод из сценария Тэллиса – что-то о детях послевоенной Европы, продававших себя за плитку шоколада. Не была ли его внучка одной из таких девочек? «Ich давать тебе Schokolade, du давать мне Liebe[89]. Поняла?» Они понимали прекрасно. Плитка до и две после.

– А что случилось с его женой? И с родителями внучки? – спросил я.

– Они оставили нас, – ответила м-с Коултон. – Кажется, они были евреи или что-то в этом роде.

– Заметьте, – внезапно вмешался гном, – я не против евреев. Но все же… – Он помолчал. – Может, Гитлер был не такой уж болван.

Я понял, что на сей раз он вынес вердикт всяческим возмутителям спокойствия.

Из кухни снова послышался взрыв детского веселья. Шестнадцатилетняя леди Гамильтон смеялась так, словно ей было лет одиннадцать. А между тем насколько точно выверен и технически совершенен был взгляд, которым она встретила Боба! Сильнее всего в Рози настораживало, конечно, то, что она была невинной и одновременно искушенной, расчетливой искательницей приключений и вместе с тем школьницей с косичками.

– Он женился вторично, – продолжала пожилая леди, не обращая внимания ни на хихиканье, ни на антисемитизм. – На актрисе. Он мне говорил, как ее звали, да я позабыла. Но это продолжалось недолго. Она сбежала с каким-то типом. И правильно, я считаю, раз у него осталась жена в Германии. Не нравится мне, когда разводятся да выходят за чужих мужей.

Наступило молчание; я мысленно пытался представить биографию мистера Тэллиса, которого в жизни не видел. Молодой человек из Новой Англии. Из хорошей семьи, образован неплохо, но без педантичности. Одарен, но не настолько, чтобы променять досужую жизнь на тяготы профессионального писательства. Из Гарварда отправился в Европу, вел приятную жизнь, везде знакомился с самыми интересными людьми. А потом в Мюнхене – я в этом убежден – он влюбился. Мысленно я представил себе девушку в немецком эквиваленте одежд статуи Свободы – дочь какого-нибудь преуспевающего художника либо покровителя искусств. Одно из тех почти бесплотных созданий, которые были зыбким продуктом вильгельмовского благосостояния и культуры; существо, одновременно неуверенное и впечатлительное, очаровательно непредсказуемое и убийственно идеалистическое, tief [90] и немецкое. Тэллис влюбился, женился, несмотря на холодность жены, произвел ребенка и едва не задохнулся в гнетущей душевности домашней атмосферы. Какими свежими и здоровыми в сравнении с этим показались ему воздух Парижа и окружение молодой бродвейской актрисы, которую он встретил, приехав туда отдохнуть.

La belle Américaine,

Qui rend les hommes fous,

Dans deux ou trois semaines

Partira pour Corfou[91].

Но эта не уехала на Корфу, а если и уехала, то в обществе Тэллиса. И она не была ни холодной, ни зыбкой, ни неуверенной, ни впечатлительной, ни глубокой, ни душевной; снобизма от искусства в ней тоже не было. К несчастью, она была до некоторой степени сукой. И с годами степень эта все росла. К тому времени, как Тэллис с нею развелся, она превратилась в суку окончательно.

Оглянувшись назад с выгодной позиции 1947 года, придуманный мною Тэллис мог весьма отчетливо увидеть все, что он наделал: ради физического удовольствия, сопровождавшегося возбуждением и исполнением эротических мечтаний, обрек жену и дочь на смерть от руки маньяков, а внучку – на ласки первого попавшегося солдата или спекулянта с полными карманами леденцов либо способного прилично накормить.

Романтические фантазии! Я повернулся к м-с Коултон.

– Жаль, что я его не знал, – проговорил я.

– Он вам понравился бы, – убежденно ответила она. – Мистер Тэллис нам всем нравился. Я хочу вам кое-что сказать, – продолжала она. – Всякий раз, когда я езжу в Ланкастер, в дамский бридж-клуб, я захожу на кладбище навестить его.

– И я уверен, что это ему противно, – добавил гном.

– Но, Элмер! – протестующе воскликнула его жена.

– Да я же слышал, как мистер Тэллис сам говорил об этом, – не сдавался мистер Коултон. – И не раз. «Если я умру здесь, – говорил он, – то пусть меня схоронят в пустыне».

– То же самое он написал в сценарии, который прислал на студию, – подтвердил я.

– Правда? – В голосе м-с Коултон послышалось явное недоверие.

– Да, он даже описал могилу, в какой хотел бы лежать. Одинокую могилу под юккой.

– Я мог бы ему объяснить, что это незаконно, – вставил гном. – С тех пор как владельцы похоронных контор протащили в Сакраменто свое предложение. Я знаю случай, когда человека пришлось выкопать через двадцать лет после того, как его похоронили за теми холмами. – Он махнул рукой в сторону гойевских ящеровидных крыс. – Чтобы все уладить, племяннику пришлось выложить триста долларов.

При этом воспоминании гном хихикнул.

– А вот я не хочу, чтобы меня хоронили в пустыне, – категорично заявила его жена.

– Почему?

– Слишком одиноко, – ответила она. – Просто ужасно.

Пока я раздумывал, о чем говорить дальше, по лестнице с пеленкой в руке спустилась бледная юная мать. На секунду остановившись, она заглянула в кухню.

– Послушай-ка, Рози, – проговорила она низким сердитым голосом, – теперь тебе неплохо бы для разнообразия поработать.

С этими словами она отвернулась и направилась в прихожую, где через открытую дверь виднелись все удобства ванной комнаты.

– Опять у него понос, – проходя мимо бабки, с горечью констатировала она.

Раскрасневшаяся, с горящими глазами, будущая леди Гамильтон вышла из кухни. За нею в дверном проеме показался будущий Гамильтон, который изо всех сил пытался представить себе, как он станет лордом Нельсоном.

– Бабуля, мистер Бриггз считает, что сможет устроить мне кинопробу, – сообщила девушка.

Вот идиот! Я встал.

– Нам пора, Боб, – сказал я, понимая, что уже слишком поздно.

Через приоткрытую дверь из ванной доносилось хлюпанье стираемых в тазу пеленок.

– Слушай, – шепнул я Бобу, когда мы проходили мимо.

– Что слушать? – удивился он.

Я пожал плечами. У них есть уши, а не слышат.

Таким образом, в тот раз мы ближе всего подобрались к Тэллису во плоти. В том, что написано ниже, читатель найдет отражение его мыслей. Я публикую текст «Обезьяны и сущности» таким, каким он ко мне попал, без каких бы то ни было переделок и комментариев.

II. Сценарий

Титры; в конце – под аккомпанемент труб и хора ликующих ангелов имя ПРОДЮСЕРА.

Музыка меняется; и если бы Дебюсси был жив, он сделал бы ее невероятно утонченной, аристократичной, начисто лишив вагнеровской похотливости и развязности, равно как штраусовской вульгарности. Дело в том, что на экране – предрассветный час, причем снятый не на «Техниколоре», а на кое-чем получше. Кажется, ночь замешкалась во мраке почти гладкого моря, однако по краям неба прозрачно-бледная зелень – чем ближе к зениту, тем голубее. На востоке еще видна утренняя звезда.

Рассказчик

Невыразимая красота, непостижимый покой…

Но, увы, на нашем экране

Этот символ символов,

Наверное, будет похож

На иллюстрацию миссис Имярек

К стихотворению Эллы

Уилер Уилкокс.

Из всего высокого, что есть в природе,

Искусство слишком часто производит

Только смешное.

Но нужно идти на риск,

Потому что вам, сидящим в зале,

Как угодно, любою ценой,

Ценою стишков Уилкокс или еще похуже,

Как-то нужно напомнить,

Вас нужно заставить вспомнить,

Вас нужно умолить, чтобы вы захотели

Понять, что есть что.

* * *

По мере того как Рассказчик говорит, символ символов вечности постепенно исчезает, и на экране появляется переполненный зал роскошного кинотеатра. Свет становится ярче, и мы вдруг видим, что зрители – это хорошо одетые бабуины обоих полов и всех возрастов, от детей до впавших в детство.

Рассказчик

Но человек —

Гордец с недолгой и непрочной властью —

Не знает и того, в чем убежден.

Безлика его сущность перед небом,

Она так корчит рожи обезьяньи,

Что ангелы рыдают.

Новый кадр: обезьяны внимательно смотрят на экран. На фоне декораций, какие способны выдумать только Семирамида или «Метро-Голдвин-Майер», мы видим полногрудую молодую бабуинку в перламутровом вечернем платье, с ярко накрашенными губами, мордой, напудренной лиловой пудрой, и горящими, подведенными черной тушью глазами. Сладострастно покачиваясь – насколько позволяют ей короткие ноги, – она выходит на ярко освещенную сцену ночного клуба и под аплодисменты нескольких сотен пар волосатых рук приближается к микрофону в стиле Людовика XV. За ней на легкой стальной цепочке, прикрепленной к собачьему ошейнику, выходит на четвереньках Майкл Фарадей.

Рассказчик

«Не знает и того, в чем убежден…» Едва ли следует добавлять: то, что мы называем знанием, – лишь другая форма невежества, разумеется, высокоорганизованная, глубоко научная, но именно поэтому и более полная, более чреватая злобными обезьянами. Когда невежество было просто невежеством, мы уподоблялись лемурам, мартышкам и ревунам. Сегодня же благодаря нашему знанию – высшему невежеству – человек возвысился до такой степени, что самый последний из нас – это бабуин, а самый великий – орангутан или, если он возвел себя в ранг спасителя общества, даже самая настоящая горилла.

Юная бабуинка тем временем дошла до микрофона. Обернувшись, она замечает, что Фарадей стоит на коленях, пытаясь распрямить согнутую ноющую спину.

– Место, сэр, место!

Тон у нее повелительный; она наносит старику удар своим хлыстом с коралловой ручкой. Фарадей отшатывается и опять опускается на четвереньки; публика в зале радостно хохочет. Бабуинка посылает ей воздушный поцелуй, затем, подвинув микрофон поближе, обнажает свои громадные зубы и альковным контральто начинает с придыханием самоновейший шлягер.

Любовь, любовь, любовь,

Любовь, ты – квинтэссенция

Всего, о чем я думаю, что совершаю я.

Хочу, хочу, хочу,

Хочу детумесценции,

Хочу тебя.

Крупный план: лицо Фарадея, на котором последовательно появляются изумление, отвращение, негодование и, наконец, такие стыд и мука, что по морщинистым щекам начинают катиться слезы.

Монтажная композиция: кадры, изображающие радиослушателей в Земле Радиофицированной.

Полная бабуинка-домохозяйка жарит колбасу, а динамик дарит ей воображаемое исполнение и реальное обострение самых сокровенных ее желаний.

Маленький бабуинчик встает в кроватке, достает с комода портативный радиоприемник и настраивает его на обещание детумесценции.

Бабуин-финансист средних лет отрывается от биржевых бюллетеней и слушает: глаза закрыты, на губах экстатическая улыбка. Хочу, хочу, хочу, хочу.

Двое бабуинов-подростков неумело обнимаются под музыку в стоящей у обочины машине. «Хочу тебя-а». Рты и лапы крупным планом.

Снова кадры с плачущим Фарадеем. Певица оборачивается, замечает его искаженное лицо, в гневе вскрикивает и принимается бить старика: один жестокий удар следует за другим; публика оглушительно рукоплещет. Золотые и яшмовые стены ночного клуба тают, и в течение нескольких секунд мы видим обезьяну и ее мудрого пленника на фоне рассветного полумрака первого эпизода. Затем фигуры постепенно исчезают, и перед нами остается лишь символ символов вечности.

Рассказчик

Море, яркая звезда, бескрайний кристалл неба – ну, конечно, вы их помните! Конечно! Неужели же вы забыли, неужели никогда так и не открыли для себя того, что лежит за пределами умственного зоосада, за пределами сумасшедшего дома, что внутри вас, за пределами всего этого Бродвея театриков воображения, в которых яркими огнями всегда горит лишь ваше имя?

Камера проходит по небу, и вот линию горизонта разрывает черный иззубренный силуэт скалистого острова. Мимо острова плывет большая четырехмачтовая шхуна. Камера приближается, и мы видим, что шхуна идет под новозеландским флагом и называется «Кентербери». Капитан и кучка пассажиров стоят у поручней, напряженно глядя на восток. Сквозь их бинокли нам видна линия голого побережья. И тут почти внезапно из-за силуэтов далеких гор встает солнце.

Рассказчик

Только что народившийся яркий день – это двадцатое февраля две тысячи сто восьмого года, а мужчины и женщины на палубе – это члены новозеландской экспедиции по вторичному открытию Северной Америки. Обойденная воюющими сторонами в третьей мировой войне – вряд ли нужно говорить, что не из соображений гуманности, а просто потому, что, так же как и Экваториальная Африка, она находилась слишком далеко, чтобы кто-нибудь стал тратить время на ее уничтожение, – Новая Зеландия выжила и даже скромненько процветала в своей изоляции, которая из-за опасного уровня радиоактивного заражения в остальных частях света была почти абсолютной в течение более ста лет. Теперь опасность миновала, и первые исследователи отправились вновь открывать Америку, но на этот раз с запада. А тем временем на другой стороне планеты чернокожие люди спустились по Нилу и пересекли Средиземное море. Как прекрасны ритуальные пляски в населенных летучими мышами залах Матери Парламентов! А лабиринты Ватикана – что за превосходное место для проведения долгих и замысловатых обрядов обрезания женщин! Мы всегда получаем именно то, что просим.

Экран темнеет, слышен гром орудийной пальбы. Когда свет загорается снова, позади группы бабуинов в мундирах, опустившись на корточки, сидит на привязи доктор Альберт Эйнштейн.

Камера движется по узкой полосе ничейной земли, усеянной камнями, сломанными деревьями и трупами, и останавливается на другой группе животных – с другими знаками отличия и под другим флагом, однако с таким же доктором Альбертом Эйнштейном, на такой же привязи, точно так же сидящим на корточках подле их высоченных сапог. Под взъерошенными волосами на добром, наивном лице выражение болезненного смущения. Камера перемещается туда и обратно, от одного Эйнштейна к другому. Крупный план: два одинаковых лица уставились друг на друга сквозь частокол начищенных кожаных сапог своих хозяев.

На звуковой дорожке голос, саксофоны и виолончели дружно тоскуют по детумесценции.

– Это ты, Альберт? – неуверенно спрашивает один из Эйнштейнов.

Другой медленно кивает:

– Боюсь, что да, Альберт.

Внезапный ветер полощет в небе флаги враждующих армий. Цветные узоры на флагах раскрываются, затем флаги опять сворачиваются, вновь разворачиваются и опять свертываются.

Рассказчик

Вертикальные полосы, горизонтальные полосы, крестики и нолики, орлы и молоты. Чисто условные знаки. Но всякая реальность, если к ней привязан знак, уже зависит от своего знака. Госвами и Али жили мирно. Но у меня есть флаг, у тебя есть флаг, у всех бабуино-божественных детей есть флаги. Даже Али и Госвами имеют флаги, и вот благодаря этому оправдывается многое: например, тот, у кого есть крайняя плоть, выпускает кишки тому, у кого ее нет, обрезанец стреляет в необрезанца, насилует его жену и поджаривает его детей на медленном огне.

Но тем временем над флагами плывут громады облаков, за облаками – голубая пустота, символ нашей безликой сущности, а у основания флагштока растут пшеница, и изумрудный рис, и просо. Хлеб для плоти и хлеб для духа. Нам нужно сделать выбор между хлебом и флагами. И вряд ли нужно добавлять, что мы почти единодушно выбираем флаги.

Камера опускается от флагов к Эйнштейнам, а с них переходит на обильно украшенных знаками отличия генштабистов на заднем плане. Неожиданно оба фельдмаршалиссимуса одновременно подают какую-то команду. Мгновенно с обеих сторон появляются бабуины-техники с моторизованными аэрозольными установками. На баках с аэрозолем одной армии написано слово «Супертуляремия», на баках противника – «Сап повышенного качества, 99,44 % чистоты гарантируется». У каждой группы техников с собой талисман – Луи Пастер на цепочке. Звуковая дорожка напоминает о девушке-бабуинке: «Хочу, хочу, хочу, хочу детумесценции…» Вскоре эти сладострастные напевы переходят в мелодию «Земля надежды и славы», исполняемую сводным духовым оркестром и четырнадцатитысячным хором.

Рассказчик

Что за земля, ты спросишь? Я отвечу:

Любая старая земля.

И слава, ясно, Обезьяньему Царю.

Что ж до надежды,

Ее – будь счастливо твое сердечко – нет вообще,

Есть лишь катастрофически большая вероятность

Внезапного конца

Или мучительнейшей, дюйм за дюймом,

Последней и неисцелимой

Детумесценции.

Крупный план: лапы и вентили; затем камера отъезжает. Из баков вырываются клубы желтого дыма и лениво ползут по ничейной земле навстречу друг другу.

Рассказчик

Сап, друзья мои, сап – болезнь лошадиная, у людей встречается редко. Но не бойтесь: наука легко может превратить ее в болезнь универсальную. А вот и ее симптомы. Дикие боли во всех суставах. Гнойники по телу. Под кожей – твердые узелки, которые в конце концов прорываются и превращаются в шелушащиеся язвы. Тем временем воспаляется слизистая оболочка носа, откуда начинает обильно выделяться зловонный гной. В ноздрях вскоре образуются язвы, которые поражают окружающие кости и хрящи. С носа инфекция переходит на глаза, рот, глотку и бронхиальное дерево. Через три недели большинство больных умирают. Позаботиться о том, чтобы умирали все поголовно, было поручено группе блестящих молодых докторов наук, которые служат сейчас вашему правительству. И не только ему, а всем другим, избранным или самолично назначившим себя организаторами всемирной коллективной шизофрении. Биологи, патологи, физиологи – вот они идут домой, к семьям, после тяжелого трудового дня в лабораториях. Объятия сладкой женушки, возня с детками. Спокойный обед с друзьями, затем вечер камерной музыки, а может, умный разговор о политике или философии. В одиннадцать – постель и привычный экстаз супружеской любви. А утром, после апельсинового сока и овсяных хлопьев, они опять спешат на службу – выяснять, каким образом еще большее число семей, таких же как их собственные, можно отравить еще более смертоносным штаммом bacillus mallei[92].

Маршалиссимусы снова выкрикивают команду. Обезьяны в сапогах, отвечающие за запас гениев в каждой армии, резко щелкают бичами и дергают за сворки.

Крупный план: Эйнштейны пробуют сопротивляться.

– Нет, нет… не могу. Говорю же, не могу.

– Предатель!

– Где твой патриотизм?

– Грязный коммунист!

– Вонючий буржуа! Фашист!

– Красный империалист!

– Капиталист-монополист!

– Получай же!

– Получай!

Избитых, исполосованных плетьми, полузадушенных Эйнштейнов подтаскивают наконец к неким подобиям караульных будок. Внутри будок – приборные панели с циферблатами, кнопками и тумблерами.

Рассказчик

Но это ж ясно.

Это знает каждый школьник.

Цель обезьяной выбрана, лишь средства – человеком.

Кормилец Papio и бабуинский содержанец,

Несется к нам на все готовый разум.

Он здесь, воняя философией, тиранам славословит;

Здесь Пруссии клеврет, с общедоступной «Историей» Гегеля под мышкой;

Здесь, с медициной вместе, готов ввести гормоны половые от Обезьяньего Царя.

Он здесь, с риторикою вместе: слагает вирши он, она их следом пишет,

Здесь, с математикою вместе, готов направить все свои ракеты

На дом сиротский, что за океаном;

Он здесь – уже нацелился, и фимиам курит благочестиво,

И ждет, что Богородица скомандует: «Огонь!»

Духовой оркестр уступает место самому заунывному из «Вурлитцеров», вместо «Земли надежды и славы» звучит «Христово воинство». В сопровождении его высокопреподобия настоятеля и капитула величественно шествует его преосвященство бабуин-епископ Бронкса, держа посох в унизанной перстнями лапе; он собирается благословить обоих фельдмаршалиссимусов на их патриотические начинания.

Рассказчик

Церковь и государство,

Алчность и коварство —

Два бабуина в одной верховной горилле.

Omnes[93]

Аминь, аминь.

Епископ

In nominem Babuini[94].

На звуковой дорожке звучит лишь vox humana[95] и ангельские голоса певчих.

«Крест (dim) святой (рр) нас в битву (ff) за собой ведет».

Огромные лапы ставят Эйнштейнов на ноги; крупным планом камера показывает, как эти лапы сжимают кисти ученых. Пальцы, которые писали уравнения и исполняли музыку Иоганна Себастьяна Баха, направляемые обезьянами, хватаются за рукояти рубильников и с ужасом и отвращением опускают их вниз. Слышен негромкий щелчок, затем надолго наступает тишина, которую в конце концов прерывает голос Рассказчика.

Рассказчик

Даже реактивным снарядам, летящим со сверхзвуковой скоростью, требуется определенное время, чтобы достичь цели. Давайте-ка поэтому перекусим, ребята, в ожидании Судного дня!

Обезьяны открывают ранцы, швыряют Эйнштейнам по куску хлеба, несколько морковок и кусочков сахара, а сами наваливаются на ром и копченую колбасу.

Наплыв: палуба шхуны, ученые экспедиции тоже завтракают.

Рассказчик

Это – некоторые из переживших Судный день. Что за милые люди! И цивилизация, которую они представляют, тоже милая. Конечно, ничего особенно захватывающего и эффектного. Ни Парфенонов или Сикстинских капелл, ни Ньютонов, Моцартов и Шекспиров, но зато ни Эццелино, ни Наполеонов, Гитлеров и Джеев Гулдов, ни инквизиции и НКВД, ни чисток, ни погромов, ни судов Линча. Ни высот, ни бездн, но зато вдоволь молока для детей, сравнительно высокий интеллектуальный коэффициент и все прочее – спокойно, провинциально, весьма уютно, разумно и гуманно.

Один из стоящих на палубе подносит к глазам бинокль и всматривается в берег, до которого всего мили две. Внезапно у него вырывается радостное и удивленное восклицание.

– Взгляните-ка! – Он передает бинокль одному из спутников. – Там, на гребне холма.

Тот смотрит.

Крупный план: низкие холмы. На верхушке одного из них на фоне неба вырисовываются три нефтяные вышки, словно оборудование модернизированной Голгофы повышенной производительности.

– Нефть! – возбужденно восклицает второй наблюдатель. – И вышки еще стоят.

– Еще стоят?

Общее изумление.

– Это означает, – говорит старый геолог профессор Крейги, – что взрывов здесь практически не было.

– Взрывы совершенно не обязательны, – объясняет его коллега с кафедры ядерной физики. – Радиоактивное заражение действует не хуже и на гораздо больших площадях.

– Вы, похоже, забыли о бактериях и вирусах, – вступает в разговор биолог профессор Грэмпиен. Он говорит тоном человека, который почувствовал себя ущемленным.

Его молодая жена – она всего-навсего антрополог и не может поэтому внести в спор свою лепту – ограничивается тем, что бросает на физика злобный взгляд.

Ботаник мисс Этель Хук, которой твидовый костюм придает весьма спортивный, а очки в роговой оправе – весьма интеллигентный вид, напоминает, что тут почти наверняка и в больших масштабах имело место заражение растений. За подтверждением она оборачивается к своему коллеге доктору Пулу; тот одобрительно кивает.

– Болезни продовольственных культур, – наставительно сообщает он, – должны быть рассчитаны на длительный эффект, едва ли менее серьезный, нежели эффект, производимый расщепляемыми веществами или искусственными пандемиями. Возьмем, к примеру, картофель…

– Ну, стоит ли заниматься всякой мудреной галиматьей? – грубовато выпаливает механик экспедиции доктор Кадворт. – Перережьте водоснабжение, и через неделю все будет кончено. Без водички – кверху лапками птички, – в восторге от своей шутки оглушительно хохочет он.

Тем временем психолог доктор Шнеглок сидит и слушает с улыбкой, едва маскирующей презрение.

– А к чему заниматься водоснабжением? – осведомляется он. – Нужно лишь пригрозить соседу оружием массового уничтожения. Остальное предоставьте панике. Вспомните-ка, что, к примеру, сделала психологическая подготовка с Нью-Йорком. Коротковолновые трансляции из-за океана, заголовки в вечерних газетах. В результате восемь миллионов жителей тут же принялись затаптывать друг друга насмерть на мостах и в туннелях. Выжившие рассеялись за городом – словно саранча, словно полчища чумных крыс. Они заражали воду. Распространяли брюшной тиф, дифтерит, венерические болезни. Кусали, рвали, грабили, убивали, насиловали. Питались дохлыми собаками и трупами детей. По ним без предупреждения открывали огонь фермеры, их избивала дубинками полиция, обстреливала из пулеметов национальная гвардия, их вешали комитеты самообороны. То же самое происходило в Чикаго, Детройте, Филадельфии, Вашингтоне, Лондоне, Париже, Бомбее, Шанхае, Токио, Москве, Киеве и Сталинграде – в каждой столице, в каждом промышленном центре, в каждом порту, на каждом железнодорожном узле, во всем мире. Цивилизация была разрушена без единого выстрела. Никак не могу понять: почему военные считают, что без бомб не обойтись?

Рассказчик

Любовь изгоняет страх, страх в свой черед изгоняет любовь. И не только любовь. Страх изгоняет ум, доброту, изгоняет всякую мысль о красоте и правде. Остается лишь немое или нарочито юмористическое бездумие человека, который прекрасно знает, что непотребное Нечто сидит в углу его комнаты и что дверь заперта, а окон и вовсе нет. И вот оно набрасывается на него. Человек чувствует пальцы на своем рукаве, в нос ему бьет смрадное дыхание – это помощник палача чуть ли не с нежностью наклонился к нему. «Твоя очередь, приятель. Будь добр, сюда». На секунду тихий ужас человека превращается в ярость – сколь неистовую, столь же тщетную. И нет уже человека, живущего среди себе подобных, нет разумного существа, членораздельно разговаривающего с другим разумным существом, – есть лишь капкан и в нем окровавленное животное, которое бьется и визжит. Ведь в конце концов страх изгоняет и человеческую сущность. А страх, милые мои друзья, страх – это основа основ, фундамент современной жизни. Страх перед разрекламированной техникой, которая, поднимая уровень нашей жизни, увеличивает вероятность нашей насильственной смерти. Страх перед наукой, которая одной рукой отбирает больше, нежели столь щедро дает другой. Страх перед явно гибельными институтами, за которые мы в нашей самоубийственной преданности готовы убивать и умирать. Страх перед великими людьми, под возгласы всенародного одобрения возвышенными нами до власти, которую они неминуемо используют, чтобы убивать нас или превращать в рабов. Страх перед войной, которой мы не хотим, и тем не менее делаем все, чтобы ее развязать.

* * *

Пока Рассказчик говорит, на экране наплыв: бабуины и пленные Эйнштейны завтракают под открытым небом. Они со смаком едят и пьют, а тем временем на звуковой дорожке первые два такта «Христова воинства» повторяются опять и опять, быстрее и быстрее, громче и громче. Внезапно музыку прерывает первый страшный взрыв. Темнота. Затем долгие и оглушительные взрывы, грохот, визг, вой. Потом наступает тишина, экран светлеет, и снова на нем предрассветный час и утренняя звезда; слышна нежная музыка.

Рассказчик

Невыразимая красота, непостижимый покой…

Далеко на горизонте в небо вздымается столб розоватого дыма, приобретает форму громадной поганки и висит, заслоняя одинокую планету.

Наплыв: все та же сцена завтрака. Все бабуины мертвы. Оба Эйнштейна, в кошмарных ожогах, лежат под останками того, что еще недавно было цветущей яблоней. Из стоящего неподалеку бака все еще выползает «Сап повышенного качества».

На заднем плане – огромная канализационная труба, расколотая со стороны моря.

Рассказчик

Парфенон, Колизей —

О слава Греции, величье и т. д.

Есть и другие —

Фивы и Копан, Ареццо и Аджанта;

То – города, что брали силой небо

И спящую Божественную мудрость.

Виктория же славу заслужила,

Бесспорно, лишь одним ватерклозетом,

А Франклин Делано снискал величье

Сей исполинской сточною трубою,

Давно сухой, разбитой… Ихавод!

Презервативы из нее давно

(Нетонущие, как надежда или похоть)

Сей дикий брег не убеляют, словно россыпь

То ль анемонов, то ли маргариток.

Первый Эйнштейн

– За что? Почему?

Второй Эйнштейн

– Мы же никому не делали зла…

Первый Эйнштейн

– Жили только ради истины…

Рассказчик

Вот потому-то вы и умираете на жестокой службе у бабуинов. Паскаль объяснил все это еще более трехсот лет назад. «Из истины мы делаем идола, но истина без сострадания – это не Бог, а лишь мысленное его отображение, это идол, которого мы не должны любить и которому не должны поклоняться». Вы жили ради поклонения идолу. Но в конечном счете имя каждого идола – Молох. Вот так-то, друзья мои, вот так-то.

Подхваченные внезапным порывом ветра неподвижные клубы ядовитого газа бесшумно ползут, его зеленовато-гнойные кольца крутятся вокруг цветов яблони, потом опускаются и окутывают распростертые фигуры. Сдавленные хрипы возвещают о том, что наука двадцатого века наложила на себя руки.

Наплыв: мыс на побережье Южной Калифорнии, милях в двадцати западнее Лос-Анджелеса. Ученые экспедиции высаживаются из вельбота.

Тем временем ученые во главе с доктором Крейги пересекли пляж, взобрались на пологую скалу и движутся песчаной, выветренной равниной к далеким нефтяным вышкам на холмах.

Камера задерживается на докторе Пуле, главном ботанике экспедиции. Словно пасущаяся овца, он переходит от растения к растению, рассматривая цветы через лупу, собирая образцы в специальную коробку и делая пометки в черной книжечке.

Рассказчик

А вот и наш герой – Алфред Пул, доктор наук, более известный своим студентам и младшим коллегам как Тихоня-Пул. Это прозвище, увы, к нему весьма подходит. Как видите, он не урод, член Новозеландского королевского общества и, безусловно, не дурак, однако в практической жизни ум его словно бы лежит под спудом, а привлекательность никак не может раскрыться. Он живет как будто за стеклянной стеной: его всем видно, и сам он всех видит, но вот вступить в контакт не в состоянии. А виной тому – и доктор Шнеглок с кафедры психологии охотно вам все объяснит, – виной тому его преданная и глубоко вдовствующая мать, эта святая, этот нравственный оплот, этот вампир, до сих пор занимающий председательское место за обеденным столом сына и собственными руками стирающий его шелковые сорочки и самоотверженно штопающий его носки.

Кипя энтузиазмом, в кадре появляется мисс Хук.

– Ну разве не интересно, Алфред? – восклицает она.

– Очень, – учтиво отвечает доктор Пул.

– Увидеть Yucca gloriosa[96] на ее родине, в естественной обстановке – ну кто мог предположить, что нам представится такой случай? И Artemisia tridentata[97]!

– На Artemisia еще есть несколько цветков, – замечает доктор Пул. – Вы не заметили в них ничего необычного?

Мисс Хук разглядывает цветки, потом отрицательно качает головой.

– Они гораздо крупнее тех, что описаны в старинных учебниках, – с явно сдерживаемым волнением говорит он.

– Гораздо крупнее? – повторяет она. Ее лицо оживляется. – Алфред, неужели вы думаете?..

– Готов поспорить, – кивает доктор Пул, – это тетраплоидия. Вызвана гамма-облучением.

– О, Алфред! – в восторге восклицает мисс Хук.

Рассказчик

В своем твидовом костюме и роговых очках Этель Хук являет собой образец необычайно цветущей, удивительно расторопной и чрезвычайно английской девушки – на такой вам и в голову не придет жениться, если только вы сами не столь же цветущи, не в той же мере англичанин и не расторопны в еще большей степени. Видимо, именно потому в свои тридцать пять Этель еще не замужем. Еще нет, но она смеет надеяться, что скоро положение изменится. И хотя милый Алфред еще не сделал ей предложения, она точно знает (и знает, что он тоже знает): его матери этого очень хочется, а ведь Алфред – образцово послушный сын. К тому же у них так много общего: ботаника, университет, поэзия Вордсворта. Она уверена, что, прежде чем они вернутся в Окленд, обо всем уже будет договорено – скромная церемония, совершенная милым доктором Трильямсом, медовый месяц в Южных Альпах, возвращение в чудный домик в Маунт-Идене, а через полтора года первый ребенок…

В кадре остальные члены экспедиции, карабкающиеся на холм с нефтяными вышками. Идущий впереди профессор Крейги останавливается, утирает лоб и пересчитывает своих подопечных.

– А где Пул? – спрашивает он. – И Этель Хук?

Кто-то делает движение рукой, и на дальнем плане мы видим фигурки ботаников.

В кадре снова профессор Крейги: он прикладывает руки рупором ко рту и зовет:

– Пул! Пул!

– Чего вы не дадите им немножко полюбезничать? – добродушно осведомляется Кадворт.

– Вот еще! Полюбезничать! – насмешливо фыркает доктор Шнеглок.

– Но ведь она явно к нему неравнодушна.

– Где двое, там и шашни.

– Уж будьте уверены, она заставит его сделать предложение.

– С таким же успехом можно ожидать, что он переспит с собственной матерью, – многозначительно замечает доктор Шнеглок.

– Пул! – снова кричит профессор Крейги и, повернувшись к остальным, раздраженно добавляет: – Терпеть не могу, когда кто-то отстает. В незнакомой стране… Кто его знает…

И снова принимается орать.

В кадре опять доктор Пул и мисс Хук. Услышав крики, они отрываются от своей тетраплоидной Artemisia, машут руками и спешат вдогонку остальным. Внезапно доктор Пул замечает нечто, заставляющее его громко вскрикнуть.

– Смотрите! – Он указывает пальцем.

– Что это?

– Echinocactus hexaedrophorus[98], да какой красивый!

Средний план: доктор Пул замечает среди зарослей полыни полуразрушенный домик. Крупный план: кактус у двери между двумя камнями. В кадре снова доктор Пул. Из висящего на поясе кожаного футляра он достает длинный и узкий садовый совок.

– Вы хотите его выкопать?

Вместо ответа он подходит к кактусу и присаживается на корточки.

– Профессор Крейги рассердится, – протестует мисс Хук.

– Догоните и успокойте его.

Несколько секунд мисс Хук озабоченно смотрит на доктора Пула.

– Мне так не хочется оставлять вас одного, Алфред.

– Вы говорите, словно я пятилетний ребенок, – раздраженно отвечает он. – Ступайте, я сказал.

Он отворачивается и принимается выкапывать кактус.

Мисс Хук подчиняется не сразу, а какое-то время молча смотрит на него.

Рассказчик

Трагедия – это фарс, вызывающий у нас сочувствие, фарс – трагедия, которая происходит не с нами. Этакая твидовая и радостная, цветущая и расторопная мисс Хук – объект самого легкого сатирического жанра и вместе с тем субъект личного дневника. Какие пылающие закаты видела она и безуспешно пыталась описать! Какие бархатные, сладострастные летние ночи! Какие чудные, поэтичные весенние дни! И, разумеется, потоки чувств, искушения, надежды, страстный стук сердца, унизительные разочарования! И вот теперь, после всех этих лет, после стольких заседаний комитета, стольких прочитанных лекций и проверенных экзаменационных работ, теперь наконец, двигаясь Его неисповедимыми путями, она чувствует, что Бог сделал ее ответственной за этого беспомощного и несчастного человека. Он несчастлив и беспомощен – потому-то она и любит его, безо всякой романтики, конечно, совсем не так, как того кудрявого негодяя, который пятнадцать лет назад лишил ее покоя, а потом женился на дочери богатого подрядчика, но любит тем не менее искренне, крепко, покровительственно и нежно.

– Ладно, – наконец соглашается она. – Я пойду. Но обещайте, что вы недолго.

– Конечно, недолго.

Она поворачивается и уходит. Доктор Пул смотрит ей вслед, затем, оставшись один и облегченно вздохнув, снова принимается копать.

Рассказчик

«Никогда, – повторяет он про себя, – никогда! И пусть мать говорит что угодно». Он уважает мисс Хук как ботаника, полагается на нее как на организатора и восхищается ею как особой возвышенной, тем не менее мысль о том, чтобы стать с нею плотью единой, так же невозможна для него, как, скажем, попрание категорического императива.

Внезапно сзади, из развалин домика, преспокойно выходят трое мужчин злодейской наружности – чернобородых, грязных и оборванных; несколько секунд они стоят неподвижно, а потом набрасываются на ничего не подозревающего ботаника и, прежде чем тот успевает вскрикнуть, заталкивают ему в рот кляп, связывают руки за спиной и утаскивают в лощину, подальше от глаз его спутников.

Наплыв: панорама южной Калифорнии с пятидесятимильной высоты, из стратосферы. Камера приближается к земле; слышен голос Рассказчика.

Рассказчик

Над морем облака и тускло-золотые горы,

Долины в черно-синей тьме,

Сушь рыжих, словно львы, равнин,

Речная галька, белизна песка,

И Город Ангелов посередине.

Полмиллиона всяческих строений,

Пять тысяч миль проспектов, улиц,

Автомобилей полтора мильона,

И больше, чем везде: чем в Акроне – резиновых изделий,

Чем у Советов – целлюлозы,

Чем у Нью-Рошелле – всякого нейлона,

Чем в Буффало – бюстгальтеров,

Чем в Денвере – дезодорантов,

Чем где угодно – апельсинов,

Там девушки и выше, и красивей —

На Западе, в Великой Мерзополии.

Теперь камера уже всего в пяти милях от земли, и нам становится все яснее, что Великая Мерзополия теперь лишь тень города, что один из крупнейших в мире оазисов превратился в грандиозное скопление руин среди полного запустения. На улицах ничто не шелохнется. На бетоне выросли песчаные дюны. Бульваров, обсаженных пальмами и перечными деревьями, нет и в помине.

Камера опускается к большому прямоугольному кладбищу, лежащему между железобетонными башнями Голливуда и Уилширского бульвара. Мы приземляемся, проходим под сводчатыми воротами; камера движется между надгробными памятниками. Миниатюрная пирамида. Готическая караульная будка. Мраморный саркофаг, поддерживаемый плачущими серафимами. Статуя Гедды Бодди больше натуральной величины. «Всеми признанная, – гласит надпись на пьедестале, – любимица публики номер один. «Впряги звезду в свою колесницу»». Мы впрягаем и движемся дальше, как вдруг среди этого запустения видим группку людей. Она состоит из четырех мужчин, заросших густыми бородами и довольно-таки грязных, и двух молодых женщин; все они возятся с лопатами – кто внутри открытой могилы, кто рядом, все одеты в одинаково ветхие домотканые рубахи и штаны. Поверх этих непритязательных одежд на каждом надет небольшой квадратный фартук, на котором алой шерстью вышито слово «нет». Кроме того, у девушек на рубахах, на каждой груди, нашито по круглой заплате с такой же надписью, а сзади, на штанах, две заплаты побольше – на каждой ягодице. Таким образом, три недвусмысленных отказа встречают нас, когда девушки приближаются, и еще два – на манер парфянских стрел, – когда удаляются.

На крыше ближайшего мавзолея, наблюдая за работающими, сидит мужчина, которому уже перевалило за сорок; он высок, крепок, темноглаз и горбонос, словно алжирский пират. Вьющаяся черная борода оттеняет его влажные, красные и полные губы. Одет он несколько несообразно: в немного узкий для него светло-серый костюм покроя середины двадцатого века. Когда мы видим мужчину в первый раз, он сосредоточенно стрижет ногти.

В кадре снова могильщики. Один из них, самый молодой и красивый, поднимает голову, исподтишка бросает взгляд на сидящего на крыше надсмотрщика и, увидев, что тот занят ногтями, с вожделением смотрит на пухленькую девушку, которая налегает на лопату рядом с ним. Крупный план: две запрещающие заплаты «нет» и еще одно «нет» становятся тем больше, чем с большей жадностью он смотрит. Предвкушая восхитительное прикосновение, он делает ладонь чашечкой и для пробы нерешительно протягивает руку, но тут же, внезапно поборов искушение, резко ее отдергивает. Закусив губу, молодой человек отворачивается и с удвоенным рвением вновь принимается копать.

Вдруг одна из лопат ударяется обо что-то твердое. Слышится радостный крик, и работа закипела. Через несколько минут наверх поднимается красивый гроб красного дерева.

– Ломайте.

– Хорошо, вождь.

Раздаются скрип и треск ломающегося дерева.

– Мужчина или женщина?

– Мужчина.

– Прекрасно! Вываливайте.

С криками «раз-два, взяли!» работники переворачивают гроб; труп вываливается на землю. Старший из бородатых могильщиков становится рядом с ним на колени и начинает методично снимать с тела часы и драгоценности.

Рассказчик

Благодаря искусству бальзамировщика и сухому климату останки директора пивоваренной корпорации «Золотое правило» выглядят так, словно их предали земле только вчера. Щеки директора, нарумяненные специалистом из похоронного бюро, все еще младенчески розовы. Уголки губ, подтянутые вверх для создания вечной улыбки, придают круглому, блинообразному лицу приводящее в бешенство загадочное выражение мадонны Бельтраффио.

Внезапно на плечи стоящего на коленях могильщика обрушивается удар арапника. Камера отъезжает, и мы видим вождя: в грозной позе, с плетью в руке, он стоит на своей мраморной горе Синайской, словно воплощение божественного отмщения.

– Отдай кольцо!

– Какое кольцо? – заикаясь, спрашивает могильщик. Вместо ответа вождь наносит ему еще несколько ударов.

– Не надо! Ох, не надо! Я отдам, отдам! Не надо!

Преступник засовывает два пальца за щеку и несколько неуклюже выуживает оттуда красивое бриллиантовое кольцо, которое покойный пивовар купил себе во время Второй мировой войны, когда дела шли так замечательно.

– Положи туда, вместе с другими вещами, – приказывает вождь и, после того как приказ выполнен, с мрачным удовольствием добавляет: – Двадцать пять плетей – вот что ты получишь сегодня вечером.

Громко стеная, могильщик молит о снисхождении – только на этот раз. Учитывая, что завтра Велиалов день… К тому же он стар, он честно трудился всю жизнь, дослужился до помощника надзирателя…

– Такова демократия, – обрывает его вождь. – Перед законом все мы равны. А закон гласит: все принадлежит пролетариату, иными словами, государству. А какое наказание ждет того, кто ограбил государство? – В безмолвном горе гробовщик вскидывает на него взгляд. – Так какое? – занося плеть, рявкает вождь.

– Двадцать пять плетей, – слышится почти беззвучный ответ.

– Правильно! С этим мы разобрались, не так ли? А теперь посмотрим, как там у него с одеждой.

Та из девушек, что помоложе и постройнее, наклоняется и ощупывает черный двубортный пиджак трупа.

– Вещь неплохая, – говорит она. – И никаких пятен. Из него ничего не вытекло.

– Я примерю, – решает вождь.

Не без труда могильщики снимают с покойника брюки, пиджак и рубашку, после чего сбрасывают оставшееся в нижнем белье тело обратно в могилу и засыпают его землей. Тем временем вождь берет одежду, критически хмыкает, затем скидывает жемчужно-серый пиджак, принадлежавший когда-то начальнику производства «Западно-шекспировской киностудии», и всовывает руки в более консервативное одеяние, хорошо сочетавшееся с портретом и «Золотым правилом».

Рассказчик

Поставьте себя на его место. Быть может, вы не знаете, что хорошая чесальная машина состоит из барабана и двух подающих валиков, а также разнообразных игольчатых и чистильных валиков, курьерчиков, приемных барабанов и тому подобного. А если у вас нет чесальных машин или механических ткацких станков, если у вас нет электродвигателей, чтобы приводить их в движение, нет динамо-машин, чтобы вырабатывать электричество, нет угля, чтобы поднимать пар, нет печей, чтобы плавить сталь, – что ж, в этом случае, чтобы иметь приличную одежду, вам, очевидно, остается рассчитывать на кладбища, где зарыты те, кто пользовался всеми этими благами. Но пока повсюду наблюдалась высокая радиация, даже кладбищами нельзя было пользоваться. В течение трех поколений жалкие остатки человечества, пережившие заключительную фазу технического прогресса, кое-как перебивались в полном одичании. Только в последние тридцать лет они смогли без опасений пользоваться погребенными остатками du confort moderne[99].

Крупный план: нелепая фигура вождя, одетого в пиджак человека, чьи руки были гораздо короче, а живот гораздо толще, чем у него. На звук шагов вождь оборачивается. В кадре, снятом дальним планом с места вождя, мы видим, как доктор Пул со связанными за спиной руками устало бредет по песку. За ним движутся три его стража. Стоит ему споткнуться или замедлить шаг, как они тычут его в зад покрытыми иголками листьями юкки и громко хохочут, когда он вздрагивает.

В молчаливом изумлении вождь следит за их приближением.

– Во имя Велиала, что это? – наконец осведомляется он.

Группка останавливается у подножия мавзолея. Три стража кланяются вождю и начинают рассказывать. На своей лодчонке они ловили рыбу у Редондо-Бич, как вдруг увидели выплывающий из тумана огромный, странный корабль; они тут же подгребли к берегу, чтобы их не заметили. Из развалин старого дома они наблюдали, как чужаки высадились на берег. Тринадцать человек. А потом этот мужчина и с ним женщина добрели до самого порога их убежища. Женщина ушла, а когда мужчина стал рыться маленькой лопаткой в грязи, они набросились на него сзади, сунули в рот кляп, связали и вот привели для допроса.

Следует долгое молчание; наконец вождь спрашивает:

– По-английски говоришь?

– Говорю, – запинаясь, отвечает доктор Пул.

– Хорошо. Развяжите и поднимите его сюда.

Стражи поднимают доктора Пула, да так бесцеремонно, что он приземляется у ног вождя на четвереньки.

– Ты священник?

– Священник? – с тревожным удивлением переспрашивает доктор Пул и отрицательно качает головой.

– Тогда почему у тебя нет бороды?

– Я… я бреюсь.

– Так, значит, ты не… – вождь проводит пальцем по щеке и подбородку доктора Пула. – Понятно, понятно. Встань.

Доктор Пул повинуется.

– Откуда ты?

– Из Новой Зеландии, сэр.

Доктор Пул с трудом сглатывает; ему хотелось бы, чтобы во рту не было так сухо, а голос не дрожал так от ужаса.

– Из Новой Зеландии? Это далеко?

– Очень.

– Ты приплыл на большом корабле? Парусном?

Доктор Пул кивает и в менторской манере, к которой всегда прибегает, когда общение грозит сделаться затруднительным, принимается объяснять, почему они не смогли пересечь Тихий океан на пароходе.

– Нам негде было бы пополнять запасы топлива. Наши судоходные компании используют пароходы только в каботажном плавании.

– Пароходы? – повторяет вождь, и на лице у него появляется интерес. – У вас все еще есть пароходы? Но значит, у вас не было Этого?

Доктор Пул озадачен.

– Я не совсем уловил, – говорит он. – Чего этого?

– Этого. Ну, знаете, когда Он одержал верх.

Подняв руки ко лбу, надсмотрщик с помощью указательных пальцев изображает рожки. Подчиненные преданно следуют его примеру.

– Вы имеете в виду дьявола? – с сомнением в голосе осведомляется доктор Пул.

Собеседник кивает.

– Но ведь… То есть я хочу сказать…

Рассказчик

Наш друг – праведный конгрегационалист, но, увы, либерал. А это значит, что он никогда не отдавал Князю мира сего онтологически ему должного. Проще говоря, доктор Пул в Него не верит.

– Да, Он пришел к власти, – объясняет вождь. – Выиграл битву и овладел всеми. Это случилось в день, когда люди совершили все это.

Широким всеобъемлющим жестом он обводит запустение, бывшее когда-то Лос-Анджелесом. Лицо доктора Пула проясняется: он понял.

– Ясно, вы имеете в виду третью мировую войну. Нет, нам посчастливилось: мы вышли сухими из воды. Благодаря своеобразному географическому положению, – тем же менторским тоном добавляет он, – Новая Зеландия не имела стратегического значения для…

Эту многообещающую лекцию вождь обрывает вопросом:

– Значит, у вас остались поезда?

– Да, поезда у нас остались, – несколько раздраженно отвечает доктор Пул. – Но, как я говорил…

– И паровозы в самом деле работают?

– Конечно, работают. Как я говорил…

К изумлению доктора Пула, вождь издает восторженный вопль и хлопает его по плечу.

– Тогда ты можешь помочь нам снова все это наладить. Как в добрые старые дни… – Он делает пальцами рожки. – У нас будут поезда, настоящие поезда! – В порыве восторженного предвкушения вождь притягивает к себе доктора Пула, обнимает его и целует в обе щеки. Съежившись от неловкости, которая усугубляется еще и отвращением (великий человек моется редко, к тому же изо рта у него пахнет крайне скверно), доктор Пул высвобождается.

– Но я не инженер, – протестует он. – Я ботаник.

– А что это?

– Ботаник – это человек, который знает все про строение и механизмы…

– Заводов? – с надеждой спрашивает вождь.

– Нет, я не договорил – про строение и механизмы жизнедеятельности растений. Ну, которые с листьями, стеблями и цветками, хотя, – поспешно добавляет доктор Пул, – не следует забывать и о тайнобрачных. Честно говоря, тайнобрачные – мои любимцы. Как вам, наверно, известно, Новая Зеландия особенно богата тайнобрачными…

– Да, но как же с паровозами?

– С паровозами? – презрительно переспрашивает доктор Пул. – Говорю же вам, я не отличу паровой турбины от дизеля.

– Значит, ты не можешь помочь нам снова пустить поезда?

– Исключено.

Не говоря ни слова, вождь поднимает правую ногу, упирает ее доктору Пулу в низ живота и резко распрямляет колено.

Крупный план: доктор Пул, потрясенный, весь в царапинах, однако невредимый поднимается с кучи песка, на которую упал. За кадром слышен голос вождя, зовущего людей, которые взяли доктора Пула в плен.

Средний план: могильщики и рыбаки бегут на его зов.

Вождь указывает на доктора Пула.

– Заройте его.

– Живьем или мертвого? – глубоким контральто осведомляется толстушка.

Вождь смотрит на нее – кадр снят с места, где он стоит. Пересилив себя, вождь отворачивается. Губы его шевелятся. Он повторяет соответствующий отрывок из краткого катехизиса: «В чем сущность женщины? Ответ: женщина – сосуд Нечистого, источник всех уродств, враг человечества и…»

– Живьем или мертвого? – повторяет толстушка. Вождь пожимает плечами.

– Как хотите, – с деланым безразличием отвечает он.

Толстушка принимается хлопать в ладоши.

– Вот здорово! – восклицает она и поворачивается к остальным: – Пошли, ребята, позабавимся.

Они обступают доктора Пула, поднимают его, вопящего благим матом, с земли и опускают ногами вперед в полузасыпанную могилу директора пивоваренной корпорации «Золотое правило». Толстушка придерживает доктора, а мужчины начинают сбрасывать сухую землю в могилу. Вскоре он зарыт уже по пояс.

На звуковой дорожке крики жертвы и возбужденный смех палачей понемногу стихают; тишину нарушает голос Рассказчика.

Рассказчик

Жестокость, сострадание – лишь гены.

Все люди милосердны, все убийцы.

Собачек гладят и Дахау строят,

Сжигают города и пестуют сирот,

Все против линчеванья, но за Ок-Ридж.

Все филантропии полны – потом, а вот НКВД – сейчас.

Кого травить мы станем, а кого жалеть?

Тут дело лишь в сиюминутных нормах,

В словах на целлюлозе и в радиокрике,

В причастности – иль к яслям коммунистов, иль к первому причастию,

И лишь в познанье сущности своей

Любой из нас перестает быть обезьяной.

* * *

На звуковой дорожке – опять смех вперемешку с мольбами о пощаде. Внезапно раздается голос вождя:

– Отойдите! Мне не видно.

Могильщики повинуются. В наступившем молчании вождь смотрит вниз, на доктора Пула.

– Ты разбираешься в растениях, – наконец говорит он. – Почему б тебе не выпустить там корешки?

Слушатели одобрительно гогочут.

– Что же ты не расцветаешь хорошенькими розовыми цветочками?

Крупный план: страдальческое лицо доктора Пула.

– Пощадите, пощадите…

Его голос забавно срывается; новый взрыв веселья.

– Я могу быть вам полезен. Могу научить, как получать хорошие урожаи. У вас будет больше еды.

– Больше еды? – с внезапным интересом переспрашивает вождь, потом свирепо хмурится: – Врешь!

– Нет, клянусь всемогущим Господом!

Слышен возмущенный, протестующий ропот.

– Может, в Новой Зеландии он и всемогущ, – отчеканивает вождь, – но не здесь – с тех пор как случилось Это.

– Но я же в самом деле могу вам помочь.

– Ты готов поклясться именем Велиала?

Отец доктора Пула был священнослужителем, да и сам он регулярно посещает церковь, однако сейчас он горячо и прочувственно клянется:

– Клянусь Велиалом. Клянусь именем всемогущего Велиала.

Все присутствующие делают пальцами рожки. Долгое молчание.

– Выкапывайте.

– Но, вождь, это же нечестно! – протестует толстушка.

– Выкапывай, сосуд греха!

Тон вождя настолько убедителен, что все начинают яростно копать, и не проходит и минуты, как доктор Пул вылезает из могилы и, покачиваясь, останавливается у подножия мавзолея.

– Благодарю, – с трудом выдавливает он; колени его подгибаются, и ботаник теряет сознание.

Слышен всеобщий презрительно-добродушный смех.

Наклонившись со своего мраморного постамента, вождь протягивает девушке бутылку:

– Эй ты, рыжий сосуд! Дай-ка ему хлебнуть вот этого, – приказывает он. – Он должен очнуться и встать на ноги. Мы возвращаемся в центр.

Девушка присаживается на корточки рядом с доктором Пулом, приподнимает безжизненное тело, опирает болтающуюся голову доктора о запреты на своей груди и вливает в него укрепляющее.

Наплыв: улица, четверо бородачей несут вождя на носилках. Остальные, увязая ногами в песке, плетутся сзади. Тут и там, под навесами разрушенных заправочных станций, в зияющих дверных проемах учреждений, видны груды человеческих костей.

Средний план: доктор Пул, держа в правой руке бутылку, движется нетвердой походкой и с большим чувством напевает «Энни Лори». Он выпил на пустой желудок – а ведь желудок этот принадлежит человеку, чья мать всегда была ревностной поборницей трезвости, – и крепкое красное вино подействовало быстро.

За красотку Энни Лори

Я и жизнь свою отдам…

В конце заключительной фразы в кадре появляются две девушки-могильщицы. Подойдя сзади к певцу, толстушка дружески хлопает его по спине. Доктор Пул вздрагивает, оборачивается, и на лице его внезапно появляется тревога. Однако улыбка девушки успокаивает его.

– Я Флосси, – сообщает она. – Надеюсь, ты не держишь на меня зла за то, что я хотела тебя зарыть?

– О нет, нисколько, – уверяет доктор Пул тоном человека, который говорит девушке, что не возражает, если она закурит.

– Я ведь ничего против тебя не имею, – уверяет Флосси.

– Разумеется.

– Просто захотелось посмеяться, вот и все.

– Конечно, конечно.

– Люди ужасно смешные, когда их зарывают в землю.

– Ужасно, – соглашается доктор Пул и выдавливает из себя нервный смешок. Почувствовав, что ему недостает смелости, он подбадривает себя глотком из бутылки.

– Ну, до свидания, – прощается толстушка. – Мне нужно сходить поговорить с вождем насчет надставки рукавов на его новом пиджаке.

Она снова хлопает доктора Пула по спине и убегает.

Доктор остается с ее подругой. Украдкой бросает на нее взгляд. Ей лет восемнадцать, у нее рыжие волосы, ямочки на щеках и юное стройное тело.

– Меня зовут Лула, – начинает она. – А тебя?

– Алфред, – отвечает доктор Пул. – Моя мать – большая поклонница «In Memoriam», – поясняет он.

– Алфред, – повторяет рыжеволосая. – Я буду звать тебя Алфи. Вот что я скажу тебе, Алфи: не очень-то мне нравятся эти публичные погребения. Не знаю, чем я отличаюсь от других, но мне не смешно. Не вижу в них ничего забавного.

– Рад слышать, – отвечает доктор Пул.

– Знаешь, Алфи, ты и в самом деле счастливчик, – после короткого молчания заключает она.

– Счастливчик?

Лула кивает:

– Во-первых, тебя вырыли, такого мне видеть не приходилось; во-вторых, ты попал прямо на обряды очищения.

– Обряды очищения?

– Да, завтра ведь Велиалов день. Велиалов день, – повторяет она, заметив на лице собеседника недоумение. – Только не говори мне, будто не знаешь, что происходит в канун Велиалова дня.

Доктор Пул отрицательно качает головой.

– Но когда же у вас происходит очищение?

– Ну, мы каждый день принимаем ванну, – объясняет доктор Пул, который успел еще раз убедиться, что Лула этого явно не делает.

– Да нет, – нетерпеливо перебивает она. – Я имею в виду очищение расы.

– Расы?

– Да разве же, черт побери, ваши священники оставляют в живых младенцев-уродов?

Молчание. Через несколько секунд доктор Пул задает встречный вопрос:

– А что, здесь рождается много уродов?

Лула кивает.

– С тех пор как случилось Это, когда Он пришел к власти, – она делает рожки. – Говорят, раньше такого не было.

– Кто-нибудь рассказывал тебе о воздействии гамма-излучения?

– Гамма-излучения? Что это?

– Из-за него-то у вас и рождаются уроды.

– Ты что, хочешь сказать, что дело тут не в Велиале? – В ее голосе звучит негодование и подозрительность; она смотрит на доктора Пула, как святой Доминик на еретика-альбигойца.

– Нет, конечно же, нет, – спешит успокоить девушку доктор Пул. – Он первопричина, это само собой. – Ботаник неумело и неуклюже показывает рожки. – Я просто имею в виду природу вторичной причины – средство, которое Он использовал, чтобы осуществить свой провиденциальный замысел, – понимаешь, что я хочу сказать?

Его слова и скорее даже благочестивый жест рассеивают подозрения Лулы. Лицо ее проясняется, и она одаривает доктора Пула очаровательнейшей улыбкой. Ямочки на ее щеках приходят в движение, словно пара прелестных крошечных существ, ведущих свою, тайную жизнь независимо от остального лица. Доктор Пул улыбается ей в ответ, но тотчас же отводит глаза, краснея при этом до корней волос.

Рассказчик

Из-за безмерного уважения к матери наш бедный друг в свои тридцать восемь лет все еще холост. Он преисполнен неестественного почтения к браку и вот уже полжизни сгорает на тайном огне. Полагая, что предложить какой-нибудь добродетельной молодой леди разделить с ним постель – это кощунство, он под панцирем академической респектабельности скрывает мир страстей, в котором за эротическими фантазиями следует мучительное раскаяние, а юношеские желания непрерывно борются с материнскими наставлениями. А здесь перед ним Лула – девушка без малейших претензий на образованность или воспитанность, Лула au naturel[100], пахнущая мускусом, что, если вдуматься, тоже имеет свою прелесть. Что ж тут удивительного, если он краснеет и (против воли, так как ему хочется смотреть на нее) отводит глаза.

В порядке утешения и в надежде набраться смелости доктор Пул снова прибегает к бутылке. Внезапно улица сужается и превращается в тропинку между песчаными дюнами.

– После вас, – учтиво поклонившись, говорит доктор Пул.

Девушка улыбается, принимая любезность, к которой здесь, где мужчины шествуют впереди, а сосуды Нечистого следуют за ними, она совершенно не привыкла.

В кадре зад Лулы, наблюдаемый глазами идущего следом доктора Пула. «Нет-нет, нет-нет, нет-нет», – мелькает в ритме шагов. Крупным планом доктор Пул, глаза ботаника широко раскрыты; с его лица камера вновь переходит на Лулин зад.

Рассказчик

Это символ, зримый, осязаемый символ его сознания. Принципы, находящиеся в разладе с вожделением, его мать и седьмая заповедь, наложенные на его фантазии, и жизнь, как она есть.

Дюны становятся ниже. Дорога снова достаточно широка, чтобы идти рядом. Доктор Пул украдкой бросает взгляд на лицо спутницы и видит, что оно погрустнело.

– В чем дело? – заботливо спрашивает он, с невероятной смелостью добавляет: – Лула, – и берет ее за руку.

– Ужасно, – в тихом отчаянии роняет она.

– Что ужасно?

– Все. Не хочется думать обо всем этом, но раз уж не повезло, то от этих мыслей не отвяжешься. Разве только с ума не сходишь. Думаешь и думаешь о ком-то, хочешь и хочешь. А знаешь, что нельзя. И боишься до смерти того, что с тобой могут сделать, если проведают. Можно отдать все на свете за пять минут – пять минут свободы. Но нет, нет, нет. И ты сжимаешь кулаки и держишься – кажется, вот-вот разорвешься на части. А потом вдруг, после всех этих мучений, вдруг… – Она замолкает.

– Что вдруг? – спрашивает доктор Пул.

Она бросает на него быстрый взгляд, однако видит на лице собеседника лишь совершенно невинное непонимание.

– Никак я тебя не раскушу. Ты сказал правду вождю? Ну, насчет того, что ты не священник, – наконец отвечает она и вся вспыхивает.

– Если ты мне не веришь, – с пьяной галантностью отвечает доктор Пул, – я готов доказать.

Несколько секунд Лула смотрит на него, потом встряхивает головой и в каком-то ужасе отворачивается. Ее пальцы нервно разглаживают фартук.

– А все же, – продолжает он, ободренный ее внезапной застенчивостью, – ты так и не сказала, что же такое вдруг происходит.

Лула оглядывается – не слышит ли кто, – потом почти шепчет:

– Вдруг Он начинает овладевать всеми. Он заставляет всех думать об этих вещах по целым неделям, а это ведь против закона, это дурно. Мужчины безумеют до того, что начинают распускать руки и называют тебя сосудом, словно священники.

– Сосудом?

– Сосудом Нечистого, – кивает девушка.

– А, понимаю.

– А потом наступает Велиалов день, – помолчав, продолжает она. – И тогда… Ну, ты сам знаешь, что это означает. А потом, если ребенок получится, Он способен покарать тебя за то, что сам же заставил совершить. – Она вздрагивает и делает рожки. – Я знаю, мы должны принимать любую Его волю, но я так надеюсь, что если когда-нибудь рожу ребенка, то с ним будет все в порядке.

– Ну конечно, все будет в порядке, – восклицает доктор Пул. – Ведь у тебя же все в порядке.

Восхищенный собственной дерзостью, он смотрит на нее.

В кадре – крупным планом то, на что он смотрит: «Нет, нет, нет, нет, нет, нет…»

Лула печально качает головой:

– Вот тут ты не прав. У меня лишняя пара сосков.

– Ох! – произносит доктор Пул таким тоном, что сразу становится ясно: мысль о матери мгновенно свела на нет воздействие красного вина.

– В этом нет ничего особенно плохого, – поспешно добавляет Лула. – Они бывают даже у лучших людей. Это совершенно законно. Можно иметь и три пары сосков. И по семь пальцев на руках и ногах. А вот все, что свыше этого, должно быть уничтожено при очищении. Взять мою подружку Полли – она недавно родила. Первенца. У него четыре пары сосков, а на руках нет больших пальцев. Вот ей надеяться не на что. Малыш, считай, уже приговорен. А ей побрили голову.

– Побрили голову?

– Так поступают со всеми женщинами, чьих детей уничтожают.

– Но зачем?

– Просто чтобы напомнить им, что Он враг, – пожимает плечами Лула.

Рассказчик

«Если говорить прямо, – сказал как-то Шредингер, – хотя, быть может, и несколько упрощенно, губительность брака между двоюродными братом и сестрой может быть усугублена тем, что их бабка долгое время работала в рентгеновском кабинете. Этот вопрос не должен никого тревожить лично. Но любая возможность постепенного вырождения рода человеческого из-за нежелательных скрытых мутаций должна быть предметом забот всего мирового сообщества». Должна быть, но – об этом можно и не упоминать – таковой не является. Ок-Ридж работает в три смены, в Камберленде строится атомная электростанция, а по ту сторону занавеса – бог его знает, что там строит Капица на горе Арарат, какие сюрпризы эта чудная русская душа, о которой так поэтично писал Достоевский, готовит для русских тел и туш капиталистов и социал-демократов.

Песок снова мешает идти. Доктор Пул и Лула опять движутся по тропинке, змеящейся меж дюнами, и внезапно остаются одни, словно посреди Сахары.

В кадре то, что представляется взору доктора Пула: нет-нет, нет-нет… Лула останавливается и поворачивается к нему: нет, нет, нет. Камера переходит на ее лицо, и он замечает на нем трагическое выражение.

Рассказчик

Седьмая заповедь, жизнь, как она есть. Но есть еще один факт, на который нельзя реагировать простым узковедомственным отрицанием вожделения или периодическими взрывами похоти; этот факт – личность.

– Я не хочу, чтобы меня постригли, – срывающимся голосом говорит Лула.

– Но этого не сделают.

– Сделают.

– Это невозможно, этого не должно быть… – И, удивленный собственной смелостью, доктор Пул добавляет: – Такие прекрасные волосы.

Все с тем же трагическим видом Лула качает головой.

– Я чувствую, – говорит она, – нутром чувствую. Я просто знаю: у него будет больше семи пальцев. Они убьют его, обрежут мне волосы, накажут плетьми, а ведь Он сам заставляет нас делать это.

– Что «это»?

Несколько секунд она молча смотрит на него, потом с выражением ужаса на лице опускает глаза.

– А все потому, что Он хочет, чтобы мы были несчастны.

Спрятав лицо в ладони, Лула безудержно рыдает.

Рассказчик

Вино внутри, а тут напоминает мускус

О близких, теплых, зрелых и округлых – разве

Что несъедобных фактах… А она все плачет…

Доктор Пул обнимает девушку; она рыдает у него на плече, а он гладит ее волосы с нежностью нормального мужчины, каким мгновенно стал наш ботаник.

– Не плачь, – шепчет он, – не плачь. Все будет хорошо. Я буду с тобой. Я не позволю ничего с тобой сделать.

Постепенно она дает себя утешить. Рыдания становятся не такими отчаянными и мало-помалу стихают. Лула поднимает глаза; несмотря на слезы, ее улыбка настолько недвусмысленна, что всякий на месте доктора Пула незамедлительно воспользовался бы таким приглашением. Он колеблется, и, по мере того как проходят секунды, выражение ее лица меняется, она опускает ресницы, уже стыдясь признания, которое вдруг показалось ей слишком откровенным, и отворачивается.

– Извини, – шепчет она и принимается смахивать слезы грязными, словно у ребенка, костяшками пальцев.

Доктор Пул достает платок и ласково вытирает ей глаза.

– Ты такой милый, – говорит она. – Совсем не похож на здешних мужчин.

Она снова улыбается ему. На щеках у нее, словно пара очаровательных зверьков, выбирающихся из норки, появляются ямочки.

Доктор Пул – настолько порывисто, что даже не успевает удивиться своему поступку, – берет в ладони лицо девушки и целует ее в губы.

Несколько секунд Лула сопротивляется, но потом сдается до такой степени безоговорочно, что ее капитуляция выглядит гораздо более решительной, нежели его штурм.

На звуковой дорожке «Хочу детумесценции» переходит в «Liebestod»[101] из «Тристана».

Внезапно Лула вздрагивает и словно коченеет. Оттолкнув доктора Пула, она бросает на него дикий взгляд, затем отворачивается и смотрит через плечо с выражением вины и ужаса.

– Лула!

Он пробует привлечь ее к себе, но она вырывается и убегает по узкой тропинке.

«Нет-нет, нет-нет, нет-нет…»

Наплыв: угол Пятой улицы и Першинг-сквер. Как и прежде, Першинг-сквер – основа и средоточие культурной жизни города. Из неглубокого колодца перед зданием филармонии две женщины достают бурдюками воду и переливают ее в глиняные кувшины, которые уносят другие женщины. На перекладине, перекинутой между двумя ржавыми фонарными столбами, висит туша только что забитого быка. Рядом в туче мух стоит мужчина и ножом вычищает внутренности.

– Неплохо выглядит, – добродушно говорит вождь.

Мясник ухмыляется и окровавленными пальцами делает рожки.

Несколькими ярдами далее расположены общинные печи. Вождь приказывает остановиться и милостиво принимает ломоть свежеиспеченного хлеба. Пока он ест, в кадре появляются около десятка мальчиков, пошатывающихся под тяжестью чрезмерного для них груза топлива из расположенной поблизости Публичной библиотеки. Они сваливают ношу на землю и, подгоняемые пинками и руганью взрослых, спешат за новой порцией. Один из пекарей отворяет дверцу топки и лопатой бросает книги в огонь.

Доктор Пул как ученый и библиофил возмущается и протестует:

– Но это же ужасно!

Вождь только посмеивается.

– Туда – «Феноменология духа», оттуда – хлеб. И притом чертовски вкусный.

Вождь откусывает еще ломоть. Тем временем доктор Пул нагибается и буквально выхватывает из пламени чудесный томик Шелли в одну двенадцатую листа.

– Слава б… – начинает он, но, вспомнив, по счастью, где находится, вовремя спохватывается. Засунув томик в карман, он обращается к вождю: – Но как же культура? Как же всеобщее наследие, как же человеческая мудрость, доставшаяся с таким трудом? Как же все то лучшее, о чем думали…

– Они не умеют читать, – с набитым ртом отвечает вождь. – Впрочем, это не совсем так. Мы учим их всех читать вот это.

Он указывает пальцем. Средний план, снятый с его точки: Лула с ямочками и всем прочим, но при этом с крупным «нет» на фартуке и двумя «нет» поменьше на груди.

– Вот все, что им нужно уметь прочесть. А теперь вперед, – приказывает он носильщикам.

В кадре носилки, которые протаскивают через дверной проем в то, что осталось от бывшей кофейни Билтмора. Здесь, в зловонном полумраке, два-три десятка женщин средних лет, молоденьких и просто девочек деловито ткут на примитивных станках вроде тех, какими пользуются индейцы Центральной Америки.

– Ни у одного из этих сосудов в последний раз детей не было, – объясняет вождь доктору Пулу. Потом хмурится и качает головой: – Они или производят на свет чудовищ, или бесплодны. Одному Велиалу ведомо, откуда нам брать рабочую силу.

Они движутся в глубь кофейни, минуют группу трех-четырехлетних детишек, за которыми присматривает пожилой сосуд с волчьей пастью и четырнадцатью пальцами на руках, и входят во второй зал, чуть меньше первого.

За кадром слышен хор юных голосов, декламирующих в унисон первые фразы краткого Катехизиса.

– Вопрос: какова главная цель человека? Ответ: главная цель человека – умилостивить Велиала, мольбою отвратить Его злобу и как можно дольше избегать умерщвления.

Крупным планом лицо доктора Пула, на котором удивление постепенно сменяется ужасом. Затем дальний план с точки, где он стоит. Выстроившись в пять рядов по двенадцать человек в каждом, шестьдесят мальчиков и девочек тринадцати-пятнадцати лет застыли по стойке смирно и монотонно бубнят резкими визгливыми голосами. Лицом к ним на помосте сидит жирный человечек в длинном одеянии из черных и белых козлиных шкур и меховой шапке с жесткой кожаной оторочкой, к которой прикреплены средних размеров рожки. Его безбородое желтоватое лицо лоснится от обильного пота, который он беспрестанно утирает мохнатым рукавом своей рясы.

В кадре снова вождь; он наклоняется, трогает доктора Пула за плечо и шепчет:

– Это наш ведущий знаток сатанинских наук. Говорю тебе, что касается зловредного животного магнетизма, тут он просто мастер.

За кадром бессмысленно тараторят дети:

– Вопрос: на какую участь осужден человек? Ответ: Велиал для своего удовольствия из всех насельников земли выбрал лишь ныне живущих, чтоб осудить их на вечные муки.

– А почему у него рога? – осведомляется доктор Пул.

– Он – архимандрит, – поясняет вождь. – Его должны вот-вот пожаловать третьим рогом.

Средний план: помост.

– Прекрасно, – произносит знаток сатанинских наук тонким визгливым голосом, похожим на голос невероятно самодовольного ребенка. – Прекрасно! – Он утирает лоб. – А теперь скажите, почему вы осуждены на вечные муки?

Короткое молчание. Потом, сперва вразнобой, затем громко и отчетливо, дети отвечают:

– Велиал развратил и растлил нас во всем нашем бытии. За этот разврат мы и осуждены Велиалом по заслугам.

Учитель одобрительно кивает и елейно скрипит:

– Такова непостижимая справедливость Повелителя Мух.

– Аминь, – отзываются дети и делают рожки.

– А как насчет вашего долга по отношению к ближнему?

– Мой долг по отношению к ближнему, – звучит хор, – прикладывать все усилия, чтобы не дать ему сделать со мною то, что я сам хотел бы сделать с ним; повиноваться всем моим господам; всегда держать свое тело в целомудрии, исключая две недели после Велиалова дня, и исполнять свой долг в том звании, на которое Велиал соизволил меня обречь.

– Что есть церковь?

– Церковь – это тело, Велиал – его голова, а все одержимые – его члены.

– Очень хорошо, – снова утирая пот с лица, говорит наставник. – А теперь мне нужен юный сосуд.

Пробежав взглядом по рядам учеников, он указывает пальцем:

– Ты. Третий слева во втором ряду. Светловолосый сосуд. Подойди.

В кадре снова группа людей с носилками. В предвкушении развлечения носильщики ухмыляются, и даже полные губы вождя – очень красные и влажные на фоне черных завитков усов и бороды – расплываются в улыбке. Но Лула не улыбается. Она побледнела, прижала ладони ко рту и широко раскрытыми глазами наблюдает за происходящим с ужасом человека, которому уже доводилось проходить через подобное испытание. Доктор Пул смотрит на нее, потом на жертву; в кадре, снятом с его точки, мы видим, как девочка медленно приближается к помосту.

– Ближе, – повелительно скрипит детский голос. – Стань рядом со мной. А теперь повернись к классу.

Девочка повинуется.

Средний план: высокая, стройная девочка лет пятнадцати с лицом скандинавской мадонны. «Нет», – провозглашает фартук, подвязанный к поясу ее измятых шорт. «Нет, нет», – гласят заплаты на ее юных грудях.

Наставник осуждающе указывает на нее пальцем.

– Посмотрите, – сморщив лицо в гримасу отвращения, говорит он. – Видели вы что-либо столь же отталкивающее?

Он поворачивается к классу и скрипит:

– Мальчики, те из вас, кто ощущает зловредный животный магнетизм, исходящий из этого сосуда, поднимите руки.

Класс, снятый дальним планом. Все без исключения мальчики поднимают руки. На их лицах выражение той злобной похотливой радости, с какою правоверные наблюдают, как их духовные пастыри мучают козлов отпущения – еретиков или же еще более сурово наказывают отступников, угрожающих существующему порядку.

В кадре снова наставник. Он лицемерно вздыхает и качает головой.

– Этого-то я и боялся, – говорит он и поворачивается к стоящей рядом с ним на помосте девочке. – А теперь скажи мне, в чем сущность женщины?

– Сущность женщины? – нерешительно переспрашивает девочка.

– Да, сущность женщины. Поторапливайся!

С выражением ужаса в голубых глазах она смотрит на мастера и отворачивается. Лицо ее покрывается мертвенной бледностью. Губы начинают дрожать, девушка с усилием сглатывает слюну.

– Женщина, – начинает она, – женщина…

Голос ее срывается, глаза наполняются слезами; отчаянно силясь сдержаться, она стискивает кулаки и кусает губы.

– Дальше! – взвизгивает наставник. Взяв с пола ивовый прут, он наносит девочке сильный удар по голым икрам. – Дальше!

– Женщина, – снова начинает девочка, – это сосуд Нечистого, источник всех уродств и… и… Ой!

Она вздрагивает от нового удара.

Знаток наук разражается смехом, класс вторит ему.

– Враг… – подсказывает он.

– Ага, враг человечества, наказанный Велиалом и призывающий кару на всех, кто поддается Велиалу в ней.

Долгое молчание.

– Ну, – говорит наконец наставник, – видишь, какова ты? Все сосуды таковы. А теперь ступай, ступай! – с внезапным гневом скрипит он и опять принимается ее сечь.

Плача от боли, девочка спрыгивает с помоста и бежит на свое место в строю.

В кадре снова вождь. Лоб его нахмурен, он недоволен.

– Ох, уж эти мне передовые методы обучения! – обращается он к доктору Пулу. – Никакой дисциплины. Не знаю, куда мы идем. Вот когда я был мальчишкой, наш старый наставник привязывал их к скамье и обрабатывал розгой. «Я научу тебя быть сосудом», – приговаривал он, и – раз! раз! раз! Велиал мой, как они выли! Вот так и надо учить, я считаю. Ладно, хватит с меня этого, – добавляет он. – Пошли скорее!

Носилки выплывают из кадра; камера задерживается на Луле, которая с болью и сочувствием глядит на залитое слезами лицо и вздрагивающие плечи маленькой жертвы во втором ряду. Чьи-то пальцы прикасаются к руке Лулы. Она вздрагивает, испуганно оборачивается, но, увидев перед собой доброе лицо доктора Пула, успокаивается.

– Я полностью с тобой согласен, – шепчет он. – Это дурно, несправедливо.

Быстро оглянувшись вокруг, Лула осмеливается ответить ему слабой благодарной улыбкой.

– Нам пора идти, – говорит она.

Они спешат за остальными. Вслед за носилками выходят из кофейни, поворачивают направо и входят в коктейль-бар. Огромная куча человеческих костей в углу зала доходит чуть ли не до потолка. Сидя на корточках в густой белой пыли, десятка два ремесленников выделывают чашки из черепов, вязальные спицы – из локтевых костей, флейты – из берцовых, ложки, рожки для обуви и домино – из тазовых и втулки для кранов – из бедренных.

Объявляется перерыв; один из рабочих играет «Хочу детумесценции» на флейте из большеберцовой кости, а другой тем временем подносит вождю великолепное ожерелье из позвонков разной величины – от детских затылочных до поясничных боксера-тяжеловеса.

Рассказчик

«…и Господь вывел меня духом и поставил меня среди поля, и оно было полно костей, и обвел меня кругом около них, и вот весьма много их на поверхности поля, и вот они весьма сухи». Сухие кости тех, кто умирал тысячами, миллионами в течение трех светлых летних деньков, которые у вас еще впереди. «И сказал мне: «Сын человеческий! оживут ли кости сии?». Я ответил отрицательно. Потому что, хотя Барух и может помочь нам не попасть (возможно) в подобное хранилище костей, он бессилен отвести от нас ту, другую, более медленную и гнусную гибель…

В кадре носилки, которые несут по ступеням к главному входу. Вонь здесь неимоверная, грязь – неописуемая. Крупный план: две крысы, гложущие баранью кость; рой мух над гноящимися веками маленькой девочки. Камера отъезжает, дальний план: несколько десятков женщин, половина из которых с выбритыми головами, сидят на ступенях, на полу среди отбросов, на распотрошенных остатках бывших кроватей и диванов. Каждая из них нянчит младенца, всем младенцам по два с половиной месяца, младенцы у бритоголовых матерей – уродцы. Кадры, снятые крупным планом: личики с заячьей губой, тельца с обрубками вместо рук и ног, ручонки с гроздьями пальцев, грудки, украшенные сдвоенными сосками; за кадром – голос Рассказчика.

Рассказчик

Это другая погибель – на сей раз не от чумы, не от яда, не от огня, не от искусственно вызванного рака, а от бесславного разрушения самой сущности биологического вида. Эта страшная и совершенно негероическая смерть, предопределенная при рождении, может быть результатом как развития атомной промышленности, так и атомной войны. В мире, питающемся энергией атомного распада, бабка каждого человека так или иначе имела дело с рентгеновским излучением. И не только бабка – дед, отец, мать, три, четыре, пять поколений предков каждого человека, которые все ненавидят Меня.

С очередного уродца камера вновь переходит на доктора Пула, который стоит, прижав платок к своему слишком чувствительному носу, и с ужасом и смущением смотрит на происходящее вокруг.

– Все дети выглядят словно они одного возраста, – обращается он к стоящей рядом Луле.

– А ты как думал? Они же все родились между десятым и семнадцатым декабря.

– Но в таком случае… – страшно смутившись, запинается доктор Пул. – Похоже, – поспешно добавляет он, – что здесь все совсем не так, как в Новой Зеландии.

Несмотря на выпитое вино, он вспоминает о своей седовласой матери за океаном и, виновато покраснев, кашляет и отводит глаза.

– А вон Полли! – восклицает его спутница и спешит на другой конец зала.

Пробираясь между сидящими на корточках и лежащими матерями и бормоча извинения, доктор Пул движется вслед за нею.

Полли сидит на набитом соломой мешке рядом с бывшей кассой. Ей лет восемнадцать-девятнадцать, она невысока и хрупка, голова у нее выбрита, словно у приготовленного к казни преступника. Красота ее лица – в тонких чертах и огромных ясных глазах. С болезненным замешательством она поднимает их на Лулу, а потом равнодушно, безо всякого выражения, переводит их на лицо незнакомца, стоящего рядом.

– Милая!

Лула наклоняется и целует подругу. «Нет, нет», – видит доктор Пул. Лула садится рядом с Полли и обнимает ее, стараясь утешить. Полли утыкается лицом в плечо девушки, обе плачут. Словно разделяя их горе, уродец на руках у Полли просыпается и принимается жалобно попискивать. Полли поднимает голову с плеча подруги, ее лицо залито слезами; она бросает взгляд на безобразного младенца, расстегивает рубашку и, отодвинув красное «нет», дает грудь. Ребенок с неистовой жадностью принимается сосать.

– Я люблю его, – всхлипывает Полли. – Не хочу, чтобы его убили.

– Милая! – только и находит что сказать Лула. – Милая!

Громкий голос обрывает ее:

– Тихо там! Тихо!

Другие голоса подхватывают:

– Тише!

– Тихо там!

– Тише! Тише!

Разговоры резко стихают, и наступает долгое выжидательное молчание. Затем раздается звук рога, и чей-то удивительно детский, но тоже весьма уверенный голос объявляет:

– Его преосвященство архинаместник Велиала, владыка земли, примас Калифорнии, слуга пролетариата, епископ Голливудский!

Дальний план: парадная лестница гостиницы. В длинной мантии из англо-нубийского козлиного меха и золотой короне с четырьмя длинными, острыми рогами величественно спускается архинаместник. Служка держит над ним большой зонт из козлиной шкуры, за ним следуют два-три десятка церковных сановников – от трехрогих патриархов до однорогих пресвитеров и безрогих послушников. Все они – от архинаместника и ниже – безбороды, потны, толстозады, у всех них одинаковое флейтовое контральто.

Вождь встает с носилок и идет навстречу носителю духовной власти.

Рассказчик

Церковь и государство,

Алчность и коварство —

Два бабуина

В одной верховной горилле.

Вождь почтительно склоняет голову. Архинаместник воздевает руки к тиаре, притрагивается к двум передним рогам и возлагает получившие духовный заряд пальцы на лоб вождя.

– Да не пронзят тебя никогда рога Его.

– Аминь, – отзывается вождь, выпрямляется и добавляет уже не почтительным, а оживленным и деловым тоном: – Для вечера все готово?

Голосом десятилетнего мальчика, в котором, однако, слышится тягучая и велеречивая вкрадчивость видавшего виды священнослужителя, давно привыкшего играть роль высшего существа, стоящего в отдалении от своих собратьев и над ними, архинаместник отвечает, что все в порядке. Под личным наблюдением трехрогого инквизитора и патриарха Пасадены группа посвященных служек и послушников проехала по всем поселениям и провела ежегодную перепись. Все матери уродцев помечены. Им побрили головы и осуществили предварительное бичевание. На сегодняшний день все виновные переправлены в один из трех центров очищения, расположенных в Риверсайде, Сан-Диего и Лос-Анджелесе. Ножи и освященные воловьи жилы готовы, и, если Велиалу будет угодно, церемония начнется в назначенный час. К завтрашнему дню очищение страны будет завершено.

Архинаместник еще раз делает рожки и на несколько секунд застывает в молчании. Затем, открыв глаза, поворачивается к свите и скрипит:

– Забирайте бритых, забирайте эти оскверненные сосуды, эти живые свидетельства Велиаловой злобы и отведите их на место позора.

Дюжина пресвитеров и послушников сбегают с лестницы в толпу матерей.

– Живей! Живей!

– Во имя Велиала!

Медленно, неохотно безволосые женщины поднимаются. Прижимая свою маленькую изуродованную ношу к налитой молоком груди, они идут к дверям – в молчании, которое говорит о горе красноречивей любого крика.

Средний план: Полли на мешке с соломой. Молодой послушник подходит и грубо ставит ее на ноги.

– Вставай! – голосом сердитого и злобного ребенка кричит он. – Поднимайся, вместилище мерзости!

Он бьет Полли по щеке. Девушка отшатывается в ожидании следующего удара и почти бегом присоединяется к подругам по несчастью, толпящимся у входа.

Наплыв: ночное небо, сквозь тонкие полоски облаков просвечивают звезды, ущербная луна клонится к западу. Долгое молчание, затем слышится отдаленное пение. Постепенно мы начинаем различать слова: «Слава Велиалу, Велиалу в безднах!» – которые повторяются снова и снова.

Рассказчик

Перед глазами лапа обезьянья

Затмила звезды, и луну, и даже

Сам космос. Пять вонючих пальцев —

Весь мир.

Тень от лапы бабуина приближается к камере, растет, становится все более угрожающей и в конце концов закрывает все тьмой.

В кадре – лос-анджелесский Колизей изнутри. В дымном и неверном свете факелов видны лица членов Великой Конгрегации. Ярус над ярусом, они напоминают ряды гаргулий, извергающих из черных глазниц, трепещущих ноздрей, полуоткрытых губ под монотонное пение: «Слава Велиалу, Велиалу в безднах!» – продукты ритуальной религии: беспочвенную веру, сверхчеловеческое возбуждение, коллективное слабоумие. Внизу, на арене, сотни бритоголовых девушек и женщин, каждая с маленьким уродцем на руках, стоят на коленях перед главным алтарем. Жуткие в своих ризах из англо-нубийского меха и тиарах с золочеными рогами, на верху лестницы, ведущей к престолу, двумя группами стоят патриархи и архимандриты, пресвитеры и послушники и высокими дискантами поют антифоны под аккомпанемент флейт, сделанных из костей, и целой батареи ксилофонов.

Полухорие 1

Слава Велиалу,

Полухорие 2

Велиалу в безднах!

Пауза. Мелодия песнопения меняется: наступает новая часть службы.

Полухорие 1

Это ужасно,

Полухорие 2

Ужасно, ужасно

Полухорие 1

Попасть в руки —

Полухорие 2

Огромные и волосатые —

Полухорие 1

В руки живого зла!

Полухорие 2

Аллилуйя!

Полухорие 1

В руки врага человеческого —

Полухорие 2

В любимые нами руки

Полухорие 1

Мятежника, восставшего против порядка вещей.

Полухорие 2

С коим мы вступили в сговор против самих себя;

Полухорие 1

Во власть Великой Мясной Мухи – Повелителя Мух,

Полухорие 2

Вползающего в сердце;

Полухорие 1

Нагого червя, что бессмертен,

Полухорие 2

И, бессмертный, есть источник нашей вечной жизни;

Полухорие 1

Князя воздушных сил,

Полухорие 2

Спитфайра и Штукаса, Вельзевула и Азазела. Аллилуйя!

Полухорие 1

Владыки этого мира

Полухорие 2

И его растлителя,

Полухорие 1

Великого Господина Молоха,

Полухорие 2

Покровителя всех народов,

Полухорие 1

Господина нашего Маммоны,

Полухорие 2

Вездесущего,

Полухорие 1

Люцифера всемогущего

Полухорие 2

В церкви, в государстве,

Полухорие 1

Велиала

Полухорие 2

Трансцендентного,

Полухорие 1

Но столь же имманентного.

Вместе

В руки Велиала, Велиала, Велиала, Велиала.

Пение замирает; два безрогих послушника спускаются с лестницы, хватают ближайшую бритоголовую женщину, ставят на ноги и ведут ее, оцепеневшую от ужаса, наверх, где на последней ступени лестницы стоит патриарх Пасадены и правит лезвие длинного мясницкого ножа. Замерев от страха и раскрыв рот, коренастая мать-мексиканка смотрит на него. Один из послушников берет у нее ребенка и подносит патриарху.

Крупным планом: типичный продукт прогрессивной технологии – маленький монголоид-идиот с заячьей губой. За кадром пение хора.

Полухорие 1

Вот знак враждебности Велиала —

Полухорие 2

Мерзость, мерзость;

Полухорие 1

Вот плод благоволения Велиала —

Полухорие 2

Нечистоты из нечистот;

Полухорие 1

Вот кара за послушание Его воле —

Полухорие 2

На земле, равно как и в аду.

Полухорие 1

Кто источник всех уродств?

Полухорие 2

Мать.

Полухорие 1

Кто избранный сосуд греховности?

Полухорие 2

Мать.

Полухорие 1

Кто проклятие нашего рода?

Полухорие 2

Мать.

Полухорие 1

Одержимая, одержимая —

Полухорие 2

Изнутри и снаружи:

Полухорие 1

Ее инкуб – объект, ее субъект – суккуб,

Полухорие 2

И оба они – Велиал;

Полухорие 1

Одержимая Мясной Мухой,

Полухорие 2

Ползущей и жалящей,

Полухорие 1

Одержимая тем, что непреоборимо

Полухорие 2

Толкает ее, гонит ее,

Полухорие 1

Словно вонючего хорька,

Полухорие 2

Словно свинью в течке,

Полухорие 1

Вниз по наклонной

Полухорие 2

В невыразимую мерзость,

Полухорие 1

Откуда после долгого барахтанья,

Полухорие 2

После множества больших глотков пойла

Полухорие 1

Выныривает через девять месяцев мать

Полухорие 2

И приносит эту чудовищную насмешку над человеком.

Полухорие 1

Каково же будет искупление?

Полухорие 2

Кровь.

Полухорие 1

Как умилостивить Велиала?

Полухорие 2

Одной лишь кровью.

Камера переходит от престола к ярусам, где бледные гаргульи голодными глазами уставились вниз в предвкушении экзекуции. И вдруг они разверзают черные пасти и начинают петь в унисон – сначала неуверенно, потом все тверже и громче.

– Кровь, кровь, кровь, это кровь, кровь, кровь, это кровь…

В кадре снова престол. За кадром – бессмысленное, нечеловеческое пение.

Патриарх передает оселок одному из прислуживающих ему архимандритов, берет левой рукой младенца за шею и насаживает его на нож. Младенец взвизгивает и умолкает.

Патриарх поворачивается, выпускает с полпинты крови на алтарь и отбрасывает трупик в темноту. Пение вздымается неистовым крещендо:

– Кровь, кровь, кровь, это кровь, кровь, кровь…

– Увести, – повелительно скрипит патриарх.

Охваченная ужасом мать поворачивается и сбегает по ступеням. За нею спешат два послушника, яростно бичуя ее освященными воловьими жилами. Пение перемежается пронзительными криками. Со стороны аудитории слышится стон – полусоболезнующий, полуудовлетворенный. Раскрасневшись и немного задыхаясь от столь непривычных усилий, послушники хватают другую женщину – на этот раз юную девушку, хрупкую, стройную, почти девочку. Они тащат жертву по ступеням, лица ее не видно. Но вот один из послушников отступает чуть в сторону, и мы узнаем Полли. Ребенка – без больших пальцев на руках и с восемью сосками – подносят к патриарху.

Полухорие 1

Мерзость, мерзость! Каково же будет искупление?

Полухорие 2

Кровь.

Полухорие 1

Как умилостивить Велиала?

На этот раз отвечает весь зал:

– Одной лишь кровью, кровью, кровью, этой кровью…

Левая рука патриарха сжимается на шейке ребенка.

– Нет! Нет! Пожалуйста, не надо!

Полли бросается к малышу, но послушники ее оттаскивают. Под ее рыдания патриарх рассчитанно неторопливо насаживает ребенка на нож, после чего отшвыривает тельце во тьму за алтарем.

Слышится громкий крик. Средний план: в первом ряду зрителей доктор Пул теряет сознание.

В кадре «Греховная Греховных» изнутри. Это небольшое святилище, расположенное вдоль длинного края арены, сбоку от алтаря; оно представляет собой продолговатое здание из необожженного кирпича с престолом в одном конце и раздвижными дверьми в другом. Они сейчас приоткрыты, чтобы было видно происходящее на арене. Посреди комнаты на ложе развалился архинаместник. Неподалеку от него безрогий послушник жарит на угольной жаровне поросячьи ножки; чуть поодаль двурогий архимандрит выбивается из сил, пытаясь привести в чувство доктора Пула, который без признаков жизни лежит на носилках. Наконец холодная вода и несколько хлестких пощечин производят желаемый эффект. Ботаник вздыхает, открывает глаза, уклоняется от очередной пощечины и садится.

– Где я? – спрашивает он.

– В «Греховная Греховных», – отзывается архимандрит. – А это – его высокопреосвященство.

Доктор Пул узнает великого человека и догадывается почтительно склонить голову.

– Принеси табурет, – командует архинаместник.

Появляется табурет. Наместник кивает на него; доктор Пул с трудом встает на ноги, пошатываясь, пересекает комнату и садится. И сразу же особенно громкий вопль заставляет его обернуться.

Дальним планом – главный алтарь, снятый с точки доктора Пула. Патриарх как раз отшвыривает очередного уродца в темноту, а его прислужники бичуют воющую мать.

В кадре опять доктор Пул: он вздрагивает и закрывает лицо руками. За кадром слышно монотонное пение: «Кровь, кровь, кровь».

– Ужасно! – восклицает доктор Пул. – Ужасно!

– Но ведь ваша религия тоже не чурается крови, – иронически улыбнувшись, замечает архинаместник. – «Омыли одежды свои кровью Агнца». Не так ли?

– Совершенно точно, – признает доктор Пул. – Но мы же не совершаем омовений на самом деле. Только говорим о них или – еще чаще – поем.

Доктор Пул отводит взгляд. Молчание. Подходит послушник с большим блюдом и вместе с двумя бутылками ставит его на стол подле ложа. Настоящей старинной вилкой двадцатого века (подделка под раннегеоргианскую) архинаместник подцепляет свиную ножку и принимается ее глодать.

– Угощайтесь, – проглотив кусок, скрипит он и, указывая на бутылку, добавляет: – А вот вино.

Доктор Пул, который невероятно голоден, с готовностью принимает приглашение; снова наступает молчание, нарушаемое лишь громким чавканьем да песнопениями с требованием крови.

– Вы, разумеется, в это не верите, – с набитым ртом констатирует наконец архинаместник.

– Ну что вы, уверяю вас… – протестует доктор Пул.

Он с таким рвением готов подчиниться, что его собеседник останавливает его сальной рукой:

– Ну-ну-ну! Мне просто хотелось бы объяснить вам, что у нас есть веские причины исповедовать нашу веру. Она, дорогой мой сэр, весьма разумна и практична. – Архинаместник замолкает, отпивает из бутылки и берет еще одну ножку. – Вы, как я понимаю, знакомы со всемирной историей?

– Чисто дилетантски, – скромно отвечает доктор Пул. Впрочем, он, пожалуй, может похвастать тем, что прочел почти все известные книги по этому вопросу – к примеру, «Взлет и падение России» Грейвза, «Крах западной цивилизации» Бейсдоу, неподражаемое «Вскрытие Европы» Брайта, не говоря уже о совершенно восхитительной и – несмотря на то что это роман – по-настоящему правдивой книге старика Персиваля Потта «Последние дни Кони-Айленда». – Вы, разумеется, ее знаете?

Архинаместник отрицательно качает головой.

– Я не знаю ничего из опубликованного после Этого, – лаконично отвечает он.

– Какой же я идиот! – восклицает доктор Пул, в который уж раз сожалея о своей чрезмерной разговорчивости, – он прячет за нею застенчивость столь сильную, что, не скрывай он ее, она тут же лишит его дара речи.

– Но я читал довольно много из того, что было издано раньше, – продолжает архинаместник. – У нас тут, в южной Калифорнии, были очень недурные библиотеки. Сейчас они уже почти все выработаны. Боюсь, теперь нам придется искать топливо в более отдаленных местах. Но пока мы пекли хлеб, мне удалось спасти для нашей семинарии несколько тысяч томов.

– Словно церковь в Средневековье, – с воодушевлением культурного человека говорит доктор Пул. – У цивилизации нет лучшего друга, нежели религия. Вот этого-то мои друзья-агностики никогда… – Внезапно сообразив, что догматы его церкви не совсем совпадают с теми, какие исповедуются здесь, он останавливается и, пытаясь скрыть замешательство, припадает к бутылке.

Однако архинаместник, по счастью, слишком занят своими мыслями, чтобы оскорбиться или даже заметить эту faux pas[102].

– Читаю я историю, – продолжает он, – и вот что вижу. Человек противостоит природе. «Я» противостоит установленному порядку, Велиал (рука небрежно изображает рожки) противостоит тому, другому. Битва длится сто тысяч лет или около того, и никто не может взять верх. А потом, три века назад, все внезапно и неудержимо пошло в одну сторону. Еще ножку?

Доктор Пул берет вторую ножку, его собеседник – третью.

– Сначала медленно, потом все быстрей и быстрей человек начинает торить дорогу наперекор установленному порядку. – Архинаместник на секунду смолкает и выплевывает хрящик. – Все гуще и гуще устилая пройденный путь представителями рода человеческого, Повелитель Мух, одновременно являющийся Мясной Мухой, гнездящейся в сердце у каждого индивидуума, продолжает свой победный марш по земле и становится вскоре ее безусловным хозяином.

Увлекшись своим визгливым красноречием и позабыв на миг о том, что он не на кафедре собора Святого Азазела, архинаместник широким взмахом отводит руку в сторону. С его вилки слетает свиная ножка. Добродушно хохотнув над своей неловкостью, он поднимает ее с пола, вытирает о рукав своей козлиной сутаны, надкусывает и продолжает:

– Все началось с машин и первых кораблей с зерном из Нового Света. Появилась пища для голодных, и с плеч у людей спала тяжкая ноша. «Благодарим Тебя, Боже, что насытил Ты нас земных твоих благ…», и так далее, и тому подобное. – Архинаместник язвительно смеется. – Нет нужды говорить, что никто ничего не получает даром. Щедрость Господня имеет свою цену, и Велиалу известно, что цена эта высока. Возьмем, к примеру, машины. Велиал прекрасно понимал: когда непосильный труд будет немного облегчен, плоть подчинится железу, а ум станет рабом колес. Он знал, что если машина защищена от неумелого обращения, то она должна также быть защищена от людей искусных, талантливых, вдохновенных. Если продукт нехорош – вам возвращают ваши денежки, причем возвращают вдвое, найди вы в нем хоть намек на гений или индивидуальность! А тут – прекрасная еда из Нового Света. «Благодарим Тебя, Боже…» Но Велиал знал, что кормление есть размножение. В прежние дни, когда люди занимались любовью, они просто увеличивали процент детской смертности и уменьшали среднюю продолжительность жизни. Но после появления кораблей с зерном все стало иначе. Совокупление увеличивало население – да еще как!

Архинаместник снова визгливо смеется.

* * *

Наплыв: в кадре, снятом через сильный микроскоп, сперматозоиды, яростно старающиеся достичь своей конечной цели – большого лунообразного яйца, находящегося в левом верхнем углу кадра. На звуковой дорожке тенор допевает последние пассажи листовской симфонии «Фауст»: «La femme eternelle toujours nous élève. La femme éternelle toujours…»[103]. Другой кадр: вид с воздуха на Лондон 1800 года. Затем – опять дарвиновская гонка на выживание и самосохранение. Снова вид Лондона, но уже в 1990 году, потом опять сперматозоиды и снова Лондон, каким увидели его германские летчики в 1940 году. Наплывом крупный план: архинаместник.

– Господи, – произносит он слегка дрожащим голосом, который всегда считается уместным для подобных фраз, – благодарим тебя за все эти бессмертные души, поселенные в тела, что год за годом становятся все более хворыми, захудалыми и паршивыми, поскольку все, что предсказывает Велиал, неизбежно сбывается. Планета перенаселена. Пятьсот, восемьсот, иногда даже вся тысяча человек на квадратную милю плодородной земли, а скверное земледелие уже начинает ее губить. Повсюду эрозия, повсюду выщелачивание минеральных солей. Пустыни наступают, леса хиреют. Даже в Америке, даже в этом Новом Свете, бывшем когда-то надеждой Старого Света. Спираль промышленности стремится вверх, спираль плодородия почвы – вниз. Больше и лучше, богаче и могущественнее, и вдруг – почти внезапно – голоднее и голоднее. Да, Велиал все это предвидел – переход от голода к ввозу пищи, от ввоза пищи – к резкому росту населения, от роста населения – опять к голоду. Опять к голоду. К новому голоду, голоду высшему – к голоду невероятно индустриализованных пролетариев, голоду жителей городов, у которых есть и деньги, и все удобства, и автомобили, и радиоприемники, и любые мыслимые приспособления, к голоду, вызывающему тотальные войны, которые, в свою очередь, влекут за собой еще более жестокий голод.

Архинаместник останавливается и опять отхлебывает из бутылки.

– И запомните, – продолжает он, – что Велиал мог добиться своего даже без искусственного сапа, даже без атомной бомбы. Быть может, немного медленнее, но столь же неизбежно люди уничтожили бы себя, уничтожив мир, в котором жили. Деваться им было некуда. Велиал уже поддел их обоими рогами. Если бы им удалось соскользнуть с рога тотальной войны, они оказались бы на роге голодной смерти. А начни они умирать от голода, у них появилось бы искушение прибегнуть к войне. И попытайся они найти мирный и разумный выход из создавшегося положения, наготове был еще один более коварный рог – самоуничтожение. С самого начала промышленной революции Он предвидел: благодаря чудесам новой техники люди станут столь невообразимо самоуверенными, что потеряют всякое чувство реальности. Именно это и произошло. Эти жалкие рабы колес и гроссбухов стали поздравлять себя с тем, что покорили природу. Покорители природы, как же! В действительности же они просто нарушили равновесие в природе и вот-вот уже должны были начать расхлебывать последствия. Только подумайте, что они понаделали за полтораста лет до Этого. Загадили реки, истребили диких зверей, уничтожили леса, смыли пахотный слой земли в море, сожгли океан нефти, разбазарили полезные ископаемые, которые накапливались в течение целых геологических эпох. Разгул преступного тупоумия. И они называли это прогрессом! Прогресс, – повторяет архинаместник, – прогресс! Говорю вам, столь невероятная выдумка не могла родиться в простом человеческом мозгу – слишком уж много в ней дьявольской язвительности. Без посторонней помощи тут не обошлось. Без милости Велиала, которая всегда готова низойти на тех, конечно, кто готов к сотрудничеству. А кто не готов?

– Да, кто не готов? – хихикнув, повторяет доктор Пул, который чувствует, что должен как-то исправить свою оплошность насчет церкви в Средневековье.

– Он вложил им в головы две великие идеи: прогресс и национализм. Прогресс – это измышления о том, будто можно получить что-то, ничего не отдав взамен, будто можно выиграть в одной области, не заплатив за это в другой, будто только ты постигаешь смысл истории, будто только ты знаешь, что случится через пятьдесят лет, будто ты можешь вопреки опыту предвидеть все последствия того, что делаешь сейчас, будто впереди – утопия и раз идеальная цель оправдывает самые гнусные средства, то твое право и долг – грабить, обманывать, мучить, порабощать и убивать всех, кто, по твоему мнению (которое, само собой разумеется, непогрешимо), мешает продвижению к земному раю. Вспомните высказывание Карла Маркса: «Насилие – это повивальная бабка истории». Он мог бы добавить – но Велиалу, конечно, не хотелось выпускать кошку из мешка раньше времени, – добавить, что история – это повивальная бабка насилия. Повивальная бабка вдвойне, поскольку технический прогресс сам по себе дает людям в руки средства огульного уничтожения, тогда как миф о прогрессе в политике и нравственности служит оправданием тому, что средства эти используются на всю мощь. Говорю вам, дорогой мой сэр, если в историке нет набожности, значит, он сумасшедший. Чем дольше изучаешь новейшую историю, тем явственней ощущаешь присутствие направляющей руки Велиала. – Архинаместник показывает рожки, освежается глотком вина и продолжает: – А потом еще национализм – измышления о том, будто государство, подданным которого ты оказался, единственное настоящее божество, а остальные государства – божества фальшивые, будто у всех этих божеств – настоящих или фальшивых, не важно – умственное развитие малолетних преступников и будто любой конфликт на почве престижа, власти или денег – это крестовый поход во имя добра, правды и красоты. Тот факт, что сто́ит в какой-то момент истории появиться таким измышлениям, как они принимаются всеми за чистую монету, – лучшее доказательство существования Велиала, лучшее доказательство того, что в конечном счете битву выиграл Он.

– Я что-то не совсем улавливаю, – говорит доктор Пул.

– Но это ж очевидно! Положим, у вас есть два принципа. Каждый из них в корне абсурден, и каждый ведет к явно губительным действиям. Тем не менее все просвещенное человечество внезапно решает принять эти принципы в качестве линий поведения. Почему? Кто предложил, подсказал, вдохновил? Ответ может быть только один.

– Так вы имеете в виду… Вы думаете, что это дьявол?

– А кто ж еще желает вырождения и исчезновения рода человеческого?

– Верно, верно, – соглашается доктор Пул. – Но все равно как протестант я не могу…

– В самом деле? – саркастически осведомляется архинаместник. – В таком случае вы умнее, чем Лютер, умнее, чем вся христианская церковь. А известно ли вам, сэр, что начиная со второго века ни один правоверный христианин не считал, что человек может быть одержим Богом? Он мог быть одержим лишь дьяволом. А почему люди верили в это? Потому что факты не позволяли им верить во что-либо иное. Велиал – это факт, Молох – это факт, одержимость дьяволом – тоже факт.

– Я не согласен, – кричит доктор Пул. – Как ученый я…

– Как ученый вы обязаны принять рабочую гипотезу, которая объясняет факты наиболее правдоподобно. Итак, каковы же факты? Первый вытекает из опыта и наблюдений: никто не хочет страдать, терпеть унижения, быть изувеченным или убитым. Второй факт – исторический, и суть его в том, что в определенные периоды подавляющее большинство людей исповедовало такие вероучения и действовало таким образом, что в результате не могло получиться ничего другого, кроме постоянных страданий, повсеместных унижений и всеобщего уничтожения. Правдоподобно объяснить это можно лишь тем, что они были одержимы или вдохновляемы чужим сознанием – сознанием, которое желало их гибели, причем более сильно, нежели они сами желали себе счастья и выживания.

Молчание.

– Но все же, – осмеливается наконец возразить доктор Пул, – эти факты можно объяснить и по-другому.

– Но не так правдоподобно и далеко не так просто, – настаивает архинаместник. – А потом, не надо забывать и о других доказательствах. Возьмем Первую мировую войну. Если бы народы и политики не были одержимы дьяволом, они бы послушались Бенедикта XV или маркиза Лэнсдауна, пришли к соглашению, договорились о мире без победы. Но не смогли, просто не смогли. Оказались не в состоянии действовать в своих же собственных интересах. Им приходилось делать то, что диктовал им сидевший у них внутри Велиал, а он желал коммунистической революции, желал фашистской реакции на эту революцию, желал Муссолини, Гитлера, Политбюро, желал голода, инфляции, кризиса, желал вооружения как лекарства от безработицы, желал преследований евреев и кулаков, желал, чтобы нацисты и коммунисты поделили Польшу, а потом пошли друг на друга войной. Да, и Он желал полного возрождения рабства в самой жестокой его форме. Он желал депортаций и массовой нищеты. Желал концентрационных лагерей, и газовых камер, и крематориев. Желал массированных бомбовых ударов по площадям – восхитительно сочное выражение! Желал, чтобы в один миг было уничтожено благосостояние, накапливавшееся веками, равно как и все возможности для будущего процветания, порядочности, свободы и культуры. Велиал желал всего этого, поскольку, въевшись Великой Мясной Мухой в сердца политиков и генералов, журналистов и простых людей, он мог легко сделать так, чтобы католики не обращали внимания на Папу, чтобы Лэнсдауна объявили плохим патриотом, чуть ли не предателем. И война длилась целых четыре года, а потом все пошло в точном соответствии с планом. Положение в мире неуклонно менялось от плохого к худшему, и по мере того, как оно ухудшалось, мужчины и женщины все покорнее подчинялись приказам Нечистого Духа. Былая вера в ценность каждой отдельной души человеческой исчезла, былые сдерживающие начала перестали действовать, былые раскаяние и сострадание растаяли как дым. Все, что Тот, другой, вложил людям в головы, вытекло наружу, а образовавшийся вакуум заполнился безрассудными мечтаниями о прогрессе и национализме. По этим мечтаниям выходило, что простые люди, жившие сейчас, здесь, не лучше муравьев или клопов и обращаться с ними нужно соответственно. Вот с ними и стали обращаться соответственно, да еще как соответственно!

Архинаместник издает резкий смешок, кладет себе последнюю ножку и продолжает:

– В то время старина Гитлер представлял собою вполне приличный образчик бесноватого. Конечно, он не был одержим до такой степени, как это было со многими великими вождями народов в период между тысяча девятьсот сорок пятым годом и началом третьей мировой войны, но для своего времени он был выше среднего уровня – это бесспорно. С большим правом, чем любой из его современников, он мог заявить: «Не я, но Велиал во мне». Другие были одержимы лишь частично, лишь в определенные отрезки времени. Возьмем для примера ученых. В большинстве своем они хорошие люди, действующие из самых лучших побуждений. Но Он все равно завладел ими, завладел до такой степени, что они перестали быть людьми и превратились в специалистов. Отсюда и сап, и эти самые бомбы. А потом, вспомните-ка этого человека… Ну как бишь его? Он еще так долго был президентом Соединенных Штатов…

– Рузвельт? – высказывает предположение доктор Пул.

– Правильно, Рузвельт. Так вот, помните, что он повторял на протяжении всей Второй мировой войны? «Безоговорочная капитуляция, безоговорочная капитуляция». Безоговорочное наущение – вот что это было. Прямое, безоговорочное наущение!

– Это вы только так говорите, – протестует доктор Пул. – А где доказательства?

– Доказательства? – подхватывает архинаместник. – Доказательством служит вся последующая история. Ведь что получилось, когда эти слова превратились в политику и стали проводиться в жизнь? Безоговорочная капитуляция – и сколько миллионов новых заболеваний туберкулезом? Сколько миллионов детей вынуждены были кормиться воровством или продавать себя за плитку шоколада? А несчастьям детей Велиал особенно рад. Безоговорочная капитуляция – и Европа разрушена, в Азии хаос, везде голод, революция, тирания. Безоговорочная капитуляция – и масса ни в чем не повинных людей испытывает муки, худшие, чем в любой другой период истории. А как вам хорошо известно, Велиал больше всего любит мучения невинных. И наконец, произошло Это. Безоговорочная капитуляция – и бах! Его намерения осуществились. И все это случилось без какого-либо чуда или нарочитого вмешательства, совершенно естественно. Чем больше думаешь о том, как осуществляется Его промысел, тем более непостижимым и чудесным он кажется. – Архинаместник благочестиво изображает рожки. Пауза. Потом он поднимает руку и говорит: – Послушайте!

Несколько секунд все сидят молча. Неясное, монотонное пение становится слышнее. «Кровь, кровь, кровь, это кровь…» Доносится слабый крик – еще одного уродца насадили на нож патриарха, затем слышатся глухие удары воловьими жилами по телу и несколько громких, почти нечеловеческих воплей на фоне возбужденного рева толпы.

– Трудно поверить, что Он создал нас, не прибегая к чуду, – задумчиво продолжает архинаместник. – Однако же создал, создал. Самым естественным образом, используя людей и их науку в качестве орудий. Он создал совершенно новую человеческую породу – людей с испорченной кровью, живущих в убожестве, людей, которых ждет лишь еще большее убожество и еще более испорченная кровь, вплоть до полного исчезновения. Да, дело страшное – попасть в лапы к Живому Злу.

– Тогда зачем же вы продолжаете ему поклоняться? – спрашивает доктор Пул.

– А зачем вы бросаете пищу рычащему тигру? Чтобы купить себе передышку. Чтобы хоть на несколько минут отодвинуть ужас неизбежности.

Отодвинуть могилу, а в действительности – ад, хоть еще немного пожить на земле.

– Вряд ли это стоит труда, – философски замечает доктор Пул тоном только что отобедавшего человека.

Особенно пронзительный вопль заставляет его обернуться к двери. Несколько секунд он молча ждет. Выражение ужаса у него на лице уступает место любознательности ученого.

– Начинаете привыкать, а? – добродушно осведомляется архинаместник.

Рассказчик

Привычка, совесть… Совесть – ты из нас

То трусов, то святых, но человеков ладишь,

Привычка же – папистов, протестантов,

Садистов, бэббитов, словаков или шведов;

Кто убивает кулаков, евреев душит,

Кто за идею яростно кромсает

Плоть трепетную, будучи уверен,

Что это – ради высших идеалов.

Да, друзья мои, вспомните, каким негодованием вы преисполнились, когда турки вырезали армян больше, чем обычно, как благодарили Господа, что живете в протестантской, прогрессивной стране, где такое просто не может произойти, – не может, потому что мужчины здесь носят цилиндры и каждый день ездят на службу поездом восемь двадцать три. А теперь поразмыслите немного об ужасах, которые вы уже воспринимаете как нечто само собой разумеющееся, о вопиющих нарушениях элементарных норм порядочности, которые творились с вашего ведома (а быть может, и вашими собственными руками), о зверствах, которые ваша дочурка дважды в неделю видит в кинохронике и считает их заурядными и скучными. Если так пойдет и дальше, то через двадцать лет ваши дети будут смотреть по телевизору бои гладиаторов, а когда приестся и это, начнутся трансляции массовых распятий тех, кто отказывается нести воинскую службу, или же цветные передачи о том, как в Тегусигальпе заживо сдирают кожу с семидесяти тысяч человек, подозреваемых в антигондурасских действиях.

Тем временем в «Греховная Греховных» доктор Пул все еще смотрит в приоткрытые двери. Архинаместник ковыряет в зубах. Уютная послеобеденная тишина. Внезапно доктор Пул поворачивается к собеседнику.

– Там что-то происходит! – возбужденно восклицает он. – Они встают с мест!

– Я уже давно жду этого, – не переставая ковырять в зубах, отзывается архинаместник. – Это кровь так действует. Кровь, ну и, конечно, бичевание.

– Они прыгают на арену, – продолжает доктор Пул. – Бегают друг за другом. Что же это?.. О Боже, извините, – поспешно добавляет он. – Но в самом деле… – В невероятном возбуждении он отходит от двери. – Ведь есть же какие-то пределы?

– Вот тут вы не правы, – отзывается архинаместник. – Пределов нет. Каждый способен на что угодно, буквально на что угодно.

Доктор Пул не отвечает. Помимо его желания какая-то сила неудержимо тянет его на прежнее место: он возвращается к двери и жадно, с ужасом смотрит на происходящее на арене.

– Это чудовищно! – восклицает он. – Просто отвратительно!

Архинаместник тяжело поднимается с ложа и, отворив дверцу маленького шкафчика в стене, достает оттуда бинокль и протягивает его доктору Пулу.

– Попробуйте, – говорит он. – Бинокль ночного видения. Стандартный, морской – таким пользовались на флоте до Этого. Вам все будет видно.

– Неужели вы считаете?..

– Не только считаю, – с иронической, но благосклонной улыбкой отзывается архинаместник, – но и наблюдал собственными глазами. Взгляните, попробуйте. В Новой Зеландии вы такого не видели.

– Разумеется, нет, – отвечает доктор Пул тоном, каким произнесла бы это его матушка, однако подносит бинокль к глазам.

Дальний план с точки, где он стоит. На арене – сатиры и нимфы; одни преследуют, другие, для пущего возбуждения немного посопротивлявшись, сдаются в плен, одни губы уступают другим, окруженным волосами, томящиеся груди уступают нетерпеливым грубым рукам, и все это под аккомпанемент разноголосых криков, визга и пронзительного смеха.

В кадре снова архинаместник: лицо его морщится от презрительного отвращения.

– Как кошки, – цедит он. – Только у кошек хватает скромности не заниматься своими ухаживаниями в стае. Все еще сомневаетесь насчет Велиала, даже теперь?

Молчание.

– Такое началось после… Этого? – спрашивает доктор Пул.

– Через два поколения.

– Два поколения! – присвистывает доктор Пул. – Вот в этой мутации рецессивных признаков нет. А они… то есть я хочу сказать, что в другое время они ведут себя так же?

– Только эти пять недель – и все. А совокупляться мы разрешаем лишь в течение двух недель.

– Но почему же?

Архинаместник делает рожки:

– Из принципиальных соображений. Они должны быть наказаны за то, что были наказаны. Это закон Велиала. И должен сказать, мы их действительно наказываем, если они нарушают правила.

– Понятно, понятно, – соглашается доктор Пул, с неловкостью вспомнив о сценке, разыгравшейся в дюнах между ним и Лулой.

– Это довольно сложно для тех, кто склонен к старомодной системе спаривания.

– И много у вас таких?

– Пять-десять процентов населения. Мы называем их «бешеными».

– И не позволяете?..

– Если они попадаются к нам в руки, мы с них спускаем шкуру.

– Но это же чудовищно!

– Конечно, – соглашается архинаместник. – Но вспомните вашу историю. Если вы хотите добиться солидарности, вам нужен или внешний враг, или угнетенное меньшинство. Внешних врагов у нас нет, поэтому приходится извлекать из «бешеных» все, что можно. Для нас они – то же самое, чем были для Гитлера евреи, для Ленина и Сталина – буржуазия, чем были еретики в католических странах и паписты в протестантских. Если что не так – виноваты «бешеные». Не представляю, что бы мы без них делали.

– Но неужели вам никогда не приходит в голову подумать о том, что чувствуют они?

– А зачем? Прежде всего таков закон. Заслуженное наказание за то, что ты был наказан. Во-вторых, если они будут проявлять осторожность, то избегнут наказания. От них требуется лишь не рожать детей, когда не положено, и скрывать, что они влюбились и находятся в постоянных сношениях с особой противоположного пола. И потом, если они не хотят соблюдать осторожность, то всегда могут сбежать.

– Сбежать? Куда?

– На севере, неподалеку от Фресно, есть небольшая община. На восемьдесят пять процентов – «бешеные». Конечно, путь туда опасен. Очень мало воды по дороге. И если мы ловим беглецов, то хороним их заживо. Но они вполне вольны пойти на этот риск. А потом, есть еще священство. – Архинаместник показывает рожки. – Будущее каждого смышленого мальчика с ранними задатками «бешеного» обеспечено: мы делаем из него священнослужителя.

Следующий вопрос доктор Пул осмеливается задать лишь через несколько секунд.

– Вы имеете в виду, что?..

– Вот именно, – отвечает архинаместник. – Ради Царства Ада. Не говоря уже о чисто практических соображениях. В конце концов, должен же кто-то управлять общиной, а миряне делать это не в состоянии.

На секунду шум на арене становится просто оглушительным.

– Тошнотворно! – в порыве сильнейшего омерзения скрипит архинаместник. – Но это пустяки по сравнению с тем, что будет потом. Как я благодарен, что меня уберегли от подобного позора! Это ведь не они – это враг рода человеческого, вселившийся в их отвратительные тела. Будьте добры, взгляните вон туда, – архинаместник притягивает к себе доктора Пула и указывает на кого-то своим толстым пальцем. – Вон там, слева от главного алтаря, некто обнимается с маленьким рыжеволосым сосудом. И это вождь, вождь! – насмешливо подчеркивает он. – Что за правитель будет из него в течение следующих двух недель?

Подавив в себе искушение пройтись по поводу человека, который хоть временно и отошел от дел, но вскоре снова обретет всю полноту власти, доктор Пул нервно хихикает.

– Да, он явно отдыхает от государственных забот.

Рассказчик

Но почему, почему он должен отдыхать непременно с Лулой? Низкая тварь, вероломная шлюха! Но в этом есть хоть одно утешение – и для застенчивого человека, мучимого желаниями, которые он не осмеливается удовлетворить, утешение весьма существенное – поведение Лулы говорит о ее доступности, в Новой Зеландии, в академических кругах, поблизости от матушки об этом можно лишь тайно мечтать как о чем-то прекрасном, но несбыточном. Причем доступна, оказывается, не только Лула. То же самое, и не менее активно, не менее громогласно, демонстрируют и мулатки, и Флосси, и пухленькая немочка с волосами цвета меда, и необъятная армянская матрона, и светловолосая девчушка с большими голубыми глазами…

– Да, это наш вождь, – горько говорит архинаместник. – Пока дьявол не покинет его и всех остальных свиней, властвовать будет церковь.

Несмотря на непреоборимое желание быть сейчас на арене с Лулой, а если на то пошло, то и с кем угодно, безнадежно воспитанный доктор Пул высказывает подходящее случаю замечание о духовной власти и временном могуществе.

Не обращая на его слова внимания, архинаместник отрывисто бросает:

– Ну, пора браться за дело.

Он подзывает послушника, берет у него сальную свечку и идет к алтарю, находящемуся в восточном конце святилища. Там стоит свеча из желтого пчелиного воска, фута четыре высотой и непропорционально толстая. Архинаместник преклоняет колена, зажигает эту свечу, делает пальцами рожки и возвращается к месту, где стоит доктор Пул, который широко раскрытыми глазами, словно зачарованный ужасом и собственным вожделением, наблюдает происходящий на арене спектакль.

– Посторонитесь, пожалуйста.

Доктор Пул отходит.

Послушник отодвигает сначала одну половинку двери, затем другую. Архинаместник выходит вперед и, остановившись в дверном проеме, прикасается к золоченым рогам на тиаре. Музыканты, стоящие на ступенях главного престола, пронзительно дуют в свои флейты из бедренных костей. Шум толпы смолкает, и лишь время от времени тишина нарушается мерзкими выкриками радости или боли, которые, видимо, никак не сдержать – слишком уж они яростны. Священники начинают антифон.

Полухорие 1

Пришло время,

Полухорие 2

Ведь Велиал безжалостен,

Полухорие 1

Время конца времен

Полухорие 2

В хаосе похоти.

Полухорие 1

Пришло время,

Полухорие 2

А Велиал ведь у вас в крови,

Полухорие 1

Время, когда рождаются в вас

Полухорие 2

Не ваши, чужие

Полухорие 1

Зудящие лишаи,

Полухорие 2

Распухший червь.

Полухорие 1

Пришло время,

Полухорие 2

Ведь Велиал ненавидит вас,

Полухорие 1

Время смерти души,

Полухорие 2

Время гибели человека,

Полухорие 1

Приговоренного желанием,

Полухорие 2

Казненного удовольствием;

Полухорие 1

Время, когда враг

Полухорие 2

Одерживает победу,

Полухорие 1

Когда бабуин становится хозяином

Полухорие 2

И зачинаются чудовища.

Полухорие 1

Не по вашей воле, но по Его

Полухорие 2

Ждет вас вечная гибель.

Громко и единодушно толпа подхватывает:

– Аминь!

– Да будет на вас его проклятие, – произносит архинаместник своим пронзительным голосом, затем переходит в другой конец святилища и взгромождается на трон, стоящий рядом с алтарем. Снаружи слышатся неясные крики, которые становятся все громче и громче; внезапно святилище заполняется толпой беснующихся. Они бросаются к алтарю, срывают друг с друга фартуки и сваливают их в груду у подножия трона. «Нет, нет, нет» – и на каждое «нет» раздается победное «да!», сопровождающееся недвусмысленным жестом в сторону ближайшего представителя противоположного пола. Вдалеке монотонно, снова и снова повторяя слова, поют священники: «Не по вашей воле, но по Его ждет вас вечная гибель».

Крупный план: доктор Пул наблюдает за происходящим из угла святилища.

В кадре снова толпа: одно бессмысленное, искаженное экстазом лицо сменяется другим. И вдруг лицо Лулы: глаза сияют, губы полуоткрыты, ямочки на щеках живут полной жизнью. Она поворачивает голову и замечает доктора Пула:

– Алфи!

Ее тон и выражение лица вызывают столь же восторженный ответ:

– Лула!

Они бросаются друг к другу и страстно обнимаются. Идут секунды. На звуковой дорожке раздаются вазелиноподобные напевы «Страстной пятницы» из «Парсифаля».

Лица отодвигаются друг от друга, камера отъезжает.

– Скорей, скорей!

Лула хватает доктора Пула за руку и тащит к алтарю.

– Фартук, – командует она.

Доктор Пул опускает взгляд на ее фартук, затем, сделавшись таким же красным, как вышитое «нет», отводит глаза и мямлит:

– Но это же… это непристойно…

Он протягивает руку, отдергивает и наконец решается. Взявшись двумя пальцами за уголок фартука, он раза два слабо и нерешительно дергает.

– Сильней, – кричит девушка, – еще сильней!

С почти безумной яростью – ведь он срывает не только фартук, но и влияние своей матушки, все запреты, все условности, на которых вырос, – доктор Пул делает, как ему сказано. Фартук отрывается гораздо легче, нежели он предполагал, и ботаник едва не падает навзничь. С трудом удержавшись на ногах, он стоит и сконфуженно смотрит то на фартук, олицетворяющий седьмую заповедь, то на смеющееся лицо Лулы, то снова на алый запрет. Чередование кадров: «нет» – ямочки, «нет» – ямочки, «нет»…

– Да! – восторженно кричит Лула. – Да!

Она выхватывает фартук у него из рук и бросает к подножию трона. Затем с криком «Да!» яростно срывает заплаты с груди и, повернувшись к алтарю, становится перед свечой на колени.

Средний план: коленопреклоненная Лула со спины. Вдруг в кадр влетает какой-то седобородый мужчина, срывает оба «нет» с ее домотканых штанов и тащит девушку к выходу из святилища.

Лула бьет его по лицу, толкает изо всех сил, вырывается и снова бросается в объятия к доктору Пулу.

– Да? – шепчет она.

И он восторженно отвечает:

– Да!

Они целуются, дарят друг другу восторженную улыбку и уходят в темноту за раздвижными дверьми. Когда они проходят мимо трона, архинаместник наклоняется и, иронически улыбаясь, похлопывает доктора Пула по плечу.

– Как там насчет моего бинокля? – спрашивает он.

Наплыв: ночь, чернильные тени и полосы лунного света. Вдали – громада разрушающегося музея округа Лос-Анджелес. Нежно обнявшиеся Лула и доктор Пул входят в кадр, затем исчезают в непроницаемой тьме. Силуэты мужчин, бегущих за женщинами, женщин, набрасывающихся на мужчин, на секунду появляются и пропадают. На фоне музыки «Страстной пятницы» то громче, то тише слышится хор воркотни и стонов, непристойных выкриков и протяжных воплей мучительного наслаждения.

Рассказчик

Возьмем птиц. Сколько изысканности в их любви, сколько старомодного рыцарства! И хотя гормоны, вырабатываемые в организме племенной курицы, располагают ее к половому возбуждению, воздействие их не столь сильно и не столь кратковременно, как воздействие гормонов яичника, поступающих в кровь самки млекопитающего в период течки. К тому же по вполне понятным причинам петух не в состоянии навязать свое желание не расположенной к нему курице. Этим объясняется наличие у самцов птиц яркого оперения и инстинкта ухаживания. Этим же объясняется и явное отсутствие этих привлекательных свойств у самцов млекопитающих. Ведь если любовные желания самки и ее привлекательность для самцов предопределены исключительно химически, как это имеет место у млекопитающих, то к чему самцам такое мужское достоинство, как способность к предварительному ухаживанию?

У людей каждый день в году потенциально брачный. Девушки в течение нескольких дней химически не предрасположены принять ухаживания первого попавшегося мужчины. Организм девушки вырабатывает гормоны в дозах, достаточно небольших для того, чтобы даже наиболее темпераментные из них имели определенную свободу выбора. Вот почему, в отличие от своих млекопитающих собратьев, мужчина всегда должен был домогаться женщины. Но теперь гамма-лучи все изменили. Унаследованные стереотипы физического и умственного поведения мужчины приобрели иную форму. Благодаря полному триумфу современной науки секс стал делом сезонным, романтику поглотила случка, а химическая готовность женщины к совокуплению сделала ненужными ухаживания, рыцарственность, нежность, да и саму любовь.

В этот миг из мрака появляются сияющая Лула и довольно растрепанный доктор Пул. Дородный мужчина, временно оставшийся без пары, проходит мимо. Завидев Лулу, он останавливается. Челюсть у него отвисает, глаза расширяются, дыхание становится прерывистым.

Доктор Пул бросает на незнакомца взгляд, потом с беспокойством обращается к своей спутнице:

– Думаю, неплохо будет прогуляться в ту сторону…

Ни слова не говоря, незнакомец набрасывается на него, отшвыривает в сторону и заключает Лулу в объятия. Какое-то время она сопротивляется, но затем категорический императив химических веществ в крови заставляет ее прекратить борьбу.

Со звуками, какие издает тигр во время кормежки, незнакомец поднимает девушку и уносит во тьму.

Доктор Пул, успевший к этому времени подняться с земли, делает движение, словно хочет броситься за ними, чтобы отомстить, чтобы спасти невинную жертву. Но страх и скромность заставляют его замедлить шаг. Ведь если он пойдет за ними, бог знает, на что он там натолкнется. А потом, этот мужчина – волосатая груда костей и мышц… Вообще-то, наверное, лучше… Он в нерешительности останавливается, не зная, что предпринять. Внезапно из музея выбегают две хорошенькие мулатки и, обняв доктора Пула своими шоколадными руками, принимаются целовать.

– Какой большой и красивый негодник! – раздается в унисон их хриплый шепот.

Какое-то мгновение доктор Пул колеблется между сдерживающими воспоминаниями о матушке, верностью Луле, предписываемой всеми поэтами и романистами, с одной стороны, и теплыми, упругими фактами, какие они есть, – с другой. Секунды через четыре внутреннего конфликта он, как и следовало ожидать, выбирает факты. Ботаник улыбается, начинает отвечать на поцелуи, шепча слова, которые изумили бы мисс Хук и просто убили бы его мать, обнимает девушек и принимается ласкать их груди руками, которые прежде не делали ничего подобного, – разве что в постыдных мечтаниях. Звуки, сопровождающие процесс повального совокупления, на несколько секунд делаются громче, потом стихают. Некоторое время стоит полная тишина.

В сопровождении архимандритов, служек, пресвитеров и послушников в кадре величественно движутся архинаместник и патриарх Пасадены. Завидев доктора Пула и мулаток, они останавливаются. С гримасой омерзения патриарх сплевывает на землю. Архинаместник, как человек более терпимый, лишь иронически улыбается.

– Доктор Пул! – окликает он своим странным фальцетом.

Словно услыхав голос матушки, доктор Пул с виноватым выражением опускает свои неугомонные руки и, повернувшись к архинаместнику, пытается принять вид воплощенной невинности. «Девушки? – словно говорит его улыбка. – Кто они? Да я даже не знаю, как их зовут. Мы тут просто поболтали немного о высших тайнобрачных – и все».

– Какой большой… – начинает хриплый голос.

Громко кашлянув, доктор Пул пытается уклониться от сопровождающих эти слова объятий.

– Не обращайте на нас внимания, – любезно говорит архинаместник. – В конце концов, Велиалов день бывает лишь раз в году.

Подойдя поближе, он прикасается к золотым рогам на тиаре и возлагает руки на голову доктора Пула.

– Твое обращение было внезапным и чудесным, – произносит он с неожиданной профессиональной елейностью. – Да, чудесным. – И, резко сменив тон, добавляет: – Кстати, ваши новозеландские друзья доставили нам кое-какие хлопоты. Сегодня днем их заметили на Беверли-Хиллз. Думаю, они вас искали.

– Да, наверно.

– Но они вас не найдут, – мило продолжает архинаместник. – С ними справился отряд служек под предводительством одного из наших инквизиторов.

– Что случилось? – тревожно осведомляется доктор Пул.

– Наши устроили засаду и осыпали их стрелами. Одного убили, остальные скрылись, прихватив с собой раненых. Не думаю, чтобы они побеспокоили нас снова. Но на всякий случай… – Он кивает двоим из сопровождающих. – Значит, так, вы отвечаете, чтобы его никто не освободил и сам он не сбежал, понятно?

Два послушника склоняют головы.

– А теперь, – повернувшись к доктору Пулу, заключает архинаместник, – можете зачинать уродцев сколько душе угодно.

Он подмигивает, треплет доктора Пула по щеке, затем берет под руку патриарха и в сопровождении свиты удаляется.

Доктор Пул смотрит им вслед, потом бросает смущенный взгляд на своих охранников.

Его шею обвивают шоколадные руки.

– Какой большой…

– Ну что вы в самом деле! Не на публике же! Не под носом же у этих!

– Какая разница?

И прежде чем он успевает ответить, представители «жизни, как она есть» в два счета снова подступают к нему, хитроумно обвивают его руками и, словно наполовину упирающегося, наполовину счастливого и на все согласного Лаокоона, уводят во мрак. Послушники с отвращением одновременно сплевывают.

Рассказчик

L’ombre etait nuptiale, auguste et solennelle…[104]

Его перебивает взрыв бешено-похотливых воплей.

Рассказчик

Когда гляжу я в пруд в своем саду

(Или в чужом – в любом саду довольно

И нор угрей, и лун в воде), мне мнится,

Я вижу Нечто с граблями – оно

Там, в тине, в имманентности, в мерцанье

Небесных лун-угрей в меня все метит —

В меня – святого, дивного! И все же,

Коль совесть нечиста – что за докука!

Не лучше, впрочем, и когда чиста.

Что ж удивляться, если пруд ужасный

На грабли тянет нас? И Нечто бьет,

И я, неловкий человек, в грязи

Иль в жидком лунном свете, благодарно

Других отыскиваю, чтоб слепую

Иль ослепительную жизнь влачить.

Наплыв: средним планом доктор Пул, спящий на песке, нанесенном ветром к подножию высокой бетонной стены. В двадцати футах от него спит один из охранников. Другой поглощен чтением старинного экземпляра «Вечного янтаря». Солнце уже высоко. Крупный план: маленькая зеленая ящерка забирается на откинутую руку доктора Пула. Он лежит неподвижно, как мертвый.

Рассказчик

Это блаженствующее существо явно не доктор биологии Алфред Пул. Ведь сон – это одно из непременных условий переселения душ, первейшее орудие божественной имманентности. Когда мы спим, мы перестаем жить и вместо нас живет (да еще как счастливо!) безымянный Некто, который пользуется возможностью, чтобы восстановить ясность ума, а также исцелить заброшенное и измученное самим собою тело.

От завтрака до отхода ко сну вы можете любым доступным вам способом насиловать природу и отрицать факт существования вашей безликой сущности. Но даже самая рассерженная обезьяна устает в конце концов корчить рожи – ей нужен сон. И пока она спит, живущее в ней сострадание хочешь не хочешь защищает ее от самоубийства, которое она с таким неистовым рвением пыталась совершить в часы бодрствования. Но солнце встает опять, наша обезьяна опять просыпается и возвращается к своей личности и свободе волеизъявления – к еще одному дню ужимок и гримас или, если она того захочет, к началу самопознания, к первым шагам к освобождению.

Переливы возбужденного женского смеха прерывают Рассказчика. Спящий вздрагивает, а после второго, более громкого взрыва смеха просыпается, садится и в замешательстве оглядывается вокруг, не соображая, где он. Опять звучит смех. Проснувшийся оборачивается.

Дальний план с точки, где он сидит: две его темнокожие ночные подруги вылетают из-за дюны и мгновенно исчезают в развалинах музея. Храня сосредоточенное молчание, их по пятам преследует вождь. Все трое скрываются из виду.

Спящий послушник просыпается и поворачивается к своему напарнику.

– Что там такое? – спрашивает он.

– Обычное дело, – отзывается тот, не отрываясь от «Вечного янтаря».

В этот миг в пустынных залах музея раздаются пронзительные вопли. Послушники смотрят друг на друга, потом сплевывают в унисон.

В кадре опять доктор Пул.

– Боже мой! Боже мой! – громко стонет он и закрывает лицо руками.

Рассказчик

В пресыщенность этого утра, наступившего после того, что было вчера, впусти терзающую тебя совесть и принципы, впитанные тобою, когда ты сидел у матери на коленях, а то и лежал на них (головой вниз и с задранным подолом рубашонки), получая заслуженную порку, производимую печально и набожно, но вспоминавшуюся тобой – ирония судьбы! – как предлог и аккомпанемент бесчисленных эротических снов наяву, за которыми, естественно, следовали угрызения совести, а они, в свою очередь, влекли за собою мысль о наказании со всеми сопутствующими ощущениями. И так далее, до бесконечности. Так вот, как я уже говорил, впусти одно в другое, и в результате ты скорее всего обратишься в иную веру. Но в какую? Совершенно не понимая, в чем он теперь убежден, наш бедный герой этого не знает. А вот идет человек, от которого он в последнюю очередь может ждать каких-либо объяснений.

При последних словах Рассказчика в кадре появляется Лула.

– Алфи! – радостно восклицает она. – Я тебя искала.

На несколько секунд в кадре появляются послушники: бросив на нее взгляд, полный омерзения, вызванного вынужденным воздержанием, они сплевывают.

Тем временем, взглянув на «желанья утоленного черты», доктор Пул виновато отводит глаза.

– Доброе утро, – в полном соответствии с этикетом говорит он. – Надеюсь… ты спала хорошо?

Лула присаживается рядом с ним, открывает кожаную сумку, которую носит на плече, и достает оттуда полбуханки хлеба и с полдюжины крупных апельсинов.

– В эти дни никто ничего не готовит, – объясняет она. – Один большой пикник, пока не наступят холода.

– О да, безусловно, – отвечает доктор Пул.

– Ты, наверно, ужасно голоден, – продолжает Лула. – После прошлой ночи.

Она улыбается, и ямочки вылезают из укрытия.

От смущения доктора Пула бросает в жар, он вспыхивает и пытается сменить тему:

– Хорошие апельсины. В Новой Зеландии они растут плохо, разве что на самом…

– Держи! – прерывает его Лула.

Она протягивает ему краюху хлеба, отламывает такую же себе и впивается в нее крепкими белыми зубами.

– Вкусно, – с набитым ртом говорит она. – Почему не ешь?

Доктор Пул, который вдруг почувствовал, что голоден как волк, но для сохранения приличий не желает признаваться в этом, изящно отщипывает кусочек корочки.

Лула прижимается к ботанику и кладет голову ему на плечо.

– Здорово было, правда, Алфи? – Она откусывает кусок хлеба и, не дожидаясь ответа, продолжает: – С тобой гораздо лучше, чем с другими. Тебе тоже так показалось?

Она бросает на него нежный взгляд.

Крупный план с места, где сидит Лула: лицо доктора Пула, выражающее мучительную неловкость.

– Алфи! – восклицает она. – Что случилось?

– Поговорим лучше о чем-нибудь другом, – в конце концов выдавливает он.

Лула выпрямляется и несколько секунд молча, внимательно разглядывает его.

– Ты слишком много думаешь, – изрекает она наконец. – Думать не надо. Если думаешь, то здорово уже не получится. – Внезапно лицо ее темнеет и она тихо продолжает: – Если думаешь, это ужасно, ужасно. Ужасно попасть в руки Живого Зла. Когда я вспомню, что они сделали с Полли и ее малышом…

Лула вздрагивает, глаза ее наполняются слезами, и она отворачивается.

Рассказчик

И опять эти слезы, этот признак личности – при виде их появляется сочувствие, которое сильнее, чем чувство вины.

Позабыв про послушников, доктор Пул притягивает Лулу к себе и, пытаясь ее утешить, что-то шепчет, гладит ее, словно успокаивая плачущего ребенка. Ему это удается: через несколько минут Лула уже лежит у него на руке. Умиротворенно вздохнув, она открывает глаза, смотрит на него и улыбается с нежностью, к которой ямочки добавляют капельку восхитительного озорства.

– Об этом я мечтала всегда.

– Правда?

– Но такого со мной никогда не было – не могло быть. Пока не пришел ты… – Она проводит рукой по его щеке и продолжает: – Вот было бы хорошо, если бы у тебя не росла борода. А то ты будешь похож на других. Но ты не такой, как они, ты совсем на них не похож.

– Не так уж и не похож, – говорит доктор Пул.

Нагнувшись, он целует глаза девушки, ее шею, губы, затем выпрямляется и смотрит на нее с выражением торжествующей мужественности.

– Не тем не похож, а этим, – поясняет она, снова похлопав его по щеке. – Мы с тобой сидим, разговариваем, и мы счастливы, потому что ты – это ты, а я – это я. Такого тут не бывает. Разве что… – Она замолкает, и лицо ее темнеет. – Ты знаешь, что бывает с людьми, которых называют «бешеными»? – спрашивает она шепотом.

На этот раз приходит очередь доктора Пула сказать, что, мол, не надо слишком много думать. Свои слова он подкрепляет действиями.

Объятия крупным планом. Затем камера переходит на послушников, с отвращением наблюдающих за сценой. Когда они сплевывают, в кадр входит еще один послушник.

– Приказ его высокопреосвященства, – объявляет он и делает пальцами рожки. – Это задание отменяется. Вам велено возвращаться в центр.

Наплыв: корабль «Кентербери». Раненого матроса, из плеча у которого все еще торчит стрела, обвязали тросом и поднимают из вельбота на палубу шхуны. Там уже лежат две другие жертвы калифорнийских лучников – доктор Кадворт, раненный в левую ногу, и мисс Хук. У девушки в правом боку глубоко засела стрела. Врач с мрачным видом наклоняется над ней.

– Морфий, – приказывает он санитару. – И поскорее в операционную.

Тем временем звучат громкие слова команды, и мы внезапно слышим стук вспомогательного двигателя и лязг якорной цепи, наматывающейся на шпиль.

Этель Хук открывает глаза и осматривается. На ее бледном лице появляется выражение отчаяния.

– Неужели вы собираетесь уйти и оставить его здесь? – спрашивает она. – Это невозможно! – Девушка пытается приподняться на носилках, но движение причиняет ей такую боль, что она со стоном падает назад.

– Тише, тише, – успокаивает врач, протирая ей руку спиртом.

– Но ведь он, может быть, еще жив, – слабо протестует Этель. – Мы не должны бросать его, не должны умывать руки.

– Лежите тихо, – говорит врач и, взяв у санитара шприц, вводит иглу ей в руку.

Под все усиливающийся грохот якорной цепи наплыв: Лула и доктор Пул.

– Есть хочется, – садясь, говорит Лула.

Взяв сумку, она вынимает остатки хлеба, разламывает его на две части, большую отдает доктору Пулу, а сама откусывает от меньшей. Прожевав, собирается откусить еще, но передумывает. Повернувшись к своему другу, она берет его за руку и целует ее.

– Это еще зачем? – спрашивает доктор Пул.

Лула пожимает плечами:

– Не знаю. Просто вдруг захотелось. – Она съедает еще немного хлеба, затем, задумчиво помолчав, поворачивается к Пулу с видом человека, который внезапно совершил важное и неожиданное открытие: – Алфи, мне кажется, я никогда больше не скажу «да» никому, кроме тебя.

Доктор Пул глубоко тронут, он наклоняется и прижимает руку девушки к своему сердцу.

– По-моему, я только сейчас понял, что такое жизнь, – говорит он.

– Я тоже.

Лула прижимается к нему, и, словно скупец, которого все время тянет пересчитывать свои сокровища, доктор Пул запускает пальцы в ее волосы, отделяет прядь за прядью, поочередно поднимает локоны, беззвучно падающие назад.

Рассказчик

Вот так, согласно диалектике чувства, эти двое вновь открыли для себя тот синтез химического и личного, который мы называем моногамией или романтической любовью. Раньше у Лулы гормоны исключали личность, а у доктора Пула личность никак не могла прийти в согласие с гормонами. Теперь начинает появляться великое единство.

Доктор Пул засовывает руку в карман и вытаскивает томик, спасенный им вчера от сожжения. Он открывает его, листает и принимается читать вслух:

Стекает аромат с ее волос,

С ее одежд, и если развилось

Кольцо на лбу у ней – благоуханье

Пронзает ветра встречного дыханье,

Душа же источает дух лесной

И дикий, как у соков, что весной

Кипят, в застывших почках созревая.

– Что это? – спрашивает Лула.

– Это ты! – Доктор Пул наклоняется и целует ее волосы. – «Душа же источает дух лесной и дикий…» Душа, – шепотом повторяет он.

– Что такое душа? – спрашивает Лула.

– Это… – Он замолкает, потом, решив предоставить ответ Шелли, продолжает читать:

Так, смертная, стоит она, являя

Собой любовь, свет, жизнь и божество.

Всегда сиять в ней будет волшебство,

Свет вечности, благое торжество,

Что третьей сфере не дает покоя,

Мечты в ней отраженье золотое

И отсветы немеркнущей любви…

– Но я ни слова не поняла, – жалуется Лула.

– До сегодняшнего дня я тоже не понимал, – с улыбкой отзывается доктор Пул.

Наплыв: «Греховная Греховных» две недели спустя. Несколько сот бородатых мужчин и неряшливых женщин стоят в двух параллельных очередях ко входу в святилище. Камера проходит по веренице угрюмых, грязных лиц и останавливается на Луле и докторе Пуле, которые как раз проходят в раздвижную дверь.

Внутри мрачно и тихо. Те, кто еще два дня назад были нимфами и скачущими сатирами, пара за парой, шаркая ногами, уныло движутся мимо алтаря, мощная свеча на котором уже погашена с помощью жестяного колпачка. У подножия пустующего трона архинаместника лежит груда сброшенных седьмых заповедей. По мере того как процессия проходит мимо, архимандрит, отвечающий за общественную нравственность, протягивает каждому мужчине фартук, а женщине – фартук и четыре круглые заплатки.

– Выход через боковую дверь, – всякий раз повторяет он.

В эту дверь покорно выходят и Лула с доктором Пулом, когда подходит их очередь. Снаружи, на солнышке, десятка два послушников не покладая рук действуют иголками и нитками, пришивая фартуки к поясам, а заплатки – сзади к штанам и спереди к рубахам.

Камера задерживается на Луле. К ней подходят три молодых семинариста в тогенбургских сутанах. Одному она подает фартук, двум другим – заплаты. Все трое принимаются за дело – одновременно и невероятно проворно. «Нет», «нет» и «нет».

– Повернитесь, пожалуйста.

Передав остальные заплатки, девушка повинуется, и пока специалист по фартукам отходит, чтобы обслужить доктора Пула, другие два работают иглами до того усердно, что уже через полминуты Лула становится столь же недоступной сзади, сколь и спереди.

– Есть!

– Готово!

Портняжки из духовных расступаются; крупным планом – дело их рук: «нет», «нет». В кадре снова послушники: сплюнув в унисон, они дают тем самым выход своим чувствам и поворачиваются к дверям святилища:

– Следующая леди, пожалуйста.

С выражением крайнего уныния на лицах вперед выходят две неразлучные мулатки.

В кадре снова доктор Пул. В фартуке и с двухнедельной бородкой он подходит к ожидающей его Луле.

– Сюда, пожалуйста, – раздается пронзительный голос.

Они молча становятся в другую очередь. В ней несколько сотен людей покорно ожидают, когда им даст назначение старший помощник великого инквизитора, отвечающий за общественные работы. С тремя рогами, облаченный во внушительную занскую сутану, великий человек вместе с двумя двурогими служками сидит за большим столом, на котором стоят несколько картотечных шкафчиков, спасенных из конторы страховой компании «Провидение».

Двадцатисекундная монтажная композиция: Лула и доктор Пул в течение часа медленно приближаются к источнику власти. И вот наконец их очередь. Крупный план: специальный помощник великого инквизитора приказывает доктору Пулу явиться в развалины административного корпуса Университета Южной Калифорнии к директору по производству продуктов питания. Этот джентльмен позаботится о том, чтобы ботаник получил лабораторию, участок земли для опытов и до четырех человек для неквалифицированной работы.

– До четырех человек, – повторяет священнослужитель, – хотя обычно…

– Ох, разрешите, я пойду туда работать, – без спроса вмешивается Лула. – Прошу вас.

Специальный помощник великого инквизитора бросает на нее испепеляющий взгляд и поворачивается к служкам:

– А это еще что за юный сосуд Нечистого духа, скажите на милость?

Один из служек достает из картотеки карточку Лулы и сообщает необходимую информацию. Сосуд восемнадцати лет от роду, пока стерилен, есть сведения, что был замечен в связи в неположенное время с одним из печально известных «бешеных», который позже был ликвидирован при попытке сопротивления аресту. Однако вина указанного сосуда доказана не была, его поведение, в общем, удовлетворительно. В прошлом году упомянутый сосуд использовался на раскопке кладбищ, в следующий сезон должен быть использован так же.

– Но я хочу работать с Алфи, – возражает Лула.

– Ты, кажется, забываешь, что у нас демократия, – вмешивается первый служка.

– Демократия, – добавляет его коллега, – при которой каждый пролетарий пользуется неограниченной свободой.

– Подлинной свободой.

– Свободно исполняя волю пролетариата.

– A vox proletariatus, vox Diaboli[105].

– Тогда как, разумеется, vox Diaboli, vox Ecclesiae[106].

– А мы здесь как раз и представляем церковь.

– Так что сама понимаешь.

– Но я устала от кладбищ, – настаивает девушка. – Мне бы для разнообразия выкапывать что-нибудь живое.

Следует короткое молчание. Затем специальный помощник великого инквизитора наклоняется и, достав из-под стула весьма внушительную освященную воловью жилу, кладет ее перед собою на стол. Повернувшись к своим подчиненным, он произносит:

– Поправьте меня, если я ошибусь, но, насколько мне известно, всякому сосуду, отвергающему пролетарскую свободу, полагается двадцать пять ударов за каждый проступок такого рода.

Снова наступает молчание. Бедная Лула широко раскрытыми глазами смотрит на орудие наказания, затем отводит взгляд, пытается что-то сказать, с трудом сглатывает слюну и снова пробует раскрыть рот.

– Я не возражаю, – наконец выдавливает она. – Я действительно хочу свободы.

– Свободы отправляться раскапывать кладбища?

Девушка кивает.

– Достойный сосуд! – хвалит специальный помощник.

Лула поворачивается к доктору Пулу; несколько секунд они молча смотрят друг другу в глаза.

– До свидания, Алфи, – наконец шепчет она.

– До свидания, Лула.

Проходит еще несколько секунд, после чего девушка опускает глаза и уходит.

– А теперь, – обращается к доктору Пулу специальный помощник, – можно вернуться к делу. Как я уже говорил, в обычное время больше двух рабочих вам не дали бы. Я выражаюсь ясно?

Доктор Пул наклоняет голову.

Наплыв: лаборатория, в которой второкурсники Университета Южной Калифорнии изучали когда-то основы биологии. Оборудована лаборатория как обычно: раковины, столы, бунзеновские горелки, весы, клетки для мышей и морских свинок, аквариумы для головастиков. Однако все здесь покрыто толстым слоем пыли, на полу валяется с полдюжины скелетов с полуистлевшими остатками штанов, свитеров, нейлоновых чулок, бюстгальтеров и дешевых побрякушек.

Дверь отворяется; входит доктор Пул в сопровождении директора по производству продуктов питания – пожилого седобородого человека в домотканых штанах, стандартном фартуке и визитке, принадлежавшей когда-то какому-нибудь англичанину-дворецкому, служившему у администратора киностудии.

– Боюсь, тут немного грязно, – извиняющимся тоном говорит директор. – Но я сегодня же днем велю убрать эти кости, а завтра сосуды-поденщицы вытрут столы и вымоют пол.

– Конечно, конечно, – отвечает доктор Пул.

Наплыв: это же помещение неделю спустя.

Скелеты убраны, и попечением сосудов-поденщиц пол, стены и мебель почти чисты. У доктора Пула трое высокопоставленных посетителей. Архинаместник, с четырьмя рогами и в коричневом англонубийском одеянии Общества Молоха, сидит рядом с вождем, который облачен в сверкающий медалями мундир контр-адмирала военно-морского флота Соединенных Штатов, недавно извлеченный из могилы в Форест-Лоун. В почтительном отдалении и несколько сбоку от глав церкви и государства сидит директор по производству пищевых продуктов, все еще выряженный дворецким. Лицом к ним, в позе французского академика, готовящегося прочесть свое последнее творение кружку избранных и привилегированных слушателей, сидит доктор Пул.

– Можно начинать? – осведомляется он.

Главы церкви и государства смотрят друг на друга, затем поворачиваются к доктору Пулу и одновременно кивают.

– «Заметки об эрозии почв и патологии растений в Южной Калифорнии, – громко начинает доктор Пул. – С предварительным отчетом о положении сельского хозяйства и планом его будущего совершенствования. Подготовлено доктором наук Алфредом Пулом, адъюнктом кафедры ботаники Оклендского университета».

По мере того как он читает, в кадре появляется наплыв: склон у подножия гор Сан-Габриэль. Если не считать нескольких торчащих тут и там кактусов, это мертвая, искореженная земля, залитая солнцем. Склон изборожден сетью оврагов. Некоторые из них пока еще в начальной стадии эрозии, другие уже глубоко врезались в землю. Над одним из этих странной формы каньонов угрожающе нависает когда-то прочный дом, теперь уже частично обрушившийся. У подножия холма, на равнине, стоят мертвые каштаны наполовину в высохшей грязи, которая залила их в период дождей. За кадром слышится громкий, монотонный голос доктора Пула:

– При подлинном симбиозе наблюдается взаимополезное сосуществование связанных между собою организмов. Паразитизм же заключается в том, что один организм живет за счет другого. Такая однобокая форма сосуществования в конце концов оказывается гибельной для обеих сторон: смерть хозяина неизбежно приводит к смерти паразита, который и убил своего хозяина. Современный человек и планета, хозяином которой он еще недавно себя считал, сосуществуют не как партнеры по симбиозу, а как ленточный червь и собака, как грибок и зараженная им картофелина.

В кадре снова вождь. В дебрях его курчавой черной бороды в мощнейшем зевке открывается красногубый рот. За кадром доктор Пул продолжает читать:

– Игнорируя очевидный факт, что подобное расточение природных ресурсов в конечном счете приведет к гибели его цивилизации и даже к исчезновению всего людского рода, современный человек поколение за поколением продолжал использовать землю так, что…

– А покороче нельзя? – осведомляется вождь.

Для начала доктор Пул оскорбляется. Затем, вспомнив, что он осужденный на смерть пленник, проходящий испытание у дикарей, выдавливает нервную улыбку.

– Возможно, будет лучше, если мы прямо перейдем к разделу о патологии растений, – предлагает он.

– Мне плевать, – отзывается вождь, – главное, чтоб покороче.

– Нетерпеливость, – сентенциозно пищит архинаместник, – один из наиболее почитаемых Велиалом пороков.

Тем временем доктор Пул пролистывает несколько страниц и снова принимается за чтение:

– При существующем состоянии почвы урожай с квадратного акра будет ненормально низким, даже если бы основные пищевые культуры были совершенно здоровыми. Но они не здоровы. Оценив урожай на полях, исследовав зерно, плоды и клубни, находящиеся в хранилищах, изучив образцы растений с помощью незначительно поврежденного микроскопа, изготовленного еще до Этого, я пришел к выводу, что количество и разнообразие болезней растений, свирепствующих в данном районе, можно объяснить лишь одним: намеренным заражением культур посредством применения грибковых бомб, бактериологических аэрозолей и выбросов зараженной вирусом тли и других насекомых. Как иначе объяснить распространение и необычайную вирулентность таких микроорганизмов, как Giberella Saubinettii и Puccinia graminis? А вирусные мозаичные болезни? A Bacillus amylovorus, Bacillus carotovorus Pseudomonas citri, Pseudomonas tumefasiens, Bacterium[107]…

Архинаместник прерывает перечисление, которое делает доктор Пул.

– А вы еще утверждаете, что люди не одержимы Велиалом! – восклицает он, качая головой. – Невероятно, до какой степени предубеждение может ослепить даже самых умных и высокообразованных…

– Да, да, это все мы слышали, – нетерпеливо перебивает его вождь. – Хватит болтать, ближе к делу! Что вы против всего этого можете предпринять?

Доктор Пул откашливается:

– Работа предстоит долгая и весьма трудоемкая.

– Но мне нужно больше еды сейчас, – безапелляционно заявляет вождь. – Уже в этом году.

Предчувствуя недоброе, доктор Пул волей-неволей объясняет, что болезнеустойчивые разновидности растений можно вывести и испытать лет за десять-двенадцать. А ведь остается еще вопрос с землей: эрозия разрушает ее, эрозию нужно остановить любой ценой. Но террасирование, осушение и компостирование земли – это огромный труд, которым нужно заниматься непрерывно, год за годом. Даже в прежние времена людям не удавалось сделать все необходимое для сохранения плодородности почвы.

– Это не потому, что они не могли, – вмешивается архинаместник. – Так было потому, что они не хотели. Между второй и третьей мировыми войнами у людей имелось и необходимое время, и оборудование. Но они предпочли забавляться игрой в политику с позиции силы, и что в итоге? – Отвечая на свой вопрос, архинаместник загибает толстые пальцы: – Растущее недоедание. Все большая политическая нестабильность. И в конце концов – Это. А почему они предпочли уничтожить себя? Потому что такова была воля Велиала, потому что Он овладел…

Вождь протестующе поднимает руки:

– Ладно, ладно. Это не лекция по апологетике или натуральной демонологии. Мы пытаемся что-нибудь сделать.

– А работа, к сожалению, займет немало времени, – говорит доктор Пул.

– Сколько?

– Значит, так. Лет через пять можно обуздать эрозию. Через десять будет ощутимое улучшение. Через двадцать какая-то часть вашей земли вернет плодородие процентов на семьдесят. Через пятьдесят…

– Через пятьдесят лет, – перебивает его архинаместник, – число уродств у людей по сравнению с нынешним удвоится. А через сто лет победа Велиала будет окончательной. Окончательной! – с детским смешком повторяет он, затем показывает рожки и встает. – Но пока я за то, чтобы этот джентльмен делал все, что может.

Наплыв: голливудское кладбище. Камера проезжает мимо надгробий, с которыми мы познакомились в предыдущее посещение.

Средний план: статуя Гедды Бодди. Камера проезжает сверху вниз по изваянию, пьедесталу и надписи.

«Всеми признанная любимица публики номер один. «Впряги звезду в свою колесницу».

За кадром слышится звук втыкаемой в почву лопаты и шуршание песка и гравия, когда землю отбрасывают в сторону.

Камера отъезжает, и мы видим Лулу, которая, стоя в трехфутовой яме, устало копает.

Звук шагов заставляет ее поднять голову. В кадре появляется Флосси, уже знакомая нам толстушка.

– Как идет, нормально? – спрашивает она.

Вместо ответа Лула кивает и тыльной стороной ладони утирает лоб.

– Когда дойдешь до жилы, дай нам знать, – требует толстушка.

– Это будет не раньше чем через час, – угрюмо отвечает Лула.

– Ничего, детка, не сдавайся, – утешает Флосси с приводящей в бешенство сердечностью человека, стремящегося подбодрить товарища. – Приналяг, докажи им, что сосуд может сделать не меньше мужчины! Если будешь хорошо работать, – бодро продолжает она, – может, надзиратель разрешит тебе взять нейлоновые чулки. Смотри, какие мне достались сегодня утром!

Флосси вытаскивает из кармана желанный трофей. Не считая некоторой зелени в районе носка, чулки в превосходном состоянии.

– Ах! – с завистью и восхищением вскрикивает Лула.

– А вот с драгоценностями нам не повезло, – пряча чулки, жалуется Флосси. – Только обручальное кольцо да паршивый браслет. Ладно, будем надеяться, эта не подведет. – Толстушка похлопывает по мраморному животу «любимицы публики номер один». – Ну, мне пора назад. Мы откапываем сосуд, похороненный под красным каменным крестом. Знаешь, такой высокий крест у северных ворот.

Лула кивает и говорит:

– Как только лопата упрется, я за вами приду.

Насвистывая песенку «Гляжу на дивные рога», толстушка выходит из кадра. Лула вздыхает и снова принимается копать.

Чей-то голос необычайно нежно произносит ее имя. Она резко вздрагивает и оборачивается на звук.

Средний план с точки, где стоит Лула: доктор Пул осторожно выходит из-за гробницы Родольфо Валентино.

В кадре снова Лула. Она вспыхивает, потом делается мертвенно-бледной. Рука ее прижимается к сердцу.

– Алфи, – шепчет она.

Доктор Пул входит в кадр, спрыгивает к ней в яму и, ни слова не говоря, обнимает девушку. Их поцелуй полон страсти. Затем она утыкается лицом ему в плечо.

– Я думала, что никогда больше тебя не увижу, – прерывающимся голосом говорит Лула.

– За кого ты меня принимаешь?

Ботаник опять целует ее, потом, отодвинув девушку от себя, вглядывается ей в лицо.

– Ты почему плачешь? – спрашивает он.

– Ничего не могу с собой поделать.

– Оказывается, ты еще красивее, чем мне запомнилась.

Не в силах говорить, Лула качает головой.

– Улыбнись, – велит доктор Пул.

– Не могу.

– Улыбнись, улыбнись. Я хочу снова их увидеть.

– Что увидеть?

– Улыбнись!

Лула улыбается – вымученно, но в то же время нежно и страстно. Ямочки на щеках пробуждаются от долгой печальной спячки.

– Вот они! – в восторге кричит он. – Вот они!

Осторожно, словно слепой, читающий Геррика по системе Брайля, доктор Пул проводит пальцами по ее щеке. Лула улыбается уже не так вымученно; под его прикосновением ямочки становятся глубже. Он радостно смеется.

Насвистываемая кем-то за кадром мелодия «Гляжу на дивные рога» от далекого pianissimo переходит к piano, потом к mezzo forte[108]. На лице у Лулы появляется ужас.

– Быстрей, быстрей! – шепчет она.

С поразительным проворством доктор Пул выкарабкивается из ямы.

К тому времени, как толстушка снова появляется в кадре, он стоит, с хорошо выверенной небрежностью прислонившись к памятнику «любимицы публики номер один». Внизу, в яме, Лула копает как одержимая.

– Забыла тебе сказать: через полчаса у нас перерыв на завтрак, – начинает Флосси, но, увидев доктора Пула, удивленно вскрикивает.

– Доброе утро, – учтиво говорит доктор Пул. Наступает молчание. Флосси переводит взгляд с доктора Пула на Лулу и обратно.

– А что вы тут делаете? – подозрительно осведомляется она.

– Зашел по пути в собор Святого Азазела, – отвечает он. – Архинаместник велел мне передать, что хочет, чтобы я присутствовал на трех его лекциях для семинаристов. Тема – «Велиал в истории».

– Интересно вы идете к собору.

– Я искал вождя, – объясняет доктор Пул.

– Его здесь нет, – говорит толстушка.

Снова наступает молчание.

– В таком случае я пошел, – заявляет наконец доктор Пул. – Не стану отрывать вас, юные леди, от ваших занятий, – добавляет он с деланой и совершенно неубедительной бодростью. – Будьте здоровы. Будьте здоровы.

Он кланяется девушкам и, напустив на себя беспечный вид, уходит. Флосси молча смотрит ему вслед, потом строго говорит Луле:

– Послушай-ка, детка…

Лула перестает копать и поднимает голову.

– В чем дело, Флосси? – невинно спрашивает она.

– В чем дело? – насмешливо переспрашивает та. – Скажи-ка, что написано у тебя на фартуке?

Лула смотрит на фартук, потом на Флосси. От смущения лицо ее краснеет.

– Так что же там написано? – настаивает толстушка.

– «Нет»!

– А на этих заплатах?

– «Нет»! – повторяет Лула.

– А на других, сзади?

– «Нет»!

– «Нет, нет, нет, нет», – многозначительно произносит толстушка. – Когда закон говорит «нет», значит, нет. Ты знаешь это не хуже меня, не так ли?

Лула молча кивает.

– Скажи, знаешь или нет? – настаивает Флосси. – Вслух скажи.

– Да, знаю, – едва слышно выдавливает в конце концов Лула.

– Прекрасно. Тогда не прикидывайся, что тебя не предупредили. И если этот чужак – «бешеный» будет еще тут околачиваться, скажи мне. Уж я-то с ним разберусь.

Наплыв: собор Святого Азазела изнутри. Бывший храм Пресвятой Марии Гваделупской претерпел лишь небольшие внешние изменения. Стоящие в боковых нефах гипсовые фигуры святого Иосифа, Марии Магдалины, святого Антония Падуанского и святой Розы Лимской просто-напросто выкрашены в красный цвет и снабжены рогами. На алтаре все осталось без изменений, только распятие уступило место паре огромных рогов, вырезанных из кедра и увешанных кольцами, наручными часами, браслетами, цепочками, серьгами и ожерельями, отрытыми на кладбищах и снятыми со скелетов или взятыми из заплесневелых останков шкатулок для драгоценностей.

Посреди собора сидят, опустив головы, человек пятьдесят семинаристов в тогенбургских одеяниях и вместе с ними доктор Пул, которому борода и твидовый костюм придают нелепый вид; архинаместник произносит заключительные слова лекции:

– Ибо, как могли они, если бы пожелали, жить по заведенному порядку, так, живя по Велиалу, все они осуждены и неизбежно будут осуждены на смерть. Аминь.

Долгое молчание. Наконец встает наставник послушников. Громко шурша мехом, семинаристы следуют его примеру и парами чинно направляются к западному входу.

Доктор Пул, уже собравшийся было идти за ними, слышит, как его окликает по имени высокий детский голосок. Обернувшись, он видит архинаместника, который подзывает его, стоя на ступенях престола.

– Ну как вам понравилась лекция? – скрипит великий человек подошедшему доктору Пулу.

– Замечательно!

– Вы не льстите?

– Нет, честно и откровенно.

Архинаместник радостно улыбается.

– Счастлив слышать, – говорит он.

– Особенно мне понравилось то, что вы сказали о религии в девятнадцатом и двадцатом веках – об отходе от Иеремии к Книге Судей, от личного и поэтому всеобщего к национальному и поэтому междоусобному.

Архинаместник кивает:

– Да, тогда все висело на волоске. Если бы люди держались личного и всеобщего, они жили бы в согласии с заведенным порядком и с Повелителем Мух было бы покончено. Но, по счастью, у Велиала множество союзников – нации, церкви, политические партии. Он воспользовался их предубеждениями. Он заставил идеологию работать на себя. К тому времени, когда люди создали атомную бомбу, он повернул их умонастроения вспять, и они стали такими, какими были перед девятисотым годом до Рождества Христова.

– И еще, – продолжает доктор Пул, – мне понравилось то, что вы сказали относительно контактов между Востоком и Западом – как Он заставил каждую сторону взять худшее из того, что мог предложить партнер. И вот Восток взял западный национализм, западное вооружение, западное кино и западный марксизм, а Запад – восточный деспотизм, восточные предрассудки и восточное безразличие к жизни индивидуума. Короче, Он проследил, чтобы человечество прогадало и тут, и там.

– Вы только представьте, что было бы, если бы произошло обратное! – пищит архинаместник. – Восточный мистицизм следит за тем, чтобы западная наука использовалась как надо, восточное искусство жить облагораживает западную энергию, западный индивидуализм сдерживает восточный тоталитаризм. – В благоговейном ужасе архинаместник качает головой. – Да это был бы просто рай земной! К счастью, благодать Велиала оказалась сильнее благодати того, другого.

Архинаместник визгливо хихикает, затем, положив руку на плечо доктора Пула, идет с ним к ризнице.

– Знаете, Пул, – говорит он, – я чувствую, что полюбил вас. – Доктор Пул смущенно бормочет слова благодарности. – Вы умны, хорошо образованы, знаете многое, о чем мы и понятия не имеем. Вы могли бы быть весьма мне полезны, а я со своей стороны – вам. Разумеется, если вы станете одним из нас, – добавляет он.

– Одним из вас? – неуверенно переспрашивает доктор Пул.

– Да, одним из нас.

Крупный план: лицо доктора Пула, который вдруг все понял. Он издает испуганное восклицание.

– Не скрою, – продолжает архинаместник, – что сопряженная с этим хирургическая операция не безболезненна и даже не лишена опасности. Однако преимущества, которые вы получите, войдя в число священнослужителей, столь велики, что сводят на нет незначительный риск и неудобства. Не следует также забывать…

– Но, ваше преосвященство… – пробует возразить доктор Пул.

Архинаместник останавливает его жестом пухлой, влажной руки.

– Минутку, – сурово говорит он.

Вид у него столь грозный, что доктор Пул спешит извиниться:

– Простите, пожалуйста.

– Пожалуйста, мой дорогой Пул, пожалуйста.

И снова архинаместник – сама любезность и снисходительность.

– Как я сказал, – продолжает он, – не следует забывать, что, пройдя, если можно так выразиться, физиологическое обращение, вы будете избавлены от искушений, которых, по всей вероятности, не избегнете, оставшись нормальной особью мужского пола.

– Конечно, конечно, – соглашается доктор Пул. – Но, уверяю вас…

– Когда речь идет об искушении, – сентенциозно заявляет архинаместник, – никто не вправе никого уверять в чем бы то ни было.

Доктор Пул вспоминает о недавнем разговоре с Лулой на кладбище и чувствует, что заливается краской.

– Не слишком ли огульно это утверждение? – без особой убежденности спрашивает он.

Архинаместник качает головой:

– В таких делах и речи не может быть об огульности. И позвольте напомнить вам, что происходит с теми, кто поддается подобным искушениям. Воловьи жилы и похоронная команда всегда наготове. Именно поэтому ради ваших же интересов, ради вашего будущего счастья и спокойствия духа я советую, нет, прошу, умоляю вас вступить в наши ряды.

Молчание. Доктор Пул с трудом сглатывает слюну.

– Я хотел бы подумать, – наконец говорит он.

– Разумеется, – соглашается архинаместник. – Не спешите. Можете думать неделю.

– Неделю? За неделю я не успею обдумать все как следует.

– Пусть будет две недели, – соглашается архинаместник, а когда доктор Пул отрицательно качает головой, добавляет: – Пусть будет хоть месяц, хоть полтора, если желаете. Я не тороплюсь. Я беспокоюсь только за вас. – Он похлопывает доктора Пула по плечу. – Да, дорогой мой, за вас.

Наплыв: доктор Пул работает на опытном участке – высаживает помидорную рассаду. Прошло почти полтора месяца. Его каштановая борода стала гораздо пышнее, а твидовый пиджак и брюки – гораздо грязнее по сравнению с прошлым его появлением в кадре. На нем серая домотканая рубаха и мокасины местного производства.

Посадив последний кустик, он выпрямляется, потягивается, потирает занемевшую спину, затем медленно идет в конец огорода, останавливается и задумчиво всматривается в пейзаж.

Дальний план: глазами доктора Пула мы видим широкую панораму брошенных фабрик и разваливающихся домов на фоне гор, которые хребет за хребтом уходят к востоку. Густо синеют островки тени; в ослепительном золотом свете отдаленные предметы кажутся маленькими, но очень резкими и отчетливыми, словно отраженные в выпуклом зеркале. На переднем плане почти горизонтальные солнечные лучи, точно резец осторожного гравера, открывают неожиданное богатство текстуры даже совершенно голых клочков выжженной земли.

Рассказчик

Бывают минуты – и это одна из таких минут, – когда мир кажется прекрасным, как нарочно, как будто все вокруг решило продемонстрировать тем, у кого открыты глаза, свою сверхъестественную реальность, которая лежит в основе всех внешних ее проявлений.

Губы доктора Пула шевелятся; мы слышим его шепот:

Любовь, восторг и красота

Под солнцем будут жить всегда.

Они сильнее нас – ведь мы

Не терпим света, дети тьмы.

Доктор Пул поворачивается и идет ко входу в сад. Прежде чем открыть калитку, он осторожно оглядывается вокруг. Вражеских соглядатаев не видно. Успокоившись, он выскальзывает из калитки и сразу сворачивает на тропинку, вьющуюся меж дюнами. Губы его снова шевелятся.

…Я – мать твоя Земля;

В моих холодных венах вплоть до жилки

Громаднейшего дерева, чьи листья

Дрожали в воздухе морозном, радость

Струилась, словно в человеке кровь,

Когда с груди моей ты тучей славной

Поднялся, радости чистейший дух.

С тропинки доктор Пул выходит на улочку; по ее сторонам стоят небольшие дома; рядом с каждым – свой гараж, вокруг каждого – клочок голой земли, бывший когда-то газоном или клумбой.

– «Радости чистейший дух», – повторяет доктор Пул и, вздохнув, качает головой.

Рассказчик

Радости? Но ведь радость давным-давно убита. Остался лишь хохот демонов, толпящихся вокруг позорных столбов, да вой одержимых, спаривающихся во тьме. Радость – она ведь только для тех, чья жизнь не противоречит заведенному в мире порядку. Для вас же, умников, которые считают, что порядок этот можно улучшить, для вас, сердитых, мятежных и непокорных, радость очень скоро становится незнакомкой. Те, кто обречен пожинать плоды ваших фантастических затей, не будут даже подозревать о ее существовании. Любовь, радость и мир – вот плоды духа, являющегося вашей сущностью и сущностью мира. А плоды обезьяньего склада ума, плоды мартышечьей самонадеянности и протеста – это ненависть, постоянное беспокойство и непрестанные беды, смягчаемые лишь еще более страшным безумием.

Тем временем доктор Пул продолжает бормотать на ходу:

Мир полон лесорубов, что грустящих

Дриад любви с дерев сгоняют жизни

И соловьев распугивают в чащах.

Рассказчик

Лесорубов с топорами, людей с ножами, убивающих дриад, людей со скальпелями и хирургическими ножницами, распугивающих соловьев.

Доктор Пул вздрагивает и ускоряет шаг, словно человек, почувствовавший за спиной чье-то недоброжелательное присутствие. Потом вдруг останавливается и снова оглядывается.

Рассказчик

В городе, вмещающем два с половиной миллиона скелетов, присутствие нескольких тысяч живых людей едва заметно. Ничто не шелохнется. Полная тишина среди этих уютных буржуазных развалин кажется нарочитой и даже несколько заговорщицкой.

Доктор Пул, пульс которого участился от надежды и страха перед разочарованием, сворачивает с улицы и идет по дорожке, ведущей к гаражу № 1993. Двери его открыты и болтаются на ржавых петлях. Доктор Пул входит в затхлый полумрак. Пробивающийся через дырочку в западной стене гаража тонкий карандашный луч закатного солнца падает на левое переднее колесо четырехдверного седана «Шевроле супер де люкс» и лежащие рядом на земле два черепа – один взрослый, другой, очевидно, детский. Ботаник открывает единственную незаклиненную дверцу машины и вглядывается в царящую внутри тьму.

– Лула!

Он залезает в машину, садится рядом с девушкой на заднее сиденье с разодранной обивкой и берет ее руку в свои ладони.

– Милая!

Лула молча смотрит на него. В глазах у нее выражение, граничащее с ужасом.

– Значит, тебе все же удалось улизнуть?

– Флосси что-то подозревает.

– Да черт с ней, с этой Флосси! – отвечает доктор Пул тоном, который, по его мнению, должен звучать беззаботно и успокоительно.

– Она задает всякие вопросы, – продолжает Лула. – Я сказала ей, что иду поискать иголки и ножи.

– А нашла только меня.

Он нежно улыбается и подносит ее руку к губам, но Лула качает головой:

– Алфи, прошу тебя!

В ее голосе звучит мольба. Так и не поцеловав, доктор Пул отпускает ее руку.

– И все же ты меня любишь, правда?

Глазами, широко открытыми от испуга и замешательства, она смотрит на него, потом отворачивается.

– Не знаю, Алфи, не знаю.

– А вот я знаю, – решительно говорит доктор Пул. – Знаю, что люблю тебя. Знаю, что хочу быть с тобой. Всегда. Пока смерть нас не разлучит, – добавляет он со всем пылом застенчивого сексуалиста, внезапно принявшего сторону реальности и моногамии.

Лула снова качает головой:

– Я знаю только, что не должна быть здесь.

– Что за чушь!

– Нет, не чушь. Я сейчас не должна быть здесь. И в другие разы не должна была приходить. Это против закона. Это в разлад со всем, что думают люди. Он этого не позволяет, – после секундной паузы добавляет она. На лице у нее появляется выражение крайнего отчаяния. – Но почему ж тогда Он создал меня такой, что я так отношусь к тебе? Почему Он создал меня наподобие этих… этих… – Она не в силах произнести мерзкое слово. – Я знала одного из них, – тихо продолжает она. – Он был милый, почти как ты. А потом они убили его.

– Что толку думать о других? – говорит доктор Пул. – Лучше подумаем о нас. Подумаем, как счастливы мы могли бы быть – и были – два месяца назад. Помнишь? Лунный свет… А каким темным был мрак! «Душа же источает дух лесной и дикий…»

– Но тогда мы не поступали дурно.

– И сейчас не поступаем.

– Нет, сейчас совсем не то.

– То же самое, – настаивает доктор Пул. – Я не чувствую никакой разницы. И ты тоже.

– Я чувствую, – возражает Лула не слишком громко и потому без убежденности.

– Нет, не чувствуешь.

– Чувствую.

– Нет. Ты только что сама сказала. Ты не такая, как остальные, слава Богу!

– Алфи!

Чтобы загладить вину, она делает рожки.

– Их превратили в животных, – продолжает он. – А тебя нет. Ты нормальный человек с нормальными человеческими чувствами.

– Нет.

– Да, не спорь.

– Это неправда, – стонет Лула, – неправда.

Она закрывает лицо руками и начинает плакать.

– Он убьет меня, – рыдает она.

– Кто убьет?

Лула поднимает голову и с опаской смотрит через плечо, в заднее стекло машины.

– Он. Он знает все, что мы делаем, все, даже то, что мы только думаем или чувствуем.

– Может, и знает, – говорит доктор Пул, чьи либерально-протестантские воззрения на Дьявола за последние недели существенно изменились. – Но если мы чувствуем, и думаем, и делаем правильно, Он нас не тронет.

– Но как это – правильно? – спрашивает Лула.

Несколько секунд он молча улыбается.

– Здесь и сейчас правильно вот что, – говорит наконец доктор Пул и, обняв Лулу за плечи, притягивает ее к себе.

– Нет, Алфи, нет!

Охваченная паникой, она пытается высвободиться, но он крепко держит ее.

– Вот это – правильно, – повторяет он. – Быть может, это правильно не всегда и не везде. Но здесь и сейчас – наверняка.

Он говорит сильно и очень убежденно. Еще никогда за всю его изменчивую и противоречивую жизнь ему не доводилось мыслить столь ясно и действовать столь решительно.

Лула внезапно уступает:

– Алфи, ты уверен, что это правильно? Совершенно уверен?

– Совершенно, – отвечает он с высоты нового для него чувства самоутверждения и с нежностью гладит ее волосы.

– «Так, смертная, – шепчет он, – она стоит, являя собой любовь, свет, жизнь и божество. Она – весны и утра воплощенье, она – младой апрель».

– Еще, – шепчет Лула.

Глаза ее закрыты, на лице выражение сверхъестественной безмятежности, какая бывает порой на лицах у мертвых.

Доктор Пул начинает опять:

Мы станем говорить, и дум напев,

В словах ненужных робко замерев,

Вновь оживет в проникновенных взорах,

Гармония беззвучная которых

Пронзает сердце. Мы с тобой сольем

Дыханье наше, грудь к груди прижмем,

Чтоб кровь забилась в унисон, а губы,

Не прибегая к звукам речи грубой,

Затмят слова, что жгли их так доныне;

Как с гор ручьи встречаются в долине,

Так, тихие покинув тайники,

Сольются наших жизней родники,

И станут страсти золотой струею,

И станем мы с тобой душой одною,

Живущей в двух телах… Зачем же в двух?

Долгое молчание. Внезапно Лула открывает глаза, несколько мгновений пристально смотрит на доктора Пула, потом обнимает его и жарко целует в губы. Но стоит ему прижать ее к себе чуть покрепче, как она вырывается и отодвигается на свой конец сиденья. Он пытается придвинуться, но она не пускает.

– Это не может быть правильно, – говорит она.

– Но это правильно.

Лула качает головой:

– Это слишком прекрасно, я была бы слишком счастлива, если бы так оно и было. А Он не хочет, чтобы мы были счастливы. – Пауза. – Почему ты сказал, что Он нас не тронет?

– Потому что есть кое-что посильнее Его.

– Посильнее? – Она качает головой. – Он все время боролся с этим – и победил.

– Только потому, что люди помогли ему победить. И не забывай, что победить раз и навсегда Он не может.

– Почему же?

– Потому что Он не может не поддаться искушению и не довести зло до предела. А когда зло доходит до предела, оно всегда уничтожает само себя. И после этого снова появляется обычный порядок вещей.

– Когда еще это будет…

– В масштабах всего мира и в самом деле не скоро. Однако для отдельных людей – тебя и меня, например, – хоть сейчас. Что бы Велиал ни сделал с остальным миром, мы с тобой всегда можем действовать во имя естественного порядка вещей, а не против него.

Снова наступает молчание.

– Мне кажется, я все же тебя не понимаю, – наконец говорит Лула, – но это не важно. – Она опять пододвигается ближе, кладет голову ему на плечо и продолжает: – Теперь для меня ничто не важно. Пускай Он убьет меня, если захочет. Это не имеет значения. Во всяком случае, сейчас.

Он берет ее лицо в ладони, приближает к своему, наклоняется для поцелуя, и в этот миг экран темнеет и превращается в безлунную ночь.

Рассказчик

L’ombre etait nuptiale, auguste et solennelle. Но на этот раз торжественность свадебной ночи не нарушается ни бешено-похотливыми воплями, ни Liebestod, ни саксофонными мольбами о детумесценции. Пропитавшая эту ночь музыка чиста, но не наглядна, точна и определенна, но лишь в отношении реальности, которой нет названия, всеобъемлюща и плавна, но не вязка, свободна от малейшей тенденции властно прилипать ко всему, до чего бы она ни дотронулась и что бы ни охватила. Это музыка, пронизанная духом Моцарта, хрупкая и радостная, несмотря на свою причастность к трагедии, музыка сродни веберовской, аристократичная и утонченная и тем не менее способная на безрассудное веселье, равно как и самое точное понимание мировых страданий. Нет ли в ней намека на то, что в «Ave Verum, Corpus»[109] и в соль-минорном квинтете лежит вне пределов мира «Don Giovanni»[110]? Нет ли тут намека на то, что уже (иногда у Баха и у Бетховена – в той конечной цельности искусства, которая сродни святости) выходит за пределы романтического сплава трагического и смешного, человеческого и демонического? И когда в темноте голос влюбленного снова шепчет слова: «…она стоит, являя собой любовь, свет, жизнь и божество», то не начинается ли уже здесь понимание того, что кроме «Эпипсихидиона» есть еще и «Адонаис», и кроме «Адонаиса» – беззвучная доктрина чистого сердца?

Наплыв: лаборатория доктора Пула. Солнечный свет льется сквозь высокие окна и ослепительно сияет на сделанном из нержавеющей стали тубусе микроскопа, стоящего на рабочем столе. Комната пуста.

Внезапно молчание нарушается звуком шагов, дверь открывается, и в лабораторию заглядывает директор по производству продуктов питания – все тот же дворецкий в мокасинах.

– Пул, – начинает он, – его высокопреосвященство пожаловали, чтобы…

Он останавливается, и на лице у него появляется удивление.

– Его тут нет, – говорит он архинаместнику, который вслед за ним входит в комнату.

Великий человек поворачивается к сопровождающим его двум служкам и приказывает:

– Посмотрите, может быть, доктор Пул на опытном участке.

Служки кланяются, скрипят в унисон: «Слушаюсь, ваше высокопреосвященство» – и уходят.

Архинаместник садится и изящным жестом приглашает директора последовать его примеру.

– Кажется, я вам еще не говорил, что пытаюсь убедить нашего друга принять постриг, – сообщает он.

– Я надеюсь, ваше высокопреосвященство не имеет в виду лишить нас его неоценимой помощи в деле производства продуктов питания, – взволнованно отзывается директор.

Архинаместник успокаивает собеседника:

– Я прослежу, чтобы у него всегда было время помочь вам дельным советом. Однако я хочу быть уверен, что его способности пойдут на пользу церкви.

Служки снова входят и кланяются.

– Ну?

– На участке его нет, ваше высокопреосвященство.

Архинаместник сердито хмурится, директор корчится под его взглядом.

– Вы как будто говорили, что в этот день он обычно работает в лаборатории?

– Так точно, ваше высокопреосвященство.

– Почему же его нет?

– Не представляю, ваше высокопреосвященство. Он никогда не менял расписания без моего ведома.

Молчание.

– Мне это не нравится, – сообщает наконец архинаместник. – Очень не нравится. – Он поворачивается к служкам: – Бегом в центр, отправьте полдюжины верховых на его поиски.

Служки кланяются, издают синхронный писк и исчезают.

– Что же касается вас, – повернувшись к перепуганному бледному директору, говорит архинаместник, – то, если что-нибудь случится, вы за это ответите.

Величественный и гневный, он поднимается и шествует к выходу.

Наплыв: монтажная композиция.

Лула со своей кожаной сумкой на плече и доктор Пул с ранцем, состоявшим на вооружении в армии еще до Этого, карабкаются через обвал, перегородивший одну из великолепно спроектированных автотрасс, которые еще бороздят отроги гор Сан-Габриэль.

Открытый всем ветрам гребень горы. Двое беглецов смотрят вниз, на необозримый простор пустыни Мохаве.

Следующий кадр: сосновый лес на северном склоне. Ночь. В пробивающейся сквозь кроны полосе лунного света доктор Пул и Лула спят, укрывшись домотканым одеялом.

Скалистое ущелье, по дну которого течет ручей. Любовники остановились: они пьют и наполняют водой бутылки.

А теперь мы в предгорьях, лежащих выше уровня пустыни. Идти среди кустиков полыни, зарослей юкки и можжевельника несложно. В кадр входят доктор Пул и Лула; камера следит, как они шагают по склону.

– Натерла ноги? – озабоченно спрашивает доктор Пул.

– Нет, ничего, – бодро улыбается Лула и качает головой.

– Думаю, нам нужно скоро делать привал и перекусить.

– Как скажешь, Алфи.

Он извлекает из кармана старинную карту и изучает ее на ходу.

– До Ланкастера еще миль тридцать, – говорит он. – Восемь часов ходу. Нужно подкрепиться.

– А как далеко мы будем завтра? – спрашивает Лула.

– Немного дальше Мохаве. А потом, по моим расчетам, нам потребуется не меньше двух дней, чтобы пересечь Техачапи и добраться до Бейкерсфилда. – Он засовывает карту в карман и продолжает: – Мне удалось выудить из директора довольно много всяких сведений. По его словам, на севере люди относятся весьма дружелюбно к беглецам из Южной Калифорнии. Не выдают их даже после официального запроса правительства.

– Слава Вел… то есть слава Богу! – восклицает Лула.

Снова наступает молчание. Вдруг Лула останавливается:

– Смотри! Что это?

Она протягивает руку, и с точки, где она стоит, мы видим невысокую юкку, а под ней – изъеденную ветрами бетонную плиту, которая нависла над старой могилой, заросшей сорной травой и гречихой.

– Здесь кто-то похоронен, – говорит доктор Пул.

Они подходят ближе; на плите, снятой крупным планом, мы видим надпись, которую читает за кадром доктор Пул:

Уильям Тэллис

1882–1948

Не сомневайся, сердце, не грусти!

Уж нет твоих надежд; они отсюда

Ушли, теперь тебе пора идти!

В кадре снова двое влюбленных.

– Должно быть, он был очень печальным человеком, – говорит Лула.

– Может, не таким уж печальным, как ты думаешь, – отвечает доктор Пул, снимая тяжелую укладку и садясь на землю рядом с могилой.

Пока Лула достает из сумки хлеб, овощи, яйца и полоски вяленого мяса, доктор Пул листает томик Шелли.

– Вот, нашел, – наконец говорит он. – Эта строфа идет после той, что выбита здесь.

Краса, все приводящая в движенье,

Свет, чья улыбка вечно молода,

И милость, что проклятию рожденья

Не уничтожить, – ты, любовь, тверда,

Сквозь жизни ткань, что долгие года

Ткут человек и зверь, земля и море,

Горишь светло иль тускло, но всегда

Желанно – ты, со смертной тучей споря,

Ее развеешь надо мной в просторе.

Наступает молчание. Лула протягивает доктору Пулу крутое яйцо. Он разбивает его о надгробие, принимается чистить и бросает белые кусочки скорлупы на могилу.

Гений и богиня

– Вся беда литературы в том, – сказал Джон Риверс, – что в ней слишком много смысла. В реальной жизни никакого смысла нет.

– Так-таки нет? – спросил я.

– Разве что с точки зрения Бога, – поправился он. – А с нашей – никакого. В книгах есть связность, в книгах есть стиль. Реальность не обладает ни тем ни другим. По сути дела, жизнь – это цепочка дурацких событий, а каждое дурацкое событие – это одновременно Тэрбер и Микеланджело, одновременно Мики Спиллейн и Фома Кемпийский. Характерная черта реальности – присущее ей несоответствие. – И когда я спросил: «Чему?» – он махнул широкой коричневой дланью в сторону книжных полок. – Лучшим образцам Мысли и Слова, – с шутливой торжественностью провозгласил он. И продолжал: – Странная штука, но ближе всего к действительности оказываются как раз те книги, в которых, по общепринятому мнению, меньше всего правды. – Он подался вперед и тронул корешок потрепанного томика «Братьев Карамазовых». – Тут так мало смысла, что это близко к реальности. Чего не скажешь ни об одном из традиционных типов литературы. О литературе по физике и химии. Об исторической литературе. О философской… – Его обвиняющий перст перемещался от Дирака к Тойнби, от Сорокина к Карнапу. – Не скажешь даже о биографической литературе. Вот последнее достижение в этом жанре.

Он взял с ближнего столика книгу в гладкой голубой суперобложке и, подняв вверх, показал мне.

– «Жизнь Генри Маартенса», – прочел я с равнодушием, с каким обычно встречаешь уже приевшиеся имена знаменитостей. Потом я припомнил, что для Джона Риверса это имя значит нечто большее, для него это не просто знаменитость. – Ты же был его учеником, верно?

Риверс молча кивнул.

– И это официальная биография?

– Официальная литературная версия, – уточнил он. – Незабвенный портрет ученого из многосерийной телетягомотины, знакомый тип: слабоумный ребенок с гигантским интеллектом; страдающий гений, который отчаянно сражается с непреодолимыми препятствиями; одинокий мыслитель и в то же время нежнейший семьянин; рассеянный душка-профессор, вечно витающий в облаках, но, в общем, ужасно славный. По-настоящему же, как это ни печально, дело обстояло отнюдь не так просто.

– Ты хочешь сказать, что книга неточна?

– Да нет, все, что тут написано, вроде бы правда. Но ведь это же все вздор – это не имеет отношения к действительности. И возможно, – добавил он, – возможно, так и следует писать. Возможно, истинная действительность всегда слишком неблагородна, чтобы ее запечатлевать, слишком бессмысленна или слишком страшна, чтобы ее не олитературивать. И тем не менее это раздражает, если хочешь узнать правду: оскорбительно, когда тебя дурят этакой слащавой картинкой.

– И ты собираешься описать все по-настоящему? – предположил я.

– Для широкой публики? Упаси боже!

– Хотя бы для меня. В частной беседе.

– В частной беседе, – повторил он. – Собственно, почему бы и нет? – Он пожал плечами и улыбнулся. – Отчего бы и не устроить маленькую оргию воспоминаний в честь одного из твоих редких визитов.

– Можно подумать, ты говоришь о каком-нибудь вредном дурмане.

– А это и есть дурман, – ответил он. – В воспоминания уходят с головой, как в джин или амиталат натрия.

– Ты забываешь, – сказал я, – что я писатель, а Музы – дочери Памяти.

– А Бог, – живо добавил он, – братом им не приходится. Бог ведь не сын Памяти; Он дитя Непосредственного Восприятия. Нельзя искренне поклоняться духовному иначе, чем «теперь». Из барахтанья в прошлом может получиться неплохая литература. Но мудрости не будет и помину. Обретенное Время есть Утраченный Рай, а Утраченное Время – Рай Обретенный. Что было, то прошло. Раз уж ты хочешь жить моментом, как он есть, тебе придется умереть для всех остальных моментов. Это главное, чему я выучился у Элен.

Имя девушки вызвало у меня в памяти бледное юное лицо, обрамленное колоколом темных, словно у египтянки, волос, – а еще огромные золотые колонны Баальбека и за ними голубое небо и снега Ливанского хребта. О ту пору я работал археологом, а моим шефом был отец Элен. Как раз в Баальбеке я сделал ей предложение и получил отказ.

– А если б она выбрала меня, – промолвил я, – мне тоже пришлось бы этому выучиться?

– Элен имела обыкновение делать, а не читать проповеди, – ответил Риверс. – У нее трудно было не научиться.

– А как же насчет моего писательства, как насчет тех самых дочерей Памяти?

– Можно отыскать способ с толком использовать оба подхода.

– Компромисс?

– Синтез, третью позицию, объединяющую две других. Собственно говоря, нельзя ведь использовать с толком один метод, если по ходу дела не научишься пользоваться вторым. Элен умудрялась брать от жизни все даже на пороге смерти.

Баальбек в моем воображении уступил место университету в Беркли, и вместо бесшумно раскачивающегося колокола темных волос появились седые локоны, вместо девичьего лица я увидел тонкие увядшие черты пожилой женщины. Наверное, сообразил я, она заболела уже тогда.

– Я был в Афинах, когда она умерла, – вслух произнес я.

– Помню. – И он продолжал: – Жаль, что тебя не случилось рядом. Ради нее – ты был ей очень по душе. Разумеется, и ради тебя тоже. Умирание – это искусство, и нам в наши годы не мешало бы ему научиться. Полезно понаблюдать за тем, кто его постиг. Элен постигла искусство умирать, ибо постигла искусство жить – жить теперь и здесь, к вящей славе божьей. А это необходимо влечет за собой и ежесекундное умирание собственного жалкого, маленького «я». Живя, как следует жить, Элен ежедневно помаленьку умирала. Когда подошел срок окончательного расчета, практически все было уже выплачено. Между прочим, – заметил Риверс немного погодя, – нынешней весной я был весьма близок к окончательному расчету. Собственно, если бы не пенициллин, меня бы здесь не было. Пневмония, подружка стариков. Нынче тебя воскрешают, так что можешь жить дальше и лелеять свой атеросклероз или, к примеру, рак простаты. Поэтому, как видишь, я существую посмертно. Все, кроме меня, умерли, а мне случайно досталось немного лишку. Если я примусь рассказывать о тех событиях, это будет смахивать на историю о привидениях из уст другого привидения. А впрочем, сегодня ведь канун Рождества, так что история о привидениях как раз кстати. И потом, ты мой старый приятель, и, даже если ты состряпаешь из этого повестушку, что тут особенного?

Его крупное морщинистое лицо осветилось ласковой иронией.

– Если тебе это неприятно – не буду, – заверил я.

На сей раз он рассмеялся открыто.

– «И великие обеты в огне страстей сгорают, как солома», – процитировал он. – Скорее я доверю своих дочек Казанове, чем свои тайны романисту. Пламя литературных соблазнов еще жарче, чем сексуальных. И клятвы литераторов сгорают еще легче, чем супружеские или монашеские.

Я попытался было возразить, но он не стал слушать.

– Пожелай я сохранить это в тайне, – произнес он, – я бы просто ничего тебе не рассказал. Но когда ты все-таки опубликуешь мою историю, не забудь, пожалуйста, сделать обычное примечание. Мол, всякое сходство персонажей с живыми или почившими – чистое совпадение. Чистейшее! А теперь вернемся к Маартенсам. Где-то у меня был портрет. – Он тяжело поднялся с кресла, добрел до стола и выдвинул ящик. – Все мы вместе: Генри, Кэти, ребята и я. Вот чудеса, – заметил он, поворошив бумаги в ящике, – нашелся именно там, где следует.

Он подал мне выцветший увеличенный фотоснимок. На нем были изображены перед деревянным летним домиком трое взрослых: маленький, сухощавый человек, седовласый и крючконосый, молодой гигант в рубашке без пиджака, а между ними – смеющаяся блондинка, широкоплечая и полногрудая, прекрасная валькирия, облаченная в неподходящий наряд – длинную узкую юбку. У их ног сидели двое детей: мальчуган лет девяти-десяти и его старшая сестра с косичками, лет тринадцати.

– Какой он пожилой на вид! – было моим первым замечанием. – Годится своим детям в дедушки.

– И при этом в пятьдесят шесть все еще такой неумеха, что Кэти нянчилась с ним, как с младенцем.

– Довольно сложная кровосмесительная комбинация.

– Но так все и было, – заверил Риверс. – У них получился настоящий симбиоз. Он жил за ее счет. И она охотно дарила ему эту возможность – она была воплощенным материнством.

Я снова взглянул на фотографию.

– Какая очаровательная смесь стилей! Маартенс – чистая готика. Его жена – вагнеровская героиня. Дети – прямо из сочинений миссис Моулзворт. А ты – ты… – Я всмотрелся в жесткое квадратное лицо по другую сторону камина, потом опять в снимок. – Я и забыл, какой ты тогда был красавчик. Римская копия Праксителя.

– Разве я не дотягиваю до оригинала? – огорчился он.

Я покачал головой.

– Взгляни на нос, – сказал я. – Взгляни на лепку челюсти. Это не Афины; это Геркуланум. Но к счастью, девушек не интересует история искусств. Для любых практических амурных целей ты был парень что надо, настоящий греческий бог.

Риверс состроил кислую мину.

– С виду я, может, и годился на эту роль, – произнес он. – Но если ты думаешь, что я мог сыграть ее… – Он покачал головой. – У меня не было ни Леды, ни Дафны, ни Европы. Вспомни, в ту пору я являл собою плачевный результат неверного воспитания. Сын лютеранского священника, а с двенадцати лет – единственное утешение овдовевшей матушки. Да-да, единственное, несмотря на то что она считала себя ревностной христианкой. Малыш Джонни занял и первое, и второе, и третье места; Бог очутился в аутсайдерах. И разумеется, у единственного утешения не осталось иного выбора, кроме как быть образцовым сыном, первым учеником, неизменным лидером школьных состязаний и продираться сквозь колледж и дальнейшую учебу без единой свободной минутки, которую удалось бы посвятить чему-нибудь более трогательному, нежели футбол или клуб хорового пения, более одухотворяющему, чем еженедельная проповедь преподобного Уигмена.

– Но разве девушки позволяли тебе не замечать их? Это с таким-то лицом? – Я показал на фотографию атлета в кудряшках.

Риверс помолчал, затем ответил другим вопросом:

– А твоя матушка когда-нибудь говорила тебе, что самый чудесный свадебный подарок, какой юноша может преподнести своей суженой, – это его девственность?

– К счастью, нет.

– Так-то; а моя говорила. Причем опустившись на колени, в процессе внеочередной молитвы. Внеочередные молитвы – это был ее конек, – в скобках заметил он. – Тут она затыкала за пояс даже отца. Еще легче скользила речь, еще натуральнее звучал нарочито витиеватый слог. Она могла обсуждать наши денежные дела или укорять меня за нежелание есть пудинг из тапиоки в оборотах, дословно воспроизводящих Послание к Евреям. Как языковой феномен это было удивительно. К сожалению, я не мог рассматривать ее речи с такой точки зрения. Ведь этот торжественный спектакль разыгрывала моя мать. Все, что она говорила пред Богом, следовало воспринимать с сакраментальной серьезностью. Особенно когда это касалось Великого Таинства. Хочешь – верь, хочешь – нет, но в двадцать восемь лет я еще берег для будущей невесты свой свадебный подарочек.

Воцарилось молчание.

– Бедняга Джон, – наконец произнес я.

Он покачал головой.

– Вернее сказать – бедная моя матушка. У нее все было так чудесно разложено по полочкам. Сначала инструктор в том же университете, потом ассистент профессора, потом профессор. Выходило, что мне вовсе нет нужды покидать родной очаг. А по достижении сорока лет она замышляла женить меня на какой-нибудь прелестной юной лютеранке, которая возлюбит ее, словно родную мать. Кабы не милость божья, Джон Риверс проделал бы этот путь паинькой. Но милость божья была недалече – она же, как выяснилось, и возмездие. В одно прекрасное утро, через несколько недель после покорения мною степени доктора философии, я получил письмо от Генри Маартенса. Тогда он жил в Сент-Луисе и работал над атомом. Нужен еще один помощник в исследованиях, получил обо мне хороший отзыв от моего профессора, может предложить лишь смехотворно малое жалованье – но мне-то что за горе? Для начинающего физика это была роскошная перспектива. Но для бедной матушки это означало полный крах. Искренне, горячо несчастная вдова поведала обо всем Богу. И, вечная ему за это хвала, Бог разрешил отпустить меня.

Минули десять дней, и я вышел из такси у порога дома Маартенсов. Помню, я стоял там в холодном поту, пытаясь собрать все свое мужество и позвонить. Точно напроказивший школьник, которого вызвал сам директор. Первый восторг, с каким я встретил свою невероятную удачу, уже давным-давно испарился, и все последние дни дома, а затем и томительные часы дороги были заняты исключительно мыслями о моей несостоятельности. Сколько времени понадобится человеку вроде Генри Маартенса, чтобы раскусить такого, как я? Неделя? День? Да не больше часу! Он станет презирать меня; я превращусь в посмешище для всей лаборатории. И вне лаборатории тоже будет ничуть не лучше. А может, и хуже. Маартенсы предложили мне погостить у них, пока я не устроюсь отдельно. Какая необычайная любезность! И вместе с тем какая дьявольская жестокость! В строгой и изысканной атмосфере этого дома я не премину обнаружить свою истинную суть – я, робкий и ограниченный, безнадежный провинциал. Однако директор ожидал меня. Я стиснул зубы и нажал кнопку. Дверь открыла цветная прислуга той древней разновидности, что встречается в старомодных пьесах. Знаешь, из тех, которые родились еще до отмены рабства, да так и не бросили свою мисс Белинду. Сюжет избитый, но этот персонаж внушал симпатию, и, хотя Бьюла частенько переигрывала, ее мало было назвать сокровищем; вскоре я обнаружил, что она движется прямиком к святости. Я объяснил, зачем пожаловал, а она тем временем оглядела меня. Наверное, мой вид оказался удовлетворительным, ибо она тут же приняла меня как давно пропавшего члена семьи, этакого блудного сына, только что от корыта с рожками. «Сейчас я приготовлю вам сандвич и добрую чашку кофе, – твердо сказала она и добавила: – У нас все дома». Потом открыла другую дверь и впихнула меня внутрь. Я напрягся в ожидании встречи с директором и культурной атаки. Но увидь я подобную сцену лет через пятнадцать, я решил бы, что это пародия братьев Маркс в минорном ключе. Я очутился в большой неприбранной гостиной. На кушетке, с расстегнутым воротничком, лежал седой человек, явно умирающий, ибо он был мертвенно-бледен и дыхание вырывалось из его груди со свистом и хрипом. Совсем рядом с ним, в кресле-качалке – левая рука у него на лбу, в правой томик Уильяма Джемса «Плюралистическая вселенная», – спокойно читала самая прекрасная женщина, которую я когда-либо видел. На полу устроились двое детей: рыжеволосый мальчишка с игрушечным заводным поездом и девица лет четырнадцати с длинными загорелыми ногами – она лежала на животе и писала стихи (я заметил строфы) красным карандашом. Все так глубоко ушли в свои занятия – игру или сочинительство, чтение или умирание, – что по меньшей мере полминуты мое присутствие в комнате оставалось абсолютно незамеченным. Я кашлянул – безрезультатно; снова кашлянул. Мальчишка поднял голову, вежливо, но безо всякого интереса улыбнулся мне и опять занялся поездом. Я подождал еще десять секунд; потом в отчаянии шагнул вперед. Поперек дороги лежала поэтесса. Я переступил через нее. «Извините», – пробормотал я. Она осталась безучастна; но та, что читала Уильяма Джемса, услыхала меня и подняла взор. Поверх «Плюралистической вселенной» на меня глянули ярко-синие глаза. «Вы насчет газовой плиты?» – спросила она. Лицо ее лучилось такой красотой, что я замешкался с ответом. Мне удалось лишь покачать головой. «Чушь! – сказал мальчуган. – У газовщика усы». «Я Риверс», – промямлил я наконец. «Риверс? – неопределенно переспросила она. – Риверс? Ах, Риверс! – На нее внезапно нашло озарение. – Я так рада…» Но не успела она закончить, как умирающий раскрыл безумные глаза, издал странный боевой клич на вдохе и, вскочив, ринулся к распахнутому окну. «Смотри под ноги! – закричал мальчишка. – Под ноги!» Раздался треск. «О господи!» – добавил он со сдержанным отчаянием. Великолепный Центральный вокзал лежал в руинах, рассыпавшись на составные части. «Господи! – повторил мальчик; а когда сестра заметила ему, что нечего божиться, пригрозил: – Я сейчас по правде выругаюсь! Я скажу…» Губы его зашевелились в немом проклятии.

Тем временем от окна донесся жуткий хрип, словно кого-то медленно удавливали.

«Извините», – сказала красавица. Она встала, отложила книгу и поспешила на помощь. Раздался металлический стук. Подолом юбки она смахнула семафор. Малыш испустил разъяренный вопль. «Ты, бестолочь, – завизжал он. – Ты… слониха несчастная!»

«Слоны, – нравоучительно заметила поэтесса, – всегда глядят себе под ноги». Затем она повертела головой и в первый раз обнаружила мое присутствие. «Они о вас совсем забыли, – с усталым, презрительным превосходством пояснила она. – Так уж тут водится».

Рядом с окном все еще продолжалось медленное удушение. Согнутый пополам, точно от удара в пах, седой человечек боролся за глоток воздуха – но, если верить собственным глазам и ушам, борьба была безнадежной. Около него стояла богиня, похлопывала по спине и приговаривала что-то утешительное. Я страшно перепугался. Ужаснее этого зрелища я в жизни не видел. Кто-то потянул меня снизу за штаны. Я обернулся – на меня смотрела поэтесса. У нее было узкое сосредоточенное личико и чересчур большие, широко расставленные серые глаза. «Таится, – сказала она. – Мне нужно три рифмы к слову таится. У меня есть лица – это куда ни шло, и еще у меня есть молиться – это просто потрясающе. Может, зарница? – Она покачала головой; затем, хмурясь, поглядела на свой листок и прочла вслух: – И что-то мрачное таится в душе моей, где не блеснет зарница. Не очень-то мне нравится, а вам?» Я был вынужден признать, что тоже не очень. «Однако именно это я и хочу сказать», – продолжала она. Меня осенило: «А может, гробница?» Лицо ее просветлело от радости. Ну конечно, конечно! До чего же она бестолковая! Красный карандаш застрочил с сумасшедшей скоростью. «И что-то мрачное таится, – торжествующе продекламировала она, – в глуби души моей, как в каменной гробнице». Видимо, я не выразил особенного восторга, поскольку она сразу спросила, не будет ли, на мой вкус, удачнее: в ледяной гробнице. Не успел я ответить, как раздался очередной хрип удавленника, погромче. Я поглядел в сторону окна, затем – снова на поэтессу. «Мы ничем не можем помочь?» – прошептал я. Девчушка покачала головой. «Я смотрела в Британской энциклопедии, – отозвалась она. – Там написано, что астма еще никому не укорачивала жизни. – И затем, видя мое неослабевающее беспокойство, пожала узенькими, костлявыми плечиками и сказала: – К этому вообще-то привыкаешь».

Риверс усмехнулся сам себе, смакуя воспоминание.

– К этому вообще-то привыкаешь, – повторил он. – В четырех словах заключено пятьдесят процентов всех Утешений Философии. А остальные пятьдесят процентов можно выразить шестью: «Брат, всяк помрет, как смерть придет». Или, по своему усмотрению, сделать из них семь: «Брат, всяк не помрет, как смерть придет».

Он встал и принялся подкладывать в огонь дрова.

– Ну вот, так я и познакомился с семьей Маартенсов, – промолвил он, положив очередное дубовое поленце на кучу тлеющих углей. – Вообще-то я привык ко всему довольно скоро. Даже к астме. Удивительно, как легко люди привыкают к чужой астме. После двух-трех случаев я реагировал на приступы Генри с тем же спокойствием, что и прочие. То он помирает от удушья, а то, глядь, уже совсем свеженький и трещит без умолку о квантовой механике. И эти спектакли продолжались до восьмидесяти семи лет. А я вот, скажем, буду считать, что мне повезло, – добавил он, в последний раз ткнув полено, – если дотяну до шестидесяти семи. Я был здоровяк, понимаешь. Про таких говорят: «Силен, как бык». И в жизни ни разу не чихнул, а потом бац – схлопотал атеросклероз, фьюить – отказали почки! А былинки, ветром колеблемые, вроде бедняги Генри, живут себе да живут, жалуясь на плохое здоровье, пока им не стукнет сотня. И ведь не просто жалуются – действительно страдают. Астма, дерматит, полный набор неполадок в животе, немыслимая утомляемость, неописуемые депрессии. У него в кабинете стоял шкафчик и в лаборатории другой такой же, битком набитые пузырьками с гомеопатическими средствами, и он никогда не высовывал носу из дома, не прихватив с собой рус токс, и карбо вег, и брионию, и кали фос. Скептически настроенные коллеги высмеивали его за любовь к лекарствам, столь чудовищно разбавленным, что в каждой пилюле едва ли осталось больше одной-единственной молекулы целительного вещества.

Но Генри нелегко было сбить с панталыку. Чтобы отстоять гомеопатию, он придумал целую теорию нематериальных полей – полей чистой энергии, полей отдельно от тел. В те времена это звучало нелепо. Однако не забывай: Генри-то был гений. И теперь его нелепые рассуждения начинают обретать смысл. Еще несколько лет – и они станут самоочевидными.

– Что интересует лично меня, – сказал я, – так это неполадки в животе. Помогали ему шарики или нет?

Риверс пожал плечами.

– Восемьдесят семь – почтенный возраст, – ответил он, садясь на свое место.

– Но прожил бы он столько же лет без пилюль?

– Это типичный образец бессмысленного вопроса, – произнес Риверс. – Нам не дано воскресить Генри Маартенса и заставить его заново прожить собственную жизнь без гомеопатии. Поэтому мы никогда не узнаем, есть ли связь между его самолечением и долгожительством. А раз нельзя дать обоснованный ответ, то в вопросе нет никакого смысла. Оттого-то, – добавил он, – и не существует науки истории – ведь никто не может проверить свои гипотезы. Откуда следует абсолютная бессмысленность любых книжек по сему предмету. Но мы таки читаем эту чепуху. А как иначе найти способ выбраться из хаоса голых фактов? Разумеется, этот путь плох; тут и спорить нечего. Однако лучше уж пойти плохим путем, чем заблудиться вовсе.

– Не очень-то утешительный вывод, – отважился заметить я.

– А лучше ничего не придумаешь – во всяком случае, на нынешнем этапе. – Риверс на мгновение замолк. – О чем бишь я? – продолжал он другим тоном. – Итак, я скоро привык к астме Генри, привык ко всем ним, ко всей их жизни. До того привык, что через месяц поисков жилья, когда мне наконец подвернулась дешевая и не слишком противная квартирка, они не пожелали меня отпускать. «Вы к нам приехали, – сказала Кэти, – у нас и оставайтесь». Старушка Бьюла поддержала ее. Тимми тоже; да и Рут, поворчав, присоединилась к ним, хотя ее возраст и характер отнюдь не способствовали проявлению покладистости в какой бы то ни было форме. Даже великий человек спустился на миг из своих заоблачных высей и замолвил за меня словечко. Это решило дело. Я стал жить у них на законных основаниях, превратился в почетного члена семьи Маартенсов. – Риверс ненадолго умолк, потом заговорил вновь: – Я был очень счастлив, и меня даже начало мучить неприятное ощущение, будто здесь что-то неладно. И весьма скоро я сообразил, что счастливая жизнь у Маартенсов означала измену родному очагу. Это значило, что в течение всей жизни с матерью я не испытывал ничего, кроме скованности и хронического чувства вины. А теперь, став членом языческого семейства, я нашел не только счастье, но и добро; совершенно неожиданно я даже обрел религиозное чувство. Я впервые понял, что означают все эти слова в Посланиях. Скажем, что такое благодать – я был полон ею под завязку. Обновление духа – я испытывал его постоянно, тогда как единственное, что я чувствовал в пору своей жизни с матушкой, – это мертвящая древность Писания. Или вот Первое к Коринфянам, тринадцать! Как насчет веры, надежды, любви? Не хочу хвастаться, но они у меня были. В первую очередь вера. Искупляющая вера во вселенную и в того, кто трудился со мною рядом. А что до иной веры – до ее простой, лютеранской разновидности, какую моя бедная матушка так долго лелеяла во мне, словно невинность, гордясь тем, что сохранила ее незапятнанной среди всех соблазнов юношества… – Он пожал плечами. – Нет ничего проще нуля; а я вдруг обнаружил, что моя простая вера в продолжение последних десяти лет именно нулю и равнялась. В Сент-Луисе я обрел истинное чувство – настоящую веру в настоящее благо и одновременно надежду, переходящую в твердую убежденность, что все и всегда будет прекрасно. А вместе с верой и надеждой ко мне пришла и любовь. Как можно было питать симпатию к человеку вроде Генри – существу столь не от мира сего, что он едва замечал тебя, и такому эгоисту, что он и не желал никого замечать? К подобному типу нельзя испытывать нежность – но я испытывал! Он нравился мне не только по понятным причинам – благодаря своей гениальности, благодаря тому, что работать с ним значило чувствовать, как умнеешь и прозреваешь не по дням, а по часам. Он нравился мне даже вне лаборатории, и именно из-за тех черт, благодаря которым смахивал на какое-то редкостное чудо-юдо. В ту пору любовь так переполняла меня, что я влюбился бы в крокодила, в осьминога. Вот мы читаем всякую социологическую чушь, всю эту заумную ахинею разных политологов. – Риверс презрительно и сердито похлопал по корешкам увесистых томов, выстроившихся на седьмой полке. – А ведь есть только одно решение, и выражается оно словом из шести букв, таким скабрезным, что даже маркиз де Сад употреблял его с осторожностью. – Он раздельно проговорил: – Л-Ю-Б-О-В-Ь. А ежели предпочитаешь пристойную расплывчатость мудреных языков: Agape, Caritas, Mahakaruna. Тогда я действительно понял, что это такое. Впервые в жизни – да-да, впервые. Только это и омрачало слегка мое неземное блаженство. Ибо если я впервые понял, что значит любить, как же отнестись к прошлым временам, когда мне только казалось, что я это понимаю, как быть с шестнадцатью годами, проведенными в роли единственного мамочкиного утешения?

В наступившей тишине я попытался припомнить миссис Риверс, которая вместе с малышом Джонни иногда приезжала к нам на ферму провести воскресный вечер, – лет этак пятьдесят назад. Мне вспомнилось черное одеяние, бледный профиль, словно на камее, какую носила тетя Эстер, улыбка, чья расчетливая ласковость плохо сочеталась с холодным оценивающим взглядом. К портрету прибавилась память о леденящем чувстве страха. «Ну-ка, поцелуй как следует миссис Риверс». Я подчинился, но с какой жуткой неохотой! Из глубин прошлого одиноким пузырьком всплыла фраза, оброненная когда-то тетей Эстер. «Бедная крошка, – сказала тетя, – он прямо-таки преклоняется перед своей мамочкой». Преклоняться-то он преклонялся. Да только любил ли?

– Есть такое словечко – омораливанье? – вдруг спросил Риверс.

Я покачал головой.

– Ну так должно быть, – настаивал он. – Потому что именно к этому средству я прибегал в своих письмах домой. Я излагал события; но я постоянно омораливал их. Откровение превращалось у меня в нечто тусклое, обыкновенное, высоконравственное. Почему я остался у Маартенсов? Из чувства долга. Оттого что доктор М. не умеет водить машину, к тому же я могу пособить по мелочам. Оттого что детишкам не повезло с учителями – двое их наставников никуда не годятся, а я могу кое-чему подучить их. Оттого что миссис М. была так добра, что я почел себя просто обязанным остаться и хоть чуть-чуть облегчить ее тяжкую долю. Разумеется, я хотел бы жить отдельно; но разве годится ставить свои личные прихоти выше их нужд? А поскольку вопрос этот был обращен к моей матери, ответ, конечно, подразумевался однозначный. Какое лицемерие, какое нагромождение лжи! Но услышать истину было для нее так же непереносимо, как для меня – облечь ее в слова. Ибо вся правда состояла в том, что я никогда не знал счастья, никогда не любил, никогда так легко и бескорыстно не относился к окружающим, пока не покинул родной очаг и не поселился с этими амали-китянами.

Риверс вздохнул и покачал головой.

– Бедная матушка, – произнес он. – Наверное, мне следовало быть с ней поласковее. Но как бы ласков я ни был, это не могло изменить сути: того, что она любила меня любовью собственницы, и того, что я не хотел быть ничьей собственностью; того, что она осталась в одиночестве и потеряла все, и того, что у меня появились новые друзья; того, что она была приверженкой гордого стоицизма, хотя ошибочно считала себя христианкой, и того, что я превратился в законченного язычника и, стоило мне забыть ее – а это случалось моментально, лишь только я отправлял в воскресенье еженедельную весточку, – как я становился счастливейшим человеком. Да-да, счастливейшим! В ту пору моя жизнь напоминала эклогу, пересыпанную лирическими строчками. Поэзия была повсюду. Вез ли я Генри на стареньком «Максвелле» в лабораторию, подстригал ли лужайку, тащил ли Кэти под дождем всякую всячину из бакалейной лавки – меня окружала настоящая поэзия. Она была со мной и тогда, когда мы с Тимми ходили к станции глазеть на паровозы. И тогда, когда по весне я сопровождал Рут в поисках гусениц. К гусеницам у нее был профессиональный интерес, – пояснил он, увидев мое удивление. – Одна из сторон гробового синдрома. В реальной жизни гусеницы были ближе всего к Эдгару Аллану По.

– К Эдгару Аллану По?

– «Ведь эта трагедия Жизнью зовется, – продекламировал он, – и Червь-победитель – той драмы герой». В мае и июне вся округа прямо кишела Червями-победителями.

– В наше время, – подумал я вслух, – это был бы не По. Теперь она читала бы Спиллейна или какие-нибудь суперсадистские книжонки.

Он кивнул в знак согласия.

– Все, что угодно, самое дрянное, лишь бы там хватало смерти. Смерть, – повторил он, – особенно жестокая, особенно вариант с разлагающимися трупами – для детей один из предметов жадного интереса. Тяга к ней почти так же велика, как тяга к куклам, или конфетам, или забавам с половыми органами. Смерть нужна детям, чтобы испытать особый, отталкивающе-восхитительный трепет. Нет, это не совсем верно. Она, как и все прочее, нужна им для того, чтобы придать особую форму трепету, который в них уже имеется. Помнишь, какими острыми были в детстве твои ощущения, как глубоко ты умел чувствовать? Что за восторг – малина со сливками, что за ужас – пучеглазая рыба, ну а касторка – сущий ад! А какая это мука, когда приходится вставать и отвечать перед всем классом! Какое невыразимое счастье сидеть рядом с кучером, вдыхать запах лошадиного пота и кожи; дорога уходит в бесконечность белой лентой, и кукурузные поля сменяются капустой, а когда проезжаешь мимо, кочаны ее медленно распахиваются и складываются, словно огромные веера. В детстве ты полон насыщенным раствором чувства, ты носишь в себе смесь всех переживаний – но в непроявленном виде, в состоянии неопределенности. Иногда причиной кристаллизации служат внешние факторы, иногда – твоя собственная фантазия. Тебе хочется добиться какого-нибудь особенно волнующего ощущения, и ты упорно трудишься сам над собой, пока не добудешь его – ярко-розовый кристалл удовольствия или, к примеру, зеленый, с кровавыми потеками ком страха; ведь страх – такое же волнующее переживание, как и прочие, страх – это смешанное с опаской наслаждение. В двенадцать лет я охотно пугал себя ужасами смерти, адом из великопостных проповедей моего невезучего батюшки. А насколько сильнее могла запугать себя Рут! С одной стороны – сильнее запугать, с другой – испытать гораздо более острый восторг. Мне кажется, таковы все девочки. Раствор чувства у них более концентрированный, чем наш, и они умеют скорее добывать большие и лучшие кристаллы самых разнообразных сортов. Не стоит и говорить, что тогда я ничего не смыслил в девочках-подростках. Но общение с Рут послужило богатой школой – даже чересчур богатой, как выяснилось впоследствии; однако до этого мы еще доберемся. В общем, она помаленьку обучала меня тому, что должен знать о девочках каждый молодой человек. Она хорошо подготовила меня к будущему, ведь мне привелось стать отцом трех дочерей.

Риверс отпил немного виски с содовой, поставил стакан и некоторое время в молчании посасывал трубочку.

– Один уик-энд был особенно информативным, – наконец сказал он, улыбаясь воспоминанию. – Это случилось в первую весну моей жизни с Маартенсами. Мы поехали в их домишко за городом, милях в десяти к западу от Сент-Луиса. После ужина, субботним вечером, мы с Рут отправились смотреть на звезды. За домиком был небольшой холм. Поднимаешься туда – и перед тобой распахивается небо от края до края. Целых сто восемьдесят градусов добротной неизъяснимой тайны. Там бы просто сидеть молча. Но в те дни я еще мнил своим долгом развивать собеседника. Поэтому, вместо того чтобы дать ей спокойно полюбоваться Юпитером и Млечным Путем, я принялся сыпать давно надоевшими фактами и цифрами: тут тебе и расстояние в километрах до ближайшей неподвижной звезды, и диаметр галактики, и последнее сообщение о спиралевидных туманностях из Маунт-Вилсона. Рут слушала, но это едва ли способствовало ее развитию; наоборот, она как бы впала в метафизическую панику. Такие пространства, такие сроки, такая уйма недосягаемых миров, скрытых за другими далекими мирами! А мы-то, перед лицом вечности и бесконечности, забиваем себе головы разговорами и домашними хлопотами, стараемся куда-то поспеть вовремя, выбираем нужного цвета ленты для волос и зубрим алгебру с латинской грамматикой! Потом в рощице за холмом раздался крик совы, и метафизический испуг сменился натуральным, однако с мистическим оттенком; ведь холодок в животе вызвало то обстоятельство, что совы считаются недобрыми птицами, приносящими несчастье, вестницами смерти. Конечно, она понимала, что все это чепуха; но как здорово прикинуться, что это правда, и вести себя соответственно! Я было начал высмеивать ее; но Рут не желала расставаться с испугом и решительно принялась обосновывать и оправдывать свои страхи. «В прошлом году у одной девочки из нашего класса умерла бабушка, – сказала она. – И как раз той ночью в саду у них кричала сова. Прямо посреди Сент-Луиса, где в жизни не слыхали сов». Как бы подтверждая ее слова, опять раздалось далекое уханье. Девчушка вздрогнула и взяла меня за руку. Мы начали спускаться с холма в сторону рощи. «Я бы умерла со страху, если бы пошла одна, – сказала Рут; а потом, чуть погодя: – Вы читали «Падение дома Эшеров»?» Ясно было, что она хочет рассказать мне эту историю; поэтому я ответил, что не читал. Она стала рассказывать: «Это про брата и сестру по фамилии Эшер, и они жили в таком замке, а перед ним был черный, мрачный пруд, а стенки все в плесени, а брата зовут Родерик, и у него такое больное воображение, что он может сочинять стихи не задумываясь, и он смуглый и привлекательный, и у него очень большие глаза и тонкий еврейский нос, точь-в-точь как у сестры – они близнецы, а ее зовут леди Магдалина, и они оба очень больны такой загадочной нервной болезнью, а у нее бывают приступы каталепсии…» И так далее, пока мы спускались по мураве холма под звездным небом, – отрывки из По, сдобренные жаргоном школьников двадцатых годов. И вот мы выбрались на дорогу, которая вела к темной стене леса. Тем временем бедняжка Магдалина умерла, а юный мистер Эшер слонялся среди гобеленов и плесени в начальной стадии помешательства. И немудрено! «Разве не говорил я, что мои чувства изощренны? – интригующим шепотом вопросила Рут. – Теперь говорю вам: я слышал ее первые слабые движения в гробу. Я слышал их много, много дней тому назад». Тьма вокруг нас стала гуще, и вдруг кроны деревьев сомкнулись над нами, и мы очутились под двойным покровом лесной ночи. То тут, то там в рваных прорехах листвы у нас над головой брезжила тьма посветлее, поголубее, а вставшие по обе стороны тропы стены кое-где зияли таинственными провалами, в которых что-то смутно серело и отблескивало призрачным серебром. А как тянуло здесь мокрой гнилью! Как зябко льнула к щекам холодная сырость! Словно фантазия По обернулась зловещей явью. Похоже было, что мы вступили под своды фамильного склепа Эшеров. «И вдруг, – рассказывала Рут, – вдруг раздался такой металлический лязг, точно на каменный пол уронили щит, но вроде как приглушенный, будто бы он донесся далеко из-под земли, потому что, понимаете, под домом был огроменный подвал, где хоронили всех из этого рода. А минутой позже она уже стояла в дверях – высокая, закутанная в саван фигура леди Магдалины Эшер. И на ее белых одеждах была кровь, потому что она целую неделю пыталась выбраться из гроба, потому что ее, сами понимаете, похоронили заживо. Живыми ведь часто хоронят, – пояснила Рут. – Из-за этого и советуют написать в завещании: не хороните меня, пока не прижжете мне подошвы докрасна раскаленным железом. Если я не очнусь, тогда порядок, можете начинать хоронить. А с леди Магдалиной так не сделали, а у нее был просто каталептический припадок, и очнулась она уже в гробу. А Родерик слышал ее все эти дни, но почему-то никому про это не сказал. И вот она пришла, вся белая и в крови, и стоит шатается на пороге, а потом она издала ужасный крик и рухнула к нему в объятия, и он тоже закричал, и…» Но тут поблизости в кустах раздался громкий треск. Прямо на тропе перед нами вырос во тьме огромный черный силуэт. Рут отчаянно завопила, словно Магдалина и Родерик, вместе взятые. Вцепилась мне в руку и спрятала лицо у меня на плече. Призрак фыркнул. Рут взвизгнула снова. В ответ опять раздалось фырканье, затем удаляющийся стук копыт. «Лошадка заплутала», – сказал я. Но колени у нее подкосились, и, если бы я не поддержал ее и не опустил потихоньку на землю, она бы упала. Наступила долгая тишина. «Может, хватит сидеть во прахе? – пошутил я. – Давай пойдем дальше». «А что бы вы сделали, если бы это правда было привидение?» – наконец спросила она. – «Я бы удрал и не возвращался, пока все не кончится». «Что значит – кончится?» – спросила она. «Ну ты же знаешь, что бывает с теми, кто увидит привидение, – ответил я. – Они или умирают на месте от страха, или седеют как лунь и сходят с ума». Но она не рассмеялась, как я думал, а обозвала меня чудовищем и ударилась в слезы. Слишком драгоценен был темный сгусток, выпавший в осадок из ее чувственного настоя под влиянием лошади, По и собственной фантазии, чтобы так легко с ним расстаться. Знаешь огромные леденцы на палочке, которые дети лижут целый день напролет? Таким был и ее испуг – забава на целый день; и она намеревалась взять от него все, лизать и лизать, пока не доберется в конце до самого сладкого. Мне понадобилось битых полчаса, чтобы поднять ее на ноги и привести в чувство. Когда мы пришли домой, ей уже давно пора было спать, и она отправилась прямиком в свою комнату. Я боялся, что ее замучают кошмары. Ничего подобного. Спала без задних ног, а утром спустилась к завтраку веселая, как жаворонок. Однако этот жаворонок не забыл По и по-прежнему интересовался червяками. После завтрака мы с нею выбрались на охоту за гусеницами и нашли нечто действительно потрясающее – большую личинку бражника, зеленую, в белых пятнышках, с рогом на конце. Рут ткнула ее палочкой, и бедная тварь в приступе бессильной злобы и страха выгнулась сначала в одну сторону, затем в другую. «Он корчится! корчится! – восторженно, нараспев продекламировала Рут, – мерзкою пастью испуганных гаеров алчно грызет, и ангелы плачут, и червь искаженный багряную кровь ненасытно сосет». Но теперь кристалл страха был не больше камушка на двадцатидолларовом кольце, какие дарят невестам в день помолвки. Картины смерти и разложения, которые она смаковала прошлой ночью ради их собственной горечи, превратились сегодня всего-навсего в приправу, и пряный аромат этой приправы мешался со вкусом жизни, лишь слегка дурманя девчушке голову. «Мерзкая пасть, – повторила она и снова ткнула зеленого червяка палочкой, – мерзкая пасть…» И в приливе восторга запела изо всей мочи: «Если б ты была единственной на свете…» Между прочим, – прибавил Риверс, – знаменательно, что всякая крупная резня в качестве побочного эффекта сопровождается этой гнусной песенкой. Ее придумали в Первую мировую войну; вспомнили во время Второй мировой и распевали с перерывами, пока шла бойня в Корее. Прилив сентиментальности совпадает с расцветом макиавеллистской политики силы и разгулом жестокости. Стоит ли быть за это благодарным? Или это должно лишь повергать в отчаяние, когда думаешь о человечестве? Ей-богу, не знаю – а ты?

Я покачал головой.

– Ну так вот, – продолжал рассказывать он, – Рут запела: «Если б ты была единственной на свете», потом вместо следующей строчки: «А я был бы мерзкая пасть», затем оборвала песню и внезапным прыжком попыталась поймать Грампуса – коккер-спаниеля, но он увернулся и со всех ног помчался через луг, а Рут в азарте преследовала его по пятам. Я пошел за ними не торопясь и нагнал у небольшого холмика: Рут взобралась на него, а Грампус тяжело дышал у ее ног. Дул ветер, она стояла лицом к нему, словно статуэтка Ники Самофракийской: волосы сдуло назад, маленькое зарумянившееся личико обнажилось, короткую юбчонку трепало, как знамя, а блузка под порывами ветра плотно облегала спереди худенькое тельце, еще не оформившееся, совсем мальчишечье. Глаза у нее были закрыты, губы беззвучно шевелились, точно в молитве или заклинании. Когда я подошел, пес повернул голову и завилял обрубком хвоста; но Рут так глубоко погрузилась в транс, что не слыхала моих шагов. Потревожить ее было бы кощунством; поэтому я остановился чуть поодаль и тихо присел на траву. Вскоре я увидел, как губы ее разомкнулись в блаженной улыбке, а лицо словно засияло внутренним светом. Вдруг это выражение пропало; она тихо вскрикнула, открыла глаза и испуганно, ошеломленно огляделась вокруг. «Джон! – радостно окликнула она, увидев меня, потом подбежала и опустилась рядом на колени. – Как хорошо, что вы здесь, – сказала она. – И Грампушка… Я уж думала…» Она замолкла и коснулась указательным пальцем кончика носа, губ, подбородка. «У меня все на месте?» – спросила она. «На месте, – подтвердил я. – Может, даже слишком». Она засмеялась, и то был скорее смех облегчения, нежели радости. «Меня чуть не унесло», – призналась она. «Куда?» – спросил я. «Не знаю. – Она покачала головой. – Этот ветрюга. Дует и дует. Все у меня из головы выдул – и вас, и Грампуса, и всех остальных, всех домашних, все школьные дела и все-все, что я знала, о чем думала когда-нибудь. Все выдул, ничегошеньки не осталось – только ветер и ощущение, что живу. И оно тоже потихоньку улетучивалось, как и остальное. Дай я ему волю, этому и конца не было бы. Я бы полетела над горами и над океаном, наверное, прямо в одну из тех черных дыр между звездами, на которые мы смотрели вчера вечером. – Она содрогнулась. – Как вы думаете, я могла умереть? – спросила она. – Или впасть в летаргию, и решили бы, что я мертвая, а потом я бы проснулась в гробу». Мысли ее опять были заняты Эдгаром Алланом По. На следующий день она показала мне очередные жалкие вирши, в коих все вечерние ужасы и утренние восторги свелись к набившим оскомину гробницам и зарницам, ее любимому набору. Какая пропасть между впечатлением и запечатлением! Такова наша жалкая доля – чувствовать подобно Шекспиру, а писать о своих чувствах (конечно, если тебе не выпадет один шанс на миллион – быть Шекспиром) словно агенты по продаже автомобилей, или желторотые юнцы, или школьные учителя. Мы вроде алхимиков наоборот – одним прикосновением превращаем золото в свинец; касаемся чистой лирики своих переживаний, и она превращается в словесный мусор, в труху.

– Может, ты напрасно так идеализируешь наши переживания? – спросил я. – Разве это непременно чистое золото и чистая поэзия?

– Внутри золото, – подтвердил Риверс. – Поэзия по сути своей. Но разумеется, если как следует погрязнуть в трухе и мусоре, который вываливают на нас глашатаи общественного мнения, станешь с самого начала исподволь загаживать свои впечатления; станешь пересоздавать мир в свете собственных понятий – а твои понятия, конечно же, суть чьи-нибудь еще; так что мир, в котором ты живешь, сведется к Наименьшим Общим Знаменателям твоей культурной среды. Но первичная поэзия никогда не исчезает. Никогда, – уверенно заключил он.

– Даже в старости?

– Даже и в старости. Конечно, если не потеряешь умения возвращать утраченную чистоту.

– Что ж, удается тебе это, позволь узнать?

– Хочешь – верь, хочешь – нет, – ответил Риверс, – но порой удается. Или, быть может, вернее сказать, что порой это на меня находит. Например, вчера, когда я играл со своим внуком. Всякую минуту – превращение свинца в золото, напыщенной менторской трухи в поэзию, такую же поэзию, какой была вся моя жизнь у Маартенсов. Каждое ее мгновение.

– И в лаборатории тоже?

– Это были как раз одни из лучших мгновений, – ответил он мне. – Мгновения за письменным столом, мгновения, когда я возился с экспериментальными установками, мгновения споров и дискуссий. Все это была идиллическая поэзия чистой воды, словно у Феокрита или Вергилия. Четверка молодых докторов философии в роли начинающих пастушков и Генри – умудренный опытом патриарх; обучая юнцов тонкостям своего дела, он рассыпал перлы мудрости, прял бесконечную пряжу историй о новом пантеоне теоретической физики. Он ударял по струнам лиры и заводил сказ о превращении косной Массы в божественную Энергию. Он воспевал безнадежную любовь Электрона к своему Ядру. Под наигрыш его дудочки мы узнавали о Квантах и постигали смутные намеки на тайны Неопределенности. Да, это была идиллия. Вспомни, ведь в те годы можно было работать физиком и не чувствовать за собой вины; в те годы ученые еще могли верить, что трудятся к вящей славе господней. А теперь не удается прибегнуть даже к утешительному самообману. Тебе платит Военно-морской флот, за тобой следит ФБР. Они ни на минуту не дают забыть, что от тебя требуется. Ad majorem Dei gloriam?[111] Как бы не так! Ad majorem hominis degradationem[112] – вот во имя чего ты работаешь. Но в двадцать первом году было еще далеко до адских машин. В двадцать первом мы еще были горсткой невинных простачков в духе Феокрита и наслаждались упоительным нектаром чистого научного поиска. А когда приходил конец радостям труда, я вез Генри домой на «Максвелле», и там меня ожидали радости другого рода. Иногда это был Тимми, который размышлял над правилом тройки. Иногда Рут, которая просто не могла поверить, что квадрат гипотенузы всегда равен сумме квадратов катетов. В данном случае пускай, тут она готова была согласиться. Но почему в каждом? Они шли за помощью к отцу. Однако Генри так долго вращался в сферах Высшей Математики, что забыл, как решать школьные задачки; а Евклид интересовал его лишь постольку, поскольку его геометрия служила классическим примером системы, имеющей в основе порочный круг. После недолгих путаных объяснений великий человек утомлялся и потихоньку покидал нас, предоставляя мне разбираться с Тимминой задачей методом чуть попроще, чем векторный анализ, разрешать сомнения Рут путем, не столь явно подрывающим веру в рациональность мира, как теории Гильберта или Пуанкаре. А потом, за ужином, была шумная радость детской болтовни – ребята рассказывали матери о том, что нынче случилось в школе; кощунственная радость наблюдать, как Кэти вклинивается в монолог об общей теории относительности, чтобы попенять Генри, опять позабывшему забрать из прачечной свои фланелевые кальсоны; плантаторская радость выслушивать комментарии Бьюлы или эпическая радость внимать ее подробным, натуралистическим описаниям забоя свиней в былые времена. А еще позже, когда дети ложились спать, а Генри уединялся наверху, в своем кабинете, меня ожидала главная радость – этой радостью были вечера с Кэти.

Риверс откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза.

– У меня незавидная зрительная память, – после краткой паузы произнес он. – Но обои, это уж точно, были розовые с коричневатым оттенком. А абажур наверняка красный. Да, он непременно должен был быть красным, потому что лицо ее так тепло светилось, когда она штопала у лампы наши носки или пришивала детям пуговицы. Красный отблеск падал ей на лицо, но не на руки. Руки работали на ярком, незатененном свету. Какие сильные руки! – добавил он, улыбаясь воспоминанию. – Какие умелые руки! Это тебе не вялые лилейные придатки благородных девиц! Настоящие руки, которые чудесно управлялись с отверткой; руки, которые умели починить любую вещь; руки, которые могли сделать хороший массаж, а если надо, то и отшлепать; руки, которые не имели себе равных в изготовлении домашнего печенья и не брезговали опорожнить помойное ведро. И вся она была под стать своим рукам. Ее тело – это было крепкое тело замужней женщины. Женщины с лицом цветущей девушки-селянки. Нет, не совсем так. У нее было лицо богини в облике цветущей девушки-селянки. Возможно, Деметры. Нет, Деметра слишком печальна. И Афродита не годится: в женственности Кэти не было ничего подавляющего или рокового, ничего вызывающе сексуального. Если уж тут замешалась богиня, скорее всего это Гера. Гера в образе деревенской пастушки – но пастушки с головой, пастушки с колледжем за плечами. – Риверс открыл глаза и вновь поднес ко рту трубку. Он все еще улыбался. – Я помню кое-какие ее замечания о книгах, которые я читывал вслух вечерами. Например, о Г. Дж. Уэллсе. Он напоминал ей рисовые поля в ее родной Калифорнии. Акры и акры сверкающей воды, но глубина везде не больше двух дюймов. Или все эти леди и джентльмены из романов Генри Джеймса; она гадала, как им удавалось заставить себя сходить в уборную. И Д. Г. Лоуренс. До чего любила она его ранние книги! Всем ученым надо пройти специальные курсы по Лоуренсу, чтобы завершить образование. Как-то раз она сказала это на званом обеде одному ректору. Он был весьма знаменитый химик; и не знаю уж, post hoc или propter hoc[113], но жена его прямо-таки источала всеми порами концентрированную уксусную кислоту. Замечания Кэти далеко не всегда вызывали восторг. – Риверс издал короткий смешок. – А порою мы обходились без книжек: просто болтали, – продолжал он. – Кэти рассказывала мне о своем детстве в Сан-Франциско. О балах и вечеринках, где она перебывала, выйдя в свет. О трех юношах, влюбленных в нее без памяти, один богаче другого, и, если это возможно, каждый глупей предыдущего. В девятнадцать лет она была помолвлена с самым богатым и самым безмозглым. Купили приданое, начали приходить подарки к свадьбе. И тут в университет Беркли приехал по приглашению Генри Маартенс. Она попала на его лекцию о философии науки, а после лекции – на званый вечер, устроенный в его честь. Их познакомили. У него был орлиный нос, светлые, как у сиамского кота, глаза; он походил на сошедшего с портрета Паскаля, а его смех – на грохот тонны угля, когда ее вываливают в железный желоб. А то, что увидел он, почти превосходит воображение. В пору нашего знакомства Кэти исполнилось тридцать шесть, и она напоминала Геру. Девятнадцатилетней она, верно, сочетала в себе красоту Гебы, трех граций и всех Дианиных нимф, вместе взятых. А Генри, вспомни-ка, только что развелся с первой женой. Бедняжка! Она просто не нашла в себе силы справиться со всеми навязанными ей ролями: утолять страсть ненасытного супруга, ведать делами рассеянного чудака, быть секретаршей гения и утробой, плацентой для поддержания жизнедеятельности некоего психологического эмбриона. После двух абортов и нервного расстройства она собрала вещички и уехала к матери. Генри был выбит из колеи во всех своих амплуа – эмбриона, гения, чудака и любострастника – и искал женщину, способную выжить в симбиозе, где ей пришлось бы стать исключительно дающей стороной, а ему самому – по-детски жадно и эгоистично берущей. Поиски шли уже чуть ли не целый год. Генри потихоньку отчаивался. И вдруг, точно по воле судьбы, появилась Кэти. Это была любовь с первого взгляда. Он загнал ее в угол и, позабыв обо всех остальных, завел с ней беседу. Не стоит и пояснять, что ему даже не пришло в голову, будто у нее могут быть собственные интересы и проблемы, он и не пытался заставить девушку разговориться. Он просто набросился на нее и выложил то, что в данный момент занимало его мысли. Это оказались последние достижения в области логики. Кэти, разумеется, не поняла ни слова; но его гениальность была столь очевидна, все это было до того поразительно, что прямо на месте, прежде чем вечер кончился, она подбила мать пригласить его на обед. Он пришел, завершил начатый накануне монолог и, поскольку миссис Хэнбери и прочие гости играли в бридж, углубился с Кэти в проблемы семиотики. Три дня спустя Одюбоновское общество устроило пикничок, и они вдвоем уединились от остальной компании в каком-то овраге. И наконец, однажды вечером отправились на «Травиату». Рам-там-там-ТАМ-титам. – Риверс напел тему прелюдии к третьему акту. – Тут уж не устоишь. Еще никому не удавалось. В кебе, по дороге домой, он поцеловал ее весьма пылко и в то же время тактично, со знанием дела, к чему она была совершенно не готова после семиотики и прочих чудачеств. Теперь уже не осталось сомнений, что миляга Рэндольф помолвлен с нею по ошибке. Ну и переполох поднялся, когда она объявила, что намерена стать миссис Генри Маартенс! Какой-то полоумный профессор; за душой одно только жалованье, да к тому же разведенный, а по возрасту в отцы ей годится. Но все их возражения были абсолютно бесполезны. Их перетягивало единственное обстоятельство – то, что Генри принадлежал к другому виду и именно этот вид, а не Рэндольфов – homo sapiens, а не homo moronicus[114] – теперь представлял для нее интерес. Через три недели после землетрясения они поженились. Жалела ли она когда-нибудь о своем миллионере? Это о Рэндольфе-то? Ответом на сей удивительно нелепый вопрос был искренний смех. Но вот его лошади, добавила она, вытирая слезы, лошади – дело другое. У него были арабские скакуны, а быки на ранчо – чистокровные херефорды, а за домом, там же, на ранчо, – большой пруд, где плавали всевозможнейшие, божественной красоты утки и гуси. Самое плохое в участи жены бедного профессора, живущего в большом городе, – это полная невозможность улизнуть от людей. Конечно, среди них много прекрасных личностей, умниц. Но душе мало одних людей, ей нужны лошади, нужны поросята и водоплавающие. Рэндольф обеспечил бы ее любым зверьем, какого душа пожелает; однако непременным довеском был бы он сам. Она пожертвовала животными и выбрала гения – гения со всеми его недостатками. И, честно говоря, признала она со смехом (она говорила об этом отстраненно, с юмором), честно говоря, недостатков хватало. В своем роде, хотя и по совершенно иным причинам, Генри обнаруживал не меньшую тупость, чем сам Рэндольф. Круглый идиот там, где дело касается человеческих отношений, первостатейный осел в практической жизни. Но какой оригинальный осел, какой вдохновенный идиот! Генри мог быть абсолютно невыносимым, но это всегда окупалось. Всегда! И возможно, добавила она в качестве комплимента, когда я женюсь, моя жена найдет основания сказать то же самое. Невыносим, но стоит того.

– А мне почудилось, ты говорил, что в ней не было подчеркнутой сексуальности, – заметил я.

– Правильно, – ответил он. – Ты думаешь, она закидывала крючок с наживкой из лести? Нет. Она просто констатировала факт. У меня имелись свои достоинства, но я тоже был невыносим. Двадцать лет, в течение которых мне забивали голову мертвыми знаниями, и жизнь с матушкой превратили меня в настоящее чудовище. – Загибая пальцы на левой руке, он перечислил свои отрицательные черты: – Я был напичканный теориями простофиля; я был здоровый парень, неспособный даже девчонке подмигнуть; я был занудой и втайне завидовал людям, чьего поведения не одобрял. И все-таки, несмотря ни на что, со мной можно было ладить. Я никогда ни на кого не держал зла.

– Ну, тут-то, сдается мне, об этом и речи не шло. Влюблен в нее был, наверное? – спросил я.

Наступило краткое молчание; затем Риверс спокойно кивнул.

– Ужасно, – сказал он.

– Но ты же не умел подмигивать.

– А это тебе не девчонка, – ответил он. – Это была жена Генри Маартенса. Какие уж тут подмигивания. К тому же я состоял почетным членом семьи Маартенсов, и это превращало ее в мою почетную мать. Да не только в моральных принципах дело. У меня просто не возникало охоты подмигивать. Моя любовь была метафизической, едва ли не святой: так Данте любил Беатриче, так Петрарка любил Лауру. Правда, с небольшой разницей. В моем случае наблюдалась полная искренность. Я жил идеализмом. Никаких незаконнорожденных петрарчат. Никакой миссис Алигьери и никаких потаскушек вроде тех, к кому вынужден был прибегать Данте. Страсть сочеталась у меня с целомудрием – и то и другое в невероятной степени. Страсть и целомудрие, – повторил он и покачал головой. – К шестидесяти годам успеваешь позабыть, что это значит. Теперь я понимаю только слово, пришедшее им на смену, – равнодушие. Io sono Beatrice[115], – процитировал он. – Все суета, кроме Елены. Что ж? В преклонном возрасте тоже есть о чем поразмыслить.

Риверс притих; и вдруг, словно подтверждая его слова, в тишине отчетливо раздалось тиканье часов на каминной полке да потрескивание дров, по которым пробегали языки пламени.

– Разве может человек всерьез верить в свою неизменную индивидуальность? – снова заговорил он. – В логике А равно А. Но в жизни – извините. Между мною нынешним и мною прежним громадное различие. Вот я вспоминаю Джона Риверса, влюбленного в Кэти. И вижу будто куколок на сцене, словно смотрю «Ромео и Джульетту» в перевернутый бинокль. Даже не так: словно смотрю в перевернутый бинокль на призраки Ромео и Джульетты. И Ромео, когда-то носивший имя Джона Риверса, был влюблен и чувствовал в себе, наверное, десятикратный прилив энергии и жизненных сил. А мир вокруг него – этот чудесно преображенный мир!

Я помню, как он любовался природой; все цвета были, несомненно, более яркими, очертания предметов складывались в неописуемо прекрасные узоры. Я помню, как он глядел по сторонам на улице, и Сент-Луис, хочешь верь, хочешь нет, был самым славным городком на свете. Люди, дома, деревья, «форды» модели Т, псы у фонарных столбов – все было полно смысла. Какого, спросишь ты? Да своего собственного. Это была реальность, а не скопище символов. Гёте совершенно не прав. Alles Vergangliche ist ein Gleichnis?[116] Отнюдь нет! Каждая преходящая мелочь в каждый момент запечатлевает себя в вечности именно таковою. Смысл ее заключен в ее собственном бытии, а бытие это (что яснее ясного любому влюбленному) как раз и является Бытием с самой-пресамой Большой Буквы. За что ты любишь любимую? За то, что она есть. Собственно говоря, так ведь определяет себя Бог: «Я есмь Сущий». Женщина есть сущая. И доля ее сущности переливается через край, преображая вселенную. Тогда предметы и события – уже не просто представители классов, они обретают уникальность; это уже не иллюстрации к абстрактным именам, а конкретные вещи. Затем твоя любовь проходит, и вселенная с явственно различимым издевательским скрипом возвращается в прежнее бессмысленное состояние. Нельзя ли удержать ее от этого? Может быть. Наверное, тут нужна любовь к Богу. Однако, – добавил Риверс, – это уже из другой оперы. Возьмись мы толковать об этом, все наши респектабельные друзья станут издеваться над нами, а то и упекут в психушку. Так что давай-ка лучше вернемся обратно, прочь от этой опасной перспективы. Обратно к Кэти, обратно к тем последним незабвенным…

Он оборвал речь.

– Ты ничего не слышишь?

Теперь и я отчетливо различил какие-то звуки. Это был приглушенный расстоянием и сдерживаемый героическими усилиями плач ребенка.

Риверс поднялся, сунул трубку в карман, подошел к двери и открыл ее.

– Бимбо? – вопросительно окликнул он, а потом пробормотал себе под нос: – Как же он, чудачина, выбрался из своей кроватки?

В ответ послышались более громкие рыдания.

Джон вышел в прихожую, и мгновение спустя раздались его тяжелые шаги на лестнице.

– Бимбо, – услышал я, – дружище Бимбо! Решил изловить Санта-Клауса с поличным – так, что ли?

Плач взметнулся до трагически высокой ноты. Я встал и отправился наверх следом за хозяином. Риверс сидел на последней ступеньке, обняв гигантскими ручищами, высовывающимися из грубых шерстяных рукавов, крохотную фигурку в голубой пижаме.

– Это же дед, – повторял он. – Смешной старый дед. Бимбо с дедом друзья, верно? – Рыдания понемногу утихали. – А почему Бимбо проснулся? – спросил Риверс. – Почему вылез из кроватки?

– Собака, – произнес малыш и, вспомнив свой сон, заплакал опять. – Большая собака.

– Собаки – они смешные, – уверил его Риверс. – Собаки такие глупые, что ничего не могут сказать, кроме гав-гав. Подумай, сколько всего может сказать Бимбо. Мама. Пи-пи. Папа. Киска. Собаки не такие умные. Ничего не умеют. Только гав-гав. – Он залаял ищейкой. – Или тяв-тяв. – На сей раз это был комнатный шпиц. – Или вау-у-у! – Он взвыл забавно и жалобно. Малыш неуверенно, вперемешку со всхлипами засмеялся. – Вот и ладушки, – сказал Риверс. – Бимбо знай себе смеется над этими глупыми собаками. Только увидит какую-нибудь, только услышит ее дурацкое гавканье, и ну смеяться, ну заливаться! – Тут ребенок рассмеялся уже от души. – А теперь, – сказал Риверс, – Бимбо с дедом пойдут на прогулку. – По-прежнему держа ребенка в объятиях, он встал и побрел по коридору. – Здесь живет дед, – сказал он, раскрывая первую дверь. – Боюсь, что у меня мало интересного. – Следующая дверь была приоткрыта; он вошел внутрь. – А тут живут папа и мама. А вот шкаф, и в нем вся мамина одежда. Хорошо пахнет, правда? – Он громко потянул носом. Малыш последовал его примеру. – «Le Shocking de Schiaparelli», – продолжал Риверс. – Или «Femme»? Все равно, цель одна; секс, секс и секс – вот на чем держится мир, и, как мне ни жаль, бедняга Бимбо, очень скоро тебе предстоит убедиться в этом самому. – Он нежно потерся щекой о светлые шелковистые волосики мальчугана, затем подошел к большому, в полный рост, зеркалу на двери ванной. – Взгляни-ка на нас, – позвал он меня. – Нет, ты только глянь!

Я приблизился и стал рядом. Мы отражались в зеркале – двое согбенных, поникших стариков, а на руках у одного из них – маленькое, божественно прекрасное дитя.

– Подумать только, – сказал Риверс, – подумать только, что когда-то все мы были такими. Сначала ты – кусок протоплазмы, годный лишь на то, чтобы поглощать и перерабатывать пищу. Потом из тебя получается вот такое существо. Почти сверхъестественно чистое и прекрасное. – Он снова прижался щекой к детской головке. – Дальше наступает противная пора прыщей и обретения половой зрелости. Потом, после двадцатилетнего рубежа, на пару лет становишься Праксителем. Но у Праксителя вскоре появляется брюшко, начинают редеть волосы, и последующие сорок лет деградации постепенно превращают венец творения в ту или иную разновидность человека-гориллы. Ты, например, – горилла субтильная. Я – красномордая. А бывает еще разновидность гориллы под названием «преуспевающий бизнесмен» – ее представители похожи на детскую задницу со вставными зубами. А уж гориллы-самки, жалкие старухи с нарумяненными щеками и орхидеей на груди… Нет, давай не будем о них говорить, даже думать не будем.

Малыш зевнул под наши рассуждения, потом отвернулся, устроился головой на плече деда вместо подушки и смежил глаза.

– Наверное, его уже можно укладывать в кроватку, – прошептал Риверс и направился к двери.

– Очень часто, – проговорил он несколько минут спустя, когда мы уже смотрели сверху вниз на это маленькое личико, благодаря сну принявшее выражение неземной безмятежности, – очень часто мне бывает страшно жаль их. Они не ведают, что их ждет. Семьдесят лет подвохов и предательств, ловушек и обмана.

– И еще удовольствий, – вставил я. – Удовольствий, иногда переходящих в экстаз.

– Ну да, – согласился Риверс, отходя от кроватки. – Они-то и заманивают в ловушки. – Он потушил свет, мягко прикрыл дверь и стал спускаться за мной по лестнице. – Целый набор удовольствий. Секс, еда, сила, комфорт, власть, жестокость – вот их источники. Но в наживке всегда есть крючок; а не то, соблазнившись ею, ненароком дергаешь за веревочку, и на тебя падают кирпичи, выливается ведерко птичьего клея или что там еще припасет для тебя космический шутник. – Мы вновь заняли свои места по обе стороны камина в библиотеке. – Какие ловушки уготованы беззащитному, маленькому, прекрасному созданию, спящему наверху в кроватке? Ужасно тяжело думать об этом. Единственным утешением может служить неведение до происшедшего и забвение – или, на худой конец, равнодушие после. Любая сцена на балконе становится уделом карликов из другого мира! И венчает все, разумеется, смерть. А пока есть смерть, есть надежда. – Он снова наполнил наши бокалы и раскурил трубку. – Где я остановился?

– На седьмом небе, – ответил я, – у миссис Маартенс.

– На седьмом небе, – повторил Риверс. И мгновение спустя заговорил вновь: – Это продолжалось пятнадцать месяцев. С декабря до второй весны, если не считать десятинедельного перерыва, когда все семейство ездило в Мэн. Эти десять недель каникул, проведенных на родине, несмотря на привычную обстановку, на старания бедной матушки, превратились для меня вместо отдыха в пытку изгнанника. И я скучал не только по Кэти. Мне недоставало всех их: Бьюлы на кухне, Тимми с его поездами на полу, Рут и ее нелепых стихов, Генри с его астмой, с его лабораторией и удивительными монологами обо всем на свете. Каким блаженством было вернуться в этот рай в сентябре! Осенний Эдем, когда кружились листья, небо еще синело, золотые лучи солнца сменялись серебряными. Потом Эдем зимний, Эдем зажженных фонарей и дождя за окном, голых деревьев, вычерченных иероглифами на фоне заката. А потом наступила вторая весна и пришла телеграмма из Чикаго. Заболела мать Кэти. Нефрит – причем до сульфамидов, до пенициллина оставались уже считанные дни. Кэти мигом собралась и как раз поспела к следующему поезду. Двое детей – трое, считая Генри, – остались на нашем с Бьюлой попечении. С Тимми у нас не было абсолютно никаких хлопот. Но прочие, скажу я тебе, с лихвой компенсировали его благоразумие. Поэтесса перестала есть пудинг на завтрак, не утруждала себя причесыванием, игнорировала домашние задания. Нобелевский лауреат поздно вставал по утрам, проваливал лекции, никуда не успевал вовремя. Были и другие выходки, посерьезнее. Рут расколошматила свинью-копилку и просадила годовые сбережения на набор косметики и флакон дешевых духов. На следующий день после отъезда Кэти видом и запахом она напоминала Вавилонскую блудницу.

– Это в честь Червя-победителя?

– С червями было покончено, – ответил он. – По устарел, подобно песенкам «Взгляни туда» или «Оркестрик Александера». Она зачитывалась Суинберном, она только что открыла стихи Оскара Уайльда. Мир переменился, да и сама она стала другой – другой поэтессой с полностью обновленным лексиконом… Сладость греха; яшмовые коготки; биенье алых жил; соблазны и цветы порока; ну, и уста, разумеется, – уста, впившиеся в уста, жестокие укусы, пока пена на губах не обретет вкуса крови, – короче, вся эта юношеская безвкусица поздневикторианского бунта. А в случае с Рут новая лексика сопровождалась новыми обстоятельствами. Она уже не была мальчуганом в юбке и с косичками; это была расцветающая женщина, которая обходилась с наметившейся у нее грудью так осторожно, точно ей доверили двух чрезвычайно редких, но весьма опасных и требующих бережного обращения зверьков. Можно было заметить, что они являлись источником гордости, смешанной со стыдом, приятных переживаний, а значит, и растущего чувства вины. До чего все-таки груб наш язык! Если умалчиваешь о физиологической стороне эмоций, грешишь против фактов. А если говоришь о ней, это выглядит как желание прикинуться пошляком или циником. Страсть, или тяга мотылька к звезде, нежность, или восхищение, или романтическое обожание – любовь всегда сопровождается какими-то процессами в нервных окончаниях, коже, слизистой оболочке, железах и пещеристой ткани. Те, кто умалчивает об этом, – лжецы. К тем, кто не молчит, приклеивают ярлык развратника. Тут, конечно, сказывается несовершенство нашей жизненной философии; а наша жизненная философия есть неизбежный результат свойств языка, абстрактно разделяющего то, что в реальности всегда нераздельно. Он разделяет и вместе с тем оценивает. Одна из абстракций «хороша», а другая «плоха». Не судите, да не судимы будете. Но природа языка такова, что не судить мы не можем. Иной набор слов – вот что нам нужно. Слов, которые смогут отразить естественную цельность явлений. Духовно-слизистый, к примеру, или дерматолюбовь. А чем плохо, скажем, сосцетическое? Или нутро-мудрость? Если, конечно, лишить их скабрезной невразумительности научных терминов и перевести в ранг каждодневно употребляемых в разговоре, а то и в лирической поэзии. Как сложно, не имея этих несуществующих слов, описать даже то, что происходило с Рут, хотя это так просто и понятно! Лучшее, что здесь можно придумать, – это барахтаться в метафорах. Есть насыщенный раствор чувств, и причина его кристаллизации может возникнуть как внутри, так и вовне. Слова и события падают в эту психофизическую болтушку, и в ней образуются сгустки эмоций и переживаний, зовущие к действию. Потом развиваются железы, что приводит к появлению тех самых очаровательных маленьких зверьков, которыми ребенок так гордится и которые так стесняют его. Раствор чувств обогащен новым типом ощущений, они проникают от сосков, через кожу и нервные окончания в душу, в подсознательное, в сверхсознательное, в область духа. И эти новые очаги душевного напряжения личности как бы сообщают раствору чувства движение, заставляют его течь в определенном направлении – к абсолютно неизведанной, полной загадок сфере любви. Волею случая в этот текущий к любви поток чувства попадают разные центры кристаллизации: слова, события, пример других людей, собственные фантазии и картины из прошлого – тут замешаны все бесчисленные изобретения, при помощи коих парки ткут нить неповторимой человеческой судьбы. Рут не повезло – она сменила По на Элджернона и Оскара, «Червя-победителя» – на «Долорес» и «Саломею». Сия новая литература вкупе с параллельно произошедшими физиологическими изменениями, точно неумолимый рок, заставила бедное дитя залепить рот губной помадой и выполоскать комбинации в дешевых духах с поддельным запахом фиалки. Но это еще цветочки.

– Что, впереди была поддельная амбра?

– Куда хуже – поддельная любовь. Она втемяшила себе в голову, будто страстно, по-суинберновски влюблена; и в кого же – в меня!

– Она что, не могла выбрать кого-нибудь помоложе?

– Пробовала, – ответил Риверс, – да не вышло. Мне поведала эту историю Бьюла, которой она доверилась. Короткий и трагический рассказ о пламенной любви пятнадцатилетней девочки к непобедимому юному футболисту и гордости школы, герою семнадцати лет. Она-то выбрала помоложе; но, к несчастью, в эту пору жизни два года представляют собой почти непреодолимую пропасть. Юного героя интересовали только достигшие той же степени зрелости – восемнадцатилетние, семнадцатилетние, на худой конец – хорошо развитые шестнадцатилетние. Маленькой худенькой пятнадцатилетней девчонке вроде Рут рассчитывать было не на что. Она оказалась в положении викторианской девицы низкого происхождения, безнадежно сохнущей по герцогу. Долгое время юный герой вообще не замечал ее; а когда она все-таки заставила себя заметить, он воспринял это как забаву, а кончил грубостью. Вот тогда-то она и начала уверять себя, что влюблена в меня.

– Но если семнадцатилетний оказался недосягаемо возмужалым, почему она переключилась на двадцативосьмилетнего? Почему не на шестнадцатилетнего?

– Тому было несколько причин. Ее отвергли публично, и, выбери она вместо футболиста какого-нибудь прыщавого мальчишку, подруги в глаза выражали бы ей сочувствие, а за глаза смеялись бы над нею. Поэтому другой школьник на роль возлюбленного не годился. Но у нее не было знакомых молодых людей, кроме ребят из школы и меня. Выбора не оставалось. Коли уж ей приспичило влюбиться – к этому подталкивали произошедшие в ней физиологические изменения, а ее новый словарь превратил любовь прямо-таки в категорический императив, – то объектом должен был стать я. Собственно говоря, началось это еще за несколько недель до отъезда Кэти в Чикаго. Я подметил кое-какие предварительные симптомы – она краснела, погружалась в молчание, неожиданно и без причины выходила из комнаты посреди разговора, ревниво мрачнела, если ей чудилось, что я предпочитаю общаться не с ней, а с матерью. А еще были, конечно, любовные стихи, которые она упорно продолжала мне показывать, несмотря на взаимную неловкость. Розы и слезы. Ласки и маски. Страданья и желанья. Грудь, жуть, прильнуть, вздохнуть. Пока я читал, она напряженно следила за мною, и это не было обычным беспокойством новичка-стихоплета, ожидающего трезвой критики; это был влажный, выразительный, затуманенный взор преданного спаниеля, Магдалины на картине времен Контрреформации, жертвы, с готовностью распростершейся у ног своего синебородого властелина. Это страшно действовало мне на нервы, и я иногда подумывал, не лучше ли будет всем нам, если я открою Кэти, что происходит. Но в таком случае, размышлял я, если мои подозрения необоснованны, я окажусь в дурацком положении; если же они верны, у бедняжки Рут могут быть неприятности. Лучше уж помалкивать и ждать, пока ее глупое увлечение пройдет само собой. Лучше продолжать делать вид, будто литературные опусы не имеют ничего общего с действительностью и чувствами автора. Так все и развивалось – подспудно, словно движение Сопротивления, словно Пятая колонна, – пока не уехала мать. Возвращаясь с вокзала домой, я тревожно думал, что же случится теперь, когда исчез сдерживающий фактор – присутствие Кэти. Ответ был получен на следующее утро – нарумяненные щеки, губы цвета переспелой клубники и эти духи, этот аромат дешевого притона!

– И соответствующее поведение?

– Я, конечно, ожидал этого. Но, как ни странно, на первых порах ничего не произошло. По-видимому, Рут не спешила разыгрывать новую роль; ей достаточно было лишь наблюдать себя в этой роли. Она довольствовалась приметами и внешними свидетельствами высокой страсти. Надушив нижнее белье, любуясь в зеркале нещадно изуродованным личиком, она ощущала себя новой Лолой Монтес, не стремясь шевельнуть и пальцем, чтобы подтвердить свои притязания на этот образ. А образ этот демонстрировало ей не только зеркало, тут замешалось и общественное мнение: изумленные, завистливые и язвительные сверстники, скандализованные учителя. Их взгляды и замечания служили опорой ее собственным фантазиям. Чудо стало известно не ей одной; другие люди тоже признали, что она превратилась в grande amoureuse, femme fatale[117]. Все это было так ново, волнующе и захватывающе, что до поры, благодарение небу, обо мне почти забыли. Кроме того, я нанес ей непростительную обиду, отнесясь к ее последнему перевоплощению без должной серьезности. Это произошло в самый первый день наступившей свободы. Я спустился вниз и застиг Рут и Бьюлу за жарким спором. «Такая симпатичная девочка, – выговаривала ей старушка. – Постыдилась бы!» Симпатичная девочка попробовала привлечь меня на свою сторону: «Вы-то не считаете, что мама будет против моей косметики, правда?» Бьюла не дала мне ответить. «Я тебе скажу, что сделает твоя мать, – уверенно и с безжалостной прямотой сказала она, – как увидит это безобразие, так сядет на диван, возьмет тебя в охапку, спустит штаны и всыплет по первое число». Рут оглядела ее с холодным и высокомерным презрением и заметила: «Я не к тебе обращаюсь». Потом повернулась ко мне: «А что скажете вы, Джон? – Клубничные губы изогнулись в попытке изобразить обворожительную улыбку, пылкий взор стал еще более многообещающим. – Что скажете вы?» Только ради самозащиты я ответил ей честно. «Боюсь, что Бьюла права, – сказал я. – По первое число». Улыбка увяла, глаза потемнели и сузились, под алой краской на щеках проступил натуральный сердитый румянец. «Ну, тогда вы просто гадкий», – выпалила она. «Гадкий! – откликнулась Бьюла. – Это кто ж это гадкий, скажите на милость!» Рут нахмурилась и закусила губу, делая вид, что не замечает ее. «Сколько лет было Джульетте?» – спросила она, предвкушая свое торжество. «Годом меньше, чем тебе», – ответил я. Лицо ее расцвело насмешливой улыбкой. «Только Джульетта, – продолжал я, – не ходила в школу. Ни уроков, ни домашних заданий. Никаких забот, кроме мыслей о Ромео да о косметике – если она ею пользовалась, хотя это весьма сомнительно. А у тебя есть алгебра, есть латынь и французские неправильные глаголы. Тебе дана неоценимая возможность в один прекрасный день стать культурной молодой женщиной». Наступила долгая тишина. Потом она сказала: «Я вас ненавижу». Это был вопль разъяренной Саломеи, Долорес, впавшей в праведное негодование, ибо ее по ошибке приняли за пигалицу из средней школы. Потекли слезы. Смешиваясь с черной накипью туши для ресниц, они прокладывали себе путь сквозь аллювиальные наслоения румян и пудры. «Свинья вы, – рыдала она, – свинья!» Она утерла глаза; потом, заметив на платке жуткую мешанину, вскрикнула от ужаса и кинулась наверх. Через пять минут, спокойная и без всякой косметики, она уже направлялась в школу. Это-то и послужило одной из причин, – объяснил Риверс, – благодаря которым наша grande amoureuse обращала так мало внимания на предмет своей страсти, почему в первые две недели после своего появления на свет femme fatale больше предпочитала заниматься собою, нежели тем несчастным, кому сценарист этого спектакля отвел роль жертвы. Она устроила мне проверку и нашла меня, к сожалению, абсолютно недостойным сей ответственной роли. В ту пору ей показалось лучше разыгрывать пьесу одной. Так что по меньшей мере до конца текущей четверти я получил передышку. Но тем временем наступила черная полоса у моего нобелевского лауреата.

Через три дня самостоятельной жизни Генри улизнул на вечеринку к одной музыковедше, отличавшейся богемными вкусами. В умении пить былинки, ветром колеблемые, не могут сравниться с настоящими джентльменами. Дабы достичь приличной степени опьянения, Генри вполне хватало чая и обыкновенной беседы. Мартини делал его маньяком, затем он внезапно погружался в депрессию, после чего неизбежно следовала рвота. Он, разумеется, помнил это, но его ребяческая натура требовала утверждения своей независимости. Кэти иногда разрешала ему выпить хереса. Ладно же, он ей покажет: пусть знает, что настоящие мужчины в грош не ставят этот дурацкий «сухой закон». Без кота мышам раздолье. И они (такова уж любопытная извращенность человеческой натуры) тут же затевают игры, одновременно и скучные, и опасные; игры, в которых проиграть кажется унижением, а решительная победа заставляет искренне пожалеть о своей удаче. Генри принял приглашение музыковедши, и, разумеется, случилось то, что должно было случиться. На середине второго бокала он уже веселил всех присутствующих. По осушении третьего держал музыковедшу за руку и говорил ей, что он несчастнейший человек на свете. А едва начав четвертый, был вынужден сломя голову мчаться в ванную. Но этим дело не кончилось: по дороге домой – он настоял, что пойдет пешком, – Генри умудрился потерять портфель. В нем были три первые главы его новой книги «От Буля к Витгенштейну». Даже теперь, поколение спустя, она остается лучшим введением в современную логику. Маленький шедевр! И она вышла бы, возможно, еще лучше, если бы он не напился и не потерял три главы в их первоначальном варианте. Я сожалел о потере, но приветствовал ее отрезвляющее действие на беднягу Генри. Несколько дней после этого он был прямо шелковый, вел себя почти так же благоразумно, как малыш Тимми. Я уж думал, конец моим заботам, тем более что, судя по сообщениям из Чикаго, Кэти должна была скоро вернуться домой. Силы ее матери, видимо, иссякали. Иссякали так быстро, что однажды утром по пути в лабораторию Генри попросил меня заехать к галантерейщику: он хотел купить себе черный галстук для похорон. Затем электрическим шоком грянуло известие о чуде. В последний миг, не упав-таки духом, Кэти пригласила другого врача – молодого человека, только что из заведения Джонса Хопкинса, блестящего, неутомимого, владеющего всеми медицинскими новинками. Он применил иной метод лечения, он боролся со смертью всю ночь, весь день и всю следующую ночь. И битва была выиграна – пациентка, стоявшая на краю гибели, вновь вернулась к жизни. В письме Кэти ликовала, и я, конечно же, разделял ее ликование. Старая Бьюла хлопотала по дому, громко восхваляя Господа, и даже дети ненадолго отвлеклись от своих занятий и проблем, от своих сексуальных и железнодорожных фантазий и примкнули к общей радости. Счастливы были все, кроме Генри. Разумеется, он прикидывался счастливым; но сумрачное лицо (он никогда не умел скрывать своих истинных чувств) выдавало его. Он рассчитывал, что смерть миссис Хэнбери вернет ему его секретаршу и сожительницу, мать и возлюбленную в одном лице. И вот – неожиданно и совершенно некстати (другого слова не подберешь) – в дело встревает этот молодой хлюст от Джонса Хопкинса со своим дурацким чудом. И человек, которому полагалось тихо-мирно угаснуть, теперь, противу всех правил, находится вне опасности, но, конечно, еще слишком слаб, чтобы оставить его без поддержки. Кэти придется побыть в Чикаго до тех пор, пока больная немного не окрепнет. Одному богу известно, когда к Генри вернется единственное существо, от которого он зависел целиком и полностью, – зависело его здоровье, его здравомыслие, сама его жизнь. Несбывшаяся надежда послужила виновницей нескольких приступов астмы. Но тут, словно вмешалась судьба, мы получили сообщение об избрании его членом-корреспондентом одного французского института. Чрезвычайно лестно! Это вылечило его моментально, но ненадолго. Минула неделя, и с каждым следующим днем его чувство утраты перерождалось в настоящие страдания, похожие на муки отлученного от иглы наркомана. Эти муки находили разрядку в диком, неоправданном негодовании. Подлая старая ведьма! (В действительности мать Кэти была двумя месяцами моложе его.) Гнусная симулянтка! Ведь само собой разумеется, хворь у нее не настоящая – кабы хворала по-настоящему, так давно б уж померла. Она только прикидывается. Из чистой злобы и эгоизма. Хочет удержать дочь при себе, а заодно (она всегда ненавидела его, старая ведьма!) помешать ей находиться там, где велит долг, – при своем муже. Я кое-что рассказал ему о нефрите и заставил перечитать письма Кэти. Этого хватило на день-два, а затем пришли обнадеживающие известия. Больная так скоро поправлялась, что еще несколько дней – и ее без опаски можно будет оставить на попечение сиделки и горничной. Эта радость превратила Генри чуть ли не в нормального отца – таким я наблюдал его впервые. Вместо того чтобы после обеда скрыться у себя в кабинете, он затеял игры с детьми. Вместо разговоров о своих собственных идеях он попытался развлечь их плохими каламбурами и загадками. «Что делал слон, когда пришел Наполеон?» Разумеется, ел травку, потому что пришел на поле. Тимми был в восторге, и даже Рут удостоила нас улыбки. Минуло еще три дня, и наступило воскресенье. Вечером мы играли в безик, а потом в дурачка. Пробило девять. Последний кон – и дети ушли наверх. Минут десять спустя они уже улеглись и позвали нас пожелать им спокойной ночи. Сначала мы заглянули к Тимми. «А эту знаешь? – спросил Генри. – Из какой рыбы получится итальянский город, если прочесть наоборот?» Ответ был, понятно, «налим», но Тимми едва ли слыхал о Милане и не выразил особенного восхищения. Мы потушили свет и отправились в соседнюю комнату. Рут взяла с собой в постель плюшевого медвежонка, который заменял ей и ребеночка, и сказочного принца. Она надела светло-голубую пижаму и тщательно накрасилась. Ее учитель объявил протест против румян и духов на уроках, но увещевания оказались напрасными, и тогда директор категорически запретил косметику. Поэтессе пришлось довольствоваться малым – раскрашенной и надушенной отходить ко сну. В комнате разило фиалками, а на подушке, по обе стороны от маленького личика, виднелись следы губной помады и туши. Однако Генри был не такой человек, чтобы замечать подобные пустяки. «Какое растение, – промолвил он, подходя к кровати, – или, точнее, какая ягода вырастет, если закопать портрет своего бывшего возлюбленного?» «Возлюбленного?» – повторила дочь. Она глянула на меня, покраснела и отвела взор. Затем выдавила смешок и сердитым, презрительным тоном ответила, что не знает. «Брусника, – торжествующе провозгласил отец; но она не поняла, и ему пришлось объяснить: – Брр! усни-ка. Ты что, не понимаешь, в чем соль? Это портрет возлюбленного – бывшего возлюбленного, а у тебя новый ухажер. И что же ты делаешь? Бросаешь старого». «А почему «брр»?» – спросила Рут. Генри прочел ей краткую содержательную лекцию об употреблении междометий. «Брр» выражает отвращение, «фи» – брезгливость, «чур меня» – испуг. «Но никто никогда так не говорит», – возразила Рут. «Зато раньше говорили», – довольно кисло парировал Генри. Из глубины дома, со стороны хозяйской спальни, послышался телефонный звонок. Лицо его прояснилось. «Кажется, это Чикаго, – сказал он, наклоняясь к Рут и целуя ее на сон грядущий. – А еще мне кажется, – добавил он, спеша к двери, – что мама вернется завтра. Завтра!» – повторил он и исчез. «Вот будет замечательно, – истово воскликнул я, – если он угадал!» Рут кивнула и промолвила «да» таким тоном, словно сказала «нет». На ее узком накрашенном личике вдруг отразилось серьезное беспокойство. Без сомнения, она вспомнила, что пророчила ей Бьюла по возвращении матери; увидела и даже ощутила, как Долорес-Саломею, уложенную на большое материнское колено, награждают звонкими материнскими шлепками, невзирая на то, что она годом старше Джульетты. «Так я пошел», – наконец произнес я. Рут взяла меня за руку и удержала. «Еще чуточку», – взмолилась она, и с этими словами облик ее переменился. Мучительное беспокойство уступило место робкой улыбке обожания; губы раздвинулись, глаза раскрылись шире и заблестели. Словно она внезапно вспомнила, кто я такой – ее раб и безжалостный синебородый повелитель, то самое существо, на котором держится ее двойная роль роковой соблазнительницы и покорной жертвы. А завтра, если мать и впрямь вернется домой, будет уже поздно: представление окончится, театр закроют по приказу полиции. Значит, теперь или никогда. Она сжала мне руку. «Я вам нравлюсь, Джон?» – неслышно прошептала она. «Конечно!» – ответил я звонким, жизнерадостным голосом профессионального затейника. «Больше, чем мама?» – допытывалась она. Я изобразил добродушное нетерпение. «Что за дурацкий вопрос! – сказал я. – Твоя мама нравится мне, как нравятся взрослые. А ты нравишься…» – «Как нравятся дети, – расстроенно заключила она. – Словно это имеет значение!» – «А разве нет?» – «Не в таких вещах». И когда я спросил, в каких «таких вещах», она сжала мою руку и сказала: «Когда человек нравится», – подарив мне очередной многозначительный взгляд. Наступила неловкая пауза. «Ну, я пошел», – наконец сказал я и вспомнил присказку, которая всегда чрезвычайно веселила Тимми. «Спи спокойно, – добавил я, высвобождая руку, – да гляди, блох в перине не буди». Шутка прозвучала в тишине так, будто грохнулась чугунная чушка. Она продолжала смотреть на меня без улыбки, напряженно-томным взором, который показался бы мне смешным, если б я не был напуган до полусмерти. «Так вы пожелаете мне спокойной ночи по-настоящему?» – спросила она. Я наклонился, чтобы запечатлеть у нее на лбу ритуальный поцелуй, и вдруг руки ее обвились вокруг моей шеи, и вышло, что уже не я целую ребенка, а ребенок целует меня – сначала в правую скулу, потом, с более ясным намерением, ближе к уголку рта. «Рут!» – выпалил было я, но, не дав мне продолжить, она с какой-то неловкой решимостью поцеловала меня снова, на сей раз прямо в губы. Я вырвался из ее рук. «Зачем ты это сделала?» – испуганно и сердито спросил я. Она покраснела и, взглянув на меня, блестя огромными глазами, шепнула: «Я тебя люблю», потом отвернулась и зарылась лицом в подушку рядом с плюшевым медвежонком. «Так, – сурово сказал я. – Сегодня я в последний раз пришел пожелать тебе спокойной ночи», – и повернулся уходить. Кровать скрипнула, босые ноги застучали по полу, и только я прикоснулся к двери, как Рут нагнала меня и схватила за руку. «Простите меня, Джон, – сбивчиво бормотала она. – Простите. Я сделаю все, что вы скажете. Все-все…» Глаза у нее теперь были совершенно как у спаниеля, в них не осталось ничего зазывного. Я велел ей лечь в постель и сказал, что, может, и сжалюсь над нею, если она будет очень хорошей девочкой. Иначе… С этой неопределенной угрозой я покинул ее. Сначала я зашел к себе и смыл с лица губную помаду, а потом направился дальше по коридору и по лестнице, в библиотеку. Едва миновав подъем, я чуть не столкнулся с Генри – он вышел из своих апартаментов. «Что новенького?» – начал я. Но тут увидал его лицо и ужаснулся. Пять минут назад он весело сыпал загадками. Теперь это был дряхлый старик, бледный как смерть, однако лишенный посмертной безмятежности, ибо глаза его и страдальческие складки у губ выражали глубочайшую муку. «Что-нибудь неладно?» – испуганно спросил я. «Звонила Кэти, – наконец промолвил он безжизненным тоном. – Она не приедет». Я спросил, не хуже ли старой леди. «Это только предлог», – горько ответил он, потом повернулся и пошел туда, откуда минуту назад вышел. Полный сочувствия, я двинулся следом. Помню, там был небольшой коридорчик, кончался он дверью в ванную, а дверь налево вела в спальню хозяев. Прежде я никогда не заглядывал сюда и теперь прямо остолбенел, оказавшись лицом к лицу с удивительной кроватью Маартенсов. Это была кровать старого американского типа с пологом на четырех столбиках и таких гигантских размеров, что невольно напомнила мне об убийствах президентов и национальных похоронах. Разумеется, у Генри она вызывала несколько иные ассоциации. Сей катафалк был его брачным ложем. Рядом с этим символом и ареной его супружеского счастья стоял телефон, только что приговоривший Генри к очередной полосе одиночества. Нет, супружество не совсем верное слово, – вскользь заметил Риверс. – Оно относится к связи двух полноценных личностей на равных правах. Но Кэти не была для Генри личностью; она служила ему пищей, являлась жизненно важным органом его собственного тела. В ее отсутствие он походил на корову без выгона, на больного желтухой, который изо всех сил пытается прожить без печени. Это была агония. «Может, приляжете?» – сказал я, бессознательно принимая льстиво-убедительный тон, каким говорят с больными. И сделал жест в сторону кровати. Последовала реакция, подобная ответу на нечаянный чих, когда взбираешься в горах по свежевыпавшему снегу, – лавина. И какая лавина! В ней и духу не было снежной девственной белизны – на меня обрушился жаркий, зловонный поток нечистот. Он ослепил, ошеломил, захлестнул меня. До сих пор пребывавший дурачком в раю запоздалой и абсолютно непростительной невинности, я слушал в ужасе, глубоко потрясенный. «Все ясно, – повторял он. – Все ясно как день». Ясно, что Кэти не вернулась домой оттого, что она не хочет возвращаться домой. Ясно, что она нашла себе другого мужчину. И ясно, что этот другой – новый врач. Ведь, как всем известно, врачи – хорошие любовники. Они знают физиологию, прекрасно разбираются в работе вегетативной нервной системы.

Мой ужас сменился негодованием. Как он смеет говорить такое о моей Кэти, об этой удивительной женщине, чистой и совершенной, под стать моему неземному чувству к ней? «Вы что, действительно предполагаете…» – заикнулся я. Но Генри ничего не предполагал. Он категорически утверждал. Кэти изменяла ему с молодым хлыщом от Джонса Хопкинса.

Я сказал ему, что он сошел с ума, а он ответил, что я ничего не смыслю в сексе. Это, разумеется, была горькая правда. Я попытался сменить тему. При чем тут секс – речь идет о нефрите, о матери, которой нужна дочерняя забота. Однако Генри не слушал. Единственное, чего он теперь жаждал, – это растравлять себя. А если ты спросишь, отчего ему понадобилось себя растравлять, я могу ответить только одно: оттого, что он уже страдал. Он был слабейшим, более зависимым членом симбиотического союза, который (как ему мерещилось) только что жестоко разрушили. Это напоминало хирургическую операцию без наркоза. Вернись Кэти, и муки тотчас же прекратились бы, душевная рана мгновенно исчезла. Но Кэти не возвращалась. Поэтому (замечательная логика!) Генри испытывал потребность причинить себе как можно больше дополнительных страданий. А самый простой способ достигнуть этого – облечь свое несчастье в терзающие душу слова. Говорить и говорить, разумеется, не со мной, ни даже в мой адрес; только с самим собой (что существенно, если хочешь помучиться) в моем присутствии. Отведенная мне роль не была даже ролью эпизодического персонажа вроде вестника или наперсницы. Нет, я служил безымянным, почти безликим придатком, чьей задачей было обеспечить герою повод для высказывания мыслей вслух; к тому же простым торчанием на месте я придавал звучащему монологу чудовищность, откровенную непристойность, которых не было бы, останься солист в одиночестве. Поток нечистот самопроизвольно ширился. От измены жены Генри перешел к ее выбору (самое гнусное обвинение) молодого партнера. Молодого, а значит, более сильного, более неутомимого в любовных утехах. (Это в придачу к тому, что он как врач знал физиологию и вегетативную нервную систему.) Личность, профессионал, прирожденный целитель – все исчезло; естественно, то же самое произошло и с Кэти. От них осталась лишь пара сексуальных фантомов, бешено упивающихся друг другом посреди вселенской пустоты. Я начал смутно осознавать, что раз Генри так представляет себе отношения Кэти и ее любовника, то и его собственные отношения с нею рисуются ему похожим образом. Я уже называл Генри былинкой, ветром колеблемой; а такие былинки всегда склонны к пылкости, в чем ты и сам наверняка неоднократно имел случай убедиться. Они пылки до безумия. Нет, не так. Безумие ослепляет. А люди вроде Генри в любви никогда не теряют головы. Разум не покидает их, как бы далеко они ни зашли, и благодаря этому они получают полную возможность упиваться сознанием взаимной отчужденности себя и партнера. И действительно, не считая лаборатории и библиотеки, это было единственное, что Генри считал достойным внимания. Многие живут в мире, напоминающем французский cafe au lait[118] – пятьдесят процентов снятого молока и пятьдесят бурды из цикория, половина психофизической реальности и половина общеупотребительного словесного мусора. Мир Генри был устроен на манер хайбола. Он представлял собой смесь полупинты шипучих философских и научных идей и маленькой, с наперсток, дозы непосредственного житейского опыта, в основном сексуального. Былинки, ветром колеблемые, как правило, люди необщительные. Они слишком заняты своими идеями, своими переживаниями и своими психосоматическими болячками, чтобы сохранить способность интересоваться другими людьми, – даже собственными детьми и женами. Они находятся в хроническом состоянии глубочайшего добровольного неведения, ничего ни о ком не знают, зато у них заранее готово мнение обо всем на свете. Взять хотя бы вопрос, как воспитывать детей. Генри с апломбом рассуждал об этом. Он читал Пиаже, он читал Дьюи, он читал Монтессори, он читал психоаналитиков. Все это было рассортировано и разложено по полочкам у него в мозгу, словно в картотеке, – только руку протяни. Но если требовалось сделать что-нибудь для Рут и Тимми, он или оказывался абсолютно беспомощным, или, чаще всего, просто исчезал со сцены. Потому что, конечно же, они докучали ему. Все дети ему докучали. Это относилось и к подавляющему большинству взрослых. А как же иначе? Мыслительные способности были у них в зачаточном состоянии, читали они полную чепуху. Что они могли продемонстрировать? Только свои сантименты да свою мораль, только мудрость по случаю, а как правило – плачевное ее отсутствие. Словом, только свою человеческую природу. Но как раз этой-то штукой, человеческой природой, бедняга Генри был органически не способен заинтересоваться. Между царствами квантовой механики и гносеологии на одном конце спектра и сексом да болью на другом лежала пустынная область, которую населяли одни призраки. И среди этих призраков семьдесят пять процентов относились к нему самому. Потому что собственная человеческая природа тоже оставалась для него тайной за семью печатями. Его идеи и его ощущения – о них-то он знал все. Но каков сам человек, у которого возникают эти идеи, который переживает эти ощущения? И каковы связи этого человека с теми вещами и людьми, которые его окружают? Какими, наконец, должны быть эти связи? Сомневаюсь, что Генри когда-нибудь приходило в голову поразмыслить на подобные темы. Во всяком случае, в тот раз не пришло. Его монолог не был мучительными метаньями супруга между любовью и подозрениями. Тогда он был бы чисто человеческим откликом на чисто человеческую ситуацию – и как таковой никогда не прозвучал бы в присутствии столь неопытного и бестолкового слушателя, совершенно неспособного сказать в ободрение что-нибудь путное, каким тридцать лет назад был юный Джон Риверс. Нет, реакция Генри оказалась явно недочеловеческой, и одною из подтверждающих это черт служил тот самый факт – верх чудовищности и неразумия, – что его речь произносилась в присутствии человека, которого не назовешь ни близким другом, ни мудрым советчиком, а всего только ошарашенным молодым недотепой с исключительно благочестивым прошлым и парой восприимчивых, хотя и готовых сгореть со стыда ушей. Ах, эти бедные уши! В них без передышки вливалась богато аргументированная наукообразная грязь. Бертон и Хевлок Эллис, Крафт-Эбинг и несравненные Плосс и Бартельс – все они, вместе с Пиаже и Джоном Дьюи, хранились на своих местах в картотеке, созданной Генри у себя в мозгу, и цитировались с мельчайшими подробностями. Но в этой области, как теперь выяснилось, Генри вовсе не устраивала роль кабинетного ученого. Он следовал научным рекомендациям в личной жизни, он систематически обращал теорию в практику. До чего же трудно вспомнить силу прежних табу, глубокую тайну, окутывавшую отношения полов, – ведь сейчас мы спокойно обсуждаем оргазм за тарелкой супа, а садистские сексуальные приемы – за вазочкой мороженого! Что касается меня, то все, о чем говорил Генри, – техника любовного акта, антропология брака, статистика сексуального удовлетворения, – казалось мне откровением из бездны. Это были вещи, о которых порядочные люди не заикались, даже, как я наивно полагал, и не подозревали; вещи, которые годились для обсуждений и могли найти отклик только в борделях, на оргиях богачей, на Монмартре, в китайском или французском квартале. И вдруг я выслушиваю эти ужасные речи от человека, ценимого мною выше всех остальных, от человека, не знающего себе равных по интеллекту и научной эрудиции. И он связывал эти ужасы с именем женщины, которую я любил, как Данте любил Беатриче, перед которой преклонялся, как Петрарка перед Лаурой. Словно очевиднейшую вещь на свете, он утверждал, что у Беатриче ненасытные аппетиты, что Лаура нарушила брачный обет ради физических ощущений, которые легко мог вызвать у нее любой здоровый мерзавец с достаточным знанием вегетативной нервной системы. Даже не обвиняй он Кэти в неверности, его слова устрашили бы меня, ибо подразумевали, что эти ужасные вещи случаются не только благодаря измене, но и в обычной супружеской жизни. Вряд ли ты мне поверишь, – со смешком добавил Риверс, – но я говорю сущую правду. До рассказа Генри я не имел представления о том, что происходит между мужьями и женами. Вернее, представление-то у меня было, да только, как это ни грустно, ошибочное. Я считал, что в отличие от подонков общества порядочные люди сходятся лишь для того, чтобы зачать ребенка, – раз в жизни, как сложилось у моих родителей, или дважды, как у Маартенсов. И вот передо мной, на краю своего катафалка, сидел Генри и говорил без остановки. Ясным языком гения, с ребяческой бестактной раскованностью говорил о непонятных и, на мой взгляд, страшно непристойных вещах, которые происходили под этим траурным пологом. А Кэти, моя Кэти, была его соучастницей – не жертвой, как я вначале безуспешно пытался убедить себя, а соучастницей, действующей с готовностью и даже с энтузиазмом. Ведь именно этот энтузиазм и дал ему повод подозревать ее. Потому что раз ее чувственность так откровенно проявлялась здесь, на домашнем катафалке, то еще откровеннее она должна была проявиться на Севере, в Чикаго, в альянсе с молодым врачом. И вдруг, к неописуемому моему смущению, Генри закрыл лицо руками и зарыдал.

Наступило молчание.

– А ты что? – спросил я.

– А что я мог предпринять? – пожал плечами он. – Ничего, кроме робких попыток утешить его неопределенным бормотанием и советами лечь в постель. Завтра, мол, он поймет, что произошла огромная ошибка. Затем, якобы с целью принести ему горячего молока, я улизнул на кухню. Бьюла расположилась в кресле-качалке и читала какую-то книжонку о втором пришествии. Я сказал ей, что доктор Маартенс плохо себя чувствует. Она выслушала, важно кивнула, словно ожидала этого, потом прикрыла глаза и долго шептала про себя молитвы – шевелились только ее губы. После чего вздохнула и промолвила: «Незанятый, выметенный и убранный». Такой ей был голос. И хотя в отношении человека, который мог бы заткнуть за пояс полдюжины обыкновенных умников, это звучало довольно странно, стоило чуть подумать, и слова эти показались бы как нельзя более точной характеристикой бедняги Генри. Незанятый, потому что в нем не было Бога; выметенный, так что внутри не осталось ни соринки обыкновенного мужества; и, словно рождественская елка, убранный блестящими суждениями. Да и семь других духов, похуже тупости и сентиментальности, тоже нашли себе там прибежище. Но тем временем вскипело молоко. Я наполнил термос и понес его наверх. Когда я ступил в спальню, мне на миг померещилось, что Генри удрал. Потом за катафалком раздались какие-то звуки. Генри стоял там, в закутке между окном и драпированной спинкой кровати, перед распахнутой дверцей маленького сейфа, вделанного в стену, – обычно эту дверцу прикрывал поясной портрет Кэти в свадебном наряде. «Вот и молоко поспело», – фальшиво-жизнерадостно начал я. Но тут увидел, что предметом, который он извлек из потайного шкафчика, был револьвер. Сердце мое дало перебой. Я вдруг вспомнил, что на Чикаго есть полночный поезд. В моем воображении замелькали шапки послезавтрашних газет: «ЗНАМЕНИТЫЙ УЧЕНЫЙ УБИВАЕТ ЖЕНУ И СЕБЯ». Или: «НОБЕЛЕВСКИЙ ЛАУРЕАТ СОВЕРШИЛ ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО». Или даже: «МАТЬ ДВОИХ ДЕТЕЙ ПОГИБАЕТ В ПЛАМЕННЫХ ОБЪЯТИЯХ ЛЮБОВНИКА». Я поставил термос и, внутренне приготовясь, если понадобится, нокаутировать Генри слева в челюсть или коротким резким ударом в солнечное сплетение, пошел к нему. «Будьте любезны, доктор Маартенс», – почтительно произнес я. Он отдал револьвер без борьбы, лишь слегка, бессознательно попытавшись удержать его. Спустя пять секунд оружие уже было надежно спрятано у меня в кармане. «Я только посмотреть, – тихим, бесцветным голосом сказал он. А потом, чуть помолчав, добавил: – Так чудно думать об этом». А когда я спросил о чем, он ответил: «О смерти». И это был гениальный вклад великого человека в сокровищницу человеческой мудрости. Смерть – чудная штука, если подумать. Потому-то он никогда о ней и не думал – разве что в подобных случаях, когда страдания толкали его на поиски повода к еще большим страданиям. Убийство? Самоубийство? Эти мысли и в голову ему не приходили. Чего он искал в орудиях смерти – так это дополнительной муки, болезненного напоминания в разгар прочих страданий, что когда-нибудь потом, еще очень и очень нескоро, ему тоже придется умереть.

«Может быть, уберем это обратно?» – спросил я. Он кивнул. На маленьком столике рядом с кроватью лежало все, что он выгреб из сейфа, ища револьвер. Я принялся водворять вещи на место: шкатулку с драгоценностями Кэти, полдюжины коробочек с медалями, полученными великим человеком от разных ученых обществ, несколько набитых бумагами конвертов. И наконец, книги: все шесть томов «Психологии секса», «Фелицию» Андре де Нерсья и брюссельский анонимный труд с иллюстрациями, озаглавленный: «Пансион мисс Флогги». «Ну вот, порядок», – сказал я как мог весело и спокойно, запер сейф и вернул ему ключи. Потом поднял портрет и опять повесил его на крючок. Кто бы догадался, что за этим изображением мадонны в белом атласном платье с лилиями, в уборе из флердоранжа – ее удивительная красота сохранилась на портрете, несмотря на бездарность художника, – скрывается такая странная коллекция: «Мисс Флогги» и пачки ценных бумаг, «Фелиция» и золотые кругляши, коими одаривает своих гениев не слишком благодарное общество?

Спустя полчаса я покинул его и отправился к себе в комнату – с каким невероятным облегчением, с каким блаженным чувством вырвавшись наконец из этого гнетущего кошмара! Но я не обрел покоя даже в собственной комнате. Первым, что бросилось мне в глаза, как только я зажег свет, был конверт, пришпиленный к подушке. Я вскрыл его и извлек пару розовых листочков. Это были любовные стихи от Рут. На сей раз рифмуя нежность и безнадежность, отвергнутая сообщала, что признанье счастья ей не принесло, лишь что-то там такое навлекло и тень меж ней и милым пролегла. Для одного вечера это оказалось уж чересчур: гений прячет в сейфе порнографию; Беатриче побывала в ученицах у мисс Флогги; а невинное дитя красится почем зря, бомбардирует молодых людей страстной чепухой и, если ее не остановит запертая дверь, того и гляди попытается перенести свои пыланья и метанья из плохих виршей в еще более скверную действительность.

На следующее утро я проспал и, сойдя вниз к завтраку, застал детей, почти покончивших с овсянкой. «Мама пока задерживается», – сообщил я. Тимми искренне огорчился; но у Рут так вспыхнули глаза, что формально высказанное сожаление не могло скрыть ее радость. Я был сердит и оттого жесток. Достал из кармана ее стихи и положил на скатерть рядом с пончиком. «Чушь собачья», – безжалостно сказал я. Потом, не взглянув на нее, вышел из комнаты и снова поднялся наверх поглядеть, как дела у Генри. В девять тридцать он должен был читать лекцию и мог опоздать, не разбуди я его вовремя. Однако в ответ на мой стук изнутри раздался слабый голос больного. Я вошел. На катафалк словно уже водрузили мертвеца. Я измерил ему температуру. Оказалось за сто один. Ну что тут поделаешь? Я побежал вниз, на кухню, посоветоваться с Бьюлой. Старушка вздохнула и покачала головой. «Вот увидите, – сказала она. – Он заставит ее вернуться домой». И она поведала мне историю, случившуюся два года назад, когда Кэти отправилась во Францию посетить могилу убитого на войне брата. Не минуло и месяца со дня ее отъезда, как Генри заболел – и заболел так серьезно, что пришлось вызывать Кэти обратно телеграммой. Когда девятью днями позже Кэти вернулась в Сент-Луис, он уже еле дышал. Она вошла к нему в комнату, положила ладонь ему на лоб. «Истинно вам говорю, – выразительно изрекла Бьюла, – это было точь-в-точь воскрешение Лазаря. Стоял ведь одной ногой в могиле, а тут – вжик! – разом обратно к жизни, точно на лифте. Через три дня он уже уплетал жареного цыпленка и тараторил без умолку. И теперь будет то же самое. Он заставит ее приехать домой, даже с риском ради этого отправиться на тот свет». И правда, – добавил Риверс, – он чуть было туда не отправился.

– Так болезнь оказалась настоящей? Разве он не ломал комедию?

– Как будто эти вещи противоречат друг другу! Разумеется, он ломал комедию, но это получалось у него так здорово, что он чуть не умер от пневмонии. Однако в ту пору я мало что смыслил в подобных штуках. У Бьюлы точка зрения была гораздо ближе к научной. Мною безоговорочно владел предрассудок, будто болезни вызываются микробами; она же верила в психосоматическую медицину. Итак, я позвонил врачу и опять направился в столовую. Дети закончили завтрак и ушли. С этого утра я не видал их добрых две недели: вечером, когда я вернулся из лаборатории, выяснилось, что Бьюла по совету врача собрала их и отправила погостить к приятелю-соседу. Меня избавили от стихов, от необходимости держать дверь на запоре. Это было огромное облегчение. Я позвонил Кэти вечером в понедельник, а потом – во вторник, сообщив, что нам пришлось нанять сиделку и поставить кислородную палатку. На следующий день Генри стало хуже; но звонок в Чикаго принес те же вести и о несчастной миссис Хэнбери. «Не могу я ее бросить, – в отчаянии твердила Кэти. – Не могу!» Для Генри, рассчитывавшего на ее возвращение, это оказалось едва ли не смертельным ударом. За два часа температура подскочила на целый градус, началась горячка. «Кому-то из них не жить – или ему, или миссис Хэнбери», – сказала Бьюла и ушла к себе испросить указание свыше. Она получила его минут через двадцать пять. Миссис Хэнбери все равно умрет, а Генри выздоровеет, если вернется Кэти. Стало быть, ей необходимо вернуться. Врач убедил ее окончательно. «Не хочу вас пугать, – сказал он в тот вечер по телефону, – но…» Это решило дело. «Приеду завтра вечером», – ответила она. Генри, похоже, добился-таки своего – правда, едва не хватив лишку.

Врач ушел. Сиделка осталась дежурить на ночь. Я отправился к себе. «Завтра приедет Кэти, – мысленно повторял я. – Завтра приедет Кэти». Но какая – моя или Генри, Беатриче или любимая ученица мисс Флогги? Что же, гадал я, теперь все изменится? Разве можно после того потока нечистот сохранить свои чувства к ней? Эти вопросы мучили меня всю ночь и весь следующий день. Они преследовали меня и тогда, когда я после долгого ожидания услышал подъезжающее к дому такси. Моя Кэти или его? Ужасное предчувствие нахлынуло на меня и сковало по рукам и ногам. Я долго не мог заставить себя стронуться с места и выйти ей навстречу. Когда я наконец отворил наружную дверь, багаж уже стоял на ступеньках, а Кэти расплачивалась с шофером. Она повернула голову. Какой бледной показалась она мне в свете уличного фонаря, как похудела и устала! Но как же была прекрасна! Прекрасна, как никогда, но прекрасна по-новому, так что у меня просто сердце разрывалось; и я почувствовал, что люблю ее с пылом, в котором тают последние следы грязных подозрений, сменяясь жалостью и неистовой тягой к самопожертвованию, отчаянным стремлением помочь и защитить, жизнь положить за нее. А как же монолог Генри и другая Кэти? Как же «мисс Флогги», и «Фелиция», и «Психология секса»? Мое жарко бьющееся сердце отвергло это как бессмыслицу или по крайней мере как нечто абсолютно постороннее.

Едва мы вошли в прихожую, из кухни выбежала Бьюла. Кэти обвила руками старушкину шею; долгих полминуты стояли они так в безмолвном объятии. Потом Бьюла чуть подалась назад и испытующе глянула на хозяйку в упор. И восторг на ее заплаканном лице постепенно сменился глубокой озабоченностью. «Да вы на себя не похожи! – воскликнула она. – Одна тень осталась. Вы уже почти как он». Кэти попробовала было отшутиться. Устала немножко, вот и вся беда. Но старушка убежденно покачала головой. «Это сила, – сказала она. – Сила вышла из вас. Как из возлюбленного Господа нашего, когда за него стали цепляться страждущие». «Чепуха», – ответила Кэти. Однако Бьюла говорила правду. Силы и впрямь покинули Кэти. Три недели у одра матери высосали из нее жизнь. Она была опустошена, от нее осталась только оболочка, одушевленная чистой волей. Но на одной воле далеко не уедешь. Воля не может переварить за тебя пищу или сбить тебе температуру – а уж другому-то и подавно. «Подождите до завтра, – взмолилась Бьюла, когда Кэти объявила о своем намерении сразу же отправиться к больному. – Вам надо поспать. Сейчас, в таком состоянии, вы ничем не сможете ему помочь». «А в прошлый раз помогла», – возразила Кэти. «Тогда было совсем по-другому, – настаивала старушка. – Тогда в вас была сила; вы не походили на тень». «Да ну тебя с твоей тенью!» – чуть раздраженно произнесла Кэти; повернувшись, она отправилась вверх по лестнице. Я пошел следом.

Генри под кислородной палаткой не то спал, не то лежал без сознания. Его щеки и подбородок покрылись седой щетиной, нос на исхудавшем лице казался карикатурно огромным. Мы смотрели на него, и тут он медленно поднял веки. Кэти наклонилась над прозрачным окошком палатки и позвала его по имени. Он никак не отреагировал, в бледно-голубых глазах не отразилось даже намека на то, что он узнал или хотя бы заметил ее. «Генри, – повторила она, – Генри! Это я. Я приехала». Блуждающий взор остановился, и мигом позже в его глазах мелькнул слабый проблеск узнавания – но лишь мелькнул. Взгляд снова ушел в сторону, губы зашевелились; он опять вернулся к своим бредовым видениям. Чудо сорвалось; Лазарь по-прежнему лежал пластом. Наступила долгая тишина. Наконец Кэти уронила, тяжело, безнадежно: «Пойду-ка я лучше спать».

– А чудо? – спросил я. – Удалось ей совершить его на следующее утро?

– Как? В ней не осталось ни сил, ни жизни – одна воля да тревога. Еще вопрос, что хуже: самому страдать от тяжкого недуга или наблюдать, как тяжело страдает тот, кого ты любишь. Тут необходимо начать с определения слова «ты». Я говорю: ты тяжело болен. Но разве речь и впрямь о тебе? Разве не идет она, по сути, о совершенно новой, ограниченной личности, которую создали жар и токсины? Личности без интеллектуальных запросов, без социальных обязанностей, без материальных интересов. А ведь любящая нянька остается собою, со всеми воспоминаниями о прежнем счастье, всеми страхами перед будущим, всеми тревожными думами о мире, который находится вне комнаты больного, вне этих четырех стен. И еще, насчет смерти. Как ты относишься к перспективе смерти? Если ты по-настоящему болен, то, как бы отчаянно ты ни боролся за жизнь, неизбежно придешь к состоянию, когда какая-то часть тебя будет вовсе не прочь умереть. Все, что угодно, только не эти муки, только не этот неописуемо унизительный, бесконечный кошмар перевоплощения в комок страдающей плоти! «Свобода или смерть». Но в данном случае это одно и то же. Свобода есть смерть, есть обретение счастья – но, разумеется, лишь для больного, а отнюдь не для той, что любит его и ухаживает за ним. Она не имеет права на такую роскошь, как смерть, не может покориться и благодаря этому выйти из тюрьмы, куда заточена вместе с больным. Ее дело – сражаться, даже если абсолютно ясно, что бой проигран; надеяться, даже если повод есть только к отчаянию; молиться, даже если Бог явно отвернулся от нее, даже если она наверняка знает, что Его нет. Ее могут одолевать тоска и дурные предчувствия – но действовать она должна так, словно исполнена радостной и искренней уверенности в успехе. Она может потерять мужество, но должна по-прежнему поддерживать его в больном. Да к тому же у нее столько забот и хлопот, что это превышает физические возможности. И никаких передышек; она все время должна быть рядом, все время под рукой, все время давать и давать – пусть даже давать ей уже нечего, пусть даже она окончательно разорена. Да, разорена, – повторил он. – Что и произошло с Кэти. Разорилась дотла, но обстоятельства и собственная воля вынуждали ее растрачиваться дальше. И что уж совсем худо, траты эти ни к чему не приводили. Генри не выздоравливал, разве что не умирал. А она долгими, непрестанными усилиями спасти ему жизнь убивала себя. Шли дни – три дня, четыре, уже не помню сколько. А потом наступил день, которого я никогда не забуду. Двадцать третье апреля тысяча девятьсот двадцать второго года.

– День рождения Шекспира.

– И мой тоже.

– Разве?

– Не в физическом смысле, – пояснил Риверс. – Тот в октябре. Нет, день моего духовного рождения. День моего превращения из слабоумного переростка в нечто более похожее на нормальное человеческое существо. Мне сдается, – добавил он, – что мы заслужили еще по капельке виски.

Он налил стаканы.

– Двадцать третье апреля, – повторил он. – Сколько потрясений пришлось на этот день! Накануне Генри плохо провел ночь, и ему стало заметно хуже. А около полудня из Чикаго позвонила сестра Кэти – сказать, что конец близок. Вечером мне нужно было прочесть доклад в одном из местных научных обществ. Домой я вернулся к одиннадцати и застал только сиделку. Она объяснила мне, что Кэти у себя в комнате, пытается заснуть хоть ненадолго. Помочь я все равно ничем не мог и тоже отправился спать.

Часа два спустя я очнулся от прикосновения – кто-то ощупью пробрался к моей кровати. В комнате стояла кромешная тьма; но я тут же уловил тонкий аромат фиалок, говорящий о незримом присутствии женщины. Я сел. «Миссис Маартенс?» (Я так и звал ее – «миссис Маартенс».) В воздухе витало гнетущее предчувствие. «Доктору Маартенсу хуже?» – встревоженно спросил я. Сразу ответа не последовало – только скрипнули пружины: это она присела на краешек кровати. По лицу моему скользнула бахрома испанской шали, накинутой на ее плечи, меня овеяло благоуханием. Внезапно я с ужасом заметил, что думаю о рассказах Генри. Беатриче страдает от неутолимого желания. Лаура побывала в ученицах у мисс Флогги. Какое святотатство, какая страшная мерзость! Меня захлестнуло стыдом, но стыд тут же сменился глубочайшим раскаянием и самоуничижением: нарушив долгую тишину, Кэти ровным, невыразительным голосом сообщила мне, что снова звонили из Чикаго – ее мать умерла. Я пробормотал что-то в утешение. Опять раздался ровный голос. «Я пробовала заснуть, – сказала она, – не получается. Слишком устала». Послышался безнадежный, тяжелый вздох, и вновь наступила тишина.

«Вы никогда не видели, как люди умирают?» – наконец прозвучал опять бесстрастный голос. Но на военной службе мне не пришлось попасть во Францию, а когда умирал отец, я жил у бабки по матери. К двадцати восьми годам я знал о смерти так же мало, как и о другом могучем прорыве природной стихии в вербализованный мир, живого опыта в царство наших суждений и условностей – об акте любви. «Самое страшное – это разрыв с миром, – слышал я ее голос. – Сидишь, беспомощная, и видишь, как рвутся связи, одна за другой. Связь с людьми, связь с окружающими предметами, связь с языком. Они перестают замечать свет, перестают ощущать тепло, разучиваются дышать воздухом. И последней начинает слабеть связь с собственным телом. В конце концов человек повисает на одной только ниточке – и эта ниточка с каждой минутой делается все тоньше, тоньше». Голос сорвался; по тому, как глухо прозвучали последние слова, я понял, что Кэти закрыла лицо руками. «Одиночество, – прошептала она, – полное одиночество». Что умирающие, что живущие – каждый из них всегда одинок. В темноте раздался тихий всхлип, потом она судорожно, непроизвольно вздрогнула, вскрикнула чужим голосом. Она рыдала. Я любил ее, она жестоко страдала. И тем не менее все, что пришло мне на ум, – это сказать: «Не плачьте». – Риверс пожал плечами. – Если не веришь в Бога и загробную жизнь – а я, сын священника, конечно, не верил, разве только в переносном смысле, – что еще ты можешь сказать, столкнувшись со смертью? А в этом конкретном случае дело весьма осложнялось побочным щекотливым обстоятельством: я не мог решить, как называть Кэти. Ее горе и моя жалость к ней делали невозможным обращение «миссис Маартенс», но, с другой стороны, назвать ее по имени было бы бесцеремонно: так мог поступить лишь негодяй с целью воспользоваться несчастьем, памятуя о «мисс Флогги» и вылитых Генри помоях. «Не плачьте», – все повторял я и, не отваживаясь назвать ее по имени и тем проявить свою нежность, положил робкую ладонь ей на плечо и неуклюже по нему похлопал. «Простите, – сказала она. И потом, сбивчиво: – Обещаю, что завтра возьму себя в руки. – И после очередного приступа рыданий: – С тех пор как вышла замуж, я еще ни разу не плакала». Весь смысл этой последней фразы прояснился у меня в мозгу много позже. Женщина, которая позволяет себе плакать, никак не годилась бы в жены бедняге Генри. Его вечные недуги ни на миг не давали Кэти расслабиться. Но даже самая несокрушимая стойкость имеет предел. В ту ночь Кэти дошла до последней черты. Она потерпела полный крах – но в каком-то смысле могла быть благодарна этому краху. Все обернулось против нее. Однако в качестве компенсации ей была дарована передышка от ответственности, ей было дозволено – пусть лишь на несколько кратких минут – обрести в плаче столь редкое для нее блаженство. «Не плачьте», – твердил я. Но на самом деле ей хотелось выплакаться, ей это было необходимо. Уж не говоря о том, что она имела на это полное право. Смерть окружала ее со всех сторон: она поразила ее мать, она угрожала вот-вот поразить ее мужа, а еще через сколько-то лет и ее самое, а еще через сколько-то и ее детей. Все они шли к одному и тому же – к постепенному разрыву связей с миром, к медленному, неуклонному перетиранию поддерживающих нитей и, наконец, к последнему падению – в полном одиночестве – в пустоту.

Где-то далеко, над крышами домов, часы пробили три четверти. Этот звон был рукотворным довеском к оскорблению космического масштаба – символом непрестанного бега времени, напоминанием о неизбежном конце. «Не плачьте», – взмолился я и, забыв обо всем, кроме страдания, переместил руку с ближнего плеча на дальнее и привлек ее поближе. Дрожа и рыдая, она прижалась ко мне. Пробили часы, безвозвратно утекало время, и даже живые совсем, совсем одиноки. Единственным отличием от усопшей в Чикаго, от умирающего в другом конце дома нам служило то, что мы могли быть одинокими в компании, могли сблизить два своих одиночества и притвориться, будто они слились в некую общность. Но тогда подобные мысли у меня, разумеется, не возникали. Тогда во мне не осталось места ни для чего, кроме любви и жалости, да еще очень практического беспокойства о здоровье этой богини, которая вдруг превратилась в плачущего ребенка, моей обожаемой Беатриче, которая дрожала точно так же, как дрожат маленькие щенята, – я чувствовал это, бережно обнимая ее за плечи. Она закрыла лицо руками; я дотронулся до них, они были холодны как камень. И голые ноги холодны как лед. «Да вы совсем замерзли!» – почти негодующе воскликнул я. А затем, радуясь, что наконец-то появилась возможность претворить свою жалость в полезные действия, скомандовал: «Вы должны укрыться одеялом. Немедленно». Я представил себе, как заботливо укутываю ее, потом пододвигаю стул и, точно родная мать, тихо бодрствую, пока она отходит ко сну. Но только я попробовал выбраться из кровати, как она прильнула ко мне, она не желала меня отпускать. Я хотел было освободиться, принялся было протестовать: «Миссис Маартенс!» Но это напоминало стремление вырваться из рук тонущего ребенка, попытку одновременно и негуманную, и нереальную. К тому же она промерзла до костей, и ее била дрожь, которую она не могла унять. Я сделал единственное, что мне оставалось.

– То есть тоже лег под одеяло?

– Под одеяло, – повторил он. – И там меня обняли за шею две холодные голые руки, ко мне приникло дрожащее тело, сотрясаемое рыданиями.

Риверс отхлебнул виски и, откинувшись в кресле, долгое время молча курил.

– Правда, – наконец промолвил он, – вся правда, и ничего, кроме правды. Все свидетели дают одну и ту же клятву и повествуют об одних и тех же событиях. Результат – пятьдесят семь литературных версий. Какая из них ближе к правде? Стендаль или Мередит? Анатоль Франс или Д. Г. Лоуренс? «И потайные струи наших душ сольются в сиянье страсти золотом» или «Сексуальное поведение женщины»?

– А ты – знаешь ответ?

Он покачал головой.

– Может быть, тут нам пригодится геометрия. Опишем это событие в трехмерной системе координат. – Мундштуком трубки Риверс начертил перед собой в воздухе две линии под прямым углом друг к другу, потом провел из точки пересечения вертикаль, так что рука его с трубкой поднялась выше головы. – Пусть одной из этих осей будет Кэти, другой – Джон Риверс тридцать лет тому назад, а третьей – Джон Риверс нынешний, то бишь я сам. Итак, что мы можем сказать о ночи двадцать третьего апреля тысяча девятьсот двадцать второго года, поместив ее в эту систему отсчета? Разумеется, не всю правду. Но уж во всяком случае, гораздо больше правды, чем позволил бы нам любой отдельно взятый подход. Начнем с оси Кэти. – Он снова провел ее, и дым из трубки на миг обозначил перед ним эту расплывчатую линию. – Ось прирожденной язычницы, силою обстоятельств попавшей в такой переплет, что легко выбраться из него смог бы разве лишь ортодоксальный христианин или буддист. Ось женщины, для которой этот мир всегда был счастливым домом и которая оказалась вдруг на краю бездны, лицо к лицу со страшной черной пустотой, стремящейся поглотить ее тело и душу. Бедняжка! Она чувствовала себя покинутой – не Богом (ибо монотеизм был органически чужд ей), но богами – всеми богами, от домашних малюток, ларов и пенатов, до могущественных олимпийцев. Они покинули ее и забрали с собой все. Ей нужно было опять найти своих богов. Ей нужно было вновь стать частью природного, а потому божественного порядка вещей. Ей нужно было восстановить свои связи с жизнью – жизнью в ее простейших, наиболее недвусмысленных проявлениях, таких как физические контакты с людьми, как ощущение животного тепла, как сильное чувство, как голод и утоление голода. Речь шла о самосохранении. И это еще не все, – добавил Риверс. – Она плакала, горюя о матери, которая только что умерла, горюя о муже, который мог умереть завтра. А ведь между сильными переживаниями есть нечто общее. Злость чрезвычайно легко трансформируется в сексуальную агрессивность, а печаль, создайте ей только подходящие условия, почти незаметно выливается в самую восхитительную чувственность. После чего, конечно, приходит ниспосланный Им благословенный сон. Если человек понес тяжкую утрату, любовь заменяет ему снотворное или путешествие на Гавайи. Никто ведь не осудит вдову или сироту, буде они воспользуются этими невинными средствами, чтобы смягчить боль. Так стоит ли порицать их, если ради сохранения жизни или здоровья они прибегнут к другому, более простому методу?

– Я-то не порицаю, – уверил его я. – Но у многих иная точка зрения.

– Тридцать лет назад ее разделял и я. – Он провел трубкой вверх и вниз по воображаемой вертикали. – Ось занудного двадцативосьмилетнего девственника, ось лютеранского воспитанника и маменькиного сынка, ось идеалиста в духе Петрарки. На этой позиции мне не оставалось ничего иного, кроме как называть себя подлым соблазнителем, а Кэти… Вслух и вымолвить-то страшно. А вот Кэти, как истая богиня, считала все случившееся совершенно естественным, а стало быть, не видела тут ничего аморального. А если поглядеть отсюда, – и он изобразил ось нынешнего Джона Риверса, – я скажу, что оба мы были наполовину правы и оттого целиком заблуждались: она – стоя по ту сторону добра и зла на своей олимпийской позиции (а ведь олимпийцы были всего-навсего кучкой сверхъестественных животных, наделенных чудотворными способностями), а я – вообще не выходя за рамки добра и зла, по уши увязнув в слишком человеческих понятиях греха и социальных условностей. Правду сказать, ей следовало бы спуститься до моего уровня, а потом пойти еще дальше, по другую сторону; а мне следовало бы подняться на ее уровень и, не удовлетворившись этим, продолжать путь вперед, чтобы встретиться с нею там, где и вправду оказываешься вне рамок добра и зла, но не как сверхъестественное животное, а как преображенный человек. Достигни мы того уровня, вели бы мы себя иначе или нет? На это невозможно ответить. Да и не могли мы тогда его достигнуть. Она была богиней, временно попавшей в полосу несчастий и благодаря чувственности вновь нашедшей дорогу на утраченный Олимп. Я терзался, совершив грех тем более ужасный, что его сопровождало неимоверное наслаждение. Попеременно, а то и одновременно я бывал двумя разными людьми: новичком в любви, которому выпала огромная удача сойтись с женщиной и раскованной, и по-матерински нежной, необычайно ласковой и необычайно чувственной, и мучимым совестью страдальцем, который сгорал со стыда, превратившись, по прежним канонам, в раба худших своих страстей, и был шокирован, буквально оскорблен (ибо имел равную тягу как к покаянию, так и к осуждению) той свободой, с какой его Беатриче принимала внутреннюю прелесть этих контактов, его Лаура обнаруживала искушенность в любовной науке – и, что еще ужаснее, обнаруживала ее на мрачном фоне ухода людей из жизни. Миссис Хэнбери умерла, умирал Генри. По всем правилам ей следовало облечься в траур, а мне – предлагать утешаться философией. Но действительность, эта грубая, не знающая правил действительность… – На миг наступило молчание. – Карлики, – задумчиво промолвил потом он, вглядываясь сквозь прикрытые веки в далекое прошлое. – Карлики из другого мира. Собственно, они и тогда не принадлежали к моему миру. Той ночью, двадцать третьего апреля, мы были в Мире Ином, она и я, на небесах беззвучной тьмы, где царили обнаженность, касанья и слияние. И что за откровения, что за пятидесятницы изведал я на этих небесах! Ее нежданные ласки нисходили ко мне, словно ангелы, словно святые голуби. И как нерешительно, как запоздало я отвечал на них! Губы мои едва отваживались шевельнуться, руки сковывал страх согрешить против моих представлений – вернее, представлений моей матушки – о том, какой полагается быть порядочной женщине, о том, каковы, собственно, и есть все порядочные женщины, – но, несмотря на это (что столь же отпугивало, сколь и пленяло), робкие мои прегрешения против идеала вознаграждались такими чудесными откликами, такой безграничной ответной нежностью, какой я не мог и вообразить. Однако над этим ночным Иным Миром возвышался враждебный ему посюсторонний – мир, в котором Джон Риверс двадцать второго года мыслил и чувствовал дневной порою; мир, где такие вещи были явным преступлением, где ученик обманывал наставника, а жена – мужа, мир, откуда наше ночное небо представлялось наимерзейшей скверной, а нисходящие ангелы – просто-напросто проявлениями похоти на фоне супружеской измены. Похоть и измена, – повторил Риверс с коротким смешком. – Как это старомодно звучит! Нынче мы предпочитаем говорить о порывах, необходимости, внебрачных связях. Хорошо это? Или плохо? Или все равно, что так называть, что иначе? Может быть, лет через пятьдесят Бимбо удастся найти ответ. А пока остается лишь констатировать факт, что на языковом уровне мораль есть всего-навсего регулярное повторение бранных слов. Низко, мерзко, гадко – вот языковые основы этики; и эти самые слова терзали меня часами, когда я лежал, глядя на спящую Кэти. Сон – тоже ведь Мир Иной. Еще более иной, чем царство прикосновений. От любви ко сну, от иного – к еще более иному. Это-то еще более иное и делает сон возлюбленной едва ли не священным. Беспомощная святость – вот что восторгает людей в младенце Христе; а тогда это наполняло меня огромной, невыразимой нежностью. Но тем не менее все это было низко, мерзко, гадко. Ужасный монотонный рефрен! Словно дятлы долбили меня чугунными клювами. Низко, мерзко, гадко… Но в тишине между двумя приступами этой долбежки я слышал тихое дыхание Кэти; и она была моей милой, погруженной в сон и беспомощной, и оттого священной в том Ином Мире, где любая брань и даже любые славословия были совершенно неуместны и лишены смысла. Что не мешало проклятым дятлам вновь набрасываться на меня с прежней жестокостью.

А потом, противу всех правил сочинительства и изящной словесности, меня, должно быть, одолел сон. Ибо вдруг обнаружилось, что уже светает, в окрестных садах щебечут птахи, а Кэти стоит рядом с кроватью и накидывает на плечи свою бахромчатую шаль. Какую-то долю секунды я не мог сообразить, откуда тут взялась миссис Маартенс. Потом вспомнил все – откровения во тьме, неописуемые Иные Миры. Но сейчас было утро, и мы опять очутились в этом мире, и мне снова следовало звать ее миссис Маартенс. Миссис Маартенс, чья мать только что умерла, чей муж вот-вот умрет. Низко, мерзко, гадко! Как мне теперь осмелиться хоть однажды взглянуть ей в лицо? Но тут она повернулась и взглянула мне в лицо сама. Я едва успел заметить зарождающуюся на ее губах знакомую улыбку – ясную, открытую, – как мной овладел приступ стыда и смущения, заставивший меня отвернуться. «Я надеялась, что ты не проснешься», – прошептала она и, нагнувшись, поцеловала меня в лоб, словно ребенка. Я хотел сказать ей, что, несмотря на эту ночь, я преклоняюсь перед нею по-прежнему; что любовь моя столь же велика, сколь и раскаянье; что моя благодарность за происшедшее так же бесконечно глубока, как и решимость никогда больше не поступать подобным образом. Но слова не шли с уст; я онемел. Молчала и Кэти, хотя совсем по другой причине. Если она не сказала ничего насчет случившегося, то лишь потому, что отнесла случившееся к разряду вещей, о которых лучше не говорить. «Уже седьмой час, – вот и все, что промолвила она, выпрямившись. – Мне надо пойти сменить эту бедняжку, сиделку Копперс». Потом повернулась, бесшумно отворила дверь и так же бесшумно прикрыла ее за собой. Я остался один, на растерзание своим дятлам. Низко, мерзко, гадко; гадко, мерзко, низко… Когда зазвонил колокольчик к завтраку, я уже принял решение. Чтобы не жить во лжи, чтобы не порочить свой идеал, я должен уехать – навсегда.

В холле, по дороге в столовую, я налетел на Бьюлу. Она несла поднос с яичницей и беконом и напевала «Все твари, что под небом рождены»; при виде меня она расцвела лучезарной улыбкой и произнесла: «Возблагодарите Господа!» Я менее, чем когда-либо, был настроен благодарить Его. «Скоро мы узрим чудо», – продолжала она. А на мой вопрос, откуда она это взяла, Бьюла ответила, что сию минуту видела в комнате у больного миссис Маартенс и миссис Маартенс вновь стала прежней. Из тени превратилась в ту, какой была раньше. Сила вернулась к ней, а это значит, что доктор Маартенс скоро пойдет на поправку. «Вот она – благодать Божья, – сказала Бьюла. – Я молилась о ней день и ночь: «Боже Святый, осени миссис Маартенс Своей благодатью. Верни ей силу, чтобы доктор Маартенс выздоровел». И вот это случилось – случилось!» И, словно в подтверждение ее словам, на лестнице позади нас раздался шорох. Мы обернулись. Это была Кэти. Она надела черное платье. Благодаря любви и сну лицо ее разгладилось, а телодвижения, вчера такие вялые, стоившие ей такого мучительного труда, были теперь столь же легки и плавны, столь же полны жизни, как до болезни матери. Она снова стала богиней – и траур не затмил ее чела, она блистала даже в печали и скорби. Богиня спустилась по лесенке, пожелала нам доброго утра и спросила, передала ли мне Бьюла печальное известие. На миг мне подумалось, что с Генри худо. «Это про доктора?..» – начал я. Она прервала меня. Нет, печальное известие о ее матери. И вдруг я сообразил, что в чужих глазах не должен знать о трагическом звонке из Чикаго. Кровь бросилась мне в лицо, и я отвернулся в страшном смятении. Ложь уже началась, и разве не погряз я в ней! Грустно, но спокойно богиня продолжала рассказывать о полуночном телефонном разговоре, о рыданиях сестры на другом конце провода, о последних мгновениях затянувшейся агонии. Бьюла шумно вздохнула, сказала, что на все Божья воля и что она всегда так думала, потом сменила тему. «А как доктор Маартенс? – спросила она. – Мерили ему температуру?» Кэти кивнула: мерили, и она явно упала. «Я же говорила! – торжествующе заметила мне старушка. – Это благодать Божья, так и знайте. Господь вернул ей силу». Мы пошли в столовую, сели и принялись за еду. Как припоминаю, с большим аппетитом. И еще я припоминаю, что этот аппетит произвел на меня весьма удручающее впечатление. – Риверс усмехнулся. – Как трудно не сделаться манихейцем! Духовное выше телесного. Смерть – явление духовное, и на ее фоне яичница с беконом выглядит пошло, а любовь кажется откровенным надругательством. И однако же, вполне очевидно, что яичницей с беконом может обернуться Божья благодать, что любовь может послужить средством божественного вмешательства в дела смертных.

– Ты рассуждаешь, точно Бьюла, – возразил я.

– Потому что об этом по-другому не скажешь. Изнутри вдруг прорывается какая-то чудесная мощь, нечто явно значительнее тебя самого; прежде безразличные или просто неблагоприятные для тебя обстоятельства и события мгновенно, безо всякой причины оборачиваются твоим спасением – таковы факты. С ними сталкиваешься, их переживаешь. Но только примешься это описывать, как замечаешь, что говоришь языком верующего. Благодать, Соизволение, Наитие, Провидение – слова слишком громкие, они заранее дают ответ на любой вопрос. Но бывают случаи, когда без них не обойтись. Как с Кэти, например. По возвращении из Чикаго ее силы иссякли. Иссякли совершенно, так что она ничем не могла помочь Генри, и ей была в тягость собственная жизнь. Другая на ее месте принялась бы молиться о ниспослании ей новых сил, и молитва могла возыметь действие – бывает ведь и такое. Абсурд, конечно, что и говорить, – однако же, бывает. Да только не с людьми типа Кэти. Кэти и молиться-то не привыкла. Сверхъестественной была для нее Природа; божественное не являлось ни духовным, ни чисто человеческим; оно существовало в рощах, и солнечных лучах, и животных, оно жило в цветах, в кисломолочном запахе младенцев, в тепле и уюте свернувшихся калачиком детей, оно жило, конечно, и в поцелуях, в ночных откровениях любви, в более спокойном, но оттого не менее великолепном ощущении собственного здоровья. Она походила на женщину-Антея – непобедимая, пока стоит на земле, богиня, покуда сохраняет внутреннюю связь с высшей Богиней-матерью вне ее. Три недели ухода за умирающей разрушили эту связь. Ее восстановление и было благодатью, а случилось это в апрельскую ночь, двадцать третьего числа. Один час любви, пять-шесть часов в еще более ином мире, во сне, – и пустота заполнилась, тень заново обрела плоть и кровь. Она снова ожила – то есть не она, конечно: в ней ожило Неизвестное, – повторил он. – На одном краю спектра это чистый дух, Свободное Сияние Пустоты; на другом – это инстинкт, это здоровье, это безупречное функционирование организма, который не станет давать сбоев, если ему не мешать; а где-то посередине между двумя крайностями лежит то, что святой Павел называл «Христом», – божественное, перешедшее в человеческое. Благодать духовная, благодать животная, благодать человеческая суть три проявления одной и той же всеобъемлющей тайны; по-настоящему нам должны быть доступны они все. Практически же мы изолируем себя от благодати вообще, а если и отворяем двери, то лишь для одной из ее форм. Чего, разумеется, недостаточно. Но лучше уж иметь треть пирога, чем сидеть вовсе без хлеба. Утро двадцать третьего апреля продемонстрировало это как нельзя более наглядно. Лишенная животной благодати, Кэти напоминала бесплотный призрак. Вновь обретя ее, она опять стала великолепным воплощением в одном лице Геры, Деметры и Афродиты, да еще с Эскулапом и Лурдским гротом в придачу – потому что чудо определенно готово было свершиться. После трех дней на краю могилы Генри почуял в жене новую силу и пошел на поправку. Лазарь воскресал на глазах.

– В конечном счете, благодаря тебе!

– В конечном счете, благодаря мне, – повторил он.

– Le Cocu Miracule[119]. Какой сюжет для французского фарса!

– Не лучше всякого другого. Эдип, или, к примеру, Лир, или даже Иисус, Ганди – история любого из них может послужить темой для уморительнейшего фарса. Стоит лишь описать героев со стороны, не проявляя к ним симпатии и пользуясь сочным, но не поэтическим языком. В действительности фарс существует лишь для зрителей, для участников же – никогда. То, что происходит с ними, – это либо трагедия, либо сложная и более или менее мучительная психологическая драма. Для меня, скажем, фарс чудесного исцеления рогоносца стал затянувшейся мукой нарушенной верности, конфликта любви и долга, борьбы с соблазнами, неизменно заканчивавшейся позорной капитуляцией, стыдливого упоения страстно отвергаемыми радостями, принятия благих решений, о которых я вскоре забывал, потом вспоминал снова и вновь отметал прочь в порыве неудержимого желания.

– Ты ведь, кажется, собирался уехать.

– Собирался, но это было до того, как я увидел на лестнице мою возрожденную богиню. Богиню в трауре. Эти свидетельства скорби поддерживали во мне сочувствие, религиозное обожание, рисовали чистый образ возлюбленной, достойной духовного преклонения. Но за черной розой на лифе подымалась грациозная шея; обрамленное завитками медового цвета лицо сияло неземной прелестью. Как там у Блейка?

Всяких женщин красит то же,

В чем блудниц очарованье, —

Приметы утоленного желанья.

Но приметы утоленного желанья неизбежно будят его вновь, обещают новое его утоление. Господи, как неистово я желал ее! И как глубоко раскаивался, как страстно презирал себя с высот своего идеализма! Вернувшись из лаборатории, я решил поговорить с ней начистоту. Но она оборвала меня. Разговоры были не ко времени и не к месту. Могла войти Бьюла или сиделка Копперс. Лучше уж вечером, чтобы не рисковать. Вечером она и впрямь пришла ко мне в комнату. В полутьме, в облаке исходящего от нее аромата я попытался высказать ей все мысли, какие мне не удалось высказать утром: что я люблю ее, но это нельзя; что никогда я не был так счастлив и в то же время так глубоко несчастен; что я буду вспоминать случившееся всю жизнь с самой пылкой благодарностью и что завтра я уложу чемоданы и уеду и никогда, никогда больше ее не увижу. На этом месте мой голос дрогнул, и неожиданно для себя я зарыдал. На сей раз настала очередь Кэти сказать: «Не плачьте», предложить утешение в виде руки на плече, а потом и объятий; результат, естественно, воспоследовал тот же, что и предыдущей ночью. И даже более того: откровения были еще ослепительней, ко мне нисходили уже не простые ангелы, но Престолы, Господства, Власти; а на следующее утро (нечего и говорить, что чемоданы я так и не уложил) наступило раскаяние под стать восторгам, дятлы мои рассвирепели в соответствующей степени.

– Ну, Кэти, я думаю, они не трогали.

– Она категорически отказывалась говорить на эту тему, – ответил Риверс.

– Но уж ты-то, наверное, не преминул?

– Рта не закрывал. Но в разговоре должны участвовать двое. Как только я пытался выложить то, что накипело у меня на сердце и не выходило из головы, она либо меняла тему, либо с легким смешком, снисходительно похлопав меня по руке, мягко, но решительно пресекала мои излияния. Я спрашиваю себя, не лучше ли было бы, если б мы сыграли в открытую: назвали вещи их собственными неблагозвучными именами и преподнесли друг другу на серебряной тарелочке свои трепещущие кишочки? Может, и лучше. А может, и нет. Правда раскрепощает; но, с другой стороны, не дразни собаку, так она и не укусит; или, раз собака не кусает, к чему ее дразнить? Никогда не следует забывать, что самые свирепые войны люди затевали не по материальным причинам; это были войны из-за чепухи, из-за болтовни красноречивых идеалистов – короче говоря, религиозные войны. Откуда берется святая вода? Из святого колодца. А святая война? Из святой простоты – такая война есть триумф примитивной жестокости, результат одержимости неосмысленными символами.

«Что вы читаете, мой господин?» – «Слова, слова, слова». А что стоит за словами? Ответ: трупы, миллионы трупов. Отсюда мораль – держи язык за зубами; а коли уж придется раскрыть рот, никогда не принимай сказанное чересчур всерьез. И Кэти надежно держала за зубами наши языки. Она обладала природной мудростью, заставляющей ее воздерживаться от произнесения непечатных слов (и a fortiori[120] неудобоваримых научных терминов), молчаливо принимая как должное ежедневные и еженощные непечатные действия, которые этими словами описываются. В тишине действие действие. Будучи описано и обсуждено, оно превращается в этическую проблему, в casus belli[121], в источник неврозов. Заговори Кэти – и где бы мы очутились, скажи на милость? В безнадежно запутанном лабиринте угрызений совести и самобичеваний. Конечно, и до этого находятся охотники. А есть и те, кто ненавидит подобные вещи, но в силу раскаяния чувствует себя обязанным страдать. Кэти (благослови ее боже!) не была ни методисткой, ни мазохисткой. Она была богиней, а молчание богинь – чистое золото. Это тебе не какая-нибудь липовая позолоченная побрякушка. Чистое, двадцатичетырехкаратное молчание без всяких примесей. Жительницы Олимпа держат язык за зубами не из разумной осмотрительности, а просто потому, что говорить-то не о чем. Все богини слеплены из одного теста. У них не бывает внутреннего разлада. А вот жизнь людей вроде тебя и меня – это один сплошной спор. Желания по одну сторону, дятлы – по другую. И ни секунды настоящей тишины. Чего мне в ту пору очень недоставало, так это порции сладкозвучных оправданий происходящего для нейтрализации всех этих мерзко-низко-гадко. Но от Кэти нечего было ждать. Утешительные или непристойные, разговоры не имели для нее никакого смысла. Смысл заключался в непосредственном контакте с животворящими мирами любви и сна. Смысл был в очередном приятии благодати. Смысл, наконец, был и во вновь обретенной ею способности помогать Генри. Чтобы оценить пирог, нужно его отведать, а не рассуждать о рецептах. Удовольствия принимались и дарились, силы росли, Лазарь восстал из мертвых – словом, на вкус пирог оказался весьма неплох. Так бери ломоть потолще да не болтай с набитым ртом – это дурная манера, и к тому же мешает смаковать амброзию. Но для меня такой совет был слишком хорош, чтобы я мог ему последовать. С нею-то я не говорил, она не позволяла. Зато постоянно говорил сам с собой – говорил и говорил, покуда амброзия не превращалась в полынь или не приобретала отвратительного душка запретных наслаждений, осознанного и добровольно творимого греха. Однако чудо вершилось своим чередом. Неуклонно, быстро, без единого рецидива болезнь отступала от Генри.

– Тебе от этого не становилось легче жить? – спросил я.

Риверс кивнул:

– С одной стороны, да. Я ведь, разумеется, понимал – даже тогда, даже в том состоянии идиотской невинности, – что являюсь косвенным виновником произошедшего чуда. Я предал наставника; но, не предай я его, он, возможно, был бы уже мертв. Я совершил зло; но его результатом оказалось благо. Это отчасти меня оправдывало. Но, с другой стороны, каким ужасным представлялось то, что обретенная Кэти благодать и жизнь ее мужа зависят от столь низкого по своей сути предмета, от такой ужасной мерзости и гадости, как человеческие тела и их сексуальное удовлетворение! Против этого восставал весь мой идеализм. И тем не менее факт был налицо.

– А Генри? – спросил я. – Знал он что-нибудь или хотя бы догадывался, чему обязан своим исцелением?

– Он не знал ничего, – уверенно сказал Риверс. – Он знал даже меньше, чем ничего. В том расположении духа, в каком находился Генри, вырвавшись из могилы, подозрения были немыслимы. «Риверс, – сказал он мне как-то раз, уже настолько оправившись, что я мог приходить и читать ему, – я хочу поговорить с вами. Насчет Кэти, – добавил он после короткой паузы. Сердце мое замерло. Наступил миг, которого я боялся. – Помните тот вечер перед моей болезнью? – продолжал он. – Мне изменил здравый рассудок. Я нагородил кучу такого, чего не следовало говорить, уйму несправедливостей, например про Кэти и того врача от Джонса Хопкинса». Но, как он теперь выяснил, врач от Джонса Хопкинса был инвалид. Да если б его в детстве и не разбил паралич, Кэти совершенно не способна даже подумать ни о чем таком. И дрожащим от волнения голосом он продолжал расписывать мне, какая Кэти замечательная, как он невероятно счастлив, что нашел и заполучил такую славную, такую красивую, такую разумную и в то же время такую чуткую, такую стойкую, верную и преданную жену. Без нее он сошел бы с ума, выдохся, ничего не достиг. А теперь она спасла ему жизнь, и его мучает мысль, что он сгоряча наговорил про нее столько гадостей и глупостей. Так пусть же я постараюсь забыть их или вспоминать только как бредовые речи больного! Конечно, то, что тайна осталась нераскрытой, было большим облегчением; однако в некоторых отношениях это оказалось даже к худшему – к худшему, ибо при виде такой доверчивости, такого глубочайшего неведения я устыдился самого себя – и не только себя, но и Кэти. Мы были парой ловкачей, обманывающих простофилю, – простофилю, который благодаря чувствительности, делающей ему честь, выглядел еще более легковерным, чем ему положено от природы.

В тот вечер я таки выложил кое-что из накипевшего. Сначала она попыталась заткнуть мне рот поцелуями. Когда я оттолкнул ее, она рассердилась и пригрозила, что уйдет к себе. Я набрался мужества и кощунственно удержал ее силой. «Тебе придется выслушать», – сказал я ей, пытающейся вырваться. И, удерживая ее на расстоянии вытянутой руки, словно опасное животное, я излил свои душевные муки. Кэти выслушала; потом, когда речь была кончена, рассмеялась. Без всякого сарказма, не желая меня уязвить, а просто из глубин своей солнечной божественной безмятежности. «Ты этого не вынесешь, – поддразнила она. – Ты у нас слишком благородный для обманов! Да ты бы хоть раз подумал о чем-нибудь, кроме своей драгоценной личности! Подумай для разнообразия обо мне, о Генри! Больной гений и бедная женщина, чья забота – стараться сохранить этому гению жизнь и какое-никакое здоровье. Его гигантский, сумасшедший интеллект против моих инстинктов, его нечеловеческое отрицание жизни против кипения жизни во мне. Мою долю не назовешь легкой, мне приходилось использовать любое средство, подвернувшееся под руку. И теперь я должна слушать, как ты несешь самую противную чушь из репертуара воскресной школы и осмеливаешься говорить мне – это мне-то! – что не можешь терпеть лжи – прямо Джордж Вашингтон и вишневое деревце. Ты меня утомляешь. Я лучше посплю». Она зевнула и перевернулась на другой бок, ко мне спиной – спиной, – добавил Риверс, усмехнувшись себе под нос, – которая была чрезвычайно красноречива (стоило только приняться изучать ее, точно книгу для слепых, кончиками пальцев), спиной Афродиты и Каллипиги. Вот таким, друг мой, таким был единственный ответ Кэти, хоть сколько-то похожий на объяснения или извинения. После него я ни капли не поумнел. Скорее даже поглупел, ибо ее слова побудили меня задать себе множество вопросов, до ответа на которые она никогда бы не снизошла. Например, полагает ли она такие вещи неизбежными – по крайней мере в условиях ее супружества? Да, собственно говоря, случались ли они прежде? А если так, то когда, как часто, с кем?

– Удалось тебе это выяснить? – спросил я.

Риверс покачал головой.

– Я так и не продвинулся дальше догадок и игры воображения – но, боже мой, до чего яркой была эта игра! Ее мне, разумеется, оказалось достаточно, чтобы почувствовать себя несчастным, как никогда. Несчастным и одновременно еще неистовее влюбленным. Почему это, когда подозреваешь любимую женщину в том, что она крутит любовь с кем-то другим, ощущаешь такой прилив желания? Я любил Кэти до безумия. Теперь же я перешел предел безумия, я любил ее отчаянно и неутолимо, любил мстительно, если ты понимаешь, что это значит. Вскоре Кэти и сама это почувствовала. «Ты так на меня смотрел, – пожаловалась она два дня спустя, – словно нашел бифштекс на необитаемом острове. Не надо этого делать. Заметят. К тому же я не бифштекс, я нормальный человек, нежареный. Да и вообще, Генри уже почти выздоровел, а завтра возвращаются домой дети. Все должно опять пойти по-старому. Нам надо быть благоразумными». Быть благоразумными… Я обещал – назавтра. А пока – долой свет! – пока была эта мстительная любовь, эта страсть, которая даже в безумии утоления сохраняла примесь обреченности. Часы шли, и утро наступило своим чередом – первые лучи за занавеской, птички в саду, мука последнего объятия, повторные клятвы быть благоразумными. И как твердо я держал слово! После завтрака я отправился к Генри и прочел ему статью Резерфорда из последнего номера «Нейчур». А когда Кэти вернулась с рынка, я называл ее «миссис Маартенс» и прикладывал все старания к тому, чтобы выглядеть таким же лучезарно-безмятежным, как и она. Для меня это, разумеется, было лицемерием. Тогда как для нее – всего лишь проявлением ее олимпийской природы. Незадолго до ленча прикатил кеб с детьми и их пожитками. Кэти и прежде была всевидящей матерью; но ее способность все видеть обычно умерялась добродушной терпимостью к детским недостаткам. На сей же раз, по неизвестной причине, вышло иначе. Может быть, ей ударило в голову чудо воскресения Генри, наделившее ее не только сознанием своей силы, но и охотой использовать эту силу еще на чем-нибудь. Может быть, она была к тому же слегка опьянена собственным мгновенным возрождением, переходом от долгих недель кошмара к обретению животной благодати с помощью любовных утех. Короче, какою бы ни была причина, каковы бы ни были смягчающие обстоятельства, факт остается фактом: именно в тот день Кэти оказалась чересчур уж всевидящей. Она любила своих детей, и их возвращение ее обрадовало, однако, едва увидев их, она ощутила жажду критиковать, замечать непорядок, подавлять своей материнской властью. Через две минуты после встречи она отругала Тимми за грязные уши; через три заставила Рут признаться, что у нее запор; а через четыре, исходя из того обстоятельства, что дочь не дает разбирать свои вещи, догадалась о наличии какой-то постыдной тайны. И вот по велению Кэти Бьюла раскрыла чемоданчик, и на свет божий выплыла эта маленькая постыдная тайна: коробка с косметикой и наполовину пустой флакон фиалковых духов. Кэти и в лучшие времена выразила бы неодобрение – но выразила бы его сочувственно, с понимающим смешком. На сей же раз она отчитала дочь громко и язвительно. А сначала вышвырнула косметический набор в мусорное ведро, собственноручно, с гримасой крайнего отвращения опорожнила флакончик над унитазом и спустила воду. Когда мы наконец уселись за стол, поэтесса, красная и с распухшими от слез глазами, ненавидела всех и вся: мать за то, что она унизила ее, Бьюлу за то, что сбылось ее пророчество, несчастную миссис Хэнбери за то, что она умерла и, следовательно, не нуждалась более в услугах Кэти, Генри за то, что он выздоровел и, таким образом, способствовал их неудачному возвращению домой, а меня за то, что я вел себя с нею как с ребенком, обозвал чушью ее любовные стихи и – что еще непростительнее – явно предпочитал ее обществу общество матери.

– Она что-нибудь подозревала? – спросил я.

– Наверное, она подозревала все подряд, – ответил Риверс.

– А я думал, вы были благоразумны.

– Мы-то да. Но Рут и прежде ревновала меня к матери. А тут мать обидела ее, к тому же теперь она представляла себе – конечно, чисто теоретически, зато в самой красочной и преувеличенной форме, – что происходит между мужчиной и женщиной, которые испытывают взаимную симпатию. Биенье пламенных сердец; уст искусанных лобзанья. И так далее. Даже если бы между мной и Кэти ничего не произошло, она думала бы иначе и ненавидела бы нас соответственно, питала бы к нам новую, более глубокую ненависть. В прошлом она не умела ненавидеть дольше, чем один-два дня. На сей раз вышло по-другому. Эта ненависть оказалась неумолимой. Целые дни напролет она не разговаривала с нами, сидела за столом в мрачном молчании, полная презрения и неизреченных сарказмов. Бедняжка Рут! Долорес-Саломея была, разумеется, фантазией, но фантазией, которая стояла на твердой почве зарождающейся зрелости. Оскорбив эту фантазию, Кэти и я, оба на свой лад, оскорбили нечто реальное, некую живую составляющую личности девочки. Она вернулась домой с духами и косметикой, со своими новоиспеченными женскими прелестями и своим новоиспеченным словарем, со взглядами Элджернона и настроениями Оскара, – вернулась домой, полная смутных ожиданий чего-то волшебного, смутных предчувствий чего-то зловещего; и что же на нее обрушилось? Горькая обида: ее посчитали неразумным ребенком, кем она, по сути, пока и была. Тяжкое оскорбление: ее не принимали всерьез. Сокрушительное унижение: человек, которого она избрала своей жертвой и своим Синей Бородой, отверг ее ради другой женщины – да еще, как на грех, ее собственной матери. Так стоит ли удивляться, что все мои попытки вывести ее из угрюмого расположения духа при помощи шуточек и подлизываний потерпели неудачу? «Оставь ее в покое, – посоветовала Кэти. – Пусть дуется, пока не надоест». Но дни шли, а Рут и не думала менять гнев на милость. Наоборот, она точно упивалась самыми горькими муками уязвленной гордости и ревнивых подозрений. А потом, через неделю после приезда детей, случилось происшествие, обратившее ее хроническую скорбь в самую неприкрытую, самую резкую враждебность.

Генри уже настолько оправился, что подолгу сидел, бродил по своей комнате. Спустя несколько дней должно было наступить окончательное выздоровление. «Поезжайте-ка с ним на пару неделек за город», – посоветовал врач. Но отчасти из-за ненастной ранней весны, отчасти из-за поездки Кэти в Чикаго загородный дом, где мы проводили уик-энды, не отпирали с самого Рождества. Прежде чем ехать туда жить, нужно было проветрить там комнаты, навести порядок, пополнить запасы еды. «Поедем туда завтра и все устроим», – как-то поутру за завтраком предложила мне Кэти. Внезапно, будто вспугнутый суслик из норки, Рут вынырнула со дна своего зловещего молчания. Завтра, сердито пробормотала она, ей надо в школу. Вот и славно, ответила Кэти, как раз поэтому завтра самый подходящий день для уборки дачи. Ленивые поэтессы не будут слоняться там и путаться под ногами. «Но я должна поехать», – настаивала Рут с какой-то ярой подспудной решимостью. «Должна? – отозвалась Кэти. – Это почему ж ты должна?» Рут взглянула на мать, потом опустила глаза. «Потому что… – начала было она, потом передумала и оборвала фразу. – Потому что я хочу», – неуклюже закончила она. Кэти засмеялась и посоветовала ей не валять дурака. «Выезжаем рано, – опять обратилась она ко мне, – и берем с собой прогулочную корзинку». Девочка сильно побледнела, попыталась продолжать завтрак, но кусок не лез ей в горло; она пробормотала извинение, не дождавшись ответа, сорвалась с места и убежала из комнаты. Днем я столкнулся с ней снова, лицо ее походило на маску – безжизненное, но угрожающее, полное затаенной враждебности.

Я услышал, как в прихожей со скрипом отворилась, а потом хлопнула входная дверь. Вслед за тем снаружи раздались шаги и негромкие голоса. Риверс прервал рассказ и взглянул на часы.

– Всего десять минут двенадцатого, – сказал он и покачал головой. Потом, тоном выше, окликнул: – Молли! Это ты?

В дверях показалось распахнутое норковое манто, накинутое на алое вечернее платье, квадратный вырез которого обнажал украшенную жемчугом гладкую белую кожу. Над этим нарядом я увидел юное лицо – его можно было бы назвать прекрасным, если б на нем не лежало столь безысходно мрачное выражение.

– Хорошо провели вечер? – спросил Риверс.

– Отвратительно, – сказала женщина. – Потому и пришли так рано. Правда, Фред? – добавила она, адресуясь к темноволосому молодому человеку, вступившему в комнату вслед за ней. Молодой человек ответил ей холодным неприязненным взором и отвернулся. – Правда? – повторила она, повысив голос, в котором прозвучала едва ли не страдальческая нотка.

На обращенном в сторону лице появилась чуть заметная улыбка, темноволосый пожал широкими плечами, но промолчал.

Риверс повернулся ко мне.

– Ты ведь видел мою крошку Молли, верно?

– Когда она была вот такого росточка.

– А это, – он повел рукой по направлению к ее спутнику, – мой зять, Фред Шонесси.

Я сказал, что очень рад познакомиться, но молодой человек даже не взглянул на меня. Наступило молчание.

Молли провела по глазам унизанной драгоценностями рукой.

– Голова раскалывается, – пробормотала она. – Пойду-ка прилягу.

Она направилась было прочь; затем придержала шаг и, очевидно превозмогая себя гигантским усилием, сказала:

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – хором ответили мы. Но она уже ушла. Без единого слова, точно выслеживающий дичь охотник, молодой человек повернулся и двинулся за ней следом. Риверс глубоко вздохнул.

– Они дошли уже до той черты, – промолвил он, – когда секс кажется весьма скучным, если это не завершение ссоры. Вот тебе, пожалуйста, удел малыша Бимбо. Жизнь с разведенной матерью, меняющей любовников и мужей до тех пор, пока ей хватает привлекательности. Или с родителями, которым следовало бы развестись, но они не могут расстаться, ибо питают тайное пристрастие к тому, чтобы мучиться и причинять мучения. И в обоих случаях я ничем не могу помочь. Что бы ни стряслось, ребенку придется пройти через ад. Может быть, он выйдет оттуда, став более сильным и закаленным. А может, его это вконец раздавит. Кто знает? Уж наверное, не эта компания! – Черенком трубки он указал на длинную полку, занятую последователями Фрейда и Юнга. – Литература по психологии! Ее приятно читать; пожалуй, она даже весьма поучительна. Но многое ли она объясняет? Все, кроме самого главного, все, кроме двух вещей, которые в конечном счете и формируют наш жизненный путь: Предопределения и Благодати. Взгляни на Молли, к примеру. Ее мать умела любить, не стремясь завладеть предметом любви. У ее отца хватило смекалки хотя бы на то, чтобы пытаться последовать примеру жены. Две ее сестры росли счастливыми детьми и стали неплохими женами и матерями. У нас в доме не бывало ни скандалов, ни хронических противостояний, ни взрывов. По всем правилам науки психологии Молли полагалось вырасти абсолютно здоровой и уравновешенной. На самом же деле… – Он не закончил фразы. – А потом, существует ведь и другая разновидность Предопределения. Не внутреннее Предопределение, касающееся характера и темперамента, а Предопределение случая – эта его разновидность уже поджидала меня, и Рут, и Кэти. На то, что случилось, нелегко смотреть даже в перевернутый бинокль.

Наступила тишина, которую я не решился нарушить.

– Ну-с, – наконец проговорил он, – давай снова вернемся к Рут, вернемся к вечеру того дня перед поездкой. Я пришел из лаборатории домой, в гостиной сидела Рут и читала. Она даже не взглянула на меня, и я, напустив на себя самый развеселый вид, сказал: «Салют, детка!» Она посмотрела на меня долгим, холодным, зловеще-равнодушным взором, потом опять занялась книгой. На сей раз я решил подкатиться по литературной части. «Написала что-нибудь новенькое?» – спросил я. «Да, написала», – с ударением произнесла она, и на лице у нее появилась улыбочка, еще более зловещая, чем прежнее равнодушие. «Поглядеть можно?» К моему великому удивлению, она сказала «да». Поэма еще не закончена, но к утру все будет готово. Я совсем позабыл об этом обещании; однако наутро, уходя в школу, Рут действительно вручила мне один из своих лиловых конвертов. «Вот она, – сказала Рут. – Надеюсь, вам понравится». И, оделив меня очередной ядовитой улыбочкой, поспешила вдогонку за Тимми. Я был слишком занят, чтобы прочесть стихи немедленно, а посему сунул конверт в карман и опять отправился грузить машину. Постельные принадлежности, кухонную утварь, керосин – все это добро я свалил внутрь. Полчаса спустя мы тронулись в путь. Бьюла с крылечка крикнула что-то на прощание, Генри махал рукой из окошка второго этажа. Кэти помахала в ответ и послала им воздушный поцелуй. «Я нынче словно Джон Гилпин, – счастливо сказала она, когда мы вырулили со двора, – могу шутя любую трудность одолеть».

Стояла лирическая пора, какая бывает в начале мая; выдалось прямо-таки шекспировское утро. Ночью прошел дождь, а теперь деревья кланялись свежему ветерку; молодые листочки блестели в солнечных лучах, точно драгоценные; гигантские мраморные облака на горизонте точно вырвались из грез Микеланджело в момент наивысшего взлета его сверхчеловеческой мощи. А еще кругом были цветы. Цветы в пригородных садах, цветы в лесу и дальше, на полях; и каждый цветок нес в себе осознанную прелесть любимого лица, и аромат его походил на тайную весточку из Иного Мира; в воображении я ощущал пальцами гладкость его лепестков, точно прохладный шелк и живую упругость человеческой кожи. Само собой разумеется, мы все еще были благоразумны. Но мир вокруг вдыхал дурман собственного совершенства, пьянел от избытка жизни. Мы переделали все дела, мы покончили со своим прогулочным ленчем, мы устроились в шезлонгах на солнышке и закурили по сигарете. Но солнце чересчур припекало, и мы решили завершить отдых в доме; а потом, конечно, случилось то, что должно было случиться… Случилось, как я заметил между двумя экстатическими приливами, на глазах у портрета Генри Маартенса почти в полный рост, выполненного и преподнесенного ему правлением некоей крупной электрической фирмы, преуспевшей благодаря его профессиональному совету, и столь чудовищного в своем фотографическом реализме, что его пришлось сослать в пустующую спальню загородного дома. Это был один из тех портретов, что не сводят с тебя глаз, как Старший Брат в оруэлловском «1984». Я повернул голову и увидел его, в светлой визитке, величественно взирающего на нас, – персонификацию общественного мнения, запечатленный символ и отражение моей собственной терзающейся плоти. А рядом с портретом стоял викторианский шкаф с зеркальными дверцами, где отражалось дерево за окном, а из того, что находилось внутри, – часть кровати с двумя телами в солнечных зайчиках и движущейся тени дубовых листьев. «Прости их, ибо не ведают, что творят». Но здесь, благодаря портрету и зеркалу, невозможно было прикидываться наивными. И думы о том, что мы совершили, сделались еще более тревожными полчаса спустя, когда, надевая куртку, я услыхал шорох плотной бумаги в боковом кармане и вспомнил про лиловый конверт Рут. Стихи, написанные строфами по четыре строки, на сей раз оказались повествованием, вроде баллады, о двух прелюбодеях, верной жене и ее совратителе, представших перед Богом на Страшном суде. Стоя там в тяжкой, обвиняющей тишине, эти двое чувствуют, как невидимые руки снимают с них все облачения, покров за покровом, пока они наконец не остаются абсолютно голыми; ибо их возрожденные тела прозрачны. Легкие и печень, мочевой пузырь и кишки, каждый орган со своим специфическим содержимым – все, все проступает отталкивающе ясно. И вдруг они обнаруживают, что они не одни, что стоят на сцене, в огнях рампы, перед миллионами зрителей, ярус за ярусом; кого-то рвет от отвращения, а кто-то издевается, обвиняет, взывает к отмщению, требует кнутов и каленого железа. В этих стихах как будто сквозила раннехристианская исступленность, тем более устрашающая, что Рут выросла совершенно вне круга этих зловещих представлений. Страшный суд, геенна, вечные муки – верить в них ее никак не учили. Она лишь использовала эти понятия в собственных целях, дабы выразить свои чувства по отношению к матери и ко мне. Перво-наперво ревность; ревность и отвергнутая любовь; оскорбленная гордость, жестокое возмущение. И для возмущения нужно было найти уважительную причину, а злость представить праведным негодованием. Она подозревала между нами самое худшее, поэтому питала к нам самые ненавистнические чувства. И подозрения эти так захватили ее, что очень скоро перестали быть просто догадками; она поверила в нашу греховность. А когда появилось это убеждение, ребенок в ней почувствовал себя обиженным, а женщина преисполнилась еще более горькой, мстительной ревности, чем прежде. Ощущая, как в груди холодеет от страха, нахлынувшего перед лицом непредсказуемого будущего, я дочитал стихи до конца, еще раз перечел их, потом повернулся лицом к Кэти – она сидела у зеркала, за туалетным столиком, закалывала волосы, улыбаясь в ответ на лучезарную улыбку своего божественного отражения, и напевала «Dove sono i bei momenti Di dolcezza e di piacer?»[122] из «Свадьбы Фигаро». Меня всегда восхищала эта ее неземная безмятежность, это олимпийское je m’en foutisme[123]. Но теперь я взбеленился. Она не имела права не разделять со мной чувства, вызванные стихами Рут. «Хочешь знать, – сказал я, – почему наша крошка Рут так себя ведет? Хочешь знать, что она вообще о нас думает?» И, подойдя, протянул ей два листочка фиолетовой бумаги, на которых Рут написала свою балладу. Кэти принялась читать. Наблюдая за ее лицом, я заметил, как первоначальное выражение добродушного сарказма (ибо стихотворные опыты Рут служили в семье обычным поводом для шуток) уступило место глубокой сосредоточенности. Потом на лбу между глаз пролегла вертикальная морщинка. Кэти хмурилась все больше, а перевернув страницу, прикусила губу. Богиня таки оказалась уязвимой… Я поквитался с нею; но что толку было радоваться, когда это привело лишь к тому, что вместо одного напуганного кролика в силке очутились два. А к выпутыванию из силков такого рода Кэти была абсолютно не приспособлена. Слишком неприятных ситуаций она просто-напросто не замечала, шла напролом, словно бы их и не существовало. И в конце концов, если она не замечала их достаточно долго и достаточно искренне, они и впрямь прекращали свое существование. Обиженные ею прощали ее, потому что она была так прекрасна и так мила с ними; те, что страдали от избытка желчи или чинили помехи другим, поддавались ее заразительному, божественному душевному равновесию и тут же забывали свои беды и пакостные умыслы. А когда сохранить видимость искреннего неведения не удавалось, она пускала в ход другой прием: без оглядки шла на любой риск; была беззаботно бестактна; совершала чудовищные поступки со всей возможной невинностью и простодушием; откровенно говорила о самых скользких предметах с самой неотразимой улыбкой. Однако в этом случае ни один из способов не годился. Если она промолчит, Рут и дальше станет гнуть свою линию. А если пойдет на риск и выложит все напрямик, одному Богу известно, как поведет себя потрясенная девочка. А между тем следовало подумать и о Генри, и о ее собственном будущем в роли единственной и, по нашему общему убеждению, абсолютно незаменимой опоры для недужного гения и его детей. Рут имела возможность – и, быть может, уже сейчас находилась в соответствующем настроении – разрушить все здание их совместной жизни только ради того, чтобы досадить матери. И женщина с характером богини, но лишенная божественного всемогущества, ничего не могла с этим поделать. Однако кое-что мог сделать я сам, и, пока мы обсуждали ситуацию – напомню тебе, впервые с тех пор, как у нас появилась тема для обсуждения! – это кое-что прояснялось для нас все больше и больше. Мне нужно было сделать то, что я намеревался сделать после первой же апокалипсической ночи, – удрать.

Сначала Кэти и слышать об этом не желала, и мне пришлось спорить с ней всю дорогу домой – спорить против собственной воли, лишая себя своего счастья. Наконец я ее убедил. Из ловушки был один-единственный выход.

Когда мы приехали, Рут уставилась на нас, точно отыскивающий улики детектив. Потом спросила, как мне понравились ее стихи. Я сказал – и это была сущая правда, – что ей еще не удавалось сочинить ничего лучшего. Она была польщена, но приложила все усилия к тому, чтобы это скрыть. Она почти сразу стерла с лица едва вспыхнувшую улыбку и чрезвычайно многозначительно поинтересовалась, что я думаю о предмете повествования. Я был готов к такому вопросу и отвечал, снисходительно усмехаясь. Это напомнило мне, сказал я, великопостные проповеди моего славного добряка батюшки. Затем глянул на часы, пробормотал что-то насчет срочной работы и ушел, оставив ее, судя по лицу, неудовлетворенной. Полагаю, она предвкушала сцену, в которой ей отводилась роль холодного и неумолимого судии, а я, преступник, должен был всячески изворачиваться или пасть ниц с признанием. Но вместо этого преступник только посмеялся, а судию походя и совсем некстати уподобили болтливому священнику. Эту схватку я выиграл; однако война бушевала по-прежнему и, что было яснее ясного, могла закончиться только моим поражением.

Два дня спустя наступила пятница, и, как всегда по пятницам, почтальон принес мне письмецо от матери, а Бьюла, накрывая стол к завтраку, положила его на видное место рядом с моей кофейной чашкой, ибо весьма уважала материнские и сыновние чувства. Я вскрыл его, прочел, посерьезнел, перечел снова, затем погрузился в невеселое молчание. Кэти поняла намек и тревожно спросила, нет ли в письме дурных вестей. На что я, разумеется, ответил утвердительно: есть, мол, основания для беспокойства. Здоровье моей матушки… Предлог был обеспечен. Всё порешили тем же вечером. Официально, как глава лаборатории, Генри предоставлял мне двухнедельный отпуск. Я отправляюсь десятичасовым – в воскресенье, а накануне, в субботу, мы все сопроводим выздоравливающего за город и устроим там прощальный пикник.

Одной машины на всех не хватало; поэтому Кэти с детьми отправились первыми на семейном «Оверленде». Генри и Бьюлу с пожитками я повез следом на «Максвелле». Остальные намного опередили нас; ибо, стоило нам отъехать от дома на полмили, как Генри, по обыкновению, вспомнил, что забыл прихватить какую-то совершенно необходимую книгу, и нам пришлось возвращаться и искать ее. Спустя десять минут мы вновь были в пути. В пути, который вел нас прямиком к встрече с Предопределением.

Риверс допил из стакана виски и выбил трубку.

– Даже в перевернутый бинокль, даже из другой вселенной, где живут совсем другие люди… – Он покачал головой. – Нет, есть вещи просто непереносимые. – Наступила пауза. – Ладно, говорить, так до конца, – сказал он погодя. – Мили две не доезжая до места был перекресток, где мы сворачивали налево. Дорога шла по лесу, и сквозь густую листву было не разобрать, что делается за поворотом. Когда мы туда подъехали, я сбавил скорость, дал гудок и на самом тихом ходу повернул. И вдруг увидел в канаве у обочины «Оверленд», перевернутый вверх колесами, а рядом – большой грузовик с исковерканным радиатором. А между двумя машинами стоял на коленях молодой человек в голубом комбинезоне – он склонился над отчаянно кричащим ребенком. Поодаль, в десяти или пятнадцати футах от них, лежали две кучи, похожие на груды старого тряпья, на мусор – мусор, заляпанный кровью.

Вновь наступило молчание.

– Они погибли? – наконец спросил я.

– Кэти умерла через несколько минут после нашего появления, а Рут – в карете «Скорой помощи», по дороге в больницу. Тимми выжил для худшей смерти на Окинаве; он отделался несколькими порезами и парой сломанных ребер. По его рассказу, он сидел сзади, Кэти вела автомобиль, а Рут сидела впереди, рядом с ней. У них вышел спор, Рут там из-за чего-то бесилась – он не знал, из-за чего, потому что не слушал; он размышлял, как электрифицировать свой заводной поезд, да и вообще он никогда не обращал внимания на слова сестры, если та начинала беситься. Если на нее обращать внимание, от этого только хуже будет. Но мать обратила – он слышал, как она сказала: «Ты не понимаешь, что говоришь», а потом: «Я запрещаю тебе говорить такие вещи». А потом они повернули и ехали слишком быстро, и она не дала гудок, и этот огромный грузовик врезался им прямо в борт. Так что, как видишь, – заключил Риверс, – тут сыграли свою роль обе разновидности Предопределения. Предопределение случая и в то же время Предопределение двух характеров, темпераментов Рут и Кэти: темперамента оскорбленного ребенка, бывшего вместе с тем и ревнивой женщиной, и темперамента богини, припертой обстоятельствами к стенке и вдруг обнаружившей, что на самом-то деле она всего-навсего человеческое существо и ее олимпийский характер может сослужить ей плохую службу. И это открытие так потрясло ее, что она потеряла осторожность, оказалась не в силах справиться с событиями, которым суждено было привести ее к гибели, – к гибели (но это, конечно, произошло уже ради моей пользы, это явилось моментом моего психологического Предопределения) вкупе с самыми жестокими физическими увечьями: глаз выбит осколком стекла, нос, губы и подбородок снесены почти напрочь и смешались с дорожной щебенкой в одно кровавое месиво. И еще ей раздавило правую руку, а сквозь чулок виднелись зазубренные края сломанной берцовой кости. Это снилось мне почти каждую ночь. Кэти спиной ко мне: она лежит на кровати в загородном доме или стоит у окна в моей комнате, набросив шаль на плечи. Потом оборачивается и глядит на меня; а лица нет, одна сплошная кровавая рана, и я просыпаюсь с криком. До того дошло, что по вечерам боялся ложиться.

Слушая его, я припомнил двадцать четвертый год и молодого Джона Риверса, которого, к своему великому удивлению, повстречал тогда в Американском университете Бейрута – он преподавал там физику.

– У тебя был ужасно больной вид, – сказал я.

Он кивнул.

– Слишком мало сна и слишком много воспоминаний, – сказал он. – Я так боялся сойти с ума, что взамен чуть не наложил на себя руки. Но тут, как раз вовремя, Предопределение опять вмешалось в мою жизнь, принеся с собой спасительную Благодать в той единственной форме, которая только и могла благотворно повлиять на меня. Я встретил Элен.

– На той же вечеринке, что и я. Помнишь?

– Честно говоря, нет. На том вечере я не запомнил никого, кроме Элен. Спасенный утопающий запоминает лишь своего спасителя, а не зевак на берегу.

– Теперь-то мне ясно, почему у меня не было ни малейших шансов! – сказал я. – О ту пору я с легкой досадой списал все на то, что женщины, даже самые лучшие, даже такие редкостные создания, как Элен, предпочитают художественной утонченности красивую внешность, предпочитают мускулы с мозгами (а мне пришлось-таки признать, что толика мозгов у тебя есть!) мозгам с примесью изысканного je ne sais quoi[124], что было тогда моей отличительной особенностью. Сейчас-то я понимаю, в чем состояла твоя неотразимая привлекательность. Ты был несчастен.

Он кивнул в знак согласия, и наступила долгая тишина. Часы пробили двенадцать.

– Поздравляю с Рождеством, – промолвил я и, допив виски, поднялся уходить. – Ты не рассказал мне, что после катастрофы сталось с беднягой Генри.

– Первым делом, понятно, рецидив, – начал он. – Но не слишком опасный. Ведь на сей раз нечего было добиваться, балансируя на краю могилы. Так что обошлось пустяком. Сестра Кэти приехала на похороны и осталась ухаживать за ним. Она напоминала карикатуру на Кэти. Толстая, краснощекая, крикливая. Не богиня в обличье крестьянки, а буфетчица, которая строит из себя богиню. Она была вдовой. Четыре месяца спустя Генри женился на ней. К тому времени я уже уехал в Бейрут; так что мне не привелось наблюдать их супружеское счастье. Однако, судя по отзывам, его было в достатке. Правда, бедняжка так и не смогла сбросить лишний вес. Умерла в тридцать пятом. Генри сразу откопал себе рыжую молодуху, некую Алисию. Алисия любила, чтоб ею восхищались за тридцативосьмидюймовый бюст, но еще больше – за двухсотдюймовый интеллект. «Что вы думаете о Шрёдингере?» – спрашивали его, но отвечала Алисия. Она оставалась с ним до самого конца.

– Когда ты видел его в последний раз? – спросил я.

– Всего за несколько месяцев до смерти. Ему стукнуло восемьдесят семь, но энергия кипела в нем по-прежнему; он и тогда был под завязку полон тем, что его биограф с удовольствием называет «неиссякаемым блеском интеллектуальной мощи». Мне он напоминал механическую обезьяну, у которой перекрутили завод. Механические рассуждения, механические жесты, механические гримасы и ужимки. А разговоры, разговоры! Какие безупречные магнитофонные записи старых анекдотов о Планке, Резерфорде и Дж. Дж. Томсоне! Его знаменитых монологов о Логическом Позитивизме и Кибернетике! Воспоминаний о чудесных военных годах, когда он работал над атомной бомбой! Жизнерадостных апокалипсических пророчеств о еще более совершенных и эффективных адских машинах будущего! Можно было поклясться, что говорит живое человеческое существо. Но, слушая, ты потихоньку начинал понимать, что дома никого нет. Пленки прокручивались автоматически, это был vox et praeterea nihil[125] – голос Генри Маартенса в отсутствие его самого.

– А разве это не то, что ты советовал? – спросил я. – Ежесекундное умирание.

– Но Генри не умер. Вот в чем вся штука. Он просто оставил заведенный механизм, а сам куда-то сгинул.

– Куда же?

– Бог знает. Наверное, отыскал в собственном подсознании какой-нибудь тайничок на младенческом уровне. Снаружи, всем на удивление, была эта изумительная заводная обезьяна, этот неиссякаемый блеск интеллектуальной мощи. А внутри смутно угадывалось крохотное жалкое существо, которое еще нуждалось в лести и подбадривании, в сексе и некоем заменителе материнской утробы, – ему-то и суждено было услыхать траурную музыку у смертного одра Генри. И вот это-то существо неистово цеплялось за жизнь и пребывало не подготовленным к решающему мигу никаким предварительным умиранием – абсолютно неподготовленным. Ну а теперь этот решающий миг миновал, и то, что осталось от бедняги Генри, возможно, слоняется нынче, бормоча и похныкивая, по улицам Лос-Аламоса или околачивается у постели своей овдовевшей жены и ее нового мужа. И конечно же, никто не обращает внимания, всем чихать. Вполне разумно. Что было, то быльем поросло. Ну вот, тебе пора уходить. – Он поднялся, взял меня под руку и проводил в прихожую. – Осторожнее за рулем, – посоветовал он, отворяя входную дверь. – Мы с тобой в христианской стране, а сегодня день рождения Спасителя. Вряд ли тебе попадется по дороге хоть один трезвый.

Примечания

1

Бабз – сокращение от имени Барбара. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Чилтерны – небольшая пологая гряда холмов на юго-востоке Англии.

3

Майна – разновидность говорящего скворца-пересмешника, особенно распространенная в тропической Азии.

4

Здесь обыгрывается распространенная фраза о человеке, который не принимает отказа, для которого не существует слова «нет».

5

«Едгин» (1872) – сочинение английского прозаика С. Батлера; в названии скрыта анаграмма слова «нигде».

6

Речь о римском императоре Адриане и его любовнике Антиное; II в.  н. э.

7

Имеются в виду мили в час.

8

Рани – имя, по наследству переходящее к жене Раджи или его матери.

9

Так по-английски называют иногда павлинов.

10

«Микологический журнал» (фр.); микология – раздел биологии, изучающий грибы.

11

Целебная сила природы (лат.).

12

По-гречески «апокалипсис» и означает «откровение».

13

Уэльс – город в графстве Сомерсет, знаменитый своим кафедральным собором.

14

«Мир» (санскр.)

15

«Государство – это я» (фр.). Фраза, приписываемая Людовику XIV.

16

Химических препаратов для уничтожения вредных насекомых.

17

Синтетическая ткань, популярная в 1960-х годах.

18

Несмотря на жару? (фр.).

19

Потому что его мать парижанка (фр.).

20

И очень симпатичной! (фр.).

21

Праздник на всю ночь (фр.).

22

Воспалительное поражение глаз.

23

Даже в бедствии (фр.).

24

Оккультные и парапсихологические способности.

25

Не преувеличивай, дорогой (фр.).

26

Против своей воли (фр.).

27

В эзотерике – энергия, заключенная в основании позвоночника.

28

Начало крылатой латинской фразы «О мертвых либо хорошо, либо ничего».

29

То, без чего нельзя обойтись (лат.).

30

Сторонник учения о неподконтрольности действий человека его сознанию.

31

Великая Душа (нем.).

32

37,3 градуса по Цельсию.

33

Окончание латинской фразы «Верь крепче и греши смелее».

34

Санскритский символ, олицетворяющий женское принимающее начало, то есть лоно, влагалище.

35

Сохраненный половой акт (лат.).

36

Не прикасайся ко мне (лат.).

37

Евангелие от Матфея, 25:29.

38

Первый день Великого поста у англиканцев.

39

Улица в Лондоне, где примерно до начала 1990-х годов располагались редакции всех ведущих британских газет.

40

Термин буддийской философии, обозначающий подлинную, высшую реальность.

41

Политическое движение, участники которого борются за воссоединение отторгнутых территорий с исторической родиной.

42

У Гёте: «Все преходящее есть лишь символ»; отец доктора Роберта переписал ее: «Все преходящее НЕ есть символ» (нем.).

43

Представитель древней касты индийских воинов.

44

Что и требовалось доказать (лат.).

45

Позднее Средневековье.

46

Тэй – одна из крупнейших рек в Шотландии.

47

Своеобразный диалект, на котором общались низы лондонского общества в XIX – начале XX века.

48

Персонаж Ч. Диккенса.

49

Название поэмы У. Блейка, откуда взята цитата.

50

Редкий сорт ткани на основе хлопка из Перу.

51

В индуистской и буддийской медитациях – состояние, при котором исчезает сама идея собственной индивидуальности.

52

Нового жизненного пространства (нем.).

53

Две самых известных лондонских тюрьмы.

54

Имеется в виду вторжение в Англию Вильгельма Завоевателя, герцога Нормандии, в 1066 г.

55

Книга молитв суточного богослужебного цикла.

56

Принятое в колониальные времена название стран Индокитайского полуострова.

57

«Паскаль носил в душе водоворот без дна» (фр.) – цитата из стихотворения Ш. Бодлера в переводе К. Бальмонта.

58

Растение, известное содержанием психоактивных веществ.

59

Тем лучше (фр.).

60

До скорого свидания (фр.).

61

Цитата из стихотворения У. Блейка «Лондон».

62

Цитата из поэмы А. Теннисона (1809–1892) «Принцесса».

63

Тест Роршаха с 1921 года применяется медиками для исследований психики человека и выявления ее отклонений от нормы.

64

Страна изобилия и праздности в европейских средневековых легендах.

65

Противоборствующие божества из иранской религиозной мифологии.

66

Английский врач, создавший сексологию как науку (1859–1939).

67

Крор – 10 миллионов индийских или пакистанских рупий.

68

На санскрите – самый мистический слог в индуизме, считается истинным источником духовности. (См. выше.)

69

Томас Стернз Элиот (1888–1965) – англо-американский поэт, драматург и литературный критик.

70

Шакти (санскр.) – мощь, сила; в тантризме, шиваизме и шактизме – супруга бога Шивы; в более широком смысле – женская творческая сила Шивы.

71

У нас этот роман писателя-фантаста Т. Старджона известен как «Мир вполне мог погибнуть».

72

В «Путешествиях Гулливера» – люди, обреченные на вечную жизнь в бессильной старости.

73

Герой древнегреческой мифологии, долгожитель.

74

Первое послание к Коринфянам святого апостола Павла, 15:32.

75

Строфа из написанного на латыни сочинения Гая Валерия Катулла «К Лесбии»:

Солнце пусть и уйдет, и вернется; Лишь померкнет свет дня, беспросветная тьма Воцарится для нас бесконечно. Дай же тысячу мне поцелуев.

76

Опера Г. Генделя.

77

«Мой Внутренний Голос, дорогой Фарнаби, совершенно прав» (фр.).

78

Британский эквивалент министра финансов.

79

Героиня романа Ч. Диккенса «Лавка древностей».

80

Иоганн Экхарт (1260–1327) – немецкий философ-мистик.

81

Игра слов. Слово spirit в английском языке может означать, в частности, и «дух», и «спирт».

82

Rallentando (ит.) – музыкальный термин, означающий «замедленнее».

83

Нинон де Ланкло (1623–1705) – знаменитая французская куртизанка, литератор и хозяйка поэтического салона.

84

Джулиана из Нориджа (1342–1416) – одна из наиболее известных английских писательниц мистической школы.

85

Екатерина Генуэзская (1447–1510) – итальянская католическая святая и ученый-мистик.

86

Иначе я не могу (нем.).

87

Павиан (лат.).

88

Крошка Морфиль (фр.).

89

Я… шоколад, ты… любовь (нем.).

90

Глубокое (нем.).

91

Влюбленных до истерики Мужчин намучив всласть, Красотка из Америки На Корфу собралась (фр.).

92

Бациллы сапа (лат.).

93

Все (лат.).

94

Во имя Бабуина (лат.).

95

Человеческий голос (лат.).

96

Юкка глориоза (лат.) – древовидное растение семейства агавовых.

97

Трехзубчатая полынь (лат.).

98

Латинское название вида кактуса.

99

Современных удобств (фр.).

100

В естественном виде (фр.).

101

Смерть от любви (нем.).

102

Оплошность (фр.).

103

«Бессмертная женщина всегда нас возвышает. Бессмертная женщина всегда…» (фр.).

104

«Ночь свадебной была, торжественной, священной…» (фр.).

105

Глас пролетариата – глас дьявола (лат.).

106

Глас дьявола – глас церкви (лат.).

107

Латинские названия возбудителей болезней сельскохозяйственных культур.

108

Очень тихо… тихо… довольно громко (ит.).

109

«Слава тебе, пресвятое тело» (лат.)

110

«Дон Жуан» (ит.).

111

К вящей славе господней (лат.).

112

К вящей деградации человеческой (лат.).

113

После этого или вследствие этого (лат.).

114

Человек слабоумный (лат.).

115

Я – Беатриче (ит.).

116

Все преходящее подобно (нем.).

117

Знаменитая любовница, роковая женщина (фр.).

118

Кофе с молоком (фр.).

119

Исцеленный рогоносец (фр.).

120

Тем паче (лат.).

121

Повод к войне (лат.).

122

Ах, куда же ты закатилось, / Солнце светлой былой любви? (ит., перевод П. И. Чайковского).

123

Наплевать (фр.).

124

Нечто невыразимое (фр.).

125

Голос и больше ничего (лат.).

Content

Олдос Хаксли
Остров. Обезьяна и сущность. Гений и богиня (сборник)

Остров

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

I

II

III

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Обезьяна и сущность

I. Тэллис

II. Сценарий

Гений и богиня

Примечания