Сергей Алексеев

― КЛЕЩ ―

1

Вадьку Старухина определили помбуром второго разряда к усатому бурильщику Ганькину. Начальник партия так и сказал: иди, мол, в лагерь буровиков да найди там усатого.

— Что это за должность? — переспросил Вадька.

— Помощник бурового мастера, — объяснили ему.

«Ого! — довольно подумал Вадька. — Сразу в помощники!» И, выбирая путь посуше, чтобы не промочить в болоте новые венгерские башмаки на платформе, отправился к палаткам буровиков. Как ни старался Вадька, все же начерпал в башмаки густой коричневой грязи и по колено уделал новенькие джинсы. «Да! Тут не Европа, — заключил он, чавкая ногами по жиже, взбаламученной гусеницами тракторов, — резервация какая-то! Начальство с кольтами, будто ковбои. Все хмурые, разговаривать не хотят… Ну и черт с ними! Переживем!»

Вадьке стало весело. Он остановился, опустил портфель на мох, руки упер в пояс, словно там и в самом деле было два отличных пистолета, и оглядел себя. «Прилично! — оценил он. — А что? Могут и отвалить какой-нибудь задрипанный смит-вессон на всякий пожарный. Я же теперь почти начальник!»

В палатке усатый Ганькин спал на раскладушке, затянутой пологом, храпел, словно в носу у него стоял клапан: вдох — звучно и раскатисто, выдох — со свистом и шипением. Вадька по-хозяйски отдернул край полога и сказал, нажимая на первые буквы:

— Здарово, карифан!

Ганькин перестал храпеть, сонно вздохнул, раскрыл один глаз и сел.

— А второй? — спросил Вадим.

Ганькин пошарил рукой по раскладушке, отыскал черную повязку и приладил ее на голове — спрятал закрытый глаз. Вадька успел увидеть, что веки этого глаза срослись, будто размазанные.

— Откуда ты взялся такой? — без любопытства спросил Ганькин и стал обувать сапоги.

При виде повязки Вадим чуть смутился.

— Прислали. Помощник бурового мастера Вадим Старухин, — представился он.

Только теперь Ганькин цепким единственным глазом осмотрел парня и спросил:

— Времени сколько? Вадька глянул на часы:

— Шесть без четверти, старик.

Уселся на чурку возле стола и снял башмаки:

— Тоска тут у вас. Платформа не выдерживает…

— На смену готовься. В ночь пойдем, — буркнул Ганькин.

— Так сразу? — опешил Вадька. — Мне смокинг в порядок привести надо…

— Хорош балабонить! — оборвал его Ганькин сердито. — Если вкалывать приехал — переодевайся!

— А я так, — неожиданно согласился Вадька. — Я же помощник.

Ганькин ухмыльнулся, скользнул взглядом по его махровой сорочке и молча натянул толстую брезентовую робу, заляпанную густым глинистым раствором.

На буровой двое мужиков колотили кувалдами подвешенную на тросе трубу — выбивали керн. Один из них, увидев Ганькина с Вадькой, бросил кувалду и облегченно сказал:

— Вот и смена пришла…

Ганькин деловито обошел станок, потрогал рычаги, ручки, сосчитал стоявшие пучком трубы.

— Сколько?

— Сорок, — ответил тот же мужик. — Рыхлятина кончилась, коренные идут. А кого это ты привел? — спросил он, разглядывая Вадьку.

— Вадим Стариков. Помощник бурового мастера, — серьезно объяснил Ганькин.

— Старухин, — с достоинством поправил Вадим.

— А чего он у тебя как на бал явился? — полюбопытствовал мужик.

— Начальство!

Мужики разразились хохотом, а любопытный аж присел, вытирая слезы грязной рукой. Молчал только Ганькин, невозмутимо рылся в ящике, перебирая коронки и какие-то детали.

Вадька растерялся, однако виду не показал, а сунул руки в карманы и отвернулся. «Чего забалдели? — подумал он и огляделся. — Должностей напридумывали. Помощник!.. Весь в глине тут уделаешься…»

Потом началась работа, и командовать оказалось некем. Ганькин стоял за рычагами, то и дело визжал трос лебедки, тарахтел дизель, станок дрожал, а Вадька здоровым ключом закручивал трубы. И как только очередная труба скрывалась в скважине, его обдавало резкой струей раствора. Вадька отпрыгивал, но всегда с опозданием, пытался грязными руками почистить одежду, однако Ганькин взмахом головы показывал — крути трубу! — и Вадька крутил, испуганно поглядывая в единственный глаз напарника. И за все время ни разу не остановились, не перекурили. Вадька суетился, не зная, что делать, какой взять ключ, в какую сторону крутить, и ключ был скользкий от раствора, и доски под ногами тоже, а пучок труб убывал медленно, и элеватор бегал вверх-вниз, норовя стукнуть по голове. Невозмутимый Ганькин словно не замечал этого и время от времени, когда Вадька совсем терялся, коротко, одним словом объяснял, что делать.

Когда окончили спуск и Ганькин включил вращение снаряда, Вадька сел на пустые керновые ящики и с ужасом оглядел себя.

— Как должность? — Ганькин закурил.

Старухин промолчал, стряхнул грязь с пальцев и понял, что теперь эти диковатые бородатые «коллеги» станут «балдеть» над ним при любом случае.

— Ничего, — заключил Ганькин. — Это поначалу хреново — оботрешься. Сам-то откуда?

— Европа, — привычно ответил Вадька и торопливо добавил: — Рига. Из Риги я…

И только сказал — вспомнил Ригу, себя там и что это было совсем недавно, вспомнил свою компанию, все: кафе, Людмилу, Ромкин «жигуленок»…

2

— Старик, — говорил Ромка, лениво, одной рукой вращая баранку, — тебе не кажется, что мы засохли и скоро вымрем?

Вадька полулежал на сиденье, иногда бросая взгляды на спидометр — тот показывал сто двадцать, — на Людкины круглые икры и цветной купальник, ему было хорошо и чуть хотелось спать.

— Чтобы этого не случилось, — сказал он, потягиваясь, — рулим ко мне. Есть две бутылки сухаря.

— Я не о том, — Ромка убрал два пальца с баранки, большой и указательный.

— Тогда к ней в гостиницу, — Вадька ткнул в цветочек на Людкином купальнике.

— Я с другом, старик, — повторил Ромка и убрал еще два пальца. Теперь обтянутый пористой кожей руль удерживался одним мизинцем. — Чтобы этого не случилось, — продолжал Ромка, — ты должен предложить такое, чтобы я не убрал и последний палец. Ну, предлагай. Что еще? В компанию? В кабак?

Вадька посмотрел через лобовое стекло на встречные машины, которые из-за тесноты шоссе, казалось, неслись прямо на них, на побелевшие от напряжения Людкины пальцы, обвившие спинку сиденья, и спокойно сказал:

— На все ее величество Удача. Ты с ней запросто, а я нет. Если ты уберешь палец, то все равно останешься жив и так же будешь сохнуть и вымирать, а этот случай для тебя будет просто забавным, очередным… Я же нет. Я не удачливый. А ты? — он обернулся к Людмиле. — Ты как с удачей? В контакте?

И только тогда Людмила закричала, тонко, пронзительно:

— Останови-и-и!

Ромка резко затормозил, машину занесло, и все подались вперед. С воем пронеслась мимо встречная, «жигуленок» прочно встал у обочины.

— Остановил. Что дальше? — спросил Ромка.

— С ума сошли! — кричала Людмила. — Кретины!

— И пошутить нельзя, — мирно сказал Ромка. — Тут тебя и оскорбят и сделают что угодно.

— Ты пошутил? — Вадька словно стряхнул сон и всем телом развернулся к Ромке.

— А ты думал…

Людмила открыла дверцу и выскочила из машины.

— Бейтесь себе на здоровье, только без меня. Я иду пешком!

— Одежду возьми, — предложил Ромка.

Людмила, не оглядываясь, зашагала по нагретому асфальту. Она была высокая, стройная, с Вадькой одного роста, крепкая. Вадька не отрываясь смотрел ей вслед.

— Психанула, — подытожил Ромка. — Дура. Где ты ее откопал?

Вадим сел прямо, напрягся, коротким движением головы поправил волосы.

— Слушай, Старухин, покупай мои колеса, а? Надоела она мне, хотя жаль старушку. Понимаешь, люблю запах новой машины, а из этой за два года все выветрилось. Бери?

Вадька, не меняя позы, предложил:

— Давай я за руль сяду. Ромка дернул плечами:

— Пожалуйста… Можешь не пробовать. Сам знаешь — ласточка.

Вадька пересел за руль, запустил двигатель и тронул машину. Людмила была уже далеко, и когда Вадька догнал ее, она не обернулась, шла зло и напористо, и волосы колыхались в такт шагам, — просвеченные солнцем, будто таяли в нем. Несколько метров машина шла рядом. Людмила шагала справа, по обочине, и Ромка, высунувшись из окна, говорил:

— Девушка, девушка! Не спэши, девушка, садысь к нам, прокатим…

Вадька надавил тормоз, заставив Ромку стукнуться о дверцу, схватил с заднего сиденья платье, сумочку Людмилы и вышел из машины.

— Ты куда, старик? — забеспокоился Ромка.

Вадька догнал Людмилу, набросил ей платье на плечи и, заглядывая в лицо, боком пошел рядом. Через минуту мимо с визгом пронесся «жигуленок», мелькнули сгорбленная фигура Ромки и руки, крепко держащие руль.

— Мог ехать с ним, — бросила Людмила. — Я одна пойду.

— Не мог, — сказал Вадька. — Оставить бедную женщину на дороге, тем более голой…

Людмила остановилась и в лицо ему выкрикнула:

— Я не хочу с тобой идти! Ясно? Убирайся!

— Ах, вы не хотите? — Вадька улыбнулся и сделал что-то вроде поклона. — Может быть, мы вам опротивели? Может быть, у нас фактура не подходит? — продолжал он нараспев говорить: — Может, вас на свеженькое потянуло?

Людмила сделала шаг и, откинув голову, рассматривала Вадьку, будто оценивала — ладно ли сидит на нем джинсовая курточка? Вадька внезапно смел со своего лица улыбочку:

— Ты же со мной… Все уже знают! Докажи теперь! А еще чего-то…

Она ударила его по лицу. Не ладонью, не пощечину дала, а кулаком ударила умело, по-мужски. Вадька отпрянул, а Людмила быстро пошла вперед, и волосы ее уже не трепетали и не сливались с солнцем, а торчали над худой длинной шеей бесформенной кучей рыжих стружек. И грация, что была в ней минуту назад, исчезла. «Дура! — со злостью подумал Вадька и догонять не стал. — Ромка прав. Корчит из себя девочку…» Он покрутил оставшуюся в его руках Людмилину сумочку. В ней что-то бренчало и шелестело. Ему захотелось трахнуть сумочку об асфальт так, чтобы брызги разлетелись в разные стороны, чтобы памяти не осталось. Однако не бросил сумочку, а нацепил на шею, как носят сумки автобусные кондукторы, и вышел на середину дороги ловить попутную машину.

Автомобили шли, не сбавляя скорости, и Вадька шарахался от каждого, размахивал руками, кричал, но никто не останавливался. Мельком он видел довольные, ленивые лица, неестественно крупные загорелые руки, властно обхватывающие руль, хохочущих мужчин и женщин на задних сиденьях. Кто-то нехотя погрозил пальцем, не шали, мол, юноша, на дороге, кто-то на ходу вышвырнул пустую бутылку, и она не разбилась, ударившись, а с дребезжанием покатилась к бордюру. Лишь какая-то девица в синей «Волге» повернулась к Вадьке и долго на него смотрела, объясняя что-то своему спутнику, наверное отцу. Лицо, смазанное скоростью и блеском стекла, маячило белым пятном, пока даль и горячий воздух не растворили и лицо, и синюю машину. Вадька не пытался больше останавливать попутную, встал на осевой линии, высокий, длинноногий, безразлично провожал глазами зачастившие автомобили и чувствовал себя страшно одиноким, никому не нужным; и будто весь мир от него отгородился, спрятался за стеклами, шторами, японскими жалюзи и проносится мимо, замечая его на дороге как помеху, не более, и никому нет дела, что у Вадьки противно на душе, что он остался один. С трудом запихав руки в узкие джинсовые карманы, Вадька ссутулился и побрел серединой дороги к городу, Ему сигналили, но он не оглядывался.

У знака «Остановка запрещена» тяжелый панелевоз, обогнав Вадьку, заскрипел тормозами, из кабины высунулся шофер, коротко стриженый жилистый парень лет тридцати пяти.

— Эй ты! — крикнул он. — Иди-ка сюда! Вадька подошел:

— Чего?

— Садись. Нашел место для прогулок.

Когда Вадька забрался в кабину, шофер недовольно спросил:

— Лет сколько?

— Двадцать четыре.

— А ума все нет, — определил шофер. — Что, с девчонкой поссорился?

— Нет, — сказал Вадим, — не поссорился. Так…

— Судьбу испытываешь? Знал я одного такого. По Верхоянску. Все храбростью козырял: плевал, говорит, я на эту суету. Удачливым себя считал, заработать больше всех хотел.

— И что? — с любопытством спросил Вадька.

— Ничего. В одиночку на зимней трассе ездить запрещалось — четыреста верст, шестьдесят морозу. Уехал один… Нашли через день. Полетела коробка скоростей, залез под машину. Короче, машина скатилась и баллоном придавило кисть руки. До половины лишь сумел кость перегрызть. Замерз. Шестьдесят градусов не шутка.

— Анекдот, — сказал Вадька.

— Дура ты, — буркнул шофер и прибавил скорость.

Вадька помолчал, обдумывая, и вдруг спросил:

— На колеса там заработать можно?

Шофер насупился, оглядел Вадьку и не ответил.

— Сколько за колеса пахать надо? Год? Пять?

— Пешком ходить надоело? — спросил шофер.

— Колеса — первое дело, — вспомнил Вадька Ромкины слова.

— Попробуй, может, и заработаешь, — безразлично сказал шофер и всю дорогу до города больше с Вадькой не разговаривал.

А Вадька смотрел вперед и несколько раз поймал себя на мысли: вот-вот из-за поворота мелькнет фигура Людмилы с тающими на солнце волосами.

Вадька жил в двухэтажном старом доме, зажатом с двух сторон новыми многоэтажками. Окно его квартиры (девять квадратных метров) выходило во двор и зияло, как снарядная пробоина, в красной, выщербленной от времени стене. Квартира осталась от матери. После работы Вадька обычно обитал у Ромки, где часто собиралась веселая компания. Летом выезжали на пляж или в лес, вечером шли в кафе или опять те к Ромке. Примерно раз в год компания распадалась, кто-то уезжал, кто-то выходил замуж пли женился и откалывался. Но проходил месяц-два, созванивались — собирались старые, появлялись новые, веселые, беззаботные, и начиналось все сначала: Ромкины комнаты, пляж, лес, кафе, опять Ромкины комнаты…

Ромка часто отдавал машину Вадьке, когда был занят в институте, и Вадька колесил по улицам, катал знакомых и незнакомых девчонок, в небрежно-ленивом тоне врал про дядю-министра и что работает в секретной организации, или вообще придумывал невероятные истории.

Часто верили. Людмила тоже поверила.

Людмила тогда безуспешно ловила такси, было около двенадцати ночи, улицы опустели, и Вадька, заметив ее, остановился. Она долго не хотела садиться, но Вадька убеждал ненавязчиво, даже безразлично, и они поехали.

— Куда? — спросил Вадька.

— Знаете, — сказала Людмила, — я только сегодня приехала и не могу устроиться в гостиницу.

— Что ж, попробуем помочь, прокатимся.

Катание затянулось. Вадька успел за это время набрать кучу историй, но, когда в последней гостинице сказали, что мест нет, зашел в тупик.

— Вы извините, — сказала Людмила, — что я затруднила вас. Я вам заплачу, — и стала доставать деньги.

— Не надо, — отказался Вадька. — И куда же вы теперь?

— До утра недалеко, погуляю или уйду на вокзал.

Вадька отчаянно соображал и колебался. Мысль отвезти к себе домой была, но… после вранья… А потом машину отгонять в Ромкин гараж надо…

— Ладно. Я отвезу вас в один дом, там живет мой друг, его нет сейчас, а ключи у меня.

— Что вы! Нет-нет. Я не поеду. Я лучше на улице погуляю, — Людмила хотела выйти из машины, но Вадька осторожно взял ее за руку.

— Я же вам помочь хочу, — сказал он, — а вы думаете бог знает что.

Вадька загнал машину в глубь двора, в темноте поднялись на второй этаж, он держал ее за локоть, шепотом говорил, где нужно пригнуть голову, чтобы не удариться о косяк, но когда, пропуская ее вперед, входил в двери, послышался нарочито громкий голос соседки: «Опять девицу приволок!» — Вадька испугался: вдруг Людмила услышит, и поскорее протолкнул ее вовнутрь.

Людмила осмотрела комнату, задержала взгляд на отцовском портрете, села на край дивана.

— Ну вот, — заключил Вадька. — А так бы вас могли на улице и хулиганы остановить или грабители.

— Я не боюсь ни хулиганов, ни грабителей.

— Ого! — изумился Вадька. — Владеете самбо, каратэ, джиу-джитсу?

— Да нет… Просто мне по должности их нельзя бояться, — Людмила смутилась. — Хотя вы правы, я немного владею вольной борьбой.

— Каш-ма-ар! — протянул Вадька. — Это что за должность такая?!

— Я следователь…

Ключ у Вадьки выпал из рук, и чертик на брелке уставился на него злорадными глазами. Кровь толчками ударила в голову, лицо будто распухло.

— Вы один живете? — спросила Людмила. — У вас чудесная комната!

— Один, — буркнул Вадька. — А вы это… надолго к нам?

— В отпуск. Всего на месяц. Первый раз отправилась в путешествие, и видите, как не везет… Впрочем, почему не везет? Везет! Вас вот встретила. Знаете, а у нас дома раньше стояла такая же старая мебель. Комод точь-в-точь такой! И даже будильник…

Людмила говорила так, словно с самой первой минуты знакомства знала, что живет Вадим в комнатушке, с дряхлым комодом, один, со злыми соседями, будто он и не расписывал ей родственников-министров и знакомых-дипломатов и что машина у него уже третья по счету.

— Ну, я пошел? — спросил Вадим, глядя в сторону. — Машину отогнать надо… А вы устраивайтесь, вот диван, одеяло и простыни в шкафу, умывальник там, — он показал за отгородку в углу.

— А вы где ночуете? — участливо поинтересовалась она.

— Там… Где-нибудь, — замялся Вадька. — У друга… Чья машина…

Людмила неловко встала с дивана:

— Хулиганов я не боюсь. А одна в чужой квартире — да. Так что не оставляйте меня одну. Коли взялись быть благородным, то уж оставайтесь им до конца. Верьте, вам это идет.

Вадька постелил себе в углу около умывальника, не раздеваясь лег. Долго слушал, как в полумраке комнаты тихо и ровно дышит Людмила, уж было успокоился, но вспомнил, с какой небрежностью час назад врал ей, и, кажется, первый раз в жизни ощутил стыд, глубокий и жаркий, аж в висках заломило. Хотелось сделаться маленьким и незаметным или вообще тихо уйти, чтобы она проснулась утром — а его нет. Соберется и уйдет. А Ромке потом можно будет трепануться: мол, дама была! Цветочек! Утром еле избавился — хочу у тебя жить и все… И надо сказать это так, между прочим: тогда поверит.

Людмила зашевелилась, и старый диван громыхнул пружинами. Вадька вздрогнул, открыл глаза. Рассветное небо серело за окном. Желтые, неумело наклеенные обои вспучились бесчисленными бугорками и казались обрызганными грязью. Мебельная рухлядь клонилась, горбилась, шаталась и выглядела куда ужаснее, чем раньше. Единственное, на чем задержался взгляд Вадьки, — легкое цветное платье Людмилы, аккуратно висящее на стуле.

Когда совсем рассвело, Людмила тихо оделась и хотела уйти.

— Если хотите, — предложил Вадька, — можете жить здесь. В гостиницу все равно не устроитесь.

— Я вам благодарна за приют, — улыбаясь, сказала Людмила. — Вы добрый человек. Но я лучше буду жить в гостинице.

— Вы, наверное, соседей моих испугались, — засмущался Вадька. — Не обращайте внимания. Они всегда были злые, сколько я помню… Из-за квартиры все. Нас с мамой подселили сюда, я еще маленький был… Вам в гостинице скучно будет. А я бы вас со своей компанией познакомил. Ребята — во!

— Спасибо, Вадим. Я с удовольствием хотела бы познакомиться, если они все такие, как вы. А жить все же пойду в гостиницу.

Вадька вздохнул. Появление Людмилы в его неуютной, всегда неприбранной комнате и радовало и смущало. В квартире много раз были девчонки, всякие: замужние школьные подруги, из компании и просто случайные — с танцев, из кафе, с пляжа.

Последние иногда оставались и ночевать, но того чувства, которое испытывал Вадька сейчас, никогда не было. Наоборот, противно было видеть лица с размазанной краской на жидких ресницах, припухших веках, противен был привкус губной помады во рту, вид брошенного на пол скомканного женского белья.

Вадька снова бросился на поиски места в гостинице. Выезжая со двора, остановился на углу у телефонной будки, пошел звонить Роману. Людмила оставалась в машине.

— Как улов? — спросил Ромка.

Вадька посмотрел на Людмилу. Она сидела настороженно и в то же время спокойно. Солнце било сквозь заднее стекло, и волосы ее светились, как фонарик.

— Замолчи, старик, — сказал Вадим.

— В ГАИ попал?

— Нет.

— Гони машину. Мне на работу надо.

— Слышь, тут такое дело, — начал Вадька, но Роман прервал:

— Через пятнадцать минут жду.

Вадька повесил трубку, хлопнул дверью будки и заметил, как вздрогнула Людмила.

— Вы не беспокойтесь, — сказала она, когда он сел в машину, — я лучше на такси…

— Обойдется, — бросил Вадька и дал газ.

Людмила устроилась в гостинице на окраине города. Вадька выяснил у администратора номер телефона, проводил Людмилу в номер и вдруг почувствовал, что не хочет уходить от нее…

— Я позвоню? — спросил он.

— Хорошо, только вечером.

Сейчас Вадька вернулся в ту же комнату, пустую, неуютную, кинул сумочку на стол и вспомнил, что эта сумочка лежала точно так же в ту ночь, когда здесь была Людмила. Тугая жалость к себе выдавила из глаз слезы. Вадька упал на диван и собрался в комок.

В осень, когда Вадька вернулся из армии, умерла мать.

— Слава богу, — шептала она бледными губами в день смерти, — дождалась все-таки… Все боялась — раньше умру. Думаю, соседи-то, — мать с трудом глянула на дверь и приглушила голос, — займут комнату… Они же такие, ни на какой закон не посмотрят… Где б ты тогда жил?

Вадька сидел у кровати рядом с молоденькой врачихой, забывшей надеть белый халат, плакал. Врачиха плакала тоже. Вадьке было стыдно перед ней за слезы, но он все равно плакал.

— Прости уж, что выучить не успела, — говорила мать, — самому придется… Постарайся жить не хуже людей.

Вадька плакал сильнее.

После смерти матери Вадька с неделю ходил молчаливый. «У меня мама умерла», — говорил он к месту я не к месту и опять замолкал. Пошел на завод устраиваться на работу. Суета, толкотня, гул, все спешат, все крутятся, мечутся. Хотелось чего-нибудь такого, а чего именно — он не знал. Денег не было, но как раз осенью Вадька познакомился с Романом. Стал занимать у него тройки, пятерки. Тот давал и возврата не требовал. Наконец Вадька оказался в телемастерской, куда его приняли учеником. Обрадовался, наказ матери вспомнил. Определили Вадьку к старому мастеру Аркадию Васильевичу. Наставник Вадьке понравился: старый и мудрый, как в кино. Выслушал он Вадькину историю, сдержанно посочувствовал, по плечу хлопнул, взбодрил:

— Ничего, парень. На ноги поставим!

Вадька учился паять, искать неисправности, читать схему — удавалось. Однако ремонт Вадьке пока не доверяли, а усадили в отдельную комнату распаивать старые телевизоры.

— Экономить надо, — учил Аркадий Васильевич, — беречь добро. Каждая деталь денег стоит. Выбросил ее, и пропала, а мы эту детальку в дело пустим. Пусть-ка еще поработает!

Часто Вадьку отпускали с работы пораньше. Ты, мол, отдыхай, молодой еще, наработаешься. Однажды поздним вечером Вадька шел мимо мастерской и увидел свет в окнах. Подошел ближе, заглянул: Аркадий Васильевич; и другие мастера еще не ушли. Вадьке стало стыдно. Двери с улицы оказались запертыми, и он вошел через черный ход.

В мастерской яростно спорили и матерились. На столе Вадькиного наставника валялись пустые бутылки, а он сам размахивал руками и кричал, что все мастера — алкаши и тунеядцы и он вовсе не собирается делить деньги за халтуру на всех поровну. Мастера не соглашались, тоже кричали, обещали, что набьют Аркадию Васильевичу морду, что они не станут больше халтурить в общий котел, да еще и молодому накажут, чтобы не связывался с ним. Увидев Старухина, мастер разозлился еще пуще:

— Тебя тут только не хватало! Что? Тоже за паем пришел?!

Вскоре Вадьке действительно стал перепадать тот самый пай. Днем Вадька работал на «план» — чинил под руководством мастера телевизоры, оформленные квитанциями, а вечером — чинил левые, для самых сообразительных клиентов.

Аркадий Васильевич слово сдержал, на ноги Вадьку поставил. Через год Вадька постиг все тайны мастерства и работал самостоятельно. Случай, когда Вадька попал к дележу и мастер накричал на него, забылся, да и вообще отношение к «молодому» изменилось. Его признали своим. Особенно нравилось Вадьке ходить по вызовам. Расстроенные владельцы экранов относились к нему с надеждой и доверием, и Вадька чувствовал себя специалистом высшей марки.

— Ну, что у вас тут? — бросал он и ковырялся отверткой в каше деталей. Хозяева смотрели на Вадьку как на волшебника. Если же некоторые строптивые и придирчивые «телеманы» возмущались качеством прежнего ремонта, ворчали и грозились пожаловаться, Вадька тут же ставил совершенно ошеломляющий Диагноз и заставлял отвозить телевизор в мастерскую.

Как-то раз ремонтировал телек у одной бабуси. Старушка хлопотала, готовила угощение, рассказывала про свою умную внучку и восхищалась золотыми руками молодого человека.

— Тебе до самой смерти хватит! — говорил польщенный Вадька, впаивая старые детали из демонтированных телевизоров. — Может быть, и внучке твоей останется.

Обрадованная бабуся вручила Старухину трояк и обещала советовать всем знакомым в случае чего вызывать только его — Вадима Старухина. В это время в прихожую кто-то вошел и странно знакомый голос спросил:

— Что, бабушка, мастер пришел?

— Да-да! — ликовала старушка. — Мастер! Такой славный парень!

Вадька выглянул в прихожую. Трояк прилип к вспотевшей ладони и захотелось спрятаться. Около вешалки стояла та самая врачиха, что сидела и плакала возле его умирающей матери. Она узнала Вадьку, обрадовалась, протянула руку:

— Здравствуйте! Вот вы и выучились, мастером стали.

Бабуся прикрыла ладошкой рот, и глаза ее лукаво забегали. Вадьке тоже следовало подать девушке руку, но в ладони лежала мокрая тропка, и он так растерялся, что чуть прибор из-под мышки не выронил. Так, без слов, и бросился к двери.

Долго ходил по улицам, вспоминал мать перед кончиной, врачиху, ругался себе под нос, отчаявшись, хотел выбросить злосчастную тропку — не выбросил. Положил в задний карман брюк.

— Какая разница? — размышлял он вслух. — Я взял эту тройку или бы взял ее кто другой?.. Все равно бы взяли. Аркадий Васильевич, между прочим, сам намекает клиенту — дескать, заинтересовать надо… А здесь сами заинтересовали…

Ромка всегда лениво слушал Вадькины рассказы про «калым», брезгливо морщился и бросал:

— Какая пошлость, старик…

— Сфера обслуживания, — горячился Вадим. — Что бы ты понимал!

— Смени занятие, — советовал Роман.

— А куда идти? — пожимал Вадька плечами. — Не в контрабандисты же!

— Ну Старухин! А еще мастер! Иди в перекупщики стеклопосуды, — говорил Роман, и Вадька терялся: шутит или нет?

— Устрой к себе в экспериментальные мастерские, — просил Вадька, хотя знал — не устроит. Скажет — там специалисты нужны, а ты просто мастер. И обязательно подчеркнет это слово. Какие специалисты требовались в Ромкином НИИ — Вадька так и не понял. Ему казалось, паять детали для космических кораблей наверняка он бы смог. Иногда Вадька даже обижался на отказ:

— Да я любой телек с закрытыми глазами!.. Что я, не специалист? У Аркадия Васильевича спроси!..

— Специалист, — серьезно подтверждал Ромка. — Еще какой! — и хохотал.

Вадька злился. Он никак не мог увязать Ромку этого, который вместе с ним пил, катал девчонок и сидел в кафе, и того, который работал в недрах серьезного института,

3

Ночью Вадька замерз. Промокшая от пота и раствора одежда не грела, и он дрожал так откровенно, что Ганькин заставил его развести костер. Палить костры Вадька научился в лесных прогулках и быстро справился с этим делом. Когда огонь разгорелся, он так жался к костру, что запахло паленым: штанина замызганных джинсов прогорела в трех местах. Ганькин лишь головой покачал.

Шести утра Вадима еле дождался. Готовя смену к сдаче, откашлялся и робко произнес:

— В сухое бы переодеться…

— Получи на складе, — буркнул Ганькин. — Раньше кем работал?

— Телеки ремонтировал…

— А сюда что?

— За романтикой.

— А-а! — протянул Ганькин. — Ну-ну…

Вадька не мог уснуть, все тело ломило от усталости. Мешали храп Ганькина и видение: длинные тяжелые трубы, трясущийся станок и Ганькин серьезный глаз. Вадька крутился в непривычном спальном мешке, думал о Людмиле, вспоминал, как она легко картавила на французский манер, смешно произнося его фамилию — Старухин, как читала неизвестного Вадьке поэта Николая Рубцова, как настороженно, украдкой рассматривала шумную Вадькнну компанию…

…Людмила стояла в лоджии, прямая, строгая, смотрела на редкие огни ночного города. Вадька появился шумный, веселый, ссутулился, облокотившись на перила рядом с ней.

— Дышать тяжело… — не ожидая вопроса, пояснила Людмила.

— А-а… Я думал, тебе наша толпа не понравилась. Хорошая толпа, правда? Балдеж сплошной!

— Толпа хорошая, — не оборачиваясь, задумчиво произнесла Людмила.

— Во-во! — обрадовался Вадька. — Хохмачи! Особенно Ромка!

— Кто он? — спросила Людмила.

— Ромка? У-у-у! В институте работает, коллега. Разрабатывает системы радиоуправления. Что-то аж с космосом связано. Спец — высший класс. Убедились: в квартире все на автоматике.

— Своими руками?..

— Железно! До последней кнопки! — уверил Вадька. — Одна свеженькая Ромкина дама засомневалась: мутата, говорит, не верю. Подходит к бару, а он неожиданно открывается и бац ей по носу! Толпа в экстазе, дама в истерике, ну и… — Вадька запнулся и умолк.

— Как это — свеженькая?

— Ну… — замялся Вадька, — новая, значит. Недавно познакомились… В нашем обществе все запросто. Пришел, делай что хочешь. Ну, в смысле там, пить можно, на полу валяться, кто хочет, стихи читать, даже посуду бить разрешается… Вот только музыка… по вкусу хозяина. У него, знаете, так устроено — стереоэффект — во!

— Какие же у него вкусы?

— Реакционер! Консерватор! — махнул рукой Вадька. — Классику шурует. Труба, орган, скрипка.

— А эти две девушки — кто? — поинтересовалась Людмила.

— Наверное, привыкли допрашивать?.. У вас это здорово получается.

— Что вы. Просто любопытство, — Людмила наконец обернулась к Вадьке.

В ее глазах отражались огни, и он заметил это. Протянул руку и осторожно тронул волосы, словно проверил — явь ли то, что она здесь стоит, с ним. Встал в прежнюю позу и сказал:

— Так. Бывшие Ромкины дамы приходят. По инерции…

Дверь в лоджию распахнулась, и появился невысокий бородатый парень.

— Согрей женщину, тюфяк! — посоветовал он и улыбнулся Людмиле.

Вадька хотел обнять ее, но Людмила отшатнулась, и он неловко опустил руки.

— У нас в Риге холодно! — объявил бородатый и, еще раз улыбнувшись, исчез.

Потом выходили те две девушки, постояли, покосились на незнакомку, долго шептались, смеялись, а Вадька выходил из себя: мешают! Когда наконец девицы покинули лоджию, одна нарочито громко шепнула:

— Представляешь, фурор! Старухин, говорят, попал в лапы правосудия! Спасать мальчика надо.

Вадька еле сдержался. Хорошо, вышел Ромка. Он принес большую мохеровую кофту и набросил Людмиле на плечи.

— Если хотите, — благосклонно, как подобает хозяину, добавил он, — в дальней комнате музыка. По вашему вкусу. Там, кстати, сейчас никого.

Вадька знал, о чем говорит Ромка. Ему стало не по себе, а тут еще, когда хозяин ушел, Людмила спросила:

— Это все ваши друзья?

— Ну… само… естественно! — нашелся Вадька.

— Понятно.

Вадька растерянно придумывал — что бы это такое сказать, чем бы заинтересовать ее, развеселить? Набор многозначительных междометий здесь явно не подходил. Наконец Вадька выбрал самое нейтральное и, по его мнению, неотразимое:

— Вы богиня…

Прозвучало совсем уж глупо, и Вадька почувствовал это. Надо было продолжать разговор, иначе, думал он Людмила уйдет. Зачем ей такой неинтересный спутник? Она сюда приехала отдыхать, развлекаться, а не мерзнуть в лоджии у какого-то Ромки. Вадьке хотелось оказать что-нибудь умное, интригующее, но в голове крутились лишь обрывки каких-то разговоров про западные кинобоевики, про ночные кабаре и еще всякая ерунда, нахватанная из споров в компании и телемастерской. Он даже обрадовался, когда придумал, о чем можно поболтать с Людмилой. Конечно же о преступниках! Вадька * закурил, деловито поинтересовался:

— И как же вы их вылавливаете? Этих самых… ну… паразитов?

— Паразитов вылавливает санэпидстанция, — отрезала Людмила.

— Хе-хе! — хохотнул Вадька, но было не смешно. — Я хотел сказать — паразитов общества.

— Я не вылавливаю. Я занимаюсь профилактикой, — сухо ответила Людмила.

Вадька знал, что такое профилактика. Он не раз проводил ее для телевизоров тех предупредительных клиентов, которые покупали годовые талоны на обслуживание. И знал еще Вадька, что дело это нудное, поскольку такие клиенты всегда были назойливые, вызывали по пустякам.

— Неблагодарный труд, — сказал Вадька и уже про себя закончил: «Пашешь — а навару нет».

— Мне нравится, — бросила она и, чуть помедлив, спросила: — Вы молчать умеете?

Вадька сообразил, что Людмила расскажет какую-нибудь детективную историю, а может, даже попросит помощи: не очень-то верил, что она приехала в Ригу отдыхать. Наверняка с каким-нибудь заданием: шайку там раскрыть или еще что. Все они так приезжают, будто бы в отпуск, а сами раскручивают какое-нибудь дельце.

— Конечно! — с готовностью сказал Вадька и придвинулся к Людмиле ближе. — Тайна вклада…

— Так помолчите, — бросила она.

— Я могу, но… — обескуражился Вадька.

— Все равно не о чем говорить. Так что молчите. Вы же не клоун, а я не публика.

«Все, — подумал Вадька, — уйдет. За мальчишку меня считает, даже разговаривать не, хочет. Ромка не зря говорил, что я форменный лопух. Любую даму можно заклеить, если хорошо захотеть. Эх! Сейчас уйдет. И не остановишь…»

Не такой уж лопух был Вадька Старухин, но тут растерялся. Он уже представил, как пойдет один домой, будет проклинать себя по дороге за свою тупость, а Ромка завтра похохочет над ним, поиздевается: «С суконным рылом да в калашный ряд! Старик, это несерьезно».

— Проводите домой, — вдруг распорядилась Людмила.

Исчезновения Вадьки и Людмилы в компании никто не заметил: привычно каждый занят своим… Была мысль взять машину — гостиница далеко, времени два ночи, но Вадька вспомнил Ромкину реплику: «Свою пора иметь, не маленький».

Только отошли, Людмила спросила:

— Сколько отсюда до вашего дома?

— Четыре квартала, — удивленно пожал плечами Вадька.

— Идемте.

— Фу! — перевел он дыхание. — Я думал, вы хотели отправить меня домой.

Всю дорогу молчали. В Вадькином темном дворе Людмила остановилась и, будто вспомнив, спросила:

— Да, почему я богиня?..

— Красивая ты… — выдавил он. — И какая-то не такая…

— И только?

— Ну…

— Это еще ничего, — бросила она и зашагала дальше.

— А вы… ты что подумала?

— Всякое. И это откровенно?

Вадька хотел сказать, что да, что она ему очень нравится и он рад, что встретил ее, но это, наверное, прозвучало бы так же, как и «вы богиня», и он промолчал.

— Ты взрослый мальчишка, — сказала она еще раз перед самым порогом.

«А! К черту!» — Вадька отряхнулся от воспоминаний, вылез из спальника и сел писать Ромке письмо. Написал: «Привет, старик!» Потом пять строчек про комаров, клещей и о том, что дичь вокруг кошмарная, звери бродят и начальство с кольтами, и мужики, как пираты, с черными повязками. Хотел спросить про Людмилу, но, подумав, что Ромка все равно не ответит, заклеил конверт, сунул в тетрадку, лег и уснул. Даже храп Ганькина не помешал.

Завертелась у Вадьки Старухина жизнь. Двенадцать часов работы — столько же сна, без выходных, отгулов и праздников. Ребята-буровики разыгрывали недолго: через две недели руководящая Вадькина должность была забыта. Вадька начинал думать, что все идет не так уж плохо и жить здесь можно, не навсегда же приехал, год-полтора и хватит, заработки отличные. Незаметно для себя Вадька поверил, что не такой уж он неудачник, просто не везло временно. Людмила? Горько становилось от этого имени, иногда чуть ключ из рук не выпадывал. Вадька аж скрипел зубами и злился: «Я еще вернусь!»

После отбурки очередной скважины Вадьку отправили готовить площадку для новой и рубить колья для палаток. Он раньше уже ходил туда с геологом, который вбил колышек на берегу реки и сказал, что бурить надо здесь. Недалеко, километра четыре… Прихватив сухарей и тушенки, топор, лом, чтобы скатить валуны с площадки, Вадька отправился вниз по реке.

— Далеко от площадки не уходи, — предупредил Ганькин, — а то ищи тебя потом…

— Не боись, — успокоил его Вадька.

Он пришел на площадку, скинул груз и сел передохнуть. От каменистого берега круто вверх уходил горбатый увал, заросший корявым низкорослым кустарником. На гребне увала под верховым ветром качались редкие молодые сосны, внизу же была тишина, словно в другом мире. Вадька взял топор и полез на увал: не ставить же лагерь внизу, затопит чего доброго, да и дров близко нет. Он карабкался вверх, пробивая тропу в кустарнике, обливался потом, а когда выбрался на гребень — энцефалитка промокла насквозь. Вадька растянулся на хрустящем от сухости мху. Во рту пересохло и жгло, но воды, по всей вероятности, здесь не было. Мох под руками крошился в голубоватую пыль. Вадька перевернулся на живот и поднял голову. Метрах в полета от него, в редком сосняке, стояла большая приземистая изба с подернутой зеленым мхом крышей, обколотыми углами. Два узких окна выходили на реку, даже стекла в них поблескивали. Вадька удивился, что не заметил избу сразу, проворно вскочил и пошел, размахивая топором, забыв про усталость. «Вот и палатки ставить не надо!» — обрадовался он и крикнул:

— Эй, хозяин! Абориген!

Никто не ответил, и Вадька, заметив вокруг избы поросль густой невытоптанной травы, кустов татарника и ярко-оранжевого кипрея, сообразил, что дом пустой и здесь, наверное, лет десять никто не бывал. Стоящий когда-то над крыльцом навес рухнул и завалил вход. Вадька перерубил топором нагромождение прогнивших досок, пробился к двери. Она была закрыта на тяжелую кованую щеколду, в пробое торчал ржавый загнутый штырь. Вадьку охватил легкий страх, как в детстве, когда заглядываешь в темный подвал. Он кашлянул для храбрости, выдернул штырь и толкнул дверь.

За порогом в сенцах без окон было темно, из дальнего угла слышался странный гул. Вадька шире распахнул дверь: весь гудящий угол под потолком занимало огромное гнездо шершней. Казалось, весь угол движется, дышит, как живой. Вадим представления не имел, что такая пчелка размером в полпальца может неожиданным укусом с лета в лоб сбить человека с ног, потому он отыскал еще одну дверь и, вставив топор в щель, с трудом открыл ее.

Солнечный свет падал через окна на серый, грязный пол, вырисовывая расплывчатые рамные переплеты. В избе перегородок не было. Слева стояла квадратная печь, дальше — лавки, стол, на нем чугуны, деревянные чашки, еще какое-то барахло, в углу — широкая деревянная кровать с сопревшей грязной постелью. Вадька сделал два шага и остановился. Весь передний угол и часть правой стены были сплошь увешаны иконами, некоторые сорвались и валялись на полу. Он снял одну из икон, протер ее рукавом, повернул к свету. С темной доски на него смотрели два круглых божьих глаза, едва видна была бородка клинышком, а сбоку светлым пятном поднятая рука — то ли держащая палку, то ли просто так. Вадька повертел икону в руках, кинул на пол, бегло рассмотрел другие и уткнулся в сундук с железными бляшками и лентами на крышке. На сундуке лежала толстая книга с деревянными корками. Вадька вначале толкнул ее в сторону, чтобы сесть, но потом взял в руки, раскрыл. На серой толстой бумаге, крепкой как картон, еле просматривалась замысловатая вязь будто бы не русских букв с крючками и длинными закругленными хвостиками. По краям книга была сильно поточена мышами и с нее сыпалась мелкая бумажная труха. «Библия, — подумал он, — старье какое-то».

Но от следующей мысли Вадьке сделалось жарко а душно. Он мгновенно вспомнил, как в пору безденежья Ромка взял из отцовской библиотеки старую газету, в которой писалось про Парижскую коммуну, и они вместе сдали ее за полсотни рублей в какой-то музей. А за эту книгу и иконы… Понаслышке Вадька знал, что была когда-то староверы, которые сбегали в Сибирь и уносили с собой антикварные сейчас книги, иконы и всякую религиозную дребедень, и вроде бы даже кто-то из Ромкиной компании ездил летом в экспедицию на поиски таких вещей. Тогда Вадька просто не обратил на это внимания. А сейчас… В его руках лежала тысяча, а может быть, больше. И еще иконы!

Вадька побежал к стене и суетливо начал сдергивать закопченные доски с суровыми темными ликами, он складывал их в охапку, как дрова. Одна выскользнула и ударилась об пол. Грохот привел Вадьку в себя. Он замер, испугавшись, что его услышат, и присел на корточки. Осторожно сложил иконы в стопку: большие вниз, поменьше наверх, собрал лежащие на полу, пересчитал. Двадцать три штуки. Принес и положил па верх стопки книгу; заозирался вокруг, так же на корточках подобрался к сундуку и открыл крышку. Внутри, будто спрессованное, лежали истлевшее тряпье, чьи-то шкурки, веревки. Вадька стал выбрасывать все это на пол, острый запах прели и тряпичной пыли ударил в нос, но он не обратил внимания, шарил руками в недрах сундука и оглядывал избу. Вспотевшая Вадькина физиономия просияла, когда он выволок сразу две книги, а потом еще одну, толстую, тоже в деревянных переплетах, и с самого дна — икону, некогда завернутую в полотенце.

В сундуке ничего больше не оказалось, и Вадька с такой же поспешностью перерыл кровать, заглянул в печь, перевернул чугунки, однако, кроме современного топора, заржавевшего ружья и ножа, ничего не обнаружил. В легкой растерянности сел на пол возле богатства, перелистал книги, разглядел иконы, еще раз пересчитал и, словно очнувшись, задумался.

«И куда же теперь с этим?.. Ха! — подпрыгнул Вадька от радости и нужной мысли. — Ехать, конечно! На фига мне сейчас буровая?»

4

Вадька в спешке беспорядочно скидал в рюкзак книги, иконы, одна так и не вошла, и он хотел ее выбросить, но передумал и взял в руки. Пока скатился с увала — ободрал руки. У воды хватился, что забыл топор, постоял, махнул рукой и, оглядываясь, спотыкаясь, торопливо зашагал вниз по реке. Вадьке казалось, что задержись он на мгновение — придут мужики, отберут, потребуют разделить на всех, а он бы ни за что не отдал, потому что это его, Вадькина, удача, а если уж выпала — так не упустит ее! Вадька поправил рюкзак: выпирающие уголки икон давили в спину и растирали вспотевшее тело. Однако перекладывать не было времени, и он все убыстрял шаг, а спиной, затылком чувствовал: следит кто-то, идет за ним следом, догоняет. Оглянется — нет, пусто: река блестит, солнце палит, глыбы, сползшие с увала к воде, словно звери на водопое.

Куда идти, Вадька не задумывался. Он знал: через сотню километров река впадает в Енисей, а там, на слиянии, поселок, самолеты летают, деньги есть — аванс привозили. Он прикинул: хорошо идти — три дня, тушенку с сухарями можно растянуть, хватит. Если бы еще сегодня утром Вадьке сказали — иди пешком в поселок, — не пошел бы. Сто километров! Кош-шма-ар!

Через два поворота галечная коса вдоль берега кончилась, дальше к воде выходила щебенистая осыпь, кое-где схваченная островками голубого ягеля. Вадька попытался забраться осыпью наверх, но она плыла под ногами, как песок, ноги вязли, а с горы угрожающе свисали крупные глыбы. Пришлось возвращаться и искать подъем. Он задыхался на круче, упал несколько раз и чуть не разбил икону.

Наверху огляделся. Низкорослые деревца, курумники, кусты, приплюснутые к земле, а даль! Правый и левый берега часто синеют осыпями, между ними редко косы, чаще обрывы и завалы огромных глыб. Вадька с тоской подумал, что, может быть, зря отправился пешком!? На всякий случай спрятать находку, дождаться вертолета — и до свидания! А если узнают мужики? Этот черт одноглазый? Впрочем, они темные, откуда им знать, что этим закоптелым доскам и книгам цены нет? Вадьку взяло сомнение: а если искать пойдут? Он вспомнил рассказ одного из буровиков, как в прошлом году целой партией искали заблудившегося студента, как три дня над тайгой летал вертолет, а «несчастный» в это время крутил любовь с дочкой начальника метеостанции всего в четырех километрах от лагеря. И студенту потом предъявили иск за аварийный вызов вертолета. Вадька пожалел, что не оставил записку, снял рюкзак, переложил иконы, чтобы не давило спину. Ту, что нес в руках, так и не втиснул, зато надпись на ней прочел, не всю, правда, разобрал «чудотворец» и обрадовался, конечно, иронически: Вадька Старухин шагает по тайге с чудотворцем в руках! Балдеж! Стало весело, и он поверил, что дойдет и пешком. Пристроил удобнее рюкзак за плечами и, размахивая длинными руками, пошагал кромкой обрыва.

Ночевать расположился у воды. Развел костер, съел сухарь, тушенку открывать не стал. В желудке, понятно, бурчало, но он натянул капюшон энцефалитки, голову положил на рюкзак и уж было устроился спать, как почувствовал, что по животу кто-то бегает и щекочет. Сунул руку, выловил маленькую твердую чешуйку, поднес руку к костру — клещ, кинул его в огонь и через минуту уснул.

Ночью к нему пришел Хозяин. Он сел по другую сторону костра, ржавое ружье положил на колени и сказал:

— Здорово, Вадька Старухин!

Хозяин сильно походил на Ганькина: одноглазый, бородатый и хмурый.

— Привет, — ответил Вадька.

— Как дела-то?

— Как в сказке!

— Ну-ну… Иконы-то зачем украл? Грешно воровать. Погибель от них тебе будет.

— Не каркай, дед! Не погибель, а удача. Зачем тебе иконы? Бога все равно нет.

— Это куда же он девался? — угрожающе спросил Хозяин.

— Кончился бог, дед, вышел весь. Что ему делать в наше время? Отсталый ты, дед, тебе пора бы к людям перебраться, а то живешь как отшельник. Мир-то у-у-ух куда ушел, а ты все — бог, бог…

— Бога, значит, нет теперь?

— Нету, дед.

— И воровать, значит, можно? Легко жить хочешь, Вадька…

— Это же, дедуля, музейные вещи, понял? Народу принадлежат. Я их куда надо сдам, так что не волнуйся. А живу я как хочу, ясно?

— Ну ладно, — сказал Хозяин. — Чего с тобой спорить. Я вот тут тебе совесть принес, — он развернул газету. Там лежал любимый Вадькин бутерброд с сыром и маслом. — На, возьми. Пришел-то я, знаешь, за чем?

— Иконы хочешь забрать? — Вадька подтянул рюкзак к себе, взял у Хозяина бутерброд и захохотал. — Наивный ты, дед!

— Да нет, — ответил Хозяин и наставил ружье на Вадьку. — Убивать тебя буду.

— Чудак! Оно же не стреляет.

— Стреляет. Ешь скорей да вставай.

Вадька съел бутерброд. На вид он был хороший, но во рту стало противно, как с похмелья. Хозяин выстрелил. Вадька и звук услышал, но не упал и даже боли не почувствовал, только дымом окутался весь.

— Ну что я тебе говорил! — обрадовался Вадька. — Из твоего ружья дым один.

И проснулся. Вставало солнце. Ветерок дул на Вадьку, и головни в костре чадили едким сизым дымом. И снова, теперь наяву, услышал далекий выстрел — гулкий хлопок.

— Ищут! — сказал он вслух. — Надо уходить! Протер опухшие глаза, быстро собрался и чуть не бегом, прыгая через камни, скрылся за поворотом реки.

Весь этот день Вадька шел, не чувствуя усталости. Чтобы отвлечься от мыслей о еде, думал о том, как приедет в Ригу с целым рюкзаком антикварных вещей и даст Людмиле телеграмму или позвонит, сбегает за Ромкой, — пусть соберутся, пусть поахают, повосхищаются… Ромка, конечно, станет оценивать и прикидывать, сколько можно взять за все эти деревяшки, если, допустим, сдать в музей или научную библиотеку; а может, найти знающих людей и толкнуть им подороже?

Вадька запнулся, упал, чудотворец раскололся пополам. Скол доски был шершавым и красным. По лицевому краю иконы тонкой ниткой светлел слои краски. Вадька сложил обломки в рюкзак, теперь они вмещались, и решил — пора ночевать. Ноги гудели, болел затылок, натертый мокрым от пота брезентовым воротом, и горела шея. Вадька разделся, хлопая комаров на голом теле, побежал умываться. Холодная вода жгла кожу, и у Вадьки захватывало дыхание.

Возвратившись к костру, он хотел одеться, но вдруг да рубашке обнаружил сразу двух клещей: один маленький, коричневый, другой побольше с красным брюшком. Вадька брезгливо сбил их в костер и вспомнил разговор в отделе кадров экспедиции, где его никак не хотели отправлять в поле, потому что он не проходил курс противоэнцефалитных прививок. Пугали страшными болезнями, всякими осложнениями и даже параличом, но какой-то начальник, суровый и злой, переговорил с кадровиками, и Вадьку приняли.

Он стал внимательно осматривать живот, руки, плечи, около пояса изловил еще одного, провел ладонями по спине и между лопаток, куда едва доставал один палец, нащупал твердую, присосавшуюся чешуйку клеща.

— Вот сволочь! — выругался он и хотел пальцем выковырнуть его из кожи, но не сумел…

5

Вечером, после ухода Вадьки, Ганькин завел трактор, буровики зацепили нагруженные оборудованием сани и поехали на новую точку. Они спешили, так как солнце уже заходило, а еще надо было успеть поставить палатку и сварить ужин.

Около вбитого геологом колышка Вадьки не оказалось.

— Ну и сачок же он у тебя! — крикнул Ганькину буровик, который в первый день появления Вадьки хохотал до слез.

Ганькин забеспокоился, но, увидев срубленные кусты на склоне увала, предположил:

— Жерди готовить ушел. На гору залез.

Вадьку несколько раз крикнули. Бесполезно. Ганькин забрался на вершину увала, нашел избу, сунулся было вовнутрь, но тут же захлопнул дверь. Ганькин боялся шершней до смерти. Он вернулся к мужикам вниз, рассказал про избу, шершней и то, что Вадька был наверху, там кем-то недавно расчищен проход к двери, но других следов нет.

Буровики в тревоге начали ставить палатку, договорившись, что подождут Старухина до утра и уж тогда сообщат начальнику партии.

Утром Вадька не пришел. Буровики расстреляли два десятка патронов, сорвали глотки и, убедившись в бесполезности криков и стрельбы, вернулись в лагерь. Ганькин всю дорогу материл себя и Вадьку, удивлялся: как это он не углядел пацана? Мужики пробовали шутить, дескать, тебе простительно, у тебя глаз один. Но было не до шуток.

Через сутки вызвали вертолет, но из-за большого расстояния горючего ему хватало лишь на путь в лагерь и обратно, на сами поиски оставалось десять минут. Гань-кнн облетал с пилотом прилегающую к лагерю территорию, но безрезультатно. Решено было завезти большим вертолетом топливо в лагерь и лишь после этого делать облеты. Но больших вертолетов в ближайшие пять суток не ожидалось, и Ганькин, взяв ружье, продукты, ушел в тайгу.

— Каюк нашему Старухину, — заключил все тот же веселый буровик. — Надо хоть родным отписать, поди, маменькин сыночек. Шуму будет! На нас бочку катить начнут: не усмотрели, скажут. Так хоть обезопаситься немного можно. Эх, молодежь!

Вздохнул и полез в Вадькин портфель искать адреса. Нашел только Людмилин. Посчитав ее за мать Вадькину, написал длинное письмо про то, как проявляли они отеческую заботу о Вадьке, как наставляли на путь истинный и учили жить, однако не послушался и пропал где-то в тайге.

А Вадька в это время усиленно пытался оторвать впившегося клеща, обливался холодным потом, заламывал, выкручивал назад руки, но лишь едва нащупывал пальцем клеща. Попробовал вытащить сучком, до крови разодрал кожу вокруг — все напрасно. Тёрся голой спиной о дерево — то же самое. Уже не чувствуя укусов облепивших его комаров, Вадька Старухин сидел на земле, и его помаленьку охватывал ужас. «Говорят, — вспоминал он, — что заражение энцефалитом происходит в момент укуса. Слюну он какую-то запускает, заразную. Значит, я уже заражен, поэтому и болит так затылок. Потом должна заболеть голова, будет рвота я головокружение…» Вадька отчетливо вспомнил женщину из отдела кадров и ее слова и сейчас, будто заучивая урок, повторял эти слова, когда-то слышанные им, но тут же забытые. Вскочив, он взял за лямки рюкзак и побежал. Его сокровища грохотали, тряслись, но Вадьке было уже не до сокровищ. Впившийся в его спину клещ медленно высасывал кровь, заполнял его жилы ядом, — это подстегивало, гнало вперед. Вадька бежал, ожидая мгновения, когда ударит обещанный паралич. Это, наверное, будет как выстрел в спину: ожидаемый, но прогремевший все-таки неожиданно… Вадька должен остолбенеть вначале, словно в темноте ударившись всем телом о стену, и упасть прямым, негнущимся, твердым, как закостеневший на морозе. Так Вадька представлял себе паралич.

Он потерял ориентир — реку — и теперь уходил в сторону, в редкие низкорослые пихтачи, карабкался на какие-то горы, переползал вязкие болота, остановился, лишь когда стемнело и идти было некуда: высокий каменистый обрыв отвесно уходил вниз, а там, затянутая туманом и мраком, шумела на пороге неизвестная речушка.

Голову и тело разламывала боль, будто Вадьку долго колотили чем-то тяжелым и гибким, ноги и руки отяжелели, казались чужими, лишними. Он понял, что заблудился, и вовсе обессилел. Страшная мысль о смерти уже не была такой страшной, как в первую минуту, когда он обнаружил клеща. Навалились отупение и вялость, какие бывают если сильно хочется спать, а кто-то мешает.

Вадька подтянул к себе рюкзак, обнял его и, свернувшись калачиком, замер в полусне-полубреду. Ему чудилось, что он все еще бежит по тайге, большой, сильный, удачливый, и будто навстречу ему идет кто-то, Людмила, кажется, и не одна. Ромка за ней плетется, лохматый, обросший, изодранный весь, одичалый, глаза страшные, кричит что-то, а что — не поймешь, рот только открывает, руки корявые, грязные; и будто не Вадьку, а Ромку клещ укусил, и он скоро умрет: вот упал, зарывается в мох, стонет, хрипит…

Вадька очнулся, с трудом распрямился и понял, что не Ромка стонет и хрипит, а он сам, а рядом нет никого. Вадьке стало обидно, что он умирает здесь один, никому не нужный, брошенный, а все его друзья живут и еще долго будут жить, ездить на пляжи, пикники, беззаботно и весело смеяться, петь, радоваться, и никто не заметит, что нет среди них Вадьки Старухина. Он, Вадька, сдохнет в тайге, на берегу неизвестной речки будет валяться даже не похороненный, в обнимку с рюкзаком, набитым драгоценностями, за которые можно купить все и жить по-другому, так, что ему плевать бы было на Ромкино превосходство, на все его изысканные манеры, и уж Вадька бы сам тогда небрежно хлопал дверцей авто, и компания собиралась бы вокруг него. А Людмила…

Она бы с него глаз не сводила, а он лениво, под ее взглядом, говорил, смеялся, вел машину…

Но ничего этого уже не будет! Вадька закрыл глаза. В ушах стоял звук, словно колотили по тонкому осеннему льду, и звук то удалялся, то накатывался, отчего Вадьку стало коробить и выворачивать, как в полете, когда самолет неожиданно проваливается в воздушные ямы.

Перед глазами вновь возникли какие-то давно прошедшие события. Вадька понимал, что это галлюцинации, что такого быть не может, так как он не в Риге, а в тайге, но отделаться от навязчивых видений не мог. Вот идет Вадька по городу, идет продавать иконы, и все завидуют ему, восхищаются. Говорят, какой интересный парень, Вадим Старухин! И где он только не был, и чего только он не видывал. Хорошо бы с ним познакомиться!

Потом ясно и правдиво Вадька видит картину: он за рулем собственного «жигуленка», узкая и, как стекло, ровная дорога, ехать так приятно, спокойно, скорость на спидометре — сто двадцать, на заднем сиденье — Людмила в алом купальнике, загорелая, стройная и красивая, а рядом Ромка: он безобразный, страшный, и будто не Ромка это, а клещ, огромный, насосавшийся крови. Вадька пытается увидеть в переднем зеркале лицо Людмилы, но видит только свое отражение, и будто лицо у него теперь как у чудотворца на иконе.

— Старик, — говорит Вадька, лениво, одной рукой поворачивая руль, — тебе не кажется, что мы засохли и скоро вымрем?

— Не вымрем, Старухин! — довольно отвечает Роман. — Поехали ко мне, насосемся!

— Я не о том, — Вадька убирает сразу все пальцы с руля и удерживает его лишь мизинцем, — я о другом, старик. Предлагай такое, чтобы я не бросил руль, а то мне уже надоело ехать. Я дороги не вижу.

Машина несется со страшной скоростью, мелькают за окном искаженные страхом лица, клещ-Ромка хохочет, и его толстый красный живот трясется и усы шевелятся.

Вадька видит Людмилины пальцы с побелевшими кончиками ногтей, обвившие спинку сиденья, выпускает руль и говорит:

— На все ее величество Удача. Мы с ней сейчас запросто, а ты, Людмила?

И Людмила вдруг кричит:

— Останови-и!

Все замирает, останавливается, скрипят тысячи тормозящих колес, ветер останавливается, солнце, птицы деревья.

— Все остановилось, — говорит Вадька.

— Как мы хорошо пошутили! — восхищается Ромка. — Каков розыгрыш, а? Искусство! Живопись!

Людмила выходит из машины и говорит:

— Бейтесь себе на здоровье, шутите!

И неожиданно разбивает машину вдребезги, и все вокруг люди превращаются в клещей, их много, целая стая, вся компания тут, даже соседка пытается сказать что-то про Вадькину удачливость. Клещи во главе с Ромкой бегут, и Вадьке очень хочется с ними, но… Людмила, высокая, совершенно голая и красивая уходит от Вадьки и от всех, и волосы ее плавятся на солнце…

— Бежим! — кричит Ромка. — Что ты стоишь?

Но Вадька не слышит его и идет следом за Людмилой, догоняет ее, а она уходит, не останавливается.

— Куда же ты?! — спрашивает он. — Почему ты убегаешь? Я же теперь удачник!

Но Людмила исчезает, и у Вадьки ужасно болит голова, он стоит посреди дороги, вокруг снуют машины, большие, с красными брюшками, усатые, и громко хохочут над Вадькой. Потом появляется Хозяин и говорит:

— Погибель тебе будет. Легко жить хочешь, Вадька!

И целится из ржавого ружья. Вадька прикрывается рукой, убежать хочет, страшно, но одноглазый усатый Ганькин вдруг появляется с трубой в руках и орет:

— За романтикой приехал! Нас всех обманул! Сбежал!

Слепой глаз у Ганькина открывается, и лицо его нависает над Вадькой, сердитое и улыбающееся, а толстые губы говорят:

— Вот уж я сейчас рассмотрю тебя, кто ты такой!

Вадька пятится, но упирается во что-то спиной — ни сдвинуть, ни обойти. Оглянулся — полуголые, в белых простынях люди стоят, бородатые все, на буровиков похожие, но лица худые, желтые, а от голов сияние исходит. «Да это же святые с икон! — узнает Вадька и смотрит в пустой рюкзак. — Разбежались, черти, как же я вас таких здоровых донесу?» Святые стоят толпой, спорят между собой и, слышно, Вадьку ругают матом, как буровики. Чудотворец выступает вперед и голосом Хозяина-Ганькина говорит:

— Ах ты сучий потрох, продать нас хочешь? В книжный магазин снести?

Сколько валялся Вадька на голой земле — не помнил. Утро это было или вечер, так и не смог определить. Солнце над горизонтом, птицы поют, порог внизу шумит и увалистая тайга вокруг. Боль разламывала тело, болела голова и вся правая часть плохо слушалась, словно Вадька разделился надвое.

Отряхнулся он от кошмара, однако где-то в глубине сознания все еще, как кинолента, прокручивались события, когда-то им пережитые.

Вадька увидел себя на буровой. Станок трясется, дизель урчит, ведущая штанга-квадрат весело вращается, а с сальника наверху легким искристым веером разлетаются брызги промывочной жидкости. Ганькин видит, что сальник подтекает, но станок не останавливает, чтобы подтянуть уплотнение, а тоже задрал голову вверх и любуется. И глаз у него строгий, но добрый. На буровой пахнет маслом, соляркой и крепким чаем, который готовит Вадька. Где-то в глубине алмазная коронка режет твердую породу, хорошо режет, штанга на глазах в землю уходит. Не верится даже: коронка гладкая совсем, а такие камни бурит! Поднимут они с Ганькиным снаряд, вынут столбик керна из колонковой трубы, а он словно отшлифованный, аж блестит!

— Вот здорово! — удивился Вадька, когда в первый раз такое увидел, и долго разглядывал узоры кварцевых прожилок на круглых кусках породы.

— Это тебе не телевизоры ремонтировать! — с достоинством сказал Ганькин. — Ты вот лапаешь руками, а не знаешь, что самый первый держишь эту породу. Никто до тебя ее не касался. Как земля еще только родилась, и людей-то не было, вообще никакой жизни, а камни эти уже были! Понял, Вадька?

— Ого! — сказал Вадька и хотел засунуть керн в карман, но Ганькин молча отобрал и бросил обратно в ящик.

— Бери ключ, спуск делать будем.

И вот Вадька будто снова на буровой. Сидит около костерка, чай варит. Засыпал пачку «Грузинского» в засмоленный от сосновых дров чайник, пустую пачку, как полагается, на носик надел и закрутил, чтобы пропарилась заварка как надо. Будто Ганькин Вадькой доволен, что тот научился первейшей помбуровской обязанности — чай варить, и ключи теперь не путает с подкладной вилкой, и все муфты во время спуска успевает смазать, и даже насос включать научился. Соскочит трос с разношенного кронблока на самой верхушке вышки — не ждет Вадька, когда мастер объяснит, в чем дело. Сам, как кошка, по отвесной лестнице заберется, поправит трос и кричит Ганькину:

— Готово!

Тот радуется, что у него помбур стал разворотливым, и Вадька радуется.

— Расскажи-ка мне про Европу! — говорит Ганькин и чай в кружку наливает. Руки у него мазутные, и кусочек сахара в пальцах кажется белее белого, обычного.

Вадьке не хочется больше вспоминать Ригу, даже душу не щемит, как было раньше. Уютнее на буровой кажется.

— Чем там люди живы? — продолжает мастер и глотает чай. — Слышно было у нас, пляжи там организовали, где мужики и бабы совсем голые вместе купаются.

Вадьке отвечать неохота. Крутит вращатель штангу-квадрат, брызги летят, дизель урчит, коронка где-то в глубине породу режет. А породу ту никто из людей в руках не держал…

— Это уж совсем ни к чему! — заключает Ганькин. — Насмотришься там на них, и весь интерес к бабам пропадет.

«Не кто-нибудь, а я, — думает Вадька, — первым возьму в руки эти камни. И даже геолог, что придет потом на буровую документировать керн, уже будет вторым. А вроде бы что такого, камни и камни… В Риге сколько ими улиц вымощено!..»

— Чем и хорошо здесь, в тайге, — рассуждает Ганькин и сосет кусочек сахара, — насидишься в глухоте да дичи, думаешь, ну скоро и шерстью обрастешь и говорить разучишься. На людей станешь бросаться, как зверь, или наоборот, шарахаться. Однако не так! Уж коли выпьешь настоящей водочки — вкус чувствуешь! На бабу глянешь — душа, как у пацана, екает! Не лапать ее хочется, а смотреть как на диковину приятную! Сладко!

Кусочек сахара белеет в мазутных руках Ганькина, и Вадька ощущает его сладость. Хорошо Вадьке на буровой!

Но что это? Тело ломит от боли, в затылке стучит… А! Его же энцефалитный клещ укусил! Буровая, Ганькин и запах крепкого чая привиделись только. И уже не будет больше Вадька сидеть у костра и варить чан, и смотреть, как станок бурит крепкую, никем не тронутую породу… Ага! Но зато Вадька несет в рюкзаке свое будущее! Нужно только выйти из тайги… Он с Людмилой на собственном «жигуленке» поедет на взморье. Вдвоем они будут бегать по пустынным песчаным дюнам среди сосен…

Он с трудом разогнул ногу и заскрипел зубами. С Людмилой по дюнам побежит кто-то другой, а он скоро умрет, может быть, даже здесь, на краю пропасти у шумящего порога.

«Как же так? — зло и растерянно думал Вадька. — Ганькин же говорил, когда сахар на землю уронил, что в тайге все стерильно. Откуда тогда клещи берутся? На такую большую стерильную тайгу нашелся всего один-единственный заразный клещ и укусил именно его, Вадьку Старухина! Почему? Не укусил же он Ганькина, который полжизни в тайге прожил!»

— А с чего ему меня кусать? — спросил Ганькин над ухом. — Сдался я ему!

— Спаси меня! — закричал Вадька, и распевавшие вокруг птицы враз замолкли и слетели с деревьев. — Ты ведь добрый, Ганькин! Я помню, как ты меня от мужиков защищал, когда они смеялись надо мной! Ты же обещал меня научить за рычагами стоять! Хочешь, я про Европу тебе расскажу?!

— Сдалась мне твоя Европа!

Вадька осекся, сообразив, что это опять галлюцинации, что нет рядом никакого Ганькина и кричать бесполезно. Кто его может найти здесь? Хотя скорее всего уже ищут, и Ганькин ищет.

— Ищу, — сказал Ганькин. — Третий день хожу по тайге, да где же мне отыскать тебя? Я ведь в избу-то не заглядывал; и не знаю, что ты с иконами крадеными убежал. Если бы знал, то по реке бы пошел, а я совсем в другой стороне ищу. Ты же сказал, что за романтикой приехал, я и верю, дурак, думаю, блажь в голове твоей. А ты видишь какой, оказывается, вор! Потому и клещ на тебя отыскался. Тайга, Вадька, грязи не терпит. Она из себя быстро всю заразу вытравит.

Не мог определить Вадька, сколько он пробыл в полубредовом состоянии. Окончательно пришел в себя ночью. Легче стало, голоса пропали. Он встал, по кромке обрыва прошелся. Ночь светлая, холодная, порог внизу утих, туман над водой. Вдруг сорока застрекотала, обернулся Вадька и замер. У рюкзака по-собачьи сидел медведь и, склонив голову набок, смотрел на Вадьку. Это был уже не кошмар, а явь. Сорока опустилась на нижнюю ветку и кричать перестала. Медведь перевел взгляд на нее и всхрапнул — что, мол, орешь, нужны вы мне оба! Я только посмотреть пришел!.. Вадька не шевелился. Удовлетворенный порядком, зверь подковылял к обрыву, искоса посматривая на оторопевшего человека, заглянул вниз. Затем деловито вывернул камень из самой кромки и скатил его с обрыва. Послушав, как грохочет потревоженная осыпь, медведь понюхал землю и, неуклюже развернувшись, ушел в тайгу. Сорока сорвалась с дерева и улетела следом, и эхо ее стрекотания забилось где-то на другой стороне реки.

Вадька опустился на четвереньки и подобрался к рюкзаку, где только что сидел медведь, пощупал выпирающие сквозь брезент уголки икон и, потянув шнур-завязку, вынул расколотого чудотворца. Составил половинки — не сошлись. Полголовы вверху — полголовы внизу. Размахнулся и швырнул их в реку.

— Молодец, — одобрил Ганькин, — соображать начинаешь. Говорю же я тебе, сложности тут никакой. Медведя и того научить можно, лишь бы желание было. Тяжело только поначалу!

Вадька вспомнил, когда говорил эти слова Ганькин: в тот день, когда Вадька впервые не спутал ключи и взял из десятка висящих на перекладине нужный.

По-прежнему на четвереньках, Вадька подтащил рюкзак к обрыву, заглянул вниз и улыбнулся — глубоко! Тяжело поднялся на ноги и кинул рюкзак в реку. Даже подумал: «Вот и идти легче станет!» Но тут на всю тайгу загудело:

— Покаешься!!! Вадька!!! Ты бы мог совсем в люди выйти!!! Покаешься!!!

Голос был знакомый. Так кричал ему Аркадий Васильевич, когда Вадька уходил из телемастерской.

Из-за этого грохота Вадька и всплеска не услышал. Снова посмотрел вниз. Не долетел рюкзак, завис над самой водой, уцепился лямками за рога коряжины. Мелькнули выпавшие иконы и исчезли в пенных гребешках волн снова набирающего силу переката…

Вадьку не разбил паралич. Он не заблудился и не умер в тайге. Он все-таки вышел на реку, Полуживой, лицо в коростах, щеки ввалились, пробилась редкая, с пушком, борода. Если бы он мог увидеть себя в зеркале, ужаснулся бы: волосы стали пепельными от седины, наползавшая на глаза челка была вообще серебристо-белой. Вышел на берег, сел, а встать больше не мог. За десять дней блуждания по тайге Вадька, кроме единственного сухаря, съеденного еще в начале побега, ничего не ел. Банка тушенки осталась в брошенном рюкзаке. Не разводил костров: спички потерял во время ночевки, когда обнаружил клеща.

Вадька лежал на берегу. Идти дальше не было сил. Он лежал и плакал. Слез не было, только гортанные конвульсивные всхлипы. Он знал уже и верил, что скоро умрет, если его не найдут. Он уже терял зрение и слух, сознание работало смутно, и все окружающее казалось продолжением навязчивого кошмара.

В памяти возникали полузабытые эпизоды и, как на зло, все до одного досадные, хотя Вадька, напрягаясь, пытался вспомнить что-нибудь веселое и забавное. Однако все прошлое казалось угрюмым и серым. Дюны на взморье, по которым Вадька собирался бегать босиком, походили на могильные холмы, и будто под каждым лежит его прах. И Людмила в траурном платье под руку с Романом торжественно перешагивала песчаные гребешки могил и уходила вдаль, растворяясь в пустыне. Все, ради чего Вадька поехал в тайгу, ради чего бежал с рюкзаком, набитым иконами, стало для него безразличным. Единственное, что заставляло его огорчаться, — это Людмила, уходящая по нагретому асфальту; не та, что брела с Ромкой по дюнам в развевающемся черном платье, а высокая, загорелая, какой была в день их ссоры. Огорчало и то, что не будет больше запаха свежезаваренного чая на костерке, урчащего дизеля, столбиков породы, которых не касалась рука человека.

В моменты, когда разум становился управляемым, Вадька думал: «Только бы к людям выйти»…

Звук мотора Вадька не услышал, а лишь едва различил двоящиеся очертания лодки и фигуры человека. Лодка шла против течения, медленно выбирая путь среди волн и камней. Вадька замахал руками, хрипло и бессвязно закричал. Человек в лодке повернул к берегу.

— Здорово! — крикнул парень из лодки, причаливая к каменистому мыску. — Ты что, загораешь?

И, наверное рассмотрев Вадьку как следует, уже испуганно и недоверчиво спросил:

— А ты случаем не Старухин?

— Ага… я, я… — прохрипел Вадька.

Парень свистнул и стал закуривать.

— Меня клещ укусил, умираю я!

— Клещ? — переспросил парень и выпрыгнул на берег. Вадька кое-как завернул на спине энцефалитку и ждал, когда подойдет спаситель.

— Куда? — парень дышал тяжело и отрывисто.

— Между лопаток… чуть ниже…

— Ничего не вижу!

— Там… смотри.

— Хэ! Так это же родинка!

— Клещ это…

— Обыкновенная родинка! — обрадовался парень. — Большая коричневая. Тут клеща-то сроду не было. Царапины есть, а клеща нет! Чудак ты, Старухин!

Вадьке сразу стало легко, перестала болеть голова, правая половина тела наполнилась кровью и защекотали мурашки, прояснилось сознание. Он встал на ноги и уставился на парня.

— Ты давай беги в поселок. Тут рядом, полкилометра, — сказал тот весело и пошел назад. Столкнул лодку на стремнину, сел и крикнул:

— А то тебя по всей тайге ищут! Вчера милиционерка откуда-то приехала, тоже ищет! Красавица! Увидишь и умирать не захочется!

В одно мгновение в Вадькином совершенно здоровом сознании до мельчайших подробностей встал весь его путь: от заброшенной избы до зависшего над шумящий порогом рюкзака, набитого иконами. Вадька потряс головой. Иконы раскачивались перед глазами, глядели пристально темные лики. Вадька еще минуту стоял без движения — соображал что-то, вспоминал, тряс головой, а потом уж развернулся и побрел к поселку.

― ЧЕРНЫЙ ЯЩИК ―

Местных жителей, где бы мы ни появлялись, к нам словно магнитом тянуло. Едва по весне сейсмопартия становилась лагерем у какого-нибудь таежного поселка, тут же набегала сначала ребятня, любопытная и боязливая, потом приходили степенные, моложавые старики и в последнюю очередь — население среднего возраста. Все интересовались — кто мы да зачем приехали, а узнав, начинались просьбы по интересам. Старики чаще просили пробурить на огороде скважину, чтобы за водой на реку не ходить, пацанва — поглядеть, как мы взрываем, ко мне же обычно шли местные браконьеры: за взрывчаткой.

За два года работы в сейсмопартии я никому грамма взрывчатки не дал, однако начальник Пухов контролировал меня каждый день. Причин не доверять не было, но Пухов на то и Пухов.

— Ты не обижайся, Мельников, — успокаивал он. — Когда сам станешь начальником — тоже будешь проверять…

То, что он всегда обращался ко мне по фамилии, тоже меня смущало.

Одним словом, наша партия везде создавала некоторое разнообразие для старых глухих поселков, жители которых, кроме всего, тешили себя надеждой, что у них геологи обязательно что-нибудь найдут, а значит, скоро построят город и их край зацветет.

Этой весной ничего подобного не произошло.

По большой воде партию завезли на двух баржах в деревню Плахино, которая на карте значилась, но на самом деле давно не существовала. Стоял один огромный дом со множеством маленьких окон в ободранных наличниках и крышей из почерневшего и обомшелого дранья, и жил в этом доме человек по фамилии Худяков. Кругом же были только обгорелые и полусгнившие остовы изб с заросшими крапивой ямами подполов и поваленные заборы. Пухов распорядился ставить палатки на другом краю бывшего поселка, а сам пошел в гости к соседу, узнать, кто такой Худяков и чем он тут занимается. Однако тут же вернулся недовольный и велел на всякий случай на палатку, где хранилась взрывчатка, повесить замок, а мне спать в полглаза. Я понял, что Пухов нашему соседу отчего-то не доверяет. День приезда и вечер были заняты устройством жилья, и никто к Худякову больше не ходил, сам он тоже не показывался. Мы разгрузили баржи, перетаскали ящики с продуктами в лагерь и, намаявшись, попадали спать.

Последний год я жил в одной палатке с поваром Гришей Зайцевым. С поваром жить всегда приятно, но с Гришей было еще и интересно. Сначала я думал, что он лет десять отсидел в тюрьме, потому как изъяснялся он на жаргоне лучше, чем на обычном человеческом языке. Затем оказалось, что он владеет английским не хуже меня, хотя я к тому времени был уже на третьем курсе журфака, пусть и на заочном отделении. Гриша обычно без меня спать не ложился, сидел на своей раскладушке, кряхтел, сопел, ругался тихонечко и смотрел мне в спину, ожидая, когда я брошу учебники и стану укладываться. Сегодня же, навозившись со своей кухней, Гриша уснул мгновенно, я тоже крепко придремал, забыв о наказе Пухова охранять взрывчатку. Проснулся уже под утро от комарья и вышел на улицу. Замок висел на двери склада нетронутым и покрылся холодной росой. Лагерь спал. Солнце вставало откуда-то сзади, красноватый, пожарный свет лежал на бугре, где когда-то было Плахино, и кровяными бликами отражался в окнах далекого дома Худякова. Казалось, там, внутри, бушует пламя, и черные стены вот-вот рухнут, рассыплются искрами, как все избы, что стояли тут до пожара. Повсюду из густой крапивы и зарослей татарника торчали обугленные бревна, доски, груды развалившихся глинобитных печей, падающие телеграфные столбы со спиралями оборванных проводов, и только дом Худякова почему-то был целым да одинокая жердь со скворечником посередине бывшего селения.

Я стоял минут десять, медленно ощущая какой-то непонятный страх, смешанный с любопытством, как у пацанов, что приходили смотреть к нам, как делают взрывы. Вдруг недалеко от меня зашелестел чертополох, продрались сквозь заросли и выбежали ко мне две желтые собаки, Взмокревший от росы передний пес встряхнулся и кинулся ко мне на грудь. Я не ожидал этого и отшатнулся. Однако он завилял баранкой хвоста и ткнулся мне в колени. Вторая собака, как ни в чем не бывало, улеглась возле ног и принялась зубами выдирать из шерсти комки репья. Собачье добродушие меня смутило. Я знал, что лайки самые безобидные собаки, но тут, в сгоревшем когда-то Плахино, все настораживало, искажало привычные представления. Я не ожидал, что из жутковатой картины пожарища могут выскочить веселые живые собаки и запрыгать вокруг чужого человека. Это были первые наши гости, и их следовало встречать как полагается. Я вернулся в палатку, где проснувшийся Гриша перекладывал из одного угла в другой неразобранные вещи.

— Собаки прибежали, — сказал я. — Где у тебя сухари?

Гриша собак недолюбливал. Когда геофизикам разрешали брать в поле своих псов, псы часто обворовывали его холодильник, который устраивался в специально отрытых ямах, или же нагло забирались в котел с кашей. Потом собак в поле брать запретили: накладно, много впустую уходит продуктов.

— Какие собаки? — спросил Гриша, заглядывая под раскладушки. — Ты мой ящик не видал?

— Соседские, — успокоил его я. — Дай сухарей. Гриша наконец нашел свой ящик, вытащил его на середину и облегченно вздохнул.

— Опять дармоеды, — мирно проворчал он. — Ладно, иди на склад, возьми…

Я скормил собакам по сухарю, это им понравилось, и один из них, кобель, что ластился ко мне при первой встрече, потянул носом и отправился к мешкам с продуктами. В это время появился Пухов и спросил — откуда псы?

— Гони их отсюда, — посоветовал он и посмотрел в сторону дома Худякова. Солнце уже поднялось, и окна потухли, но пепелище вокруг по-прежнему выглядело зловеще и тревожно.

Собакам в лагере понравилось. Сколько бы Пухов ни строжился, ни замахивался на них, гости не убегали. Плутали по стану, ласкались ко всем подряд и жались к кухне, где Гриша Зайцев готовил завтрак. А тут еще они попали на глаза начальнику отряда Ладецкому, который считался знающим собачником, и собаки, видимо, сами почувствовали это. Ладецкий, хоть и держал у себя дома только толстомясого боксера, про лаек мог рассказывать сколько угодно. Он немедленно заглянул им в пасти, помял уши, пощупал хвосты, и собаки послушно, даже с удовольствием подчинялись ему.

— Медвежатники, — определил Ладецкий. — У кобеля шрам в паху, а у суки плечо было разорвано.

К медведям Ладецкий тоже был неравнодушен, вернее — к их шкурам. За два года, что я проработал в партии, он купил у охотников две шкуры. Одну угробил, когда выделывал. Помнится, с неделю на весь лагерь воняло кислым тестом, а потом еще неделю Ладецкий ходил с убитым видом. Из второй шкуры, выделанной, он затеял шить шубу. Резал, кроил, перекраивал, одним словом, получилась куцая безрукавка, которая давила под мышками и натирала шею. Затем он стал говорить, что купленная шкура — не шкура. Вот если бы самому добыть… Пока партия завтракала, собаки сидели чуть в стороне и, склонив головы набок, сглатывали слюну. Ладецкий не выдержал.

— Ой, не могу, — сказал он, — видеть не могу, когда собаки голодные… Он их, гад, не кормит, что ли?

И вывалил полмиски каши на траву перед собачьими мордами. Кобель разинул пасть, чтобы хватануть пищи, но в это мгновение громыхнул недалекий выстрел. Собаки забыли о каше и резко развернулись на его звук. Стреляли в стороне дома Худякова. Люди повскакивали, зашумели, и тут собаки галопом сорвались с места и пропали в зарослях травы. От теплой горки каши поднималась тонкая струйка пара.

— Ого! — воскликнул Ладецкий. — Вот это выучка!

— Что, прикормить хотел! — рассмеялся Пухов.

Я вышел за лагерь, откуда смотрел утром на сгоревшее Плахино, и вновь почувствовал тот полудетский страх. Казалось, темный силуэт дома отдалился и окна уже блестели холодным стальным светом. Вспомнился эпизод, когда мне было года четыре и я со старшими пацанами ходил заглядывать в окна к старику Макарушкину. Старик жил на выселках, за поскотиной. Ничего в нем особенного не было, но он слишком долго умирал и не мог умереть. Мы забирались во двор с покосившимся гнилым плетнем из тальника, лезли на завалинку и смотрели через стекла в избу. В полумраке я видел закоптелый зев русской печи, черный, таинственный, хомут, висящий на косяке двери, огромные растоптанные самокатки, торчащие подошвами с полатей. На этих полатях, говорили, и лежал старик Макарушкин. Смотреть в окно было страшно, но я не мог оторваться и лип к стеклу дольше всех. Если Макарушкин замечал нас, то звал кого-нибудь из старших, а мы убегали за плетень. Пацаны заходили в избу, чем-то помогали старику, а затем мы выдергивали палки из ограды и начинали сражаться, как на шпагах. Забор постепенно становился щербатым, кое-где повалился на землю, но пацаны говорили, что он все равно старику не нужен, потому что он скоро помрет. Двор вокруг тоже зарастал чертополохом и крапивой, которую по весне наши матери выкашивали на корм свиньям. Когда Макарушкин умер, мы больше не ходили на выселки и лишь смотрели издалека. Мне почему-то всегда виделся печной чувал и хомут — вещи для меня таинственные, необъяснимые, хотя у нас в избе была такая же печка, но там был огонь, а хомут я видел только на лошади, привык видеть. У старика же коня не было.

Мне представился Худяков, чем-то напоминающий старика Макарушкина: желтый, небритая седая щетина по ввалившимся щекам, дрожащие пальцы, рваная душегрейка с огромными карманами, — и я почувствовал, что меня тянет пойти к его дому и, как в детстве, заглянуть в окно…

Собаки Худякова стали прибегать к нам каждое утро, однако хозяин деревни так и не появлялся. Мы начали работать. Рубщики прямо от стана потянули профили, по которым поползла наша буровая установка, смонтированная на вездеходе. Когда отбурили первую скважину, я принес взрывчатку, опустил заряд, приготовил взрывную машину и стал ждать геофизиков, у которых, как всегда в начале сезона, что-то не клеилось в аппаратуре. Я был единственным взрывником в партии, и мне приходилось меньше работать, чем бегать с профиля на профиль. Я отстреливал одну скважину, хватал новый заряд и шел в другую бригаду. Выходило, что от меня зависела работа партии, меня всегда ждали с нетерпением, помогали, разговаривали любезно, и я даже иногда покрикивал: быстрей, быстрей, чего копаетесь. Слушались лучше, чем Пухова. Работа мне нравилась. В армии я служил сапером, где меня обучили взрывному делу, и после демобилизации сунулся было на стройку, но мне это быстро надоело, и я пошел в геофизический трест. Там, помню, кто-то пошутил, дескать, рожденный разрушать — строить не может. Однако я вовсе не собирался всю жизнь взрывать, хотя взрывал на благо строительства. Сразу после армии поступил на журналистский и тешил себя надеждой уйти со временем в областную молодежку. Там меня встречали всегда ласково, давали советы, просили написать какой-нибудь очерк о передовике, но принимали только как взрывника, а не журналиста. Поэтому я учился со злостью. Контрольные писал в поле, таскал за собой два ящика книг, ждал нетерпеливо конца сезона, торопился с профиля на профиль, подгоняя геофизиков, которые таскали на себе ящики с сейсмографами, аппаратами нежными и хрупкими. Вечно у них что-то заедало, отказывало, не писало.

Наконец геофизики настроились, и я крутанул ручку сирены. Залегли буровики между гусениц вездехода, попадали в траву рубщики, лег на живот топограф возле кочки с прошлогодней брусникой, прижимая к боку теодолит. Теперь слово было за мной. Я подключил аккумулятор и надавил кнопку взрывной машинки. Из скважины хлестанул столб грязи, дрогнула земля, полетела пихтовая игла, сбитая волной. Вот и вся работа. Эхо гулко отозвалось за рекой, черный клок дыма понесло на Плахино.

— Эх, началось… — с тоской протянул кто-то из рубщиков. — А до осени еще…

Я не спеша стал сматывать магистральный провод, и тут на профиль вылетели собаки. Кобель затанцевал вокруг воронки, коротко взлаивал, бросался по сторонам. Сука же улеглась на землю и равнодушно вывалила язык.

— Погляди-ка! — удивился Ладецкий. — Они же на взрыв прибежали! Во собаки! Я-то думал, они только на хозяйский выстрел бегают.

Собаки через несколько минут убежали обратно, словно появились тут только для того, чтобы выяснить — кто стрелял и по какому поводу. Но к обеду, когда я рванул вторую скважину, они примчались вновь. Опять покрутились возле воронки и ушли. Геофизики смеялись: так все лето и будут нас контролировать.

С этого дня собаки бегали к нам на профиль после каждого взрыва. Мы удалялись от Плахино, однако они настойчиво, упрямо появлялись у нас, запаленные стремительным бегом. Сука была, видно, старше кобеля и бегала с ним за компанию, потому что, увидев, что стрельба по ее мнению холостая, ложилась отдыхать. Но кобель метался, лаял, искал убитую дичь. Это был какой-то прочно вбитый в их собачьи головы инстинкт. Я вспоминал нетронутую кашу, когда собаки в то утро бросились на выстрел хозяина. Инстинкт был сильнее голода…

Мы проработали две недели, однако хозяина так и не видели. Мы даже не знали, как зовут его добродушных собак, и окликали их кто как мог. Общительные собаки реагировали на любые клички, и в партии стали сомневаться, есть ли у них имена вообще.

Интерес к хозяину Плахино в партии постепенно исчезал. Привыкли, втягивались в работу. Но как-то вечером Ладецкий не выдержал.

— Пойду к отшельнику в гости, — сказал он. — Может, у него шкура на продажу есть.

Я хотел было отправиться с ним, но что-то меня удерживало. Идти к дому Худякова нужно было через весь сгоревший поселок, а он мне все больше напоминал кладбище. По утрам я все еще смотрел на единственный дом Плахино, на развалины обугленных бревен, и печной черный зев маячил перед глазами.

Ладецкий скоро вернулся.

— Ну и что? — спросил я. — Видел Худякова?

— Видел, — буркнул Ладецкий. — Ничего особенного. Мужик как мужик. Шкурами, говорит, не торгую.

— Кто он? — напирал я. — Почему к нам не приходит?

— Охотник, говорит. А в гости ходить некогда, — рассказывал Ладецкий. — У меня, мол, путина началась, рыбу ловлю.

Рыбачить нам было некогда и почти нечем. У Гриши Зайцева имелись две драные сети, которые он ставил в озерах на карасей, но вода еще была холодная, и Гриша боялся простуды. Впрочем, рыба повара заинтриговала. Он помчался уговаривать Пухова — купить рыбы у Худякова. Пухов стал отмахиваться, дескать, нет наличных денег, платить нечем, но в партии тут же начали шарить но карманам, вытряхивать мелочь, короче, удалось собрать пятнадцать рублей. Мы с Гришей и двое геофизиков пошли к хозяину Плахино.

Я шел позади всех и смотрел на то, что осталось от поселка. Странно, но сейчас я почему-то не испытывал того чувства, что охватывало меня утром. Мне не казалось, что я. проникаю в какую-то тайну. Не было того ощущения страха, которое останавливало нас, мальчишек, далеко от одинокой избы на выселках. Все обыкновенно: дома, видно, сгорели, когда жителей здесь не было. Похоже, когда занялось пламя, не было ни криков, пи суеты. Отгорело и погасло само собой. И никакой трагедии тут не происходило.

И снова вспомнилось детство, только уже другое время. За нашей деревней стоял заброшенный смолзавод. Само здание кто-то разобрал и увез, оставались лишь его фундамент, горы древесного угля вокруг, разбитые бочки, выкорчеванные на перегонку, но брошенные сосновые пни. Там тоже были заросли малины, а еще — множество змей. Мне казалось, что змеи живут там, что эта змеиная деревня такая же, как и наша. Мы ходили па смолзавод есть малину и бить гадюк. Кто-то сказал, что за одну убитую змею отпускается сразу сорок грехов, и мы колошматили их десятками: блестяще-черных стремительных, ленивых полосатых, бурых с желтым зигзагом по спине. Поскольку грехов у нас было еще мало, мы «отрабатывали» их впрок, и я теперь, видимо, обеспечен на отпущение грехов всей жизни. Битых змей мы относили на муравьиные кучи и отдавали на съедение муравьям. А мальчишки постарше, уже парни, отрубали головы гадюкам, заматывали отруб изолентой и несли вечером в клуб пугать девчонок. Девчонки визжали, бледнели, тряслись от страха…

Дом Худякова стоял на окраине Плахнио, однако примыкал к сгоревшим избам вплотную. Сразу у крыльца виднелся новый сруб колодца, аккуратно закрытый крышкой из толстых половых плах. Тут же — раскатанные в беспорядке бочки, стол, заляпанный чешуей и почерневшими кишками, над которыми вился рой блестящих зеленых мух. Мы поднялись на крыльцо, и Гриша, скорчив гримасу вежливости, осторожно постучался. Дверь, обрамленная толстенными косяками, гулко отозвалась, но никто нам не ответил. Гриша толкнул ее плечом, и мы по одному вошли в избу.

В нос шибануло крепко посоленной рыбой, махорочным дымом и сыростью. Худяков, босой, в широких брезентовых штанах на резинке, в клетчатой старой рубахе, сидел возле раскаленной печи и мешал что-то в крутобоком закоптелом чугуне. Черные волосы слиплись от пота, красное широкоскулое лицо блестело, словно он только что выскочил из парной. На вид Худякову было около пятидесяти, однако в его движениях было что-то старческое, усталое. Увидев нас, он вынул из чугуна деревянную меселку, лизнул ее и опустил руки.

— Здорово, хозяин! — сказал Гриша и стащил с головы кепочку. — Чего это так натопил? Жара на улице.

Худяков обвел нас глазами, и в это время кобель выскочил из-под скамьи, встал возле хозяина и ощерил пасть. Мгновенно откуда-то появилась сука, сверкнула белками глаз и села по другую сторону от хозяина.

— Во, гостей встречают! — засмеялся Гриша, — Классные псы у тебя, хозяин…

Кобель сделал стремительный рывок вперед, но остался на месте и приглушенно заурчал. Сука приподняла голову, ткнулась носом в меселку, которая была в руке у Худякова, всхрапнула и вдруг, скосив глаза на хозяина, по-воровски лизнула полосатую от накипи деревяшку.

— Здорово, — сказал наконец Худяков и снова опустил меселку в чугунок. Голос у него был низкий и гулкий.

— Да, собачки у тебя, — протянул Гриша. — Рыбы нам не продашь, а, хозяин? Тридцать кило. У нас едоков много…

— Продашь… — проворчал Худяков, расплескивая кипящее варево на горячую плиту. — Вы чо, купцы, что ли?.. Приехали, и все вам продай да продай… Сами ловите.

Я рассматривал его из-за спины стоящих впереди геофизиков, что-то знакомое чудилось мне в этом человеке. Он напоминал нашего деревенского пастуха Кешу. Кеша ходил по деревне босой, с длинным плетеным бичом, в таких же штанах на резинке. Летом он пас скот, а зимой куда-то исчезал. Мало кто знал его фамилию и тем более сколько ему лет. Одни считали его дурачком, другие — пьяницей. Пил Кеша здорово. Каждый в деревне старался подпоить пастуха, чтобы он лучше смотрел за коровой, однако Кешу подкупить было невозможно. Вечером, напившись у какого-нибудь хозяина, до полуночи бродил по деревне, орал бессвязные песни, щелкал бичом, пугая дразнящую его пацанву, а утром со злостью и ненавистью драл корову того хозяина, матерился и кричал до слез. Мы побаивались его, и когда наступала очередь идти к нему в подпаски, мальчишки делали это с неохотой, а то и вовсе сбегали. Однако едва Кеша собирал стадо и угонял его за деревню — он тут же преображался, становился грустным и жалким. Бич тащился за ним по пыли, как опущенный собачий хвост, а сам он брел, опустив голову и наступая босыми ногами в горячие коровьи лепешки. В обед он не ел, а, дождавшись, когда стадо после водопоя разляжется в прибрежных кустах, набирал в обрыве желтой глины и, усевшись поближе к воде, начинал лепить человеческие фигурки. Первым он вылепливал коротенького мужичка без штанов и в шляпе, потом бабу в платочке и длинном фартуке, затем шли, видимо, их ребятишки: маленькие, пузатенькие человечки. Усаживал их в рядок на солнышке, отходил, разглядывал и, взявшись за бич, шел поднимать коров. Глиняные фигурки так и оставались на траве. Когда мы, бегая по берегам реки, находили такое семейство, кто-нибудь всегда говорил: «Кеша тут был…» — и распинывал человечков. Кеша, обнаружив разгром, ничуть не отчаивался и лишь, виновато улыбаясь, произносил: «Ишь, семья-то пропала…» Когда мне было шестнадцать и я уезжал в город учиться на электрика, пропал и сам Кеша. Однажды в обед коровы пришли одни, чем-то напуганные, взбудораженные, и разбежались по дворам. Кешу сначала материли, потом долго искали в лесу, в реке, но не нашли. Спустя два года я приехал в деревню к родителям, чтобы меня проводили, в армию. Это было весной. Снег по солнечному берегу реки уже стаял, и я бродил с одноклассницей Верой по теплым полянам, собирал ей подснежники, рассказывал про армию, которой еще не знал и не представлял, про любовь и детство. На бугорке, на самом солнцепеке, срывая еще нераспустившиеся кандыки, я наткнулся на «семейство» глиняных человечков…

— Смотри! Кеша тут был! — закричал я и размахнулся ногой, однако не ударил, а сел рядом, взял в руки размокшего, потрескавшегося мужичка. Перед глазами встал наш пропавший пастух, босой, в широченных штанах на резинке, привычный с детства и непонятный, как его увлечение глиняными куколками.

…Худяков снял чугунок с огня, поставил его на стол, и собаки разом оказались тут же. Сука норовила заглянуть в посудину, повизгивала и виляла хвостом. Кобель же мрачно поглядывал на нас и все морщил в оскале продолговатую морду, показывая желтые клыки.

— Один ваш только что приходил за шкурой, — продолжал Худяков. — А коли шкуры нет, говорит, продай собаку…

— Ты что разворчался, хозяин? — миролюбиво спросил Гриша. — Дай людям рыбы, будь человеком. Заплатим, не бойся…

— Я-то не боюсь, — прогудел Худяков. — Мне вас чо бояться… Видал всяких… — и, неожиданно разозлившись, сказал: — А собак моих не приваживайте! Убью за собак, понятно вам?

— Они сами прибегают, — вставил я. — Мы их не зовем…

— А кто пальбу открывает каждый день? — Худяков вынул из шкафа на стене миску и бросил ее на стол.

— Это мы скважины взрываем, — пояснил я. — У нас работа такая.

— Пошли отсюда, — сказал один из геофизиков. — Чего с ним разговаривать. Иди он…

Худяков вдруг повернулся и пошел мимо нас к выходу. Собаки рванулись следом. Мы тоже вышли на крыльцо. Хозяин снял с гвоздя два сыромятных ремешка и, поймав собак, крепко привязал их к скобе, вбитой в нижний венец избы. Кобель сверкнул глазами, а сучка спряталась за него и тоненько заскулила. Худяков подошел к мешкам, лежащим на траве, схватил один в охапку, поставил и подкатил пустую бочку. Затем развязал мешок и вывалил из него рыбу в бочку. Мелькнули щуки, желтые язи и россыпь чебаков. Вставил в паз крышку и двумя ударами топора насадил обруч.

— Получайте, — тихо сказал он и катнул бочку Грише. — Рыбы не жалко… Гриша вынул из кармана пригоршню мелочи.

— Держи, хозяин, — торжественно провозгласил он. Худяков, не взглянув на него, прошел к черемуховому кусту за колодцем и выломал там длинный гибкий прут. Кобель завыл и прижался к стене, сука уткнулась головой в бревно, подставляя худой зад. Гриша сунул деньги в карман и крикнул:

— Покатили, братва! Дают — бери…

Бочка глухо застучала по заросшей дороге.

— Собак не трожьте! — крикнул вслед Худяков, обчищая прут от листьев. Я оглянулся. Он мне снова напомнил пастуха Кешу, когда тот драл бичом корову, загоняя ее в стадо… Кобель оборвал вой, напрягся и неожиданно резко дернулся вперед. Ремень оторвался у самой скобы, пес упал на бок, потом вскочил и ринулся в заросли сухостойной прошлогодней травы.

— На место, Шайтан! — прогремел Худяков, однако спина кобеля мелькала в траве все дальше и дальше. Я обрадовался, что псу удалось сбежать от порки.

Стемнело, когда Гриша начал варить уху. Спать никто не ложился, разговаривали, смеялись, обсуждали визит к соседу. Пухов несколько раз подходил к кухне, все удивлялся, как это Грише удалось достать чуть ля не целую бочку рыбы за так, бесплатно, и все хвалил повара. Я вместе с остальными ждал уху и прислушивался к звукам, доносившимся от дома Худякова. Там долго стучал топор, гремело железо, скрипели выдергиваемые откуда-то ржавые гвозди, однако собак не было слышно. После запоздалого ужина я решил с часик позаниматься английским, устроился за столиком, зажег свечу и открыл разговорник. Этот разговорник я ценил и берег больше, чем любую мою вещь, больше, чем ружье. Он был не простым туристским талмудом, с помощью которого можно едва-едва поговорить о погоде. Мой разговорник издавался специальным тиражом для дипломатических представительств и оказался у меня с помощью книжного «жучка» в Сокольниках. Я отвалил за него двести рублей и с момента покупки с ним не расставался. Сейчас я уже мог вести беглый разговор о политической обстановке в стране, о специфике курсов самых разных президентов, об экономической политике фирм и о положении рабочего класса. Я раскрыл свою драгоценность на странице, где излагалась беседа о живописи и литературе, но Гриша за спиной зевнул и сказал по-английски:

— Давай-ка, Витька, спать.

— Спи, — ответил я с дипломатическим спокойствием.

Порой мне начинало казаться, что Гриша завидует мне. Я бубнил полушепотом фразы по-английски, п. если ошибался, он тут же делал замечание, ревностно поправлял и доказывал, почему так, а не иначе.

— Погоди, старик! — обрывал он. — Ты хреновину спорол. Глагол «отворять» надо ставить в настоящем времени… Кошмар!

— Не суйся, — бросал я по-русски.

— Сам дурак, — отмахивался Гриша, но не обижался.

Я начал читать маленькую вступительную статью об английском искусстве, однако смысла не улавливал. В голову лез Худяков, со своими собаками, виделись его лицо, блестящее от пота, стремительные движения, когда он набивал обруч и выламывал прут. Что-то заставляло думать о нем, притягивало внимание, как притягивает взгляд красивая девчонка в толпе или карлик-уродец на кривых ножках. «Ну и что? — пытался я отделаться от навязчивых мыслей. — Мужик за собак беспокоится. Собаки для охотника — первое дело. А тут приехали какие-то, приманивают собачек, прикармливают, испортят начисто. Шалавая собака — не от рождения. Собака что женщина, — вспомнил я слова Ладецкого, — как пошла по рукам — так пропала…»

Но тут же вспомнился отчаянный вой кобеля со странной кличкой — Шайтан, его рывок и побег. По сути, бунт против хозяина, а ведь минуту назад он с такой же отчаянностью защищал его, щерил зубы, рычал, будто не кормил я его сухарями и Гриша не вываливал ему объедки. И Худяков тоже хорош: то ворчал — купцы, то мешок рыбы за так отдал, а мы его и поблагодарить забыли.

— Что за мужик наш сосед? Никак не пойму, — неожиданно сказал Гриша и заерзал на ящике. — То ли дундук такой, то ли хитрющий, как одесский еврей.

Я оглянулся на Гришу и снова уткнулся в статью.

— Вообще я такого брата-таежника повидал. Они все любят корчить из себя этаких загадочных лесных мудрецов, — продолжал повар. — Придешь к иному, а он поглядывает исподлобья, бороду оглаживает, улыбается, дескать, трепись, трепись, я-то тебя насквозь вижу. Другой же наоборот, насидится в одиночку в тайге, так не остановишь. Балабонит и балабонит. А этот как баптист какой…

Надо было поспорить с ним, но мне хотелось самому разобраться в своих мыслях. А Гриша все говорил, нарывался на спор, пока я не сказал по-английски — давай спать. Он с готовностью вскочил, отволок свой ящик на место и стал раздеваться. Все два года я видел у повара этот ящик, небольшой, выкрашенный в защитный цвет, с двумя ручками по торцам. В таких ящиках к нам приходили электродетонаторы. Поперек красной полосы небрежно было написано «Гриша». Он никогда не открывался, поскольку был заколочен гвоздями, и что в нем хранилось — никто не знал. Кроме ящика, у Гриши был полупустой рюкзак, в котором он возил пару драных засаленных халатов и штук десять поварских колпаков. Колпаки он стирал каждый день и даже крахмалил. С Гришей, с единственным поваром, разговаривали всегда уважительно, и, когда я пришел в партию, он уже имел там большой авторитет. Поначалу и ящик, и этот непонятный Гришин авторитет меня заинтересовали, но скоро я привык, тем более стал жить с ним в одной палатке.

Мы улеглись с Гришей в спальники, и он сразу же засопел, а я еще долго лежал с открытыми глазами, и в_ ушах вместе со взрывами проносились английские фразы на политические и международные темы, гулкий голос Худякова, вой собак и снова взрывы, от которых вздрагивала земля. Я уснул под этот грохот и тут же увидел прямую, как стрела, просеку и геофизиков, которые один за другим нависали надо мной и все требовали, чтобы я не копался и делал взрыв. Потом оказалось, что я не взрывник в сейсмопартии, а сейсмограф. Что я лежу на земле и слушаю отраженную волну. В руках был сломанный карандаш и английский разговорник, где мне надо вычерчивать кривую. Но вместо толчков отраженной волны я услышал собачий вой и стал записывать его нотными знаками…

Утром, взглянув издали на дом Худякова, я увидел у его крыльца дощатую загородку, которой вчера не было.

— Напугался! — сказал Ладецкий. — Думает, мы собак его уведем. Загородил, а они выли всю ночь…

Однако после первого же взрыва на профиле собаки как всегда примчались к нам, ошалелые и возбужденные. Я подозвал к себе кобеля, и он немедленно, обрадованно подскочил ко мне, ткнулся в колени и завилял хвостом. От вчерашней озлобленности ничего не осталось. Ладецкий подошел ко мне и тоже потрепал кобеля.

— Ишь, ручной стал, — сказал он. — А вчера окрысился на меня, думал, порвет…

Спустя два часа на профиль пришел Худяков.

— Работаете, значит, — сказал он мирно.

— Работаем, — подтвердил Пухов. — А что?

— Так… — бросил Худяков. — К чему она, работа ваша? Для чего взрываете?

— Землю прослушиваем, — улыбнулся Ладецкий. — Узнаем, что в ней лежит.

— Ну и узнали? И чо тут под Плахином лежит?

— Камералыцики расшифруют записи — узнаем, — бойко доложил Ладецкий. — Может, и нефть лежит.

— Э-э… нефть… — протянул Худяков многозначительно. — И долго вы тут греметь собираетесь?

— До осени, а потом еще и зимой, по болотам, — объяснил Пухов. — Так что, дорогой сосед, нам еще долго вместе жить.

Худяков промолчал, оглядел просеку, вездеход-буровую, что виднелась в ее створе, вздохнул и поплелся назад. Собаки бросились к нему, заюлили возле ног, кобель все пытался прыгнуть ему на грудь, забегая вперед, а сука норовила лизнуть руку, но Худяков брезгливо отдергивал ее и замахивался на Шайтана.

После обеда я отправился на соседний профиль, где буровики за ночь прошли несколько скважин, и столкнулся там с Худяковым. Он стоял у лиственницы, привалившись к ней плечом, и наблюдал, как геофизики устанавливают сейсмографы. Собаки сидели по обеим сторонам от него и тоже глядели на бегающих по профилю людей. Я опустил заряд, разбросил провода и подал сигнал «в укрытие». Худяков не побежал, а присел на месте и стал выглядывать что-то в небе. Собаки подняли головы и залаяли. Сирена провыла, и я крикнул Худякову:

— Ложись! Собак держи!

Он послушно выполнил команду, и я, встав на корточки, начал подключать клеммы аккумулятора. Завернул барашек-гайку первой и только прикоснулся проводом к другой, как ударил взрыв. Я от неожиданности пригнулся, конечно, запоздал, и брызги грязи больно стеганули по лицу. Я отбросил машинку и сел, соображая, что могло произойти.

— Мельников! Чего у тебя там? — заорал Пухов и, поднявшись с земли как с низкого старта, побежал ко мне, Он увидел грязь на моем лице, сел рядом и начал ругаться. — Я тебе давно говорил, сделай магистральный провод длиннее. Лень-матушка замучила? Так без глаз останешься…

— Его же после каждого взрыва по два метра отрывает, — объяснил я, — да и не в проводе дело…

— А в чем?

— Машинка, вроде, замкнула или кнопка…

Я несколько раз надавил кнопку: она работала исправно. Отвинтил крышку, заглянул внутрь — все на месте.

— Значит, блуждающие токи, — предположил я.

— Токи… — проворчал Пухов. — Сам блуждаешь где-то…

Я оглянулся назад и поймал взгляд Худякова. Он стоял в прежней позе, привалившись к дереву, и улыбался. Собаки неподвижно сидели возле и тоже щерили в улыбке желтые зубы.

С того дня Худяков почти каждый день стал приходить на профили. Он почти ни с кем не разговаривал, молча наблюдал за нашей работой, потом сидел с нами в обед возле, костра, но не ел, а без конца сворачивал цигарки и курил. Всякий раз, когда я начинал крутить ручку сирены, он вздрагивал, смотрел в небо и плюхался на живот, крепко прижимая к себе собак. Мы постепенно начали привыкать к нему. Многие уже окликали его, здоровались, а то и просили помочь что-то подержать или принести. Однажды утром он пришел в лагерь и принес мешок вяленой рыбы. Подал Грише и проронил:

— Если свежей надо — скажите, поймаю…

— Надо! — ухватился Пухов. — Ты, вместо того чтобы ходить с нами по профилям, ловил бы нам рыбу. А то зима длинная…

— Ишь ты какой! — вдруг взвился Худяков. — Ловил бы лучше… Ему лови, а он будет есть!

— Да ты не бойся, заплатим, — успокоил его Пухов. — Если хочешь — оформлю тебя проводником. Рублей двести в месяц обеспечено.

— Заплатим-заплатим! — недовольно протянул Худяков и ушел на свой конец поселка.

— Он что, от денег отказывается? — удивился Гриша. — Вот дурак-то…

— Он зависимым не хочет быть, — предположил Ла-децкий. — Привык жить без начальства, вольным…

Два дня Худяков не появлялся. Собаки по-прежнему бегали к нам в лагерь и на профили, кормились на кухне объедками, иногда собачник Ладецкий жертвовал им половину своего ужина, оглаживал заметно поправившиеся бока псов, ласкал и холил чужих, как своего толстомордого боксера. Худяков появился в лагере, когда я с Пуховым составлял акт на списание взрывчатых материалов. Он пришел к начальнику в палатку и заявил:

— Принимай на работу. Обещание не забыл?

Пухов заставил писать заявление, тут же подписал его и положил в ящик.

— Кроме рыбы, нам бы еще мяса на зиму заготовить, — сказал он, — лицензии на сохатых нам привезут.

— Ладно, — отозвался Худяков. — Заготовлю.

— Тут мы еще избу собираемся рубить. Зимовать-то надо где. Поможешь? — продолжал Пухов. — А то у нас плотников путевых нету.

— Ладно, — повторил Худяков. — Сумеем…

— Ну и тайгу нам покажешь, где лучше профиля потянуть, откуда к болоту подходить.

— Покажу, — выдохнул Худяков, — Только собак моих не приманывайте… Не приманывайте!

Теперь он каждое утро исправно приходил в лагерь на планерку, молча отсиживал полчаса и шел на рыбалку. Собаки постоянно находились с ним и прибегали к нам только ночью. И то он призывал их выстрелом и, видимо, сажал на цепь. Как-то Шайтан и Муха (так звали суку) пришли рано утром и попали на глаза Ладецкому. Тот сразу принес сахар и стал скармливать его кусочками, присев на корточки перед ними. Он не заметил, как подошел Худяков, удивительно, но не заметили хозяина и собаки. Я в это время сидел возле склада и готовил заряды. Неожиданно услышал визг и приглушенную ругань. Рассвирепевший Худяков бил палкой Муху, прижимающуюся к земле, а Шайтан, готовый к прыжку, злобно ворчал на Ладецкого. Я побежал к ним. Худяков бросил палку, ухватил Ладецкого за грудки и, подтянув к себе, прохрипел:

— Еще раз увижу — убью, понял?

Затем выпустил его и направился к своей избе. Подскочил Пухов, началось разбирательство. Пухов нагнал Худякова, долго шел с ним рядом, что-то говорил, объяснял, махал руками, потом вернулся и заявил:

— Появятся его собаки — гоните отсюда к чертовой матери! А тебя, Ладецкий, увижу еще раз с этими псами — накажу.

— Эх-х! — вздохнул Ладецкий.

Вечером, вернувшись в лагерь, мы увидели за крайними палатками небольшой шалаш, крытый кусками рубероида, и толстый кол, вбитый около входа. Шайтан и Муха сидели на короткой привязи, покорные и грустные. Недалеко от них на самодельном табурете сидел Худяков и точил бруском топор. Выданная ему спецовка выглядела на нем мешковато, казалось, стесняла движения, связывала и гасила привычную резкость движений. За ужином Худяков молча съел свою порцию и хотел пойти к себе в шалаш, но Гриша предложил добавку. Он не отказался. Молча сжевал добавку, вытер рот рукавом и встал.

— Может, еще, а? — спросил Гриша.

— Спасибо, — буркнул Худяков.

— Наконец-то дождался! — обрадовался повар. — Оказывается, ты не такой уж темный…

Худяков сверкнул глазами, но промолчал.

Я сидел за разговорником и учил примерную беседу в торгпредстве. «Какими возможностями располагает ваша фирма по поставке трикотажных изделий и хлопчатобумажной мануфактуры?», «Торговым соглашением определено…» и так далее. Вопрос — ответ, вопрос — ответ. Давалось легко. Я закрывал глаза, воображал пузатого капиталиста в черном цилиндре и болтал с ним о качестве сукна и ковровых изделий, о сельскохозяйственных машинах и транзитных рейсах в Атлантическом океане. Капиталист пучил на меня заплывшие глазки, вынимал из толстых губ сигару и моим же голосом отвечал на все вопросы. Откуда-то высовывался худенький редактор молодежной газеты и пытался что-то спросить, но я небрежно отмахивался от него одной фразой по-английски, которой, кстати, в дипломатическом разговорнике не было.

— Пошел вон!

Язык мне давался. Я давно уловил один важный момент: нужно стараться думать английскими словами, и тогда все получится, тогда появится беглая речь, которой так козырял передо мной повар Гриша. Иностранный язык для журналиста — это что собаки для охотника. Через два года кончу университет, несколько лет придется отработать где-нибудь в газете. Но потом я имею большой шанс уехать в качестве собкора за границу. Знание языка откроет мир!

— Мельников, — тихо окликнул меня Пухов. — Ты чего там бормочешь?

Я захлопнул разговорник и обернулся к выходу. Начальник вошел в палатку, в руке у него был карабин.

— Ты, Мельников, вот что. Замок все-таки повесь на склад обратно, — сказал Пухов. — А ночью почаще выглядывай на улицу. И карабин возьми, для охраны.

Карабин в партии был единственный, и я не помнил случая, чтобы Пухов кому-либо его доверял.

— Чем черт не шутит, — добавил начальник. — Мне что-то неспокойно.

— Это вы про Худякова? — тихо спросил я. — По-моему, он не такой уж и страшный…

— Молодой ты еще разбираться, — строго сказал Пухов. — Делай, что говорят. Вот когда тебя жареный петух в зад клюнет, тогда сразу поймешь, кто страшный, а кто не страшный.

Я взял карабин, отвел затвор и заглянул в магазин: желтый остроносый патрон готов был в любую секунду заскочить в ствол.

— Только не балуйся и без нужды не пали, — предупредил начальник.

Спрятав оружие под спальный мешок, я снова сел за разговорник, но зубрить английскую речь с прежним спокойствием уже не мог. Толстый капиталист превратился в Худякова и пополз на четвереньках к складу взрывчатых материалов. На его лице была та самая улыбка, с какой он смотрел на меня после взрыва заряда в скважине от блуждающих токов. Собаки его тоже улыбались и ползли вместе с ним.

— Какая глупость, — вслух сказал я.

— Чего? — отозвался Гриша, заходя в палатку.

— Да я так… — отмахнулся я.

Гриша скинул пятнистый от сажи, прожженный во многих местах халат, устало содрал с головы колпак и, выдвинув свой ящик, сел.

— Видал? — спросил он. — Худяков, этот баптист-отшельник, в лагерь перебрался? Теперь держись…

— Какая глупость, сэр, — сказал я по-английски, а сам подумал: что если Худяков на самом деле что-то замыслил? Мы его не знаем, своими планами он ни с кем не делится. Потом, эта его улыбочка, будто он специально подстроил случайный взрыв…

— Вот когда он напакостит нам — узнаешь, — сказал Гриша. — В один прекрасный день ахнет твой склад…

— Не ахнет. Мне Пухов карабин принес.

— И вместо Лондона и Вашингтона, поедешь ты, Витька, в места поближе, — продолжал повар. — Я гарантирую, что английский там нужен как крокодилу зонтик.

— Что вы меня стращаете? — я спрятал разговорник во вьючный ящик и закрыл на замок. — У вас развивается мания преследования. Вы — шизофреник, сэр.

— Ну гляди, — бросил Гриша и стал укладываться. Разделся, кинул пропахшую дымом и горелой кашей робу в угол, залез в спальник и через минуту засопел. Я снял сапоги и лег поверх спальника. Карабин вдавился в бок. Я чувствовал ствол, шишку затворной рукоятки, приклад, и ощущение опасности начало передаваться мне. Я понимал, что это действуют на меня ночь, близость оружия, какая-то недоговоренность и подозрения. Днем такие страхи как рукой снимало. Но сейчас была ночь, громыхнул где-то на востоке далекий гром, низовой ветер шуршал сухостойными травами. Чем-то знакомая ночь, пережитая…

…На западную окраину Львова нас привезли вечером, сразу же после сигнала, поступившего из пионерского лагеря. (Мальчишки нашли в болоте мину, развели костерчик и положили взрываться. Мина обгорела, но почему-то не взорвалась.) Милиция уже оцепила длинное узкое болотце вдоль автомагистрали, но быстро темнело, и работать становилось невозможно. Вокруг давным-давно все было обжито. Проезжающие мимо шофера черпали воду для радиаторов из этого болота, с другой стороны к нему вплотную примыкали садовые участки. За участками виднелся высокий зеленый забор пионерского лагеря. Там уже дали отбой, отгорланили и отгорнили мальчишки-«саперы», а мы, приготовив миноискатели я щупы, сидели и ждали рассвета. Тихо шуршал мелкий, обдерганный ребятней камыш, изредка вспыхивали фары автомобилей на магистрали, светился огнями недалекий город: это была какая-то жуткая смесь покойной мирной жизни и грядущей опасности. Я бродил по кромке болота, слушал звуки, и мне казалось, что я отважился зайти в избу старика Макарушкина и заглянуть в черный провал дедовой нетопленой печи. За вьюшкой с лохмотьями густой сажи начиналось неизвестное для меня, непознанное, а от этого страшное. И страшен был умирающий, иссохший Макарушкин, потому что я не видел смерти, не представлял ее, страшили его изба, самодельная мебель, хомут, неизвестно зачем висящий на косяке. Загадочность порождала любопытство и страх. Болото, откуда мальчишки выудили маленькую противопехотную мину, было таким обыкновенным, по-пригородному загаженным, непримечательным, что в другой раз я бы прошел мимо и сроду бы не подумал, что в нем — опасность, беда… А может быть, и нет здесь ничего? После войны, когда разминировали город и автомагистраль, саперы наверняка проверили болото. Сколько раз уж бывало: найдут снаряд без следов дульной нарезки и уже кричат — склад! немцы оставили! Даже очевидцы отыщутся… Станешь копать — пусто. Я прослужил год, а ни разу настоящего взрывоопасного предмета не обезвредил.

С рассветом мы начали поиск. Зашли с двух сторон. Рядом со мной, в трех метрах, двигался наш лейтенант, навстречу, от города, медленно шагали двое других саперов. Я слушал ровный фон в наушниках и все больше успокаивался. Но вдруг лейтенант остановился, поправил наушники и стал водить рамкой миноискателя возле грязной лужицы.

— Есть! — сказал он и вынул из-за пояса первый красный флажок. — Тут лежит, голубушка!

Глаза его радостно и испуганно поблескивали, а скомканные дужкой наушников волосы стояли торчком и делали его похожим на мальчишку.

Я двинулся дальше, сапоги вязли в торфяной грязи, хлюпало, булькало, и когда короткий писк в ушах заколотился и кольнул перепонки, я увяз. В сапоги потекло, между лопаток тоже, хотя предутренний ветерок был прохладным и дул в спину. Лейтенант увидел мое замешательство и хрипловато спросил:

— Что, Витька?

Он никогда не звал меня по имени. Меня вообще всегда окликали по фамилии: Мельников!

— Кажется, есть… — проронил я.

Лейтенант снял наушники, вытер лоб и, оглядевшись, удовлетворенно сказал:

— Все ясно, Мельников. В шахматном порядке.

Однако когда мы закончили поиск и мокрые насквозь вылезли из болота на магистральную насыпь, девять красных флажков были разбросаны в самом что ни на есть беспорядке. Шахматными клетками тут и не пахло. Видно, минировали при отступлении и разбрасывали мины как попало.

Затем началось обезвреживание. Лейтенант стоял надо мной, уперев руки в бока, и приговаривал: «Не спеши, Витька, осторожнее, осторожнее…». Я содрал дерн из корневищ тростника и руками начал сгребать густую, мягкую на ощупь грязь. Милиционеры перекрыли движение и расхаживали по пустому шоссе, посматривая в нашу сторону. А там, где скопился хвост остановленных машин, мелькала пестрая одежда любопытных. Их тоже притягивала опасность… Я осторожно проткнул щупом грязь. Он коснулся чего-то твердого, но не металла. «Тихо, тихо, — шептал лейтенант, — не торопись, это тебе не полигон…» Под слоем перегноя оказался маленький, трухлявый ящичек противопехотной мины нажимного действия.

— Наша, — сказал лейтенант. — Отечественная.

И вздохнул облегченно, будто «своя» мина была безопаснее иностранной. Я стер грязь с ладоней и сел. В голове проносились обрывки лекций и строчки из инструкций по правилам обезвреживания таких мин. Предупреждалось, что они быстро гниют в земле и металлические детали нажимного механизма оказываются свободными от корпуса. Моя в болоте за тридцать лет сгнила совсем. Деревянные стенки ее, пропитанные водой, чуть держались. По правилам ее следовало не трогать, а расстрелять из снайперской винтовки. Но здесь не позволяли условия. Я тронул пальцем крышку мины и отдернул руку.

— Смелей, Витька, — сказал лейтенант.

На полигоне было просто. Я ловко обезвреживал противотанковые, величиной с хорошую сковороду, коварные мины-лягушки, которые, прежде чем взорваться, подпрыгивали над землей, «саперные пулеметы», заряженные рубленым железом, огромные рогастые шары морских. Тут же была маленькая коробочка, безобидная с виду, жалкая, гнилая… Я лег на живот и заглянул в щель под крышку. Оттуда свешивались волоски перепревшей травы, комочки торфа забили почти весь зазор.

— Боек видишь? — спросил лейтенант шепотом.

— Ни черта тут не видать… — я взял крышку двумя пальцами и осторожно потянул вверх. Она легко отделилась, и лейтенант тут же взял ее из рук. Боек все-таки был. Из грязи под крышкой торчала тонкая черная соломина. Пальцы сами ухватили ее, я лишь сделал движение и вынул боек из гнезда. Затем я снял капсюль, а вернее, то, что от него осталось, и передал лейтенанту. Теперь нужно было проверить почву под миной. Ее могли ставить как неизвлекаемую, еще с одним детонатором, который срабатывает при разминировании, но лейтенант махнул рукой и бросил:

— Снимай, пошли…

Я взял истлевшую в болоте коробочку на ладонь, и пока шел к насыпи магистрали — не мог оторвать от нее глаз…

…Ночью я просыпался, хватал карабин и выходил на улицу. Лагерь спал крепко и спокойно. На отшибе, далеко от него, чернел силуэт складской палатки, и никто возле нее не маячил, не пытался взорвать или поджечь. Привязанные собаки тихо поскуливали и всякий раз вскакивали, замечая меня, — радовались…

Осень пришла так быстро, что не успели пожелтеть листья. Ударил заморозок, выпал иней, схватились льдом болота и с севера поволокло низкие рваные тучи. Потом все оттаяло и начало желтеть, сворачиваться, жухнуть. Зимовщики приехали в начале сентября и во главе с Худяковым стали рубить избу. На них не распространялся «собачий запрет», и в лагере появилось шесть лохматых разнопородных псов. Шайтан и Муха продолжали сидеть на цепи возле шалаша, однако на ночь Худяков спускал их на волю. В первый же день Шайтан передрался со всеми собаками, бил и сам был бит.

Сразу же за палатками поднимался широкий сруб. Зимовщики настаивали строить избу временную, лес не шкурить и пазов не вырубать. Однако после недолгого спора с ними Худяков пришел к Пухову и заявил:

— Если твои эти… не будут слушаться — я избу рубить не буду…

И сердито засопел.

Короче, зимовщикам пришлось и бревна шкурить, и подгонять их друг к другу, будто избу на век строили. Худяков сам зарубал углы, заставлял вертеть бревно и так и эдак, пока не находил нужную плоскость, затем стелил мох, укладывал. Мы уходили на профиль — топоры уже стучали; возвращались, ужинали — Худяков все торчал на срубе.

— Иди есть! — звал его Гриша. — А то вылью собакам!

— Выливай, — отмахивался тот.

Гриша складывал первое и второе в одну посудину, ставил повыше, чтобы не достали собаки, и шел в палатку. Худяков потом ел у себя в шалаше, уже впотьмах, а разговаривал с собаками.

— Чо, Шайтан, глаза таращишь? — добродушно спрашивал он. — Устал на цепи-то сидеть, брательник? Ничо, стемнеет — отпущу… Я тоже тут с вами как на цепи…

Или вдруг отмахивался от суки, шикал на нее, иногда коротко и глухо смеялся:

— Чего лижешься-то! Чего?.. Эх ты, баба есть баба, все бы тебе лизаться…

Я давно уже снял замок со склада со взрывчаткой и не просыпался по ночам. Иногда посмеивался над страхами Гриши, который многозначительно хмыкал — дескать, поживем — увидим. Осенью мне надо было отсылать контрольные работы по трем предметам, и я каждый вечер сидел до двенадцати. Гриша по-прежнему не ложился без меня спать, сидел на своем ящике, курил, вздыхал, ерзал. Однажды ему, видимо, надоело глядеть мне в спину, и он уверенно сказал:

— Слушай, Мельников, бросай ты свою учебу. Давай лучше поговорим. Все равно иностранным собкором тебе не быть.

— Почему? — рассмеялся я. — Ты что, пророк?

— Эх, Витька… — вздохнул Гриша. — У тебя мозги не те, хоть в голове масло есть… Чтоб за границей работать, надо иметь четкий, правильный и сухой… да, сухой! ум, понял? Без сырости. А у тебя в голове такого намешано — винегрет…

— Поваром я успею стать, — съязвил я, — как некоторые, знающие английский…

— Салага ты, — беззлобно бросил Гриша, — Хошь, я тебе сейчас такое покажу…

Он встал с ящика, поставил его на ребро и взял топор. Но потом кинул его в угол и отвернулся.

— Пошел ты, знаешь, куда?.. — проворчал он и, раздевшись, лег спать.

Через неделю, как приехали зимовщики, Гриша, обычно вставший раньше всех, влетел в палатку, разбудил меня и сказал:

— Худяков сбежал! Беги, проверяй склад!

— Как… сбежал? — не понял я. — Куда?

— А черт его знает! Я продсклад уже проверил. Нету пяти килограмм сухарей и пачки сахара. Понял? Ушел с собаками. В шалаше ни ружья его, ни мешка…

— На охоту, поди, — предположил я.

— Черта, на охоту! На охоту он мешок не берет.

Я вышел на улицу и сначала заглянул в шалаш Худякова. Спального мешка, который ему выдали в партии, не было. У входа сиротливо торчал кол, наполовину перегрызенный клыками. Я побежал к складу взрывмате-риалов. Там все было на месте. Дверь закрыта на палочку. В начатом ящике патроны не тронуты. Остальные ящики были с заводскими пломбами.

На завтрак Гриша подал битых Худяковым рябчиков.

— Ешьте, — буркнул он, — теперь не скоро дичь увидите…

— Кстати, а где Худяков? — спросил Пухов.

— Ушел, — отрубил Гриша. — И спальник казенный уволок…

После завтрака кто-то из зимовщиков сбегал в избу Худякова, но его и там не оказалось. Его ждали вечером, ночью, но напрасно. На следующее утро Пухов начал ругаться.

— Зима на носу, изба не готова, — выговаривал он зимовщикам. — А этот… куда-то сбежал.

Через три дня, так и не дождавшись Худякова, зимовщики начали строить избу сами. Шесть недостающих рядов уложили в один день и приступили к перекрытию. Их псы, видя, что драться больше не с кем, стали грызться между собой, однако собачьи скандалы проходили вяло и скоро утихли. Собаки разбрелись кто куда, а один кобель, худой и вовсе не драчливый, вдруг зачах, перестал жрать и только поскуливал, лежа в срубе. Ладецкий посмотрел ему в пасть, в глаза и, подозвав хозяина, сказал:

— Ну все, дружок, иди расстреливай его. Чумка.

Кобеля расстреляли и закопали в одном из подполов Плахино. Через день чумка обнаружилась еще у двух собак. Зимовщики забеспокоились. Дули в глаза псам сахарную пудру, поили отварами, прогоняли трех еще здоровых на вид кобелей в тайгу искать траву, но собаки скулили, жались к людям и одна за другой чахли.

— Ну только вернется эта сволочь! — грозили они Худякову. — Мы ему устроим! Можно ведь было сказать, что чумка у собак началась. Нет, паскуда, только своих спасает…

— Если заболели — говорить поздно, — одергивал их Ладецкий. — Правильно сделал, что своих увел. Может, и спасет…

Пухова их ненависть к Худякову волновала больше всего.

— Мужики! — призывал он. — Бросьте шуметь. Знаете же, что за болезнь. Всех собак косит — стоит одной заболеть. Не он — вы ее сюда завезли…

— Ты что, защищаешь его? — возмущались зимовщики. — Нашел кого защищать!

— Да мне плевать на ваших собак! — резал Пухов. — Вам же зимовать вместе, постреляетесь из-за барахла…

Худяков пришел через две недели. Худой, обросший, грязный. На лице одни глаза сверкают. Собаки не лучше — ветром качает, переболели, но выжили. Шайтан пришел сам, суку Худяков принес на руках. Сразу же к Пухову.

— Дай корма. Крупы, тушенки, сгущенного молока… Зарплаты мне не надо…

— А чем я людей кормить буду? — взвился начальник. — Где-то полмесяца прогулял, а теперь — дай!

— Мне должны завезти продукты, — сказал Худяков. — Перед ледоставом обещали… Дай! Верну… Собаки сдохнут — мяса не добуду. Лицензии твои пропадут…

Зимовщики встали на дыбы: не давай! Мяса сами добудем! Петлями ловить можно! Однако Пухов пошел на склад, открыл дверь и бросил:

— Бери…

Худяков не спеша снял с веревки мешок, прошел в склад, насыпал несколько килограммов гречки, бросил поверх нее банок десять тушенки, несколько пачек сухого молока, сахару и яичного порошка, небрежно вскинул мешок на плечо и, уходя, сказал:

— За мной не станется… Если хотите — шкуру могу отдать, есть у меня одна…

— Избу кончать надо, — ответил Пухов. — Мужики неделю со стропилами возятся…

Худяков развел костер возле своего шалаша, повесил ведро над огнем и стал варить собакам пищу. Шайтан тянулся мордой к хозяину, беззвучно выл, страдальчески морщил нос. Муха лежала неподвижно и смотрела перед собой слезящимися глазами. Я не выдержал, взял на кухне несколько теплых еще оладий и подошел к собакам. Худяков стрельнул в меня красными, воспаленными белками глаз, однако смолчал. Шайтан поймал оладышек на лету и, не жуя, проглотил. Сука долго обнюхивала, переворачивала лепешечку с боку на бок, затем тихонько стала есть, отгрызая кусочки коренными зубами.

— Как ни говори, а баба все-таки слабее, — проговорил Худяков. — А оттого и жальче ее…

Он разлил варево по мискам, остудил в луже и поставил перед собачьими мордами. Собаки неторопливо, без жадности ели, а он сидел на земле между ними и гладил поникшие, облезлые холки.

— Говорят, хорошо кровью отпаивать, — вздохнул он, — да сохатого без собак не возьмешь…

— Сам бы поел, — предложил я.

Худяков промолчал, тряхнул головой и встал. Через минуту он был около недостроенного дома с топором. Зимовщики сидели на матице и курили.

— Слазь, — бросил Худяков. — Давай снимать стропила и эти неошкуренные венцы. Не пойдет так…

— Не тебе жить, — сказал один из зимовщиков по фамилии Прохоров. — Нам и так пойдет. Прораб нашелся…

— Мне строить! — гулко выкрикнул Худяков и с маху всадил топор в бревно. — Слазь, говорю!

Мужики слегка растерялись:

— Я в такой избе жить не буду, — вмешался я. — Ее за сутки не натопишь.

— Ты погляди! — изумился Прохоров. — Сколько защитников у него появилось. Ты бы, сострадатель, не разгуливал барином, а бревна бы поворочал.

Зимовщики молча, с остервенением начали разламывать все, что недавно с таким старанием сооружали. Ухали на землю бревна, трещали жерди стропил, сыпался песок, которым успели засыпать потолок. Через час сруб выглядел таким, какой был до «побега» Худякова. Я пытался помочь, но чувствовал себя лишним. Однако не ушел, пока не кончился разгром. Чувствовал, Худякову в этот момент очень нужна поддержка. Какая угодно, только бы хоть один человек в партии был неравнодушен к нему, поддакнул, согласно кивнул головой. Отчасти я лицемерил, но то было благородное лицемерие.

Пухов, увидев разрушенный дом, за голову взялся.

— Ты что? — ошалело тянул он. — Соображаешь? Через неделю зима ляжет!

Ровно через неделю зима не пришла, но дом был готов. Вместо недостающих шести венцов положили восемь. Покрыли рубероидом двускатную, высокую крышу, окосячили окна и двери, вставили рамы, которые Худяков откуда-то приволок ночью. Он работал от темна до темна без перекуров. Убегал на несколько минут к собакам, кормил их, поил и снова хлопотал около избы. Зимовщики, вначале скрипевшие зубами при виде сумасбродства Худякова, под конец начали бросать:

— Покури, прораб, чего жилы рвешь…

Гриша, забывший о своих подозрениях, вечером сидел за моей спиной, топил железную печку и недовольно бурчал:

— Ведь и не жрет почти ничего. Жижку выпьет через край и побежал. Загнется еще чего доброго, отвечай за него…

Собаки поправлялись быстро. Пока Худяков ложил печь, выводил трубу, они уже носились по лагерю, выпрашивали объедки на кухне и несколько раз убегали в тайгу за поселок, где облаивали кого-то с радостным подвывом. Не зря говорят: зарастет как на собаке.

Я уже стал ловить себя на мысли, что изо дня в день наблюдаю за Худяковым, за собаками, за отношением их к нам и нашим — к ним. Он, конечно, здорово изменился с момента нашего приезда в Плахино, однако все еще был каким-то чужим. Он совершенно ничего не рассказывал о себе, мы же знали друг про друга почти все. Мне казалось, что он подобрел к нам, хотя многие из партии, а особенно зимовщики, имели на него зуб. Так и считали: своих собак спас — чужих погубил. Однажды он пришел к Пухову и сказал, что скоро будет увольняться, потому что надо ремонтировать и готовить к сезону ловушки, запасать приваду и собачий корм. Дескать, добуду вам мяса, когда подморозит хорошенько, и уйду.

Этим же вечером мы сидели с Гришей в палатке я разговаривали по-английски. У него был богатый словарный запас и хорошее произношение, но он мог вести диалоги только на бытовые и светские темы, рассуждать о преимуществах той или иной кухни; когда же я затрагивал политику и международные отношения, Гриша начинал сбиваться, путать значения слов и терял к беседе интерес. Я чувствовал себя победителем, но повар не был побежденным. Он знал больше меня, и язык для него был привычным, обкатанным, словно он только вчера вернулся из Британии.

— Ну тебя, Мельников, — сказал он наконец и, спрятав ящик под кровать, забрался в спальник. — Я уже пять лет живого англичанина не видел, не то что разговаривать…

— Признайся, что слабак, — небрежно сказал я. Мне хотелось пойти и всем рассказать, что я умею вести беглый разговор с англичанином, что могу спокойно слушать передачи по радио и тут же переводить на русский, читать английский текст с прямым переводом. Мне хотелось, чтобы знали все: я не просто взрывник из сейсмопартии, а будущий журналист-международник. Открытие чужого языка было для меня достижением. Когда я поступал в университет, на слух не мог отделить одно слово от другого. Мне казалось, что это набор бессвязных звуков, как песни пастуха Кеши. Гриша наоборот по каким-то причинам не то что скрывал, а не хотел распространяться о знании английского. Может, оттого, что повару знать его не обязательно…

— Ну, слабак, — согласился Гриша, — ну и что?.. Молодым у нас везде дорога… Дерзай. Если будешь пахать рогом, как Худяков, может, что и выйдет… Только не забывай потом про Гришку-повара, не забывай, как мы с тобой в одной палатке жили и я с тобой по-английски болтал.

— Откуда ты взялся, Гриша? — тихо спросил я. — Что ты здесь делаешь?

— А ты — что? — вопросом ответил Гриша и добавил: — Кашу варю и деток кормлю. Вы же привыкли на готовенькое и без меня с голоду подохнете…

Я вспомнил, что уже когда-то задавал такой вопрос, только не Грише, а деревенскому пастуху Кеше. Он лепил своих человечков, а я спросил: «Откуда ты берешься каждую весну. Почему ты приходишь в нашу деревню?..» — «Оттуда! — пояснил Кеша и ткнул грязным пальцем в небо. — С луны прилетаю ваших коровок пасти». Я, двенадцатилетний, его подпасок, готов был поверить тогда, что Кеша действительно прилетает с луны, потому что не мог иначе объяснить — откуда берутся такие непонятные люди. Зачем он лепил этих глиняных мужичков, баб, детишек? Никто же в деревне больше не лепил, наоборот, смеялись все, не в лицо, так за спиной, и мы, пацанва голопузая, тоже смеялись… Теперь вот Гриша. Чем больше я его узнавал, тем непонятнее он становился. За обыкновенным трепачом-балагуром, за поваром, знающим тонкости знаменитых кухонь, но варящим борщи из консервированных продуктов, стоял еще один Григорий, размытый, едва проступающий бледным пятнам сквозь Гришу Зайцева.

Я долго не мог уснуть. На улице моросил дождь, шуршала намокшая палатка, изредка всхлопывая крышей от ветра, тоненько посвистывала радиоантенна, мерно щелкала остывающая чугунная печурка. Мне начинало казаться, что я растворяюсь в этих звуках и собственных мыслях и так же, как Гришу, теряю очертания. И кто-то думает, что я тоже состою из двух частей, внешне несообразных, что я как монета: есть орел и решка… Потом мне приснилось то самое болото в пригороде Львова. Я снова лежу в грязи перед миной и ищу взведенный боек под крышкой. И во сне помню, что надо отыскать отверстие, куда потом вставить чеку. Мина бы сразу стала безопасней стаканчика от мороженого… Но какое к черту отверстие, если под крышкой все спрессовано в один ком! Лейтенант что-то шепчет, советует и толкает под руку, в бок — встань! встань! Затем пинком сшибает мину и орет командирским голосом — в ружье!

Я очнулся. Гриша дергал меня за грудки, кричал и заколачивал ногу в сапог.

— Подъем! Медведь в поселок пришел!

Где-то за палаткой остервенело лаяли собаки.

Я выскочил из палатки. На улице светало, дождь кончился, но из-за реки несло хмарь. Собаки рвали зверя где-то на окраине Плахино. От шалаша торопливой походкой шагал Худяков с одностволкой в руках. Гриша устремился на собачий лай, но Худяков резко крикнул:

— Назад!

И прибавил шагу. Густая высокая трава мешала разглядеть, что происходит там, откуда доносился яростный лай и глухой рык медведя. Мы подходили тесной цепочкой, причем я оказался в середине. Смотреть под ноги было некогда, и я ухнул в какой-то подпол, вскочил, догнал Худякова с Гришей, и в этот момент мы увидела горбатую звериную спину, мельтешащую среди мелкого осинника, и Шайтана, который стремился осадить медведя и уже не лаял, а хрипел. Гриша вскинул ружье.

— Не стреляй! — заорал Худяков и вырвался вперед. — Я те стрелю, в душу мать!

Медведь ломанулся вперед, взвизгнула Муха, отскакивая в сторону, все пропало в густых зарослях, только гудел и трещал колодник.

— Уходит! — завопил Гриша. — А ты — не стреляй!

Худяков взял ружье под мышку и как-то неловко затрусил, хлопая голенищами сапог. Его спина в армейской зеленой телогрейке мелькала у меня перед глазами, заслоняя опушку тайги. Мы выбежали на место схватки, когда позади послышался крик Ладецкого:

— Сто-ой!

Я оглянулся. Ладецкий с пуховским карабином наперевес догонял нас широкими скачками.

— Вы куда без меня? — спросил он так, словно догонял поезд. — Это мой зверюга! Слышь, Худяков? У меня карабин, дайте мне первому…

— Погоди… — неожиданно рассмеялся Худяков. — Ишо рано… Кого стрелять-то?

Он прибавил шагу. В лесу мы как-то сами по себе перестроились и побежали колонной по одному. Легкий водяной смог висел в воздухе, холодил дыхание, взбодряя, разгоняя остатки сна. Я уже был мокрый до пояса, однако беспокоило не это. Впопыхах обулся на босую ногу — ни носков, ни портянок, и уже чувствовал, что на левой ноге выше пятки вовсю трет. Худяков двигался впереди, не позволяя себя обгонять. Ладецкий, забываясь, начинал вырываться из колонны, забегать вперед, но получал крепкий мат и вновь пристраивался за мной. Гриша, словно потеряв интерес к охоте, тянулся в самом хвосте.

— Эх! — восклицал Ладецкий. — Приеду домой, расскажу, как за медведем бегали — со смеху умрут!

Мы пробежали около двух километров, но собачий лай все удалялся, глох в мягкой туманной мгле. Миновали старый горельник с черными столбами обуглившихся деревьев и буреломником, перескочили болотце и нырнули в густой пихтовый подлесок. Я потерял голос собак, но Худяков продолжал бежать, не меняя направления. Потом он начал останавливаться и слушать. Мы чуть не натыкались на него, тоже слушали и тяжело дышали.

— Туда! — бросал Худяков. — Ишь, ходом идет… Примерно через час гонки лай стал приближаться, но уходил влево. Мозоль на моей ноге уже образовалась и, казалось, вот-вот должна была лопнуть. Разуться бы да посмотреть…

— Спрямим, — предложил Худяков и понесся с горы вниз, чуть ли не назад. Бежал он как-то неловко, стремительно уворачивался от сучьев, прыгал через колодины. На подъеме я сорвал дыхание и теперь никак не мог взять нужный темп. Ладецкий за мной двигался ровно, без рывков, словно бегун на большие дистанции. Он мог в любую минуту наддать и оказаться впереди всех. Гриша отставал уже метров на полста. Изредка он что-то выкрикивал, но что, разбираться было некогда. Худяков перешел на шаг. Лай собак слышался где-то рядом. Мы снова выскочили на горельник, то ли на тот же, то ли на новый. Листья с осинника опали, но заросли малинника, густого и зеленого, как трава в Плахино, скрадывали обзор. Я забрался на высокий пень, огляделся. Метрах в ста кусты шевелились, мелькала широкая бурая спина, взвизгивали невидимые собаки.

— Держат! — крикнул я. — Вижу!

Худяков взял ружье на изготовку и пошел еще медленнее.

— Быстрей! — торопил Ладецкий. — Уйдет!

Но вперед больше не рвался. Мы продрались сквозь малинник, угодили в лабиринт из обгорелого ветровала, выпутались. Зверь и собаки были совсем близко. Слышно было отрывистое дыхание медведя, злобный бессвязный лай охрипших собак и звонкий треск сухого малинника. Мне почудилось, что я на мгновение увидел налитые кровью глаза зверя и собачьи пасти, забитые медвежьей шерстью.

— Я бью первый! — предупредил Ладецкий и, обогнав меня, пошел рядом с Худяковым.

— Не лезь, — спокойно сказал Худяков, не сводя глаз с места, где шла схватка. — Эй ты… взрывник! — окликнул он. — Тебя это… как зовут?

— Виктор, — ответил я и просунулся между Ладецким и Худяковым. Худяков остановился и полушепотом сказал:

— Стрелять, когда я скажу. А ты, Витька, гляди, чтобы этот… — он кивнул на Ладецкого, — не выпалил раньше, из-за моей спины.

И, не оглядываясь, пошел вперед. В это время нас догнал Гриша, без колпака, в халате, изодранном снизу на ремни. Бесцеремонно оттолкнув меня, ринулся за Худяковым.

— Сейчас я его свалю… — задыхаясь, пробормотал он. — Копаетесь тут…

Вдруг пронзительный, почти человеческий, крик резанул по ушам. Мне сначала показалось, что закричал Худяков, но в следующее мгновение желтый ком взлетел над кустами и упал в малинник.

— Эх-х, сука, зацепил! — простонал Худяков и побежал. Однако оборванный криком лай снова зазвенел. Надо стрелять, но стрелять не в кого! Треск, хрип, мельтешение. Секундного замешательства собак хватило зверю, чтобы отбить атаку и уйти. Он был совсем рядом, в тридцати метрах от нас! А теперь уходил огромными скачками, смахивая по пути сухостойные обгорелые деревца. Собаки, визжа и постанывая, кинулись следом. Когда мы выбежали к пятачку с развороченным валежником и поломанными кустами, их лай уже едва доносился. Худяков зарыскал по кустам, пощупал что-то на земле и обрадованно сказал:

— Крови нет! Хорошо!

— Чего хорошего? — откликнулся Ладецкнй, вешая карабин за плечо. — Упустили…

— Собачки после болезни слабоваты, — виноватым тоном проронил Худяков, — не могут удержать…

— Собачки твои… — буркнул Гриша. — Зря только бежали, как дураки ломились…

— Ну чо? — спросил Худяков. — Догонять будем?

— Догонишь тут как раз, — махнул рукой Гриша. — Он же зверь, у него сила немереная, а мне надо завтрак варить… Ну и охота, в мать ее…

— Пошли! — бросил Ладецкий. — Догоним, куда он денется.

— Ты, Витька, пойдешь? — спросил Худяков.

Я пошевелил пяткой, где волдырь уже раздулся, наверное, с кулак и согласился.

— А ты можешь сваливать в лагерь, — предложил Грише обрадованный Ладецкий. — Кипятить воду. Мяса принесем!

— Хэ! — воскликнул Гриша. — А где он, твой лагерь? Я отсюда в жизнь один не выйду!

— Тогда давай с нами, — бросил Худяков и прислушался. Лай, казалось, пропал совсем.

— Там, — сказал Ладецкий и показал вправо. — Слышь?

— Там эхо, — Худяков мотнул головой, вскинул ружье и зашагал к опушке гари, в противоположную сторону.

Мы шли часа два. Я давно уже не слышал ни лая, ни рева медведя. Снова начал моросить дождь. Хрустели сучья под ногами, хлюпали болота, шуршали ворохи опавших листьев и саднила никак не лопающаяся мозоль. Я уже потерял к охоте интерес, и мне было безразлично, догоним ли мы зверя, остановят ли его собаки когда-нибудь. Я шел, глядя под ноги, и тихонько поругивал мгновение, когда вылетел с ружьем из палатки и помчался черт знает куда, поругивал Гришу, который тащился опять позади и что-то бурчал. Худяков шагал как заведенный, неторопливо, но быстро, успевал отводить ветви деревьев, чтобы идущего за ним не хлестало по лицу, выискивать следы, когда проходили по вязким местам, и слушать собачий лай. Ладецкий шел уверенно и прочно, будто знал, что идти еще далеко и надо экономить силы и дыхание. Через час я наконец услышал гулкий, далекий лай, похожий на журавлиный клекот. Тайга поредела, начались густо заросшие травой луговины, потянулись осиновые гривы, голые и холодные под низким серым небом. Я потерял счет времени. Пасмурный осенний день казался бесконечно длинным, как и таежные километры.

— Держат, — сказал Худяков и сдернул ружье с плеча.

— Нет уж, дорогуша, — произнес Ладецкий и обошел Худякова. — С твоей методой мы за неделю этого медведя не убьем. Я впереди пойду.

Худяков молча взял его за плечо и негромко приказал:

— Назад.

— Чего ты раскомандовался? — взвился Ладецкий. — Хозяин нашелся…

— Ты мне собак перестреляешь! Дур-рак… — глаза Худякова сверкнули. — Сунься только…

Мы увидели зверя на чистой лужайке, зажатой с двух сторон темными стенами пихтачей. Нет, Худяков ошибся. Собаки не держали его. Медведь упрямо двигался вперед, а когда псы надоедали ему, он садился, молча отмахивался от них и брел дальше. Огромная бурая глыба двигалась как танк, и собаки дурели от бессилия, скакали вокруг, изредка делая резкие выпады к неприступным медвежьим бокам.

Худяков остановился и вытер лицо руками.

— Уйдет, — заявил он. — Ослабели собачки…

— Не уйдет! — крикнул Ладецкий и, встав на колено, поднял карабин. Я заметил, как напрягся Худяков, но не остановил Ладецкого. Из ружья стрелять бесполезно: до зверя было метров сто пятьдесят. Выстрел звонко щелкнул, и эхо громыхнуло несколько раз в вершинах деревьев.

— Дай сюда! — Худяков выхватил карабин из рук Ладецкого и сунул ему свою одностволку. — Повезет — шкура твоя…

Он прильнул щекой к прикладу, сузил глаз и начал выцеливать фигуру зверя. Я замер. Тяжело сопя, подбежал Гриша. Худяков выстрелил. Пуля со звонким жужжанием ушла в небо, срикошетив от дерева. Лес уже был рядом. И тут Шайтан, по-моему, это был он, вдруг оставил медведя и сделал прыжок в нашу сторону. Он несколько раз хрипло пролаял и, заворчав, устремился назад. Худяков пальнул еще раз, но уже запоздало. Зверь и собаки скрылись в пихтаче.

— Бежим! — крикнул Ладецкий.

— Куда? — вяло спросил Худяков, — Они на чистом месте не могут удержать, а в лесу… — он нагнулся и поднял с земли клок медвежьей шерсти. — Держи добычу, охотник…

— Все твои хваленые собачки! — издалека кричал Гриша. — Паршивого медвежонка удержать не могут. Хлеб только зря переводили, скажи, Ладецкий?

Худяков молча взял повора за рукав и подвел его к следу. Гриша поставил на него ногу в сапоге сорок третьего размера и тихо сказал:

— Убедил…

Ладецкий молча помял шерсть в руке, понюхал и сунул в карман.

— Пошли домой, — сказал я и сел, чтобы снять сапог и посмотреть мозоль. Она вроде лопнула, и ногу жгло.

— Да уж, поохотились, называется, — вздохнул и выругался Ладецкий. — Медведь сам пришел в поселок, а мы убить не смогли… И все из-за тебя! — крикнул он Худякову. — «Не стреляй! Не смей!» А шкура утопала вместе с твоими паршивыми щенятами. — Он забрал карабин у Худякова и повесил на плечо. — Идемте, конечно, чего сидеть.

Ладецкий круто повернулся и пошел через луговину к лесу. Промокшая энцефалитка, надетая на голое тело, обиженно топорщилась.

— Хотел узнать, как мясо в котел попадает, — сказал Гриша, — и не пришлось… Зря ноги бил и колпак потерял.

— Э-э! — крикнул Худяков, глядя вслед Ладецкому. — Ты не туда направился. Нам как раз в другую сторону.

Ладецкий не оглянулся, а только подбросил карабин на плече и нагнул голову. Лай собак и треск валежника утонул где-то в пихтовых зарослях. Стало тихо, лишь шуршала трава под ногами Ладецкого. На опушке тайги он остановился, зябко дернул плечами и нырнул в мелкий подлесок.

— Ладецкий! — крикнул я, снимая сапог. — Давай назад!

— Пошли вы… — донеслось из гулкого, пустого леса. На ноге была мозоль, но такая маленькая, с горошину всего.

— Дай халат на портянку, — попросил я у Гриши, — все равно изодрал, выбросишь…

— Это кощунство — халат на портянку, — отрубил Гриша. — Тем более он последний… Я его починить могу и носить до конца сезона.

— Эй ты! — снова позвал Худяков. — Куда поперся? Ладецкий трещал валежником, продираясь через трущобу, и больше не отвечал.

— Витька, он чо, обиделся? — спросил у меня Худяков. — Вот дурак. Да разве на неудачу обижаются?

— Не знаю, — сказал я. — Вообще он парень не обидчивый.

Гриша неожиданно бросил ружье на землю и, не расстегивая, снял халат через голову.

— На! Хрен с ним, — сказал он. — Помнить, может, будешь, когда полномочным послом станешь.

— Век не забуду, — я разорвал остатки халата напополам и стал обвязывать стертую ногу. — Пришлю тебе десяток новеньких.

— Куда он уходит? — тревожно спросил Худяков. — Витька, его надо завернуть! Эге-ей! — заорал он гортанно. — Назад, говорю тебе! Слышь?! У меня есть шкура! Я тебе прода-ам!

— Сам ты шкура! — донеслось из леса.

Я увидел, как Худякова затрясло. Ноздри вздулись, будто у загнанного коня, и лицо нехорошо побледнело.

— Вернется, — успокоил я Худякова. — Куда он денется?..

— Куда?! — закричал на меня Худяков. — Да я же за вас отвечаю…

Он выматерился и побежал следом за Ладецким.

— А Пухов сейчас — рвет и мечет, — вздохнул Гриша. — Выговор мне обеспечен… Ладецкий! Брось придуриваться, пошли домой!

Я обулся, встал и только сейчас ощутил холод промокшей одежды. Повар тоже, засунув руки в карманы, дрожал и облизывал посиневшие губы.

— Верни-ись! — гремел по тайге голос Худякова и удалялся, глох за расстоянием.

Потом опять все стихло, и несколько минут мы стояли с Гришей молча, глядя друг на друга. Психу Ладецкого я не придавал значения, но сейчас какое-то неясное беспокойство толкало изнутри, заставляя думать, что же произошло. Я огляделся и понял, что тоже не знаю, в какую сторону идти. Мы так долго крутились по тайге, гарям, болотам, что я начисто потерял ориентировку. Почему же Ладецкий так уверенно пошел от нас? Значит, он знал, в какой стороне лагерь, знал, куда идет. Все-таки пятый год в геологии… Зачем же в таком случае Худяков пытается вернуть его?.. Я прислушался. Худяков, видно, догнал Ладецкого и у них шел разговор, но о чем, понять было невозможно. Доносилось лишь какое-то курлыканье и эхо.

— Пошли за ними, — сказал я, — чего тут стоять.

— Пошли, — безразлично проронил Гриша. — Мне что…

Я не успел сделать и двух шагов, как там, откуда был слышен разговор, хлестко ударил выстрел. Загудело в голом осеннем лесу, пошло играть громом, сотрясая тишину. И не успели затихнуть отзвуки, как новый выстрел дробно откликнулся в вершинах деревьев.

— Палят, — прокомментировал Гриша и поежился. — Теперь хоть пали, хоть не пали, а медвежатника в зубах не застрянет.

Через несколько минут раздался треск сучьев и на луговину вышел Худяков.

— Чего стоите? — крикнул он. — Пошли! Ну его… Одумается — придет.

Всю дорогу шли молча. Худяков несколько раз стрелял на ходу, а потом стоял и прислушивался. Примерно на середине пути мы простояли минут двадцать, и Худяков пальнул дважды, пригнувшись, что-то высматривал вдали между деревьями, но в тайге было тихо, словно, кроме нас, — ни одной живой души…

Лишь выйдя на окраину Плахино, я убедился, что мы шли правильно. Как умудрился Худяков ориентироваться в пасмурную дождливую погоду и за пятнадцать километров ни разу не ошибиться, я не понимал.

Но здесь, уже на окраине Плахино, я понял другое: вышло так, что мы бросили Ладецкого одного в тайге. Ладецкий теперь уходил в противоположную от поселка сторону…

— Худяков… мужики, — я поймал Худякова за рукав. — Мы же Ладецкого бросили…

Он повернулся ко мне, глянул с сожалением, как на больного.

— Мне собак жальче, Витька… — проговорил он. — Ослабнут совсем — помнет зверь.

— А он? А Ладецкий как?! У него куска хлеба нет! Он почти раздетый!

— Придет, — уверенно сказал Худяков. — Помается, хлебнет мурцовочки и придет… Вот собаки на выстрел не пошли — плохо. Шайтан всегда ходил, а тут обозлился, что ли… Пропадут, не дай бог…

Я представил, как Ладецкий сейчас «хлебает мурцовочку», бредет где-то под холодным дождем в одной энцефалитке и все дальше уходит от лагеря… — Искать надо, — сказал я. — Пошли назад!

Худяков остановился, тяжело присел на горелый комель бревна.

— Иди, — бросил он, — поищи. А я с места не стронусь… — И вдруг закричал, краснея: — Чо ты там думал, когда я его возвернуть хотел?! Мозолики свои обласкивал? А тут хватился — пойдем искать? Вот и ищи!

Он вскочил, схватил ружье и побежал к своей избе. Голенища сапог хлопали, широкие штаны развевались на худых мальчишеских бедрах, и я опять вспомнил пастуха Кешу. Однажды мы прогоняли коров мимо смолзавода, и я, отстав, заглянул в дыры под развалинами, где всегда жили змеи. Под круглой, сколоченной из толстых плах крышкой мелькнул серый бок гадюки. Я схватил палку и сунул под крышку. Змея зашипела и ударила зубами в деревяшку. Я ощутил резкий толчок, будто по палке пробежал электрический ток. Змея не давалась, ускользала, извивалась, сползала на землю и стремилась уйти вглубь под крышку. Кеша прибежал и, вращая глазами, закричал хрипло и зло:

— Ты что делаешь, гад?

Я отпрянул от крышки и бросил палку. Кеша упал на колени и заглянул в темную щель. Лицо его стало добрым и счастливым.

— Голубая змейка! — закричал он и лег щекой на землю. — Голубая змейка…

Он потянулся голой рукой в эту щель, словно хотел накрыть ладонью зазевавшегося птенца. Мороз пробежал по моей спине, и я приготовился увидеть, как сейчас гадюка будет кусать человека. Я закричал. А Кеша все тянулся рукой под крышку, и она уже по локоть была там.

— Укусит!! — орал я. — Убери руку, дура-ак!..

Кеша улыбался, шевелил губами, и соринки, приставшие к щеке, подрагивали:

— Голубая змейка…

Я зажмурился и побежал, чтобы не видеть, как он будет кататься по земле и кричать от боли. Через несколько метров я запнулся и упал в мягкую дорожную пыль, открыл глаза, осмотрелся и ринулся в сторону деревни. Однако душераздирающего Кешиного рева я не услышал. Птицы пели вокруг как-то особенно звонко, легко шумела сосновая хвоя, наперебой стрекотали кузнечики. Я остановился и сел на обочину дороги. Теперь я точно убедился, что Кеша — сумасшедший. Не зря про него так говорили. Разумный человек не полезет ловить голой рукой змею. Но странно, вместо страха я почувствовал жалость к Кеше. Представил, как его уже укусила змея и он даже не успел закричать — умер, наверное, сразу. Хотя, помнил я, сразу от укуса змеи не умирают. Одного нашего пацана гадюка тяпнула за ногу, и его отвезли в больницу. Через две недели он уже бегал с нами бить проклятых змей и об укусе забыл. А говорили, если бы вовремя в больницу не отвезли — умер бы. Но Кеша может умереть сразу. Кто их знает, сумасшедших, как они живут и как умирают…

Я встал и тихонько побрел назад, к смолзаводу. Кеша сидел на пригорке возле горы древесного угля, который таскали наши матери для самоваров, и, поджав под себя босые грязные ноги, сосал палец. Перед ним по земле ползала змея, словно была привязана за что-то. Увидев меня, Кеша вскочил, сунул змею в карман широченных штанов и побежал к коровам, которые разбрелись по лесу. На месте, где он сидел, остался тоненький прутик и плевки, смешанные с кровью. Гадюка все-таки укусила Кешу, и он высасывал из ранки яд…

В этот день я не помогал ему пасти стадо. Сначала хотел уйти домой, но там меня ждала трепка за побег от Кеши. До самого вечера я бродил по лесу следом за Кешей, но на расстоянии, чтобы он меня не заметил. От жалости и стыда перед ним мне хотелось догнать его, взять за руку и попросить прощение. Я бы сделал это, но не знал, за что просить прощение. Казалось, ничего такого я не сотворил. Я четко знал набор провинностей, за которые нас драли отцы и за которые надо было просить прощение…

…Пухов, видимо, заметил нас издалека и ждал у крайних палаток. Он стоял, широко расставив ноги и заложив руки за спину. Гриша прошмыгнул мимо и с ходу устремился на кухню. Пухов на него даже не взглянул, и я понял, что он ждет меня.

— Ну, охотнички, где добыча? — спросил он с той интонацией, после которой следовало ожидать разноса.

— Позади идет! — весело откликнулся Гриша и загремел посудой.

— Ладецкий заблудился, — сказал я. — Искать надо. Он сам не придет…

— Та-ак… — протянул начальник и покусал губу. Лицо его побагровело, и небритая щетина проступила сильнее. — Где Худяков? Тоже заблудился?

— Домой пошел, — ответил я.

— Живо на профиль! — распорядился Пухов и пошел в избу, тяжело ступая и горбясь.

Я переоделся, схватил заряды и убежал на профиль. Мужики начали расспрашивать про охоту, я отвечал вяло, говорить ни с кем не хотелось. Я сделал всего два взрыва, и уже начало темнеть. День прошел вхолостую. Угнетало, что Пухов устроит разнос за сорванные работы: сезон вот-вот кончится, а план не выполнен. Весь остаток дня я не мог отделаться от этого странного, детского своего желания попросить у кого-то прощения, покаяться, но в чем — не знал, как и тогда, с Кешей. Возвращаясь в лагерь, мужики подшучивали надо мной, Ладецким и тем медведем, что по дурости прибегал в лагерь, и мне становилось все тошнее. В насмешках я слышал какой-то упрек. Может быть, этот упрек был мною самим и выдуман, но когда один из геофизиков заметил, что с медведем надо было разговаривать по-английски, я понял, что ребята не просто шутят, а смеются надо мной.

Едва пришли в лагерь, Пухов вызвал меня к себе. В его палатке сидел Гриша. Втайне от себя я ожидал увидеть здесь и Ладецкого. Но его не было, а на улице совсем стемнело. Это значило лишь одно — Ладецкому придется ночевать в тайге…

— Мельников, где Ладецкий? — спросил начальник.

— Остался в тайге, — сказал я. — Пошел не туда, в другую сторону. Худяков пытался его…

— Я уже это слышал! — прервал меня Пухов. — Объясни, Мельников, почему он остался? Почему вы с Зайцевым его не вернули?

— Нет, Петр Василич, тут другой вопрос… — начал Гриша, но Пухов глянул на него предупреждающе, и Гриша замолк.

— Я не думал, что он сам… Худяков пытался… — слова застревали, мысли путались.

Пухов некоторое время зло и безжалостно тер левый глаз, потом со вздохом и грустно сказал:

— Я уже не хозяин в партии… Делают, что хотят… Захотели — убежали черт знает куда! Кто вам разрешал? Кто разрешил Ладецкому трогать мой карабин? У него разрешения нет на него! Бардак, одним словом, а не партия! Распустились. Распоясались. Научились все скрывать от начальника, а я потом за ваши дела отвечай?! Так?.. Каждый себе живет, в своей каморочке…

— Петр Василич, по-моему, Худяков что-то… — перебил его Гриша, но Пухов отрубил:

— А по-моему — Ладецкого нет! И если утром он не придет, мне надо организовывать поиск! Мне! А не вам! И отвечать, если он погибнет, мне!.. Шкуру ему захотелось! Я вам покажу шкуру! Я с вас ваши шкуры поспускаю! За приказ без разрешения начальника партии не выходить из лагеря расписывались? Расписывались!

— Петр Василич, надо Худякова вызвать. В конце концов он там распоряжался, — вставил Гриша.

— С Худяковым будет разговор особый! Я еще разберусь и с вами и с ним, — отрезал Пухов.

Я не мог уснуть почти до утра. Все чудились усталые шаги Ладецкого, лай собак, но в лагере, когда я выходил на улицу, было тихо. Шумел ветер и дождь. Холодало, подбрасывало снежок. На отшибе черным треугольником маячил шалаш Худякова. Возвращаясь, я зажигал свечу, брался за разговорник, но английские фразы путались и язык не воспринимался. Гриша, кажется, спал, но непривычно ворочался, сгибал и разгибал ноги в спальнике, укутывал голову и кашлял.

Утром Ладецкий не пришел. Пухов на связи доложил о нем в экспедицию и устроил собрание. Худякова на собрании не было. Он не появлялся в лагерь с тех пор, как убежал от меня на окраине Плахино. На собрании Пухов объявил, что после обеда начинаются поиски Ладецкого и работы на профилях временно прекращаются. Тут же были организованы четыре поисковые группы. Меня зачислили в одну из них на правах проводника. Я же сейчас представления не имел, как выйти на место, откуда Ладецкий двинулся в свой путь. Я пробовал отказаться от такой должности и советовал взять проводником Худякова, потому что он знает тайгу и все прочее, но Пухов отрезал:

— Поведешь!

До обеда мы с топографом, который тоже был в нашей группе, изучали карту, с горем пополам определили примерное место, нашли те луговины и осиновые гривы. Но когда пришли на место — начало смеркаться, и мы решили ночевать. Всю ночь палили из ружей и ракетницы, стучали топором по комлю подвешенного сухого бревна, как в колокол, но бесполезно. В тайге носилось лишь одно приглушенное, немощное эхо. Утром я пытался найти место, где переобулся, но проклятые луговины были похожи одна на другую. Пошли наугад. Залезли в густые пихтачи, где в трех метрах не видно впереди идущего, потом на широкие болота, пересекли их и топали чахлым мелколесьем до самого вечера. Вечером неожиданно пошел густой мокрый снег, и когда снежный заряд пронесло, на западе разлился багровый закат. Мы все еще надеялись отыскать след Ладецкого, подсекали старые звериные тропы, но где же найти одинокий человеческий след двухдневной давности в осенней тайге?..

Через день мы вернулись в лагерь. Я шел и надеялся, что Ладецкий вышел сам, выбрался, пока мы плутали, и сидит теперь на кухне с Гришей, травит анекдоты и гоняет чаи. Если бы так случилось, я бы подошел к нему и молча врезал по морде…

А может быть, он бы мне врезал…

Пухов не дал мне даже зайти в палатку и снять мокрую одежду. Затащил в избу, где жили зимовщики, и спросил:

— Когда ты сидел с Зайцевым и переобувался, Худяков стрелял?

— Стрелял… — сказал я, не сообразив, к чему он клонит. — Убежал следом за Ладецким и там…

— Сколько раз стрелял?

— Кажется, три… — ответил я и понял все. — Вы что, думаете, что он его?..

— Я так не думаю. Так оно и есть, — уверенно сказал Пухов.

— Не-е, он не мог… Да вы что? — я вспомнил момент, когда Худяков оставил Ладецкого и подошел к нам. Да, Худяков был взволнован, сердит, но он не походил на человека, только что совершившего убийство. Впрочем, я никогда не видел убийц…

— Помнишь, как он набрасывался на Ладецкого, когда тот прикармливал его собак? — продолжал начальник. — Набрасывался и угрожал убийством. И когда Ладецкий назвал его шкурой, Худякова затрясло. Зайцев видел…

— Я тоже видел… — проговорил я, вспомнив яростно блестящие глаза Худякова. — Но он потом еще и по дороге стрелял. Я подумал, что он подзывает к себе собак выстрелами…

— Одна птица тоже думала… — сказал начальник. — Сейчас поздно думать. Сейчас действовать надо. Иначе с нас головы полетят. Черт меня дернул принимать его на работу! — воскликнул Пухов и ударил себя по голове. — Жизнь прожил, а ума нет… Короче, я вызвал милицию. А пока надо действовать самим. Погода нелетная, пока милиция прилетит…

— Где Худяков? — спросил я.

— Худяков под охраной в своем шалаше. С завтрашнего дня ты будешь охранять его, — ответил Пухов. — Зайцеву я боюсь теперь доверять. Он тоже скользкий какой-то… Выпустит.

— А мне можно?

— Тебе? — Пухов взглянул на меня так, будто страдал дальнозоркостью и, чтобы рассмотреть предмет, отставлял его подальше от глаз. — Тебе, Мельников, я пока доверяю. Ты парень без прошлого, в университете учишься, английский знаешь…

— Гриша тоже английским владеет, — вставил я.

— С твоим Гришей я еще разберусь, — пообещал Пухов. — Держать в поварах неизвестного человека, что на пороховой бочке сидеть… Ты-то что упрямишься?

— Я не упрямлюсь, — сказал я, — я хочу разобраться…

— Ты потом будешь разбираться, когда диплом получишь. Тоже мне, будущий инженер душ человеческих… Ты должен был раньше его разглядеть. Даже раньше меня, понял?

— Понял, — согласился я и ушел.

Мне страшно хотелось спать. Едва раздевшись, забрался в спальник и прикрыл глаза.

— Давай поговорим, — предложил Гриша. — Мы с тобой, кажется, в такую историю влипли…

— В историю, — согласился я и увидел убегающего от меня Худякова…

— Свидетель, конечно, положение ничего, не как у подозреваемого, — бубнил где-то далеко Гриша. — Но поверь мне, можно с кондачка такую хреновину сморозить… Ты помнишь, сколько раз он палил, когда ушел догонять Ладецкого?..

Мне уже снилось болотце в пригороде Львова, бурая мягкая грязь и мина в гнилом деревянном ящичке. Я тянул к ней руку, но рука была не моя, чужая, похожая на руку Кеши, когда он вылавливал свою голубую змейку под крышкой на заброшенном смолзаводе.

На следующий день погода не наладилась, и вертолет опять не прилетел. Поисковые группы ушли в тайгу рано утром, ушли под дождь со снегом, налегке, без палаток и спальников. Одни откровенно материли Ладецкого, Пухова, Худякова, меня, все эти поиски, другие подбадривали, дескать, надо искать, человек пропал, не игрушка, но на лицах было недовольство и злость. В лагере оставались Пухов, Зайцев и я да еще двое зимовщиков. И, конечно же, Худяков, который сидел в шалаше под арестом. Я встал вместе со всеми рано, однако по распоряжению Пухова в тайгу не пошел, а сменил зимовщика Прохорова, караулившего Худякова. Прохоров сидел подле выхода из шалаша, забрался в спальник с сапогами и дремал.

— Иди спать, — сказал я ему.

Прохоров выбрался из спальника и, отозвав меня в сторону, сообщил на ухо:

— Ты прислушивайся. Он чего-то все бухтит.

— Ладно, — махнул я. — Иди…

Он передал мне ружье с патронами и, скрутив мешок, убежал в избу. Я обошел шалаш: на месте Худякова от такого охранника, как Прохоров, я бы давно удрал. Стоит осторожно раздвинуть палки каркаса, отогнуть полоску рубероида, и на все четыре стороны!.. Я сел на чурку возле входа и поднял капюшон дождевика. «Сидеть так целый день — немыслимо и бесполезно», — подумал я и прислушался к звукам в шалаше. Худяков, казалось, спал: дышал неровно, но глубоко. Через несколько минут пришел Гриша с котелком в руке и сказал, что ему велено покормить арестованного.

— Корми, — бросил я.

Гриша открыл вход и поставил котелок в шалаш. Я заметил, что Худяков не спит.

— Есть не буду, — отрезал он и пихнул котелок ногой. — Убери.

— Куда ты денешься? Тебе сейчас самое время отъедаться. Потом — как бог на душу… — Гриша настойчиво совал котелок в руки Худякова. — Такой жратвы не будет. Это точно. Можешь мне верить.

— Иди отсюда, — тихо посоветовал я Грише по-английски. — Он не хочет есть. Ему не до еды.

— Привыкнет, — ответил Гриша тоже по-английски. — Это сначала не до еды, а потом…

— Это ты про выстрелы Пухову сказал? — спросил я.

— Я. Он спросил — я сказал…

— Так можно и про нас сказать…

— Ага! — по-русски пропел Гриша и приблизился ко мне вплотную. — Ты хочешь сказать, что я на него бросил тень? Оговорил? Налгал? Я его под монастырь подвел? Эх ты, будущий психолог… Ты сначала уголовный кодекс вызубри, а потом в дипломатию и журналистику суйся. Есть такая статья — недонесение о преступлении. Слышал — нет? — он говорил по-английски. — Нет, я не доносчик, не филер. Я сказал то, что было, понял? Я не говорил, что он именно его… убил. Сказал, что стрелял, и все. А в кого? А зачем? Этого я не знаю.

— Он собак призывал. Сам же знаешь, что они на выстрел прибегали всегда…

— Может быть, — согласился Гриша. — Я не знаю. Меня спросили — я ответил. А строить предположения — пусть, кому надо, строят и делают выводы. Не убил — прекрасно. Ладецкий найдется — Худякова отпустят. Убил — меня и тебя не потащат… — он сглотнул слюну судорожно, будто у него болело горло, и шепотом по-русски добавил: — Я не хочу больше туда, понял? И не хочу, чтобы тебя посадили. Ты еще сопляк совсем, ты зоны не нюхал… Если он его не убивал, я за свои слова, за свои мысли перед ним на коленях ползать буду, прощения просить буду, — зрачки в карих глазах повара расширялись, и от этого глаза становились черными. — Я больше не хочу туда…

Это был страх, не прикрытый, не наигранный. Губы его тряслись. Он напрочь забыл свой беглый английский и шпарил по-русски испуганным, срывающимся шепотом и все сглатывал ком, застрявший в горле. Он, наверное, много думал о том, что сейчас говорил, и это каждый раз приводило его в страх. Он привык к страху и уже не мог его скрывать. Я никогда не видел Гришу таким, не подозревал, что наш повар может бояться. Я иногда завидовал его невозмутимости и выдержке. Помню, в прошлом году вошла в моду популярная шутка; когда вечером у костра молодежь собиралась покурить и побренчать на гитаре, кто-нибудь бросал ружейный патрон в огонь. Толпа мигом разбегалась, а он каждый раз оставался. Оставался, когда патрон оказывался просто набит бумагой и лишь капсюль был целым, оставался и тогда, когда шутку «подновили» — патрон оказался заряженным и грохнул, осыпав Гришу пеплом и искрами. Гриша сидел у костра и старательно тушил затлевшие полы халата. А на шутника не набросился; с ним схватился кто-то другой… Гриша просто выкатил разорванную гильзу из огня и сказал, качая головой, — детство, мол, в заднице играет у юмориста. Однажды три бича-сезонника, люди в партии случайные, дерзкие и отчаянные оттого, что чуяли свою временность тут, пристали к Грише с требованием выдать им сахару и дрожжей на брагу. Гриша отказался, грудью встал, не побоялся их, даже когда они пригрозили «пером» пощекотать. Я считал Гришу мудрее страха…

— Ты еще жизни, Витька, не знаешь, — хрипящим шепотом говорил он. — А она всякая бывает. Припрет и тебя когда-нибудь, если сейчас не приперла. Я, Витька, волчьих законов не признаю. Я Худякова не закладывал, понял — нет? Не зак-ла-ды-вал. Я себя обезопасил, не хочу чужой грех брать. Если по-человечески — не имею права… Я вчера хотел с тобой поговорить. Ты, конечно, думаешь, я выкручиваюсь, от грязи отряхиваюсь. Не путай, Витька, здесь не то. Ко мне грязь не пристала, но ведь ее прилепить могут! Когда в толпе один другому в морду плюнет — брызги на всех летят. Вроде всем в морду наплевали. А я не хочу…

Гриша выговорился и, оглядываясь, ушел на кухню мыть посуду, а я еще долго сидел на чурке совершенно оглушенный внезапной откровенностью и страхом веселого и бесшабашного повара. Я не старался определить и рассудить — прав Гриша или нет, меня ошеломила мысль, что не он один пытается себя обезопасить. Пухов тоже предпринимает меры. И если я сейчас сижу с ружьем возле Худякова, сторожу, значит, я тоже втянут, нет, добровольно примкнул к стремящимся оправдаться. Еще ничего не известно, еще, может быть, Ладецкий живой и здоровый блудит по тайге, а мы здесь на всякий случай страхуемся. И все кажется справедливым, законным. Как мне сказал Пухов, он связался по рации с начальником милиции, сообщил ему о Худякове, и начальник распорядился взять его под охрану до приезда следователя. Мы-де Худякова уже знаем, он — может… А что я, охраняющий его, знаю о нем? За что мне оправдываться? Если же вдруг подозрения на Худякова — выдумка, бред, вранье от испуга, что нам всем делать? Упасть на колени и ползти к Худякову с призывами о прощении, как поползет Гриша? Пухов, начальник милиции, я, Прохоров… Ладецкий! Через пего же он пострадал! Гриша-то хоть знает, как каяться, а мы! Или для Худякова счастливый исход станет счастьем и он от радости вмиг забудет, что сидел под охраной, что его подозревали в убийстве, что несколько дней его не считали за человека? Я бы не простил такое никогда…

Но и сам Худяков должен сейчас оправдываться! Больше и настойчивее всех.

Я отвернул полосу рубероида, что служила дверью, и заглянул в шалаш. Худяков сидел в прежней позе, обнимая худые колени длинными руками с угловатыми пальцами.

— Что, Витька? — глухо спросил он и посмотрел на меня воспаленными, мечущимися глазами. — Собак не слыхать?

— Не слыхать…

— Эх, пропадут, — тоскливо протянул он. — Муха-то ладно, ей уж десять лет исполнилось. Шайтан молодой, жалко… Неужели не придет Шайтан?.. Вишь, озлился, что стреляем и мажем. Они-то сколько трудились, из последних сил зверя держали, все на нас надеялись. Попробуй-ка после чумки работать? Тут от простуды неделю маешься…

— Собаки придут, — успокоил я Худякова.

— Теперь уж нет, — уверенно и тихо сказал он. — На второй-третий день должны были прийти. А сегодня пятый. Значит, тот медведишка помял… Ослабли. Шайтана зацепил — кишки выпустил, а Муха без него не пойдет. Они собаки сработанные.

— А Ладецкий? — чуть не закричал я. — Ты только про собак помнишь!

— Он-то придет… Если не придет — найдут. У вас и вертолеты есть. А кто собачек искать станет? Кому они нужны?.. Вот так, Витька… След мой теперь уже запах потерял, не придут по нему… Как я промышлять буду? Где я таких собачек еще достану? Если они мне дороже всего? Я с ними разговариваю, живу с ними!

— С людьми жить надо, — сказал я.

Худяков сверкнул глазами, снял сапог, пошарил что-то внутри и снова обулся.

— Я вот пришел к вам, начал с вамп жить, — сказал он отрывисто. — А случилось что — вы сразу меня под арест, под подозрение. Кого больше? Худякова… Он чужой, на отшибе живет, кто знает, что у него там в голове?.. Вы вот землю стреляете, прослушиваете, вроде кумекаете, где чо лежит. А зачем Худякова прослушивать? Его и так видно… Верней собак нет никого… Ты вот тоже, по-иностранному выучился, шпаришь, только шум стоит. Все для того, чтобы побольше узнать. А узнал — нет? Или ты тоже думаешь, что я этого дурака стрелял там?

— Не думаю, — ответил я.

— А небось в охрану пошел, значит, думаешь… Эх, Витька, Витька… — он перевернулся и лег на живот. — Я на тебя не в обиде, ты не думай… Жалею, что связался с вами. Сколь раз зарекался — не буду. До вас в Плахино всякие наезжали. Кто на отдых, кто на рыбалку. Поживут — уедут. Я не выгонял никого, хоть на промысловом участке никому быть не положено. Домов пустых много стояло, живите на здоровье. Бывало и шкурки продавал, коли попросят. Пускай наши бабы носят… А одни приехали и собак моих стащили! Прикормили и айда… Им-то наплевать было, как я без них. Это раньше закон соблюдался: в тайге чужого не трогать… Я подождал, когда ветер от моей избы дуть станет, да спалил Плахино к чертовой матери. А ведь хорошенькие были, меня коньяком угощали. Я, дурак, уши развесил… И к вам тоже пришел, думаю, люди вроде ничего, на работу взяли, собаки к ним бегают. А вы тоже меня, значит, на приманку поймали…

Он замолк и снова начал ковыряться в сапоге. Ему что-то там мешало, давило, терло.

— Ты теперь меня под ружьем держишь, караулишь… — пробормотал он и вынул из сапога щепочку. — Скоро совсем отвыкнем доверять друг другу. А все потому, что мы, когда идем — только себе под ноги глядим, кабы не споткнуться.

Я слушал Худякова, и мне все больше казалось, что я лежу возле той проклятой мины, копаю, рою вокруг землю, а с чего начать ее обезвреживание — не знаю. Где-то спрятан, замаскирован боек с отверстием, куда надо вставить чеку. И чувство такое, будто мина эта поставлена на неизвлекаемость… Он рассказал о своих сыновьях, которые давным-давно разъехались, но пишут часто, жалеют его, зовут к себе. О том, как Муха щенилась однажды прямо на лыжне и он нес щенят за пазухой… Говорил без радости, с какой-то горечью, надломом и безысходностью. Может, все так рассказывают, когда рядом охранник с ружьем, но я думал о другом. Я старался понять, откуда у него горечь эта, что его так скрутило, заставило жить в одиночку, с собаками, в тайге? Фанатичная любовь к собакам? Но она появилась позже, как и вера в их преданность. Обида, старая, крепкая обида? За что? Собак украли позже… Я старался понять, но что-то ускользало, какая-то важная деталь. Он стремился к чему-то всю жизнь, воевал, был дважды ранен, получил орден Славы. Второй орден пришел недавно. Потом долго руководил охотничье-промысловой артелью, работал охотоведом в районе, заготовителем пушнины. И вот уехал в заброшенное Плахино и поселился — лишь бы от людей подальше. И злобы к ним не питал, не чурался, но оборонялся от их присутствия… Нет, я не понимал его. Я был очень далек от него, и расстояние это не сокращалось, а, наоборот, увеличивалось, чем больше я узнавал о нем. Когда-то так же исчез наш пастух Кеша, человек из моего детства. Появился неизвестно откуда и пропал. Мы-то считали его пастухом, полудурком, не от мира сего человеком. А он, может быть, был обыкновенным, таким же, как я, или Худяков, или Гриша… Только у него было свое «я», как у каждого из нас, с чудинкой, со странностями, с необъяснимыми поступками. Но все это есть и у нас, и порой даже излишки. Кеша был пастухом, как я сейчас кажусь редактору молодежной газеты взрывником. Он не видит меня другим. Я же учу этот проклятый английский, чтобы доказать ему, всем и… себе… Посмотреть сейчас на меня чужими глазами — я буду выглядеть не менее странно, чем Кеша, тянущийся рукой под крышку к своей голубой змейке, или Худяков со своей верой в собак. Не так ли смотрит на меня повар Зайцев, сидя на ящике в углу, когда я ночами зубрю разговорник для дипломатов и пытаюсь думать по-английски?..

Худяков осекся на полуслове и замолчал. Ветер с силой захлопнул вход в шалаш, прижал старый обрывок рубероида, словно замуровал Худякова, спрятал от меня. Я откинул рубероид на крышу и придавил жердью.

— Ты знаешь что, Худяков, — сказал я и почувствовал, как застучало в голове, хлестко, будто простегивало бичом. — Ты беги, понял. А я тут все улажу. Я добьюсь… Беги!

— Куда? — вяло отозвался он. — Я тут, Витька, как привязанный сижу. Если собаки придут, придут сюда. Мне отсюда трогаться нельзя… Пацан ты еще, однако…

— Но я тебя больше охранять не буду!

— Твое дело, как хошь… — проронил он и отвернулся.

Я забросил ружье за плечо и пошел в избу, к Пухову. Мелькнула мысль сейчас же отдать ему и ружье это, поскольку оно принадлежит Худякову: доверять так уж доверять целиком… Но я стал готовиться, как скажу Пухову, что весь этот ажиотаж вокруг пропавшего по дурости Ладецкого — глупость и нам всем придется отвечать за этот глупый ажиотаж своей совестью, а Худякова надо срочно выпускать и просить, чтобы он пошел искать Ладецкого.

Пухов сидел на топчане и что-то быстро писал. Коротко стриженные жесткие волосы его торчали ежиком и подрагивали. У меня были такие же жесткие волосы, и мать, когда я был маленький, гладила меня по голове и всегда повторяла, что у меня будет настырный и тяжелый характер, что мне будет трудно уживаться с людьми. Однако пока я уживался со всеми. Пухов был настырным, это я знал, но он тоже ладил со всеми: грубовато, по-своему, но ладил. Недовольные были, но без них невозможно. Я усвоил это давно, в армии, где не только обезвреживал мины, но и командовал отделением.

Пухов слушал мои доводы и краснел. Мне было известно, что следует за этой краснотой, ползущей от шеи к щекам. Он вскочит, начнет махать руками, закричит, может и матом покрыть или выгонит вон — лишь потом придет в себя, разберется во всем толково и обстоятельно. Но это «потом» зависит от первой реакции… Сейчас Пухов только слушал и краснел. Зимовщик Прохоров, которого я сменил на посту, спал у окна.

— Легко тебе рассуждать, — вздохнул Пухов, когда я высказал ему свои мысли. — Ты бы, Мельников, в мою шкуру залез да посмотрел…

Говорил он без напряжения, непривычно виновато, будто знал, что я приду к нему и выскажу свое отношение к происшествию, и укажу, где он перегнул и перестраховался…

— А когда на твоей шее партия висит! — он хлопнул себя по шее. — Когда ты за сорок душ в ответе и каждому должен угодить, с каждым контакт наладить — по-другому соображать начнешь. А работа? А план? А хозяйство?.. Я во сне, Мельников, не жену свою вижу, а работу. Кошмар какой-то… Когда-то жена снилась… Ты плохо себе представляешь, что значит руководить людьми, тем более в полевых условиях. Ты на все глядишь со стороны: этот правильно делает, этот неправильно. Ты как наблюдатель. Мне бы тоже стоять да за кем-то посматривать, да потом свои претензии кому-то высказывать. Но мне работать с этими людьми надо! Я вот сажусь иногда и самому себе делаю внушение, ругаю, матерю… Постороннему, видишь, легче…

Мне показалось, что он оправдывается, а вернее, ищет объяснения своим действиям.

— Мне зимовщиков устраивать надо, обеспечить, снабдить, наладить работу, — продолжал начальник. — А тут еще Ладецкий!.. И Худяков этот… И Зайцев… Все враз и на одну голову.

— Короче, я охранять его больше не собираюсь, — я подтолкнул ружье в угол. — Он и так никуда не сбежит.

Сонно заворочался Прохоров, бормотнул что-то, ругнулся, вздохнул. Я пошел к двери.

— Погоди… — остановил Пухов и, сделав паузу, попросил: — Ты это… Зайцева пошли-ка сюда. Скажи, я прошу… Пусть не сердится на меня.

Я не совсем понял, за что может сердиться на Пухова Гриша, но когда пришел в свою палатку — все прояснилось. Между нашими раскладушками стоял Гришин взломанный ящик. Содержимое ящика — какие-то бумаги, папки, свертки, пакеты с фотографиями — все было вытряхнуто и рассыпано по полу. Сам Гриша лежал на кровати, отвернувшись к стене, и походил на одну из брошенных бумажек. Зачем понадобился Пухову этот обыск? Зачем ему надо было знать, что хранит в своем ящике Гриша?.. Я сел на раскладушку, и взгляд уперся в рассыпанные веером Почетные грамоты и дипломы: «Шеф-повару ресторана „Метрополь“…», «Заведующему производством Зайцеву Григорию Александровичу…», «Дипломом первой степени награждается…»…

— Он что же, обыскивал тебя? — тихо спросил я и вытащил одну из фотографий: Гриша в смокинге, с бабочкой…

— Нет… — проронил Гриша. — Пришел и говорит, а ну признавайся, что у тебя за душой?.. А что у меня за душой? Я ему ящик вытряхнул…

На следующей фотографии Гриша в ажурном колпаке, из-под медицински белого халата та же бабочка, широкая, с размахом, та же полуулыбка вежливости, полупоклон. Вокруг — женщины в белом, с наколками поверх высоких причесок, будто стая лебедей на озере…

— Он тебя просит зайти… — сказал я. — Говорит, чтобы не сердился.

— Я и не сержусь, — Гриша зевнул, сел. — Мне что. Хотите узнать — пожалуйста!.. Зовете к себе — пожалуйста… Вот только мусор выгребу и пойду.

Он сгреб бумаги в кучу, спихал в ящик, придавилкрышкой, затем поднял аккуратно свернутый и упакованный в целлофан халат, с треском разодрал упаковку и надел его поверх грязной энцефалитки.

— Когда меня просят — я всегда пожалуйста…

И, улыбнувшись, как на фотографии, головой боднул входной клапан палатки. Я остался один и совершенно не знал, что делать. Английский разговорник лежал в моем ящике вместе с недописанными контрольными, можно было сесть, настроиться, отвлечься от дел: от партии, от профиля, скважин, зарядов, взрывов — и уйти в мир, который недавно еще так тянул к себе, подчинял себе день сегодняшний. Я всегда думал о будущем. Мы все живем ради него, стремимся, увлекаемся, строим планы, взрослеем, и кажется, вот-вот оно придет… Надо делать контрольные! Надо сосредоточить мысли на вопросах, скоро сессия, экзамены…

Редактор молодежки, гладкий, вежливый сноб, родившийся газетчиком, никогда не бывавший ни пастухом, ни взрывником, заискивающе улыбаясь, попросит прислать материал строк на полсотни о международном молодежном движении. Вспомнит, как мы «сотрудничали», как я приходил в редакцию, сидел в комнатах отделов, листал старые подшивки, рассказывал… Вспомнит, что он еще тогда видел во мне журналиста высшего класса и всячески содействовал моему росту… Вспомнит ли он, что я был обыкновенным взрывником в сейсмической партии, ходил в брезентухе, рвал заряды в скважинах, зубрил английский?..

Надо готовить контрольные. Сроки сдачи жесткие, с нами, не работающими «по профилю», разговоров долгих не ведут: задолжал, не выполнил — гуляй. Уложиться вовремя, не завалить на экзаменах — почти подвиг. Нужна такая же четкость и выдержка, как если бы я обезвреживал мину. Никаких ссылок на неизвлекаемость, на блуждающие токи, от которых у меня грохнул заряд в скважине. В журналистике, тем более в дипломатии, такое не позволено.

Худяков лежит в холодном шалаше, думает, вспоминает, роется в прошлом, ждет, изнывает от тоски по собакам. Ладецкий блуждает по тайге, мерзнет, голодает, ищет дорогу, надеется, цепляется за жизнь. Гриша в новом халате. Пухов краснеет, то ли от возмущения, то ли от стыда…

Для будущего-то и надо решить контрольную вовремя.

Ровно через сутки Пухову по рации сообщили, что Ладецкий сам вышел на нефтеразведочную буровую в двухстах пятидесяти километрах от Плахино. Вышел живой и здоровый, правда, оголодавший и оборванный. Пришел с двумя собаками, измученными и худыми — одни хребты да головы с ушами…

Еще через сутки Ладецкий сидел в лагере у костра в окружении родной партии и рассказывал о своих злоключениях. Гриша подливал ему чаю покрепче, хохотал вместе со всеми. Шайтан и Муха лежали подле Ладец-кого и грызли косточки.

— Догадливые псы! — восклицал Ладецкий. — Видят, что я клюкву собираю и ем — они тоже приловчились. Клюкву собаки едят! Во чудеса!

В это время и появился Худяков. Он остановился неподалеку от костра, с ружьем за плечами и с веревкой в руке, негромко позвал Шайтана. Шайтан на мгновение поднял голову, слабо вильнул хвостом и снова захрустел косточками.

Худяков молча прошел через толпу, нагнулся над собаками, взял обеих на привязь. Ладецкий молчал. Мужики тоже притихли, но еще по инерции улыбались. Худяков потянул за веревку, и собаки нехотя поплелись за хозяином…

Я вдруг понял, что он задумал. Я догнал его, поймал за руку, рванул на себя.

— Не делай этого! Собаки тут ни при чем…

За нами наблюдали. Медленно краснел, багровел Пухов, Гриша инстинктивно вытирал и вытирал руки о полу халата, еще десятки глаз не моргая смотрели в нашу сторону.

— Не мешай мне, — тихо посоветовал Худяков. — Я сам как-нибудь распоряжусь.

Я понимал, что не смогу его остановить, как невозможно остановить взрыв, как не мог остановить тогда Кешину руку, тянущуюся к жалу гадюки. Люди у костра зашевелились, сгрудились, смешались. Показалось, будто ток пробежал по напряженным, вытянутым лицам. Можно было закричать Худякову — стой! — как можно было закричать в детстве, но я дергал его за рукав и молчал. Шайтан поскуливал и старался высвободиться из веревочного ошейника…

― УЗЕЛ ―

1

Доктор пасся в километре от разведочного участка, в густых молодых осинниках, вымахавших после пожара. На шее Доктора бренчало самодельное ботало, подвязанное брючным ремнем, однако глуховатый звук жестянки можно было услышать за сотню метров, не больше. А в дождливую погоду да в таких зарослях скорее лбом в круп коня врежешься, чем услышишь. С тех пор, как жеребец начальника партии Жорина сломал передние ноги на курумнике, лошадей на участке путать не стали. А те, почувствовав свободу, иногда забирались так далеко, что работавшему первый сезон коноводу Сычеву приходилось брать пару булок хлеба на дорогу и отправляться на поиски. Бывало, находил. Бывало, терялся, тогда искали и Сычева и коней.

Вся эта седельно-вьючная сила на участке числилась списанной. Таков тут был порядок аренды: взяли на сезон конягу в местном совхозе и тут же бумагу написали — копыта, мол, отбросила, заездили геологи. Как это, например, случилось с начальниковым жеребчиком — Несчастным. Несчастный выполз на коленях к лагерю, ржал тоненько, жалостно. Жорин не выдержал, погладил стриженую челку лошади и добил из револьвера в ухо. Потом повар несколько дней готовил отбивные и даже пельмени. Что поделаешь!..

Если коню удавалось пережить весь ад походной жизни, его возвращали в совхоз, а бумагу-похоронку уничтожали.

Доктор принадлежал участковому геологу Сереге Лиходееву и работал в поле второй сезон. Приходилось Сереге возить на нем грузы, и ходить в маршруты, и даже таскать резиновые лодки по реке. Доктор, хотя и имел звучное имя, на вид был страшноватый: на ходу задними ногами ступал не в «колею», ходил чуть бочком, шея короткая, голова здоровая и вечно опущенная. Но сообразительность имел докторскую: с пустыми руками — подходи и хоть обнимайся, с уздой — в мгновение поворачивался задом и прижимал уши. День вокруг него протопчешься — не поймаешь. Признавал только Серегу да еще повара, словно чувствуя в нем будущего распорядителя своих останков. Когда Серега первый раз надел Доктору ботало, тот подозрительно прислушался к звону, отковылял в сторонку, лег на бок, ловко зацепил копытом веревку, порвал ее, и ботало, звякнув, укатилось. Затем встал и спокойно ушел в тайгу. Утром Серега собрался уж пешком маршрут кончать, вылез из-под полога, а конь стоит в десятке метров от него, честно стоит, ждет, когда его заседлают и рюкзак на хребет взвалят. А до геологов ездил на Докторе совхозный врач, он же ему и кличку такую дал, и к свободе приучил.

За два сезона Доктор приноровился к порядкам геологов. Идет дождь — можно в лагерь не приходить, все равно маршрутов не будет. Сильный ветер — тоже. Кстати, от ветра он однажды пострадал. Пасся на том же горельнике, трава густая, хорошая, гнуса нет. И вдруг обгорелая сосна рухнула и вершиной зацепила по крупу. С тех пор и стал ходить он бочком. Тоже сначала пристрелить хотели, да Серега пожалел.

Сейчас Доктор бродил в осинниках, лениво щипал траву; прилизанная дождем рыхлая шерсть лоснилась от сырости, и вокруг шеи явственно проступали твердые шишки от паутовых укусов. А Серега Лиходеев в промокшей и стоящей колом брезентухе продирался через заросли, матерился себе под нос и время от времени, остановившись, звал Доктора, прислушивался: не зазвенит ли где? Это был редкий случай, когда Серега искал коня. Приспичило, надо! И не ему, а начальнику партии Жорину.

Две недели стояла непогода: то дождь, то низкая облачность. Вертолет с инкассатором для съемки добытого золота не прилетел. Золота скопилось многовато — пуд. Партия одновременно работала по двум проектам: поиски и разведка плюс добыча. И повезло. Россыпь хорошую зацепили, второй месяц на ней ковыряются, а она и не кончается. Серега на днях в бригаде ручного бурения был — интересно! Может, и на месторождение «россыпуха» вытянет… И как на зло — навесили обязанность (еще в начале сезона) инкассировать золото на случай нелетной погоды. Парень, говорят, честный, молодой, разворотливый — справится. Сложного, конечно, ничего нет: расписался в сорока бумагах, кинул в рюкзак опечатанные мешки и кати на здоровье Да вот беда: катить-то до базы две сотни верст и все по тайге. Рысью не поедешь, шагом всю дорогу, по речным косам, распадкам да болотам. В оба конца — неделя. Вызвал утром Жорин и говорит:

— Принимай груз.

Серега оптимистично стал предсказывать хорошую погоду в скором времени, но Жорин сунул вместе с кипой сопроводительных бумаг сводку погоды до конца месяца, и Серега сник.

— С кем ехать? — вяло спросил он.

— Сычева возьмешь, больше некого послать. Пусть идет коней ловит.

— Ладно…

— Отвезешь ненужные карты и возьмешь новые, я тут переписал какие, — Жорин вручил два десятка карт и список.

— Бу сделано…

— И вот что. Буровики просили деньги на сберкнижки положить. Тут шесть тысяч всего. Сделай, а? — уже попросил начальник. — Здесь все, — и он отдал объемистый пакет.

— Некогда мне будет по сберкассам таскаться, — хотел отказаться Серега, но Жорин его упросил:

— Я обещал мужикам. Сделай.

Собрал Серега полевую сумку, набил ее картами и деньгами, туда же засунул жоринский револьвер, золото уложил в рюкзак и, оставив все это у начальника, отправился к Сычеву.

Коновод Сычев лежал у себя в палатке, волосатая мощная грудь бугром вздымалась от глубокого дыхания, жесткая ядреная борода торчала вверх, из-под бороды виднелся крупный угловатый кадык. Серега с Сычевым встречался редко, мельком, когда тот привозил в лагерь продукты и кое-что по заказам: лучок, огурчики и всякую мелочь. Всегда Сычев какой-то одинокий, хмурый. Позовут его мужики выпить подпольной бражонки — откажется. Уйдет к себе в палатку, сядет, молчит, думает. Рассказывали, что когда он в одиночку ведет караван по тайге — всю дорогу поет, а как в лагерь пришел, так замолчал — слова не вытянешь.

Серега с минуту рассматривал спящего. Лицо словно забрызгано синими чернилами: пожалуй, с сотню мелких точек-наколок. «Чем это его так?» — подумал Серега и тронул Сычева:

— Вставай, поедем.

Сычев сразу проснулся.

— Куда это? — недовольно спросил он.

— Надо, понял?

— Не поеду, — отрезал Сычев. — Я день как сюда пришел. Отдохнуть хочу. Две недели по отрядам мотался…

— Жорин сказал тебя взять.

— Каво везти-то?

— Драгметалл. Со мной вместе.

— Золото? — с любопытством переспросил Сычев и уставился на Серегу.

— Ну…

Сычев секунду размышлял и вдруг согласился:

— Поехали!

Серега вышел из палатки, заглянул на кухню, отломил там кусок хлеба и, засунув его в карман, нырнул в гущу насквозь промокшего леса. Он не заметил, как из-под откинутого клапана палатки за ним пытливо наблюдает мрачноватый Сычев.

2

Выехали после обеда и весь остаток дня ехали молча. Сычев па поджарой тонконогой кобылке шел передом. Его широкая спина в зеленом дождевике и островерхий капюшон, из которого черным клочком торчала борода, до самого вечера маячили перед Серегиными глазами. Коновод, пока тащились по чистой пойме реки, дремал на ходу, его фигура, подрагивая, клонилась к лошадиной шее, он сползал в седле чуть набок, кобыла тоже, словно в дреме, убавляла шаг, и когда казалось, вот-вот свалится человек на землю, Сычев дергался, просыпаясь, хлестал концом повода по конскому заду и ворчал: «У‑у! Скотина! Спишь на ходу!» К кому это относилось, Серега так и не понял.

Серегин Доктор, раньше никогда не подававший признаков любопытства к молодым кобылкам, здесь вдруг, с самого начала пути, проявил безудержный интерес к стройной «особе» впереди. Вскинул тяжелую голову и шел уже не опуская ее, а иногда еще настораживался и неожиданно звонко и отрывисто ржал. Сычевская кобылка тоже выражала беспокойство и раза два пробовала пойти в рысь.

Серега обычно ездил, привязав поводья к седлу, тут же, из-за редкой прыти Доктора, приходилось держать сырой и скользкий повод в руках.

Ближе к вечеру свернули в редколесный распадок, и сонливость как рукой сняло. То и дело надо было уворачиваться от рогатых сучьев или отяжелевших от воды пихтовых лап. Паутинные нити, обросшие изумрудными мельчайшими каплями и оттого казавшиеся толщиной в хороший шнур, неприятно липли к лицу, висли на бровях и ресницах. Несколько раз Серегу окатило лавиной воды с густых вершин пихтача, и он, догнав Сычева, сказал:

— Давай ночевать. Нитки сухой нет… — и выжал берет, как тряпку.

Сычев медленно развернулся в седле, остановил коня и уставился на Серегу. Диковатые, словно не управляемые, глаза выглядывали из-под капюшона. Такие глаза бывают у человека, если нечаянно прервешь ход его глубочайших мыслей… «Тебе хорошо… Ты сухой, черт!» — подумал Серега, глядя на удобный (чем не палатка?) дождевик Сычева.

Наконец коновод сообразил, что от него хотят, быстро-быстро поморгал и сказал нехотя:

— Ночевать так ночевать… мне што… место только тут хреновое. Давай на горушку.

Доктор, почуяв кобылицу рядом, косил глаз и целился ткнуться ей мордой в шею.

— Уйди! — махнул длинным рукавом Сычев. — Ишь, приспичило!

Поехали рядом, и Серега услышал странный жулькающий звук, будто вода в сапоге…

— Что это? — спросил Серега.

— Селезенка екает.

— У кого?

— Не у меня же! — зло ответил Сычев.

Серега приотстал, придержав коня, и подумал: «Ну и жук. Будто мне хочется в такую слякость по тайге ломиться. Чего психует? За эту прогулку Жорин наверняка ему дополнительный наряд выпишет. Рвач. Набежали сюда как саранча, кроме как о рублях, ни о чем не думают. Едет в дождевике, получает больше меня да еще недоволен. Эх, народ!»

На горе остановились, расседлали коней. Сычев, пока Серега укладывал рюкзак с драгметаллом под седло, чтобы не замочило, достал длинную веревку и привязал кобылку к дереву. Доктор же, обрадовавшись свободе, буквально заплясал вокруг кобыленки. Она же нервно ржала, словно подсмеиваясь над неуклюжим ухажером.

Торопливо растянули тент, укосом на ветер, нарубили толстого гниловатого коряжника, натесали щепок со смолевого пня для растопки — запалили костер. Сычев, шурша дождевиком, с чайником в руках отправился искать воду. Серега забрался под тент, стянул штормовку, повесил ее на кольях у огня. Потом снял влажный свитер и, приладив его на длинном стволе сычевской берданки, стал сушить в вихре горячего воздуха над костром — так намокшая шерсть сохнет быстрее. От свитера валил густой пар, а на обшлагах свисающих рукавов шерсть с треском плавилась, сворачиваясь в шарики. Серега отдергивал берданку, стряхивал рукой рыжий налет с подпаленного ворса. В очередной раз спасая рукава и щурясь от дыма, Серега глянул в сторону и замер в неудобной позе. Там, где кончается свет и начинается увеличенная огнем махровая тьма, как изваяние возник Сычев. Пламя высвечивало его лицо и руку с чайником, будто он высунулся из темноты, как из-за черной занавески. Свет плясал на рябых щеках, а настороженные глаза смотрели на Серегу, следили за каждым его движением. Серега не слышал, когда Сычев подошел, хотя незаметно приблизиться на такое расстояние в гремящем, как жесть, дождевике очень трудно. Серега, привыкший считать себя в тайге как дома, обязательно должен был услышать или почувствовать приближение Сычева. Легкий холодок пробежал по и так уже промерзавшей спине. Неприятно вот так вдруг обнаружить, что кто-то за тобой наблюдает. Он сорвал свитер со ствола, бросил под тент берданку и развернулся спиной к костру. Сычев скоро подошел, деловито пристроил на поленьях чайник и грузно уселся рядом.

— Задубел, парень? — мирно спросил он.

— Есть маленько… — Серега натянул недосохший свитер.

Сычев достал пробный мешочек, приспособленный под кисет, и закурил. Терпко запахло махорочным дымком, и Сереге тоже захотелось покурить, хотя он и не курил.

Чай заварили купеческий, пачку на чайник. Но когда припахивающий распаренным веником бурый напиток разлили по кружкам и Серега, размешав сахар, приготовился отхлебнуть глоток, послышался вдруг тупой удар и резко, пронзительно в стороне заржал Доктор. Серега чуть не выплеснул чай на колени, а невозмутимый Сычев прокомментировал:

— Как она его, а! Не дается, тварь. Вишь, время не пришло.

Громко расхохотался и добавил:

— Торопиться-то к чему? Всему свое время!

Отставил кружку, достал пару банок тушенки и, пропоров ножом отверстия в крышках, поставил в костер. «Ну и охранника мне подсунули, — подумал Серега, разглядывая короткопалые грязные руки Сычева. — С таким только и возить золото по тайге… Что от кого охранять — неизвестно».

— На чаю до утра тоскливо будет, — объяснил Сычев, показывая на банки, и неожиданно спросил: — Ты-то женатый или нет?

— Женат, конечно, — ответил Серега.

— И дети, поди, есть? — сощурил угрюмые глаза Сычев.

— Нет еще.

— Это хорошо! — обрадовался коновод. — Морока с ними потом будет. Жена-то где живет? В поселке небось?

— В Красноярске. Студентка она еще, на пятом курсе.

— А-а! И это хорошо. Тут-то она с тоски бы… того, а там ниче, люди вокруг все-таки. Помогут как-никак, утешат, если что…

— Да мы переписываемся часто. Она и не скучает. Обещала приехать скоро.

— Никудышная работенка у вас. Да и опасная.

— Кому как! — рассудил Серега. — А нам с женой нравится.

— Болтайся по тайге туды-сюды, — продолжал Сычев. — С золотом еще… Народ разный тут шастает… А много везем-то?

— Пуд. Народ спокойный. А потом, ты же не так просто со мной поехал, а для охраны…

Сычев, выхватывая горячие банки из костра, буркнул:

— Знаю. Приходилось уж охранять. Зарплату на рудники сопровождал.

— Тем более!

Разговорился молчун Сычев, и Сереге стало спокойнее. «Вид у него свирепый, а так мужик ничего», — выбирая куски мяса из банки, думал Серега… А коновод все рассказывал и рассказывал. То про Колыму, где он жил с одной бабой и сына завел, да сволочь баба не уберегла, помер мальчишка. И о том, как падал однажды на вертолете, не разбился, правда, но с тех пор больше не летает на них, потому и подался в коноводы. И как однажды, когда работал в другой партии, вез продукты на двух лошадях и, пока разыскивал в тайге отряд, — сам съел половину, а вторую половину угробил, выкупавшись в реке. А тот несчастный отряд полтора месяца на двух вертолетах искал, в свою очередь, Сычева с караваном. Серега, увлеченный рассказами, спросил, показывая на синюю рябь по лицу:

— А это… откуда?

Сычев нахмурился, погладил пальцами рябую кожу на щеке, вздохнул и нехотя сказал:

— Да было дело… Угольной крошкой в шахте посекло.

И замолчал. За весь вечер слова не сказал. После ужина вынул кусок тряпки, долго и старательно чистил берданку, смазал затвор и зарядил.

— С нее на три метра с подбегом… — попробовал разговорить Сычева Серега. Но тот стрельнул глазами в его сторону и промолчал.

Дождь усиливался. А недалеко, раскатисто и тревожно, ржали лошади.

3

На следующий день с утра прошли километров тридцать и остановились обедать. Сомнений не было: сычевская кобылка явно «гулялась», и коновод, вытягивая ее вдоль спины кнутом, материл сам себя, что угораздило-де его ехать на кобылке, жеребец покоя не даст всю дорогу.

На привале, как обычно, Сычев привязал свою лошадь, только теперь не веревкой, а поводом. Серега Доктора не привязал: куда он от нее денется! Расседлывать тоже не стали, и Серега как был с полевой сумкой через плечо и карабином, так и соскочил с коня, машинально проверил подпруги и подошел к Сычеву, который разводил костер.

— Если так идти, завтра на базе будем, — сообщил он.

— Не торопись, — бросил коновод, — всему свое время…

Пока обедали, кони ни на секунду не успокаивались. Теперь уже кобылка не отбивалась ногами, лишь изредка покусывала Доктору прикрытую гривой шею. Доктор же от этих укусов бесился, вставал на дыбы, ржал, выделывая вокруг кобылки пируэты загадочного танца.

Серега вполглаза наблюдал за лошадьми и пил чай. Сычев сидел к ним спиной и не обращал внимания на любовную пляску. И когда Серега в очередной раз взглянул на коней и увидел, что кобылка, оторвав повод, быстрым ходом уходит в сторону болота, а за ней, взбрыкивая ногами и подбрасывая на спине рюкзак с драгметаллом, устремился Доктор, он удивленно протянул руку и сказал:

— Ты смотри, что они делают!

Сычев укоризненно посмотрел на Серегу и пробурчал:

— Чего? Свадьбы не видал, что ли?

— Там же золото!

Сычев издевательски расхохотался и, как показалось Сереге, недобро заметил:

— Оно им не помеха. Это тебе из-за него приходится… — и обернулся. Лошади перешли на рысь и быстро удалялись по болоту.

Сычев вскочил и закричал:

— Бей! Чего сидишь!

Серега вскинул карабин, но руки не слушались. Плясала мушка, и плясали лошади.

— Бей! — орал Сычев. — Она ж его уведет сейчас!

— Догоню! — крикнул Серега и сорвался следом, размахивая карабином. Сычев в это время все же ухватил берданку и, стоя, торопливо выцеливал, прильнув бородой к прикладу. Глаза лихорадочно ловили мельтешащие цели.

Серега отбежал метров сорок, когда звучно ударил первый выстрел и пуля с визгом скользнула над болотом. Он обернулся, погрозил кулаком и на бегу крикнул:

— Дурак! Ты чего?!

Сычев торопливо дергал затвор, перезаряжая берданку. Серега зацепился ногой за обомшелый сук. Карабин дренькнул и отлетел в сторону. Серега ползком подобрался к нему, вскочил, как бегун с низкого старта, и помчался, прыгая через кочки, свежим лошадиным следом. А сзади продолжали стучать выстрелы и доносился мат Сычева.

Около часа Серега, задыхаясь от с ходу взятого спринтерского темпа, бежал, не теряя из виду колыхающихся в галопе лошадей. Бежать мешала высокая трава. Болото с редкими островами чахлой сосенки уходило далеко к горизонту, где синей полоской виднелся лес. Кобылка шла впереди, уводя все дальше и дальше некогда ленивого, нерасторопного жеребца вместе с пудом драгметалла, за который Серега отвечал головой. Еще через час лошади оторвались метров на триста.

Жеребца уводила молодая сильная кобылка, уводила призывным ржанием и легким бегом. Серегу Лиходеева уводила боязнь за груз, который колотился на хребте лошади. Что им было, лошадям, безумным от любви, до маленького человека, бегущего за ними со сдавленным спазмами горлом? Даже если бы Серега упал сейчас в болотную жижу и открыл пальбу, то и тогда, наверное, они не остановились бы, не стали шарахаться по сторонам от звенящих пуль. Оглохли кони. Не до людей им сейчас и не до золота. Бесится природа в натянутых жилах, кровь в голову бьет. Попади конские ноги в прикрытую мхами трясину — не сгинули бы, враз перемахнули и дальше! Что трясина, когда туман в голове и теплая, пружинистая сила в разгоряченных мышцах. Тут простора б побольше, чтобы можно было силушку эту выложить, всю до капли. А потом хоть стреляй, хоть в зыбь угоди — все равно! Море по колено.

Каково же ему, Сереге Лиходееву, рассекать высокие травы по кочковатой, хлипкой болотной земле? Бог с ним, что мокрый по уши, обсохнуть потом можно. Силы-то обыкновенные, человеческие, и подогреваются только мыслью: «Что же будет, если эту разнесчастную пригоршню песка провороню?» Было бы, конечно, Сереге… Конечно, и в воровстве заподозрят, а уж о том, что последним человеком в партии станешь, — тут и речи нет. С грязью смешают. С золотом имел дело как-никак, осторожным надо быть. Тебе доверили, а ты… Тоска, в общем, если лошади пропадут. С них спросу нет. Они — животные, им полагается жить по зову инстинктов. А человеку — по зову закона. Как ни крути, а надо Сереге мчаться за лошадьми, ловить раскрытым ртом воздух. Им, Доктору и кобылке, куда проще бегать. Играют, им весело. Человеку же не до игры… Однако это, может быть, и не плохо. Тоже можно без задержки и топь перемахнуть, и от пули не шарахнуться.

Когда легкие сумерки затянули и без того серый горизонт, Серега увидел, что лошади остановились, затанцевали на месте. Но когда он подбегал на выстрел, кобылка брала с места в галоп и уходила дальше, в мельтешащее марево дождя. Серега боялся темноты. Ночью лошади могли уйти и исчезнуть во все приближающейся залесенной кромке болота. А там ищи-свищи… Боялся Серега и того, что, не дай бог, Доктор в лесу порвет рюкзак. Пропало тогда золото, попробуй собери его на такой площади…

Когда лошади остановились в очередной раз, Серега решился. Выбрал кочку повыше, положил карабин, встав на колени, старательно выцелил конский силуэт. Но только готовился надавить на спуск, цель терялась — ствол упирался или в небо, или в дальнюю кочку. А потом кони вообще растворились в темноте… Серега сел на кочку и опустил руки. В мозгу колотилась единственная мысль: «Все. Конец. Как же теперь?» Потом навалилось сонливое отупение, безразличие, и он, наверное, так бы и уснул на этой кочке, если бы рядом не заржал победно и торжествующе Доктор. Серега бросился в одну сторону, в другую. Уже почти настиг заигравшихся коней, но топот и ржание вновь удалились.

Закрутило Серегу Лиходеева на болоте. Казалось, конца не будет этой ночи. А сам себе он казался маленьким, беззащитным, и тьма, которую можно было пощупать руками, закатывала его словно в дерюгу. Лошади несутся где-то рядом, слышен топот, слышно чавканье грязи — только протянуть руку и достанешь! Однако Серега гонится-гонится, да все зря. Ушли, будто жижа между пальцев.

— Доктор! Докта-а-ар! Дохлятина ты чертова! Волчья похлебка! Чтобы ты шею сломал!

Так Серега пробегал до утра.

А утром, когда рассвело, он сразу увидел лошадей на фоне побагровевшего восхода — узкой полоске чистого неба, открывшегося на мгновение, чтоб показать, что действительно наступило утро. Любвеобильный Доктор гарцевал вокруг покоренной кобылки, и его силуэт отливал каймой медного цвета. Серега несколько раз прицеливался стоя, но, боясь промахнуться, решил подойти еще ближе. Но когда оставалось метров полета и медный силуэт Доктора уверенно повис на мушке, Сереге стало ужасно жалко убивать его. Он представил, как понуро опустит голову и подойдет к трупу жеребца, взглянет на его остекленевшие глаза и как будет отвязывать злосчастный рюкзак с драгметаллом, из-за которого и сложил на старости лет дурную голову несчастный жеребец…

Серега оторвал глаз от прицела и с трудом убрал руку с цевья. И словно почуяв, что ему подарили жизнь, Доктор лихо взбрыкнул ногами и помчался следом за кобылкой. Через минуту Серега жалел не жеребца, а себя, запинаясь в траве и задыхаясь на бегу в приступе кашля. Гонка продолжалась часа два, пока заморенные лошади не остановились у ярко-зеленого островка сочной травы и не стали жадно щипать ее, опустившись на колени: такой травой на болоте обычно зарастают окна топей.

Серега подошел к Доктору, отвязал повод с седла и со всей силы ударил жеребца по теплым, дышащим ноздрям. «Ну вот! — удовлетворенно подумал он, обтирая о штаны вымазанную зеленой слюной руку. — А ты кричал, стрельбу затеял…» — И тут же пригнул голову. Ему явственно вспомнился визг пули над головой, а в глазах возникло страшное, звероватое лицо Сычева. «В кого же он палил?..»

4

«В кого же он палил? — спрашивал себя Серега и чувствовал зудящий озноб между лопаток. — Лошади-то бежали в стороне…» Он вспомнил начало погони, представил, как и где находились он сам, Сычев, лошади. Получалось, что Серега и кони не могли быть на одной прямой, а лишь только в этом случае Сычев мог стрелять через Серегину голову. Мог… Допустим, в запалке не сообразил, что можно угодить в Серегу, вот и палил. Но… лошади уходили много правее Сереги! «Значит, он по мне шпарил!» Теперь, спустя восемнадцать часов, Сереге вдруг стало жутко. Он остановил Доктора и осмотрелся. Сереге начинало казаться, что Сычев спрятался где-то близко, высматривает, караулит, ждет, когда Серега подъедет ближе, чтобы наверняка… Что это там?! За гривкой с карликовой сосной… Нет… Показалось… «А мишень я подходящая, не промажешь. Кони шагом идут… Вот сволочь! Не зря он за мной сек постоянно, и вчера у костра… Ружье чистил, готовился».

Внимательно разглядывая все вокруг, Серега заметил, что кое-где по бурой поверхности болота вспыхивают зеленые островки с линзами желтоватой воды, и понял: «окна», булькнешь и с концом. От мысли, что он всю ночь бегал между этими «окнами» и только чудом не заскочил в трясину, — озноб от лопаток разлился по спине, и Серега ощутил, что стал весь пупырчатым, как щипаный гусь. И еще от одной мысли ему сделалось не по себе: болото — ни конца ни края, куда ехать? Однако Доктор, опустив тяжелую голову, уверенно шел вперед, и Серега успокоился. Доктор хорошо ходил своим старым следом. Сникшая от любовной сытости сычевская кобылка понуро ступала следом, срывая на ходу жадными губами жесткую болотную траву.

Серега беспрестанно крутил головой, и его все сильнее охватывали мысли о коварстве Сычева. Теперь он был уверен: этот рябой тип неожиданно согласился ехать с ним потому, что узнал — Серега повезет драгметалл. И тогда Сычев и решился на грабеж. Серега стал вспоминать, как Сычев вел себя, что говорил и о чем спрашивал, как злорадно хохотал и какая все-таки у него уголовная морда!

«Ага! — догадался Серега. — Вот почему ты спрашивал, есть ли дети да где жена. Свое разбойничье благородство показывал! Ух и хитрый сволочуга! А я дурак! Ну и дурак! И сколько везем спрашивал, и про народ всякий говорил. Тут всему кобылка помешала, приспичило ей гуляться. Получилось, золото само убежало, ну и я с ним. Вот и стал он палить вслед. А что? Удобный случай! Кони сбегают с золотом, я ухожу за ними, и никто больше не возвращается. Пропали. В болоте утонули! Найди попробуй! Так. Гонка, выходит, все планы его перевернула. Так-то, наверное, хотел ночью придушить. А теперь фигу тебе, Сычев!»

Оттого, что остался жив, не утонул в болоте, поймал Доктора с рюкзаком, и оттого, что дождь перестал и вроде бы небо стало разреживаться, Серега почувствовал себя гораздо лучше, увереннее, чем ночью, когда бегал по болоту. Он уже прикидывал, как сообщить в милицию про Сычева, когда прибудет в поселок и сдаст золото. А может, сам поймает его здесь, пока тот далеко не ушел. А то смоется, и ищи его по всей стране. Связать и поперек седла. Так а в поселок заявиться…

Болото помаленьку суживалось. Серега по неуловимым приметам начинал узнавать места, где бежал вчера. От хороших мыслей даже есть захотелось. Но рюкзак с продуктами остался у Сычева, там, на обеденном привале. А еще… у него осталась Серегина полевая сумка! Там деньги, секретные карты, револьвер.

Все разом возвратилось на свои места. Серега вновь почувствовал себя на прицеле у затаившегося в кустах Сычева. Засада будет. Так просто он не уйдет. «Теперь точно мне труба, — подумал уныло Серега. — Даже если и драгметалл спасу…»

Он слез с коня, взял его за повод и, осматриваясь, с карабином наготове двинулся к далекой лесной полосе на горизонте.

День кончался. На смену дождю поднялась мошкара, забивающая дыхание, глаза, волосы. Доктор фыркал, прочищая ноздри от гнуса, резко вздрагивал всем телом и был совершенно безразличным и к Сереге, и к кобылке с екающей селезенкой — отрешился от всего мира.

Серега завел коней в лес, дрожащими, разъеденными мошкарой руками крепко привязал их веревкой к дереву. Кони мотали головами, жмурили слезящиеся глаза, стряхивая с них серый налет гнуса. И звон удил слышен был на всю тайгу, Серега испуганно оглядывался и, поймав себя на этом, подумал, что не ему надо воровато и затравленно озираться, а Сычеву, но тут получается все наоборот, и Серега все больше злился какой-то предрешенной злостью. Дрожь рук, как электроток, передавалась телу. Ожидание страшного, неприятного холодило и раздувало грудь. Он, кажется, впервые в жизни обнаружил, что у него есть сердце и оно может колотиться не хуже кобылкиной селезенки. Серега пробовал взять себя в руки, но, кроме того, что до боли в пальцах сжимал карабин, ничего не выходило. Мысли останавливались на пустяках, мелочах. Вместо того чтобы досконально обдумать, как действовать в столь жуткой ситуации, Серега то навязчиво думал о подпухшем от укуса мошки глазе, то вдруг привязалась к нему ария Мефистофеля «Люди гибнут за металл…», и ему хотелось прыгать, как дьяволу, и махать несуществующим плащом.

Оставив коней, Серега стал осторожно подкрадываться к месту вчерашнего ночлега. Примерно через час должна была наступить темнота, и он торопился. Он опасался ночи. Если произойдет страшное, то обязательно ночью, — казалось ему.

Около потухшего кострища Сычева не было. С минуту, прежде чем выйти на поляну, Серега наблюдал, присев за сосной. Мирно все как-то: добродушно расхохоталась сорока, привлеченная человеческим появлением, и тишина вовсе не зловещая, а обыкновенная.

Серега высунулся из-за укрытия, сделал несколько прыжков к кострищу и замер. Сумки не было. Валялся скомканный пустой рюкзак, банки с тушенкой и сгущенкой, чай, сухари в мешочке. А чуть дальше — сычевская бердана с разбитым вдребезги ложем, и все. Серега дважды перерыл брошенный рюкзак, распинал банки, торопливо осмотрел поляну и даже деревья на опушке. Сумки не было. То, что предполагал Серега, стало ясным. «Ушел, гадина! — Серега, чуть не плача, метался по поляне. — Ружье со злости, что промазал, расшиб и сбежал. Черт с ними, с деньгами. Шесть тысяч всегда можно отдать мужикам, а вот карты и жоринский револьвер! Тут хана и мне и Жорину».

Серега остановился, долго стоял, словно над могилой друга, потом махнул рукой — «А! Будь что будет!», развернулся и пошел за конями.

Доктор и кобылка выщипали всю траву вокруг, насколько хватало веревки, и теперь отталкивали друг друга от осиновой ветки. Кобылица возмущенно ржала и пыталась ударить копытами недавнего любовника.

До глубокой ночи Серега, завернувшись в брезентовый тент, сидел около костра. Без аппетита, хоть и бурчало в животе, съел банку сгущенного молока и уже было задремал, но вдруг решительно встал, скомкал брезент, прихватил карабин и отошел на опушку в противоположную сторону от привязанных лошадей. «Вдруг придет ночью и задавит сонного!» — поразмыслил он. Выбрал место за колодиной, опять закутался в тент и уже в забытьи тяжелого, гнетущего сна вяло вспомнил, что не расседлал лошадей и не снял рюкзак с драгметаллом.

5

Проснулся Серега от громкого голоса Сычева.

— Ишь как изголодались-то! — услышал Серега. — А узлов напутал! Узлов-то! И не развяжешь сразу. Тьфу! Чтоб тебя самого так запутали!

Серега выглянул из брезентовой норы. Сычев отвязывал Доктора, а тот ласково бодал его широким лбом в плечо. «За драгметаллом пришел, гад!» — пронеслось в Серегиной голове, и его охватил ужас. Сейчас должно было случиться то страшное, чего боялся Серега. Карабин никак не вытаскивался, ствол выскальзывал из рук. Все происходило как во сне: сколько ни старайся, а все равно что-нибудь не так, ноги не бегут, ружье если и стреляет, то пуля не летит, а враг так и остается неуязвимым. Наконец Серега вытянул из брезента карабин, ствол положил на колодину. Осталось опустить ладонь на затвор и… Серега замер: затвора на месте не было!.. Спина в мгновение взялась холодным потом. А Сычев по‑прежнему хлопотал около коней и бормотал:

— Где это так себе нос-то разуделал, а? — он осторожно тронул запекшуюся кровь на мягком носу Доктора. — А, ничего, парень! До следующей свадьбы — заживет!

Серега, тяжело дыша, прислушался. Тон и поведение Сычева путали его. «Чего это он так спокоен и даже радуется?..» На боку у Сычева висела Серегина полевая сумка, дождевик валялся у костра. Коновод вытащил из кармана флакончик, намочил чем-то конец тряпочки и приложил к носу Доктора. Тот забеспокоился, фыркнул, но Сычев успокоил:

— Терпи! А то за день тебе гнус до мяса рану-то раздерет. Отгниет носяко-то!

«Это, наверно, я ему нос разбил», — вспомнил Серега, продолжая наблюдать за Сычевым. Карабин он положил рядом, забыв про затвор. А коновод отвязал коня, расседлал, снял узду и толкнул его в бок.

— Кормись давай, пузатый! — сказал он и начал отвязывать свою кобылку. Серега в недоумении глядел то на Доктора, то на копошащегося над узлами Сычева, и вдруг до его сознания стала доходить страшная догадка. Сычев и не собирался ничего похищать, тем более кого-нибудь убивать! Это Серега сам напридумывал кучу всякой дряни про человека, который оказался куда честнее его мыслей.

Торопясь, Серега спрятал карабин под брезент и накрылся им с головой. Затвор, оказывается, лежал между колен — зацепился рукояткой за отворот резинового сапога. «Такое нагородить!.. — Сереге показалось, что о его мыслях знает не только Сычев, а все на свете. — Вывихнулся я совсем!» — подытожил он, прислушиваясь к словам коновода:

— Нагулялась, чертова баба. Переполох тут устроила. Ну чего смотришь? Правду говорю. Вашему брату как приспичит, так ни на что не посмотрите. Золото на тебе везут или барахло какое!.. Чего лупаешь глазищами? Эх!..

Сычев отпустил кобылку, сложил в кучу седла, закуривая, понаблюдал, как, не поднимая голов от земли, кони едят траву, и пошел к костру. Там снял сумку, переобулся, выливая воду из сапог и выжимая портянки. Потом направился к Сереге.

А Серега притих под тентом… Стыдно.

— Вставай, что ли, — сказал коновод, — самим бы пожрать не мешало.

Серега поднялся, скинул брезент и сел на колодину. Протирая опухшие глаза, попросил:

— Дай закурить.

Сычев протянул кисет и лохматую обтрепанную газету.

— Я ж твоим следом скрозь прошел. Не могу догнать, и все. Хоть ты што делай. И палил уж из твоей хлопушки, и орал, да все без толку. Бердан‑то мой и вправду на три метра с подбегом шмаляет, в сердцах хлобыстнул его об сосну…

Замолчал. Докурил самокрутку, поплевал в ладонь, затушил. Потом вытер руку о штаны и сказал:

— А ты здоров, парень! Все смотрю за тобой и удивляюсь. Вишь, как вышло. Все перекрутилось и завязалось, как узлы твои. По кулаку! Не сразу и разберешься.

И Сычев расхохотался.

― ДУЛЬСИНЕЯ ТУНГУССКАЯ ―

1

К концу дня Димка Усольцев уставал так, что стоило ему только остановиться, как он тут же падал на землю, растягивался и замирал, слушая, как гудит тело. Для сходства с уморенной собакой не хватало лишь вываленного набок языка. Скорее всего Димка уставал не от ходьбы по заваленной буреломом тайге, а от невыносимости ожидания. Он, конечно, был не прочь поработать с прохладцей, не спеша: трудяга-то Димка так себе, без особой прыти. Но ждать можно днем, когда нужно рубить профиль или бежать по нему с мерной лентой, а сейчас, топая прямо на заходящее солнце, за которым где-то прячутся палатки, таборный стол с ведром варева на ужин, ждать с урчащим животом — пытка. Устроившись на щебенистом пятачке, схваченном твердым мхом, и подложив футляр теодолита под голову, Димка-геодезист глядел сквозь тюль накомарника в небо, ждал своего рабочего — Полю Романюк, матерился потихоньку и давил на грязных руках комаров. Делал он это с особым удовольствием: брал по нескольку штук щепотью, размазывал их на ладони, а потом шарики этой бесформенной массы скатывал до тех пор, пока останки насекомых не превращались в пыль. Понюхав руки, будто боясь, что они пахнут не прелью давленых комаров, а чем-то другим, Димка сел, почесал голый подбородок, на котором в двадцать семь все еще пробивался пушок, сощурился, собирая на лбу и у глаз складки, посмотрел вдоль пикой уходящего под уклон профиля и, никого на нем не обнаружив, хотел плюнуть, но вспомнил, что плюнуть можно в самого себя, как уже не однажды случалось, вздохнул и подтянул к себе рюкзак. Отряхнул его и вытянул изнутри фляжку. Запасливый Димка никогда не выливал недопитый в обед чифир. Быстро собрал пучок сухих сучков, запалил костерок, отвернул пробку и сунул закоптелую фляжку в огонь.

Поглядывая на профиль, Димка тянул потерявший смак чифир без удовольствия и после каждого глотка, морщась от горечи, изрекал: «Ну баба! Ху-у!.. Приперлась в тайгу за каким-то чертом. Хы-х!.. Возись с ней, как с дитем. Ху-у!.. Идиотство, жрать охота!» Чай не укрощал волчий аппетит, и Димка не вытерпел. Выплеснул «нифеля» — разваренный чай — на щебенку и, глядя себе под расставленные ноги, будто там пряталась Поля, крикнул:

— Поля! Ты че там копаешься?

— А ты что орешь? — услышал он за спиной спокойный голос. — В тайге, так думаешь, можно?

Димка аж вздрогнул от неожиданности и плюнул все же, выругался в душе и попытался оправдаться:

— Че крадешься-то сзади? Напугать хотела? Это меня, старого…

— Помолчи, старый. Идем! Чего расселся?

Димку подбросило от Полиной наглости. Он хотел выругаться, но передумал, зная язычок своей «реешницы», схватил с земли рюкзак, треногу и теодолит, забросил как попало все за плечо и, не оглядываясь, засеменил кривоватыми ногами, то и дело спотыкаясь, словно его дергали за веревочку. Ему хотелось сказать этой бесцеремонной девчонке какую-нибудь дерзость, но, спиной чувствуя ее глаза-колючки, представляя ее некрасивое, с перебитым носом и пористой кожей лицо, он хмыкнул, будто его тошнило, и подумал про себя: «Баба! Размазня! Идиотка!» Димка знал, что Поля не заслуживает таких слов, он злился на ее способность быть независимой, на постоянные, как ему казалось, издевки над его словами и распоряжениями. А издевалась Поля классно! Димка терпеть не мог смеха, когда ему приходилось, чтобы не сбить уровня на инструменте, подставлять под ноги футляр — иначе из-за своего роста он не мог дотянуться к теодолитному окуляру. Издевательством считал он и необъяснимое для Димки пристрастие Полины с никому не нужным старанием выписывать маркировку реперов-столбиков. Раз-два черканул краской — и готово. А она — нет. Будто не цифры пишет, а картину. То вдруг Полине взбредало в голову бросить ни с того ни с сего рейку и уйти на целый час с профиля черт-те куда — не докричишься, не дозовешься. А однажды, в один из первых дней работы, напала на Димку тоска по «жилухе», ранняя тоска, вроде бы и сезон только начался, ну и попробовал он обнять Полю за плоские бедра, обтянутые брезентухой. Врезала она тогда Димке в ухо так, что зазвенело в голове и сосенки в глазах заплясали. «Ничего себе», — лишь пролепетал ошарашенный Димка и выкатил глаза. Ну ладно, пусть он маломерка, но мужик все же! Если бы на людях Димка позволил себе такое, это понятно, а здесь-то что? Тайга кругом. Да было бы кому фифочку из себя строить — ни рожи, ни кожи… «И че этот начальник по ней с ума сходит? — спрашивал у себя Димка, хлопая ботфортами болотных сапог. — Злая, как ведьма, да и не только со мной, с ним, однако, еще пуще. Да на эту мужланку в Красноярске ни один путевый мужик не посмотрит. Точно. А сюда приехала, закрутила дураку Каретину мозги, смотришь — и замуж за него выскочит. А че? Они специально рвутся в глушь куда-нибудь, такие вот, неходовые, чтобы замуж выйти. Знаю вашего брата. Так и смотрите, как бы захоботать кого получше, мол, на безрыбье, брат мужик, и рак — рыба! Ишь, выпендривается, цену себе набивает. Все! Хана. Приду и скажу Каретину, пусть он ее себе забирает, все одно под нее клинья бьет… Эх и жрать охота!» Димка стрельнул глазами назад, будто хотел проверить, не исчезла ли ему на радость эта чертова баба, но Полина не исчезла, а шла в трех шагах, опустив голову, то и дело поддергивая спадавший на глаза накомарник. Поправив на ходу ремень с кобурой револьвера, выданного ему впервые в этом году, Димка прибавил шагу.

Полина брела за Усольцевым, за его мельтешащей квадратной спиной в красном, закатном просвете свежевырубленной просеки, и ей, чем ближе становился лагерь, тем сильнее не хотелось возвращаться туда. Лучше бы сесть вот здесь, среди камней и валежника, без костра, в комарином рое и ночном холоде продрожать до утра, не идти под многозначительные взгляды, порой презрительные, порой явно похотливые…

В начале сезона было проще. Поворчали, правда, мужики на Каретина: что, мол, бабу в тайгу тащишь, потом утихли, и Полину будто не замечали. Только Димка, пожалуй, не мог не замечать. Он, заеденный гнусом около теодолита, махал руками, кричал и ругался на всю тайгу: то рейку Поля криво держит, то дерево ему мешает, то просто так, от «психа». Проще было до тех пор, пока один из рабочих отряда Локтев, здоровый, заросший до глаз рыже-черной бородой, за что когда-то получил прозвище «Пустынник», но больше походивший на удалого веселого цыгана, не вломился вечерком к ней в палатку. Неизвестно, что было бы, не окажись близко Каретин…

Видела Полина среди этих взглядов один, не похожий на другие. Давно заметила она глаза Каретина: то с добротой, то с укором, то странные, словно этот парень что-то потерял, а теперь ходит и ищет и не найдет никак… Ей, скорее всего, именно этот взгляд больше всего казался ненавистным. Ненавистным, потому что напоминал с таким трудом забываемый взгляд другого, там, в юности, кажется, ушедшей на сто лет назад: этот милый взгляд, с которым вначале было тепло и просто, потом — неуверенно и обидно. А дальше — как по вертикали холодно, гадостно до тошноты и передергивания, со всплесками жалости, как суконное одеяло, душной, вяжущей.

Это почти забыто. Узкая комната в общежитии Седьмого рудника, пьяный муж в сапогах и одежде на постели, которая всего какой-то год назад была первой брачной…

— Ты опять?

— Молчи, дура! Вон отсюда!

— Ты же обещал…

— Вон!!!

А потом твердые, очень твердые сапоги на спине, животе, груди… Поля искала этому причину, успокаивала себя, уговаривала и упрашивала его, валяясь в ногах! Нет, ничего не осталось от того взгляда. Пустота, унижение, звериная слепота… Встала с колен Полина, встала, заледеневшая к этому отвратительному человеку, ко всему руднику, ко всему миру. Скрутила в крутой канат себя, обиду, боль, надежду. Застыла, закаменела. Век прошел — ледяная, каменная. Ни отогреть, ни расплавить. Вот только куда деть себя такую? Жить надо, а кругом люди, каждый со своим, жгут глазами, сочувствуют. Кинула Полина в чемоданчик свое девичье, порезанное ножом голубое пальто, заняла у соседки десятку и поехала. Куда? Какая разница, докуда денег хватит…

Встретился Каретин, срочно искавший рабочего, то ли добрый, то ли просто пожалевший ее.

Потом был Пустынник: «Мы ж тебя для чего подобрали? Чего ломаешься?»

«Что же это такое?! — оставаясь одна, думала Полина, сжавшись в комок. — Почему все такие? Уроды со страстью, дикари, скоты с бородами и глазами, в которых, кроме вожделения, — ничего Кто слеп? Они или я?»

Страха не было, а пробивалась та обида на мир за растоптанное сапогами, исковерканное, заплеванное. А жить все-таки надо. И возвращаться каждый день в лагерь надо, сжиматься, прятаться, как обычно, идти под взгляды с оскалом улыбки и под его, каретинские, взгляды.

2

Топографы урывали погожие дни. Работали с шести утра и до заката. Погода на Подкаменной Тунгуске мудрила: вечером ясно, утром — дождь, и если пошел, так на неделю. Не хотел Каретин в этом году забираться на Подкаменную, с весны вообще мысли были уволиться и уехать к матери в Молдавию. Десять лет подряд полосовал он приенисейскую тайгу просеками, дешифровал аэрофотосъемку, а нынче попало то, что недолюбливал делать Каретин, — крупномасштабная съемка участка для геологов. Работы — море, а в конце сезона результат — четвертинка планшета.

Обычно вечером, после возвращения с профилей, Каретин сидел за столом среди топографов, слушал их разговоры и молчал. Ужин начинался по приходу из тайги последнего человека. А сегодня опять где-то задержались Усольцев с Полиной. Не будь с ним ее, дал бы Каретин разгону Димке, заставил бы его пошевеливаться на просеке. А здесь… Сачковатый Димка не раз уже давал парням пищу для трепа. Без зла, конечно, но кому понравится каждый день одно и то же: «Опять Усольцева нет, наставит он кой-кому рогов!» — и непременно посмотрят в его сторону.

Наконец подпрыгивающей походкой, упаренный от ходьбы и злой, появился Усольцев. Сбросил инструменты, посмотрел на сидящих и оглянулся назад, будто подтверждая, что пришел не один. К лагерю подходила Полина. Шла спокойно, хотя Каретин сразу отметил ее усталость.

После ужина люди разбрелись по палаткам. Каретин. делая вид, что морокует над картой, остался за столом. У костра Полина домывала посуду. Склонив голову над пестротой линий, отметок, названий и не видя их, Каретин щурил глаза, будто вытаскивал откуда-то из глубины памяти отрывки непродуманных мыслей, играл крупными желваками на скулах. Каретину всегда казалось, что он умеет жить в себе, не выставляя, не показывая никому ни горя, ни радости. Да. Может быть, и умел до некоторых пор. А сейчас, в тридцать с лишним, разучился.

… Выждав, пока Полина скроется в своей одноместной палатке, Каретин хотел было уйти спать, но к нему подошел Усольцев, уселся напротив и с неожиданным гонором заявил:

— Ну вот что, Каретин, давай-ка мне вместо бабы кого-нибудь, а ее забери себе, если хочешь, — и, снизив голос до шепота, с маской простачка на довольном лице добавил: — Ты же, кажется, виды на нее имеешь?

Каретин изо всей силы ударил планшетом по столу:

— Знаешь что, ты? Будешь мне воду мугить — выпру из отряда к чертовой матери! Понял?

Зная по прошлым временам, что вывести из себя спокойного, справедливого Каретина не так-то просто (по крайней мере, пошли в сердцах куда подальше — не вскипит), Димка вытаращил глаза и быстро-быстро заговорил:

— Да ты че? Я же шутя. Она баба ничего, только дурная какая-то. Выкобенивает из себя… Поговорить нельзя — фыркает, как эта… А ты сразу кричать. Можно и тихо: сказал — будешь работать, и все! А ты — а-а! Я тебя! Туды-суды!

Каретин не ответил, встал и зашагал в сторону густых пихтачей, тесно подступающих к лагерю и разрезанных просекой. Срубленные в два-три маха стрелы пихт жалко топорщились по сторонам, обливаясь смолой. Желтые свежие пни фонариками маячили, теряясь в просеченном клине. За спиной переливался в просвете деревьев закат, растворял в себе вершины. «Глупо, — размышлял Виктор Каретин, поднимаясь по склону горы, заваленной крупными глыбами камня. — Глупо вот так орать, но обидно же! Если бы на самом деле было что-нибудь, а то все впустую, как шестеренка без зубьев, крутишься около, а уцепиться нечем. А впрочем, бог с ними — пусть треплются, плевать. Вот только на парня зря крикнул, он и неплохой вроде, хотя заноза порядочная. Так с людьми не работают. Если псих, то лечиться надо, а не отрядом командовать. Ни Димка, ни Полина здесь не виноваты. Сам от дурости не знаю, куда себя сунуть…»

Просека оборвалась на курумнике, похожем на негатив под красноватым светом уходящего солнца. На курумниках никогда ничего не растет, и они — голые плешины среди густой хвойной тайги — всегда казались Каретину озерами со вскипающей от шторма поверхностью. Выбрав камень повыше, Виктор сел, закурил. Остро пахло цветущим багульником; над головой, не обращая внимания на густой махорочный дым, тонко звенело комариное племя. «Неужели на этом развале когда-то стояла скала? — вяло проскочила мысль. — Не вяжется: скала — и эти серые камни, задернутые мхом. Ха! Даже мох и тот растет со стороны, где теплее. Все хотят жить там, где тепло, а его нет», — с физически ощущаемой горечью подумал Каретин. Запах багульника, дурманящий, наркотический, бугрящееся каменное озеро, красный свет закатившегося и горящего, как костер, за горизонтом солнца… «Да! Настроеньице в этом сезоне — швах. Так работать нельзя. Раньше радовался, когда оторвешь глаз от перевернутого теодолитного мира, а сейчас — наоборот: радуешься, пока смотришь через линзы, оторвался — все переворачивается с ног на голову. Эх! Бросить эту работу, забрать Полину и уехать к матери. Да ведь не поедет она… А! Все к чертям! Жить надо проще. Придумал себе заботу, их и так хватает. Не смотришь — ну и не надо». Каретин встал с холодного камня, зашвырнул окурок, брызнувший искрами между камней, и заспешил в лагерь, сбивая кирзачами моховые гребешки с останков скалы. Не успел он дойти и до опушки курумника, как в противоположной стороне услышал треск. То ли зверь, то ли человек ломился по тайге, не выбирая пути. «Кто это может быть? — без интереса подумал Каретин и остановился. — Зверь, что ли?» Рука привычно потянулась к поясу. «От, зараза, наган не взял», — уже вслух сказал Каретин и присел на корточки. Там, где трещало, вдруг раздался негромкий голос, скраденный застоем вечернего воздуха, и скоро на каменную «мостовую» вышел человек и направился прямо на Каретина. Метров за десять человек остановился и крикнул:

— Э-э! Привет! Топографы?

Каретин понял, что попал в неловкое положение: к нему идет во весь рост человек, а он присел, будто прячется. Нельзя так встречать людей в тайге. Чтобы не вызвать подозрения незнакомца, Каретин опустился на камни и вытянул ноги. После паузы ответил:

— Топографы. Иди сюда, садись.

И полез в карман за куревом.

— Каретинцы? — снимая на ходу карабин и рюкзак, человек подошел ближе.

— Да. А что? — сворачивал самокрутку и посматривал на парня.

На вид ему было под тридцать, в энцефалитке с эмблемой «Мингео» на рукаве, «шотландская» бородка, мокрый от пота, усталый. Человек сел напротив, опершись локтем на брошенный рюкзак, сдернул с головы шляпу накомарника и, вытирая ею лицо, перевел дыхание, заговорил:

— Значит, соседями будем. Километрах в десяти отсюда встали…

— Что-то я вертолета не слышал. — Каретин протянул парню коробку с махоркой.

— А мы на лошадях пришли. Неделя — и здесь. Борты-то все на пожар угнали, аж куда-то в Туву. Начальник ваш на месте? — парень ловко скручивал «козью ножку».

— Я начальник.

— Каретин?! Во повезло! Говорят же, на ловца и зверь бежит. Тогда давай знакомиться: Борис Межинский. К тебе по делу, начальство отрядило. В общем, принимай гостя по всем правилам. А ты что один сидишь?

Каретин не ответил. Пригласил Межинского идти в лагерь, помог ему надеть рюкзак, и они пошли, стараясь держаться рядом.

… Лагерь у маленького ручья будто растворился в тайге — тишина. Выдает его лишь столбик, подкрашенный снизу огнем и искрами дыма, да одинокая согнутая фигура около — не поймешь издалека: мужская ли, женская. В крайней палатке храп сливается с треском далекой ночной птицы. Пляшет горизонт зигзагами колючих вершин почерневших от ночи пихтачей, редко выбрасывая одинокие, топорщащиеся голыми сучьями-ребрами, высоченные сушины. Тишина. Замолчал даже ручей, шумящий днем на камнях.

Каретин с гостем вошли в свет костра. Поля не обернулась, а еще ниже пригнула голову к коленям.

— Не спится? — Он погладил, погрел зябнущую Полинину спину глазами. — Завтра подъем в пять.

Ни слова.

— О-о! Хорошо живете! Даже дама есть. Что же она не спит? — Межинский сел напротив Поли, а спрашивал у Каретина.

— Ты у нее узнай… Ладно, я пойду ночлег приготовлю, а ты, — Каретин посмотрел на Полю, — покорми человека. Там у нас осталось что-нибудь?

Каретин обходил палатки в поисках запасного спальника, который кто-то из любителей мягко поспать утащил из складской палатки, а у костра перекатывался веселый басок Межинского:

— Так как же вас зовут, прекрасная Дульсинея Тунгусская?

Полина пристроила чашку у огня, не обращая на него внимания.

Отпугнутая приходом людей от своих дум, она не успела еще понять, что перед ней незнакомый человек.

Борис «красноречил»: философствовал, выдавал анекдоты, хохотал — посмотреть со стороны, будто развлекал сам себя. Разговорил все же, не выдержала:

— Слушай, парень, отстань ты ради бога, не до тебя.

— У вас неприятности, горе какое? Расскажите, а вдруг помогу? Может, я великий врачеватель душ человеческих?

— Трепло ты.

— Зачем же так резко?

— Затем! Сначала имя, два дня ухаживать будешь, а потом переспать предложишь — вот ваша мужская психология.

Теперь Борис никого не корчил и не играл:

— Вас кто-нибудь обидел? Вам тяжело одной среди мужиков?

— Пожалел? — Полипа, как обломком стекла, чиркнула глазами по физиономии Бориса.

— Да нет, как сказать… — замялся тот.

— Никак. Сиди и молчи. Заколебали своей жалостью, сочувствователи. Кроме корысти, нет ничего в вашей жалости.

Полина уставилась в зябнущий, слабый огонек, доедающий последние дрова в костре, а Борис встал, походил у костра, потеребил бородку, похлопал по карманам, достал папиросы, сунул одну в рот, нагнулся к костру и, поймав голой рукой головню с последним огоньком, прикурил, бросил назад. Огонек потух, и лицо Полины исчезло в темноте. Словно извиняясь, Борис выдавил:

— Я же только хотел спросить, как вас зовут.

— Полиной меня зовут, что еще?

— Ну вот и прекрасно, — заулыбался Борис, — а меня всегда звали Борькой. Промывальщик по профессии, алиментщик волею судьбы, бродяга по убеждению.

— Я же сказала, что ты трепло.

— Не трепло, а веселый человек. Понимаешь, тоскливо без этого в тайге. Тоскливо быть серьезным. Кому романтика, кому экзотика, впечатления и тэпэ, а кому работа и больше ничего. Топ-топ, в ручье бульк-бульк. Поспал и опять: топ-топ, бульк-бульк. А что это тебя занесло сюда?

— Тебе-то что? Ну ладно, поболтали и хватит.

Полина лаской скользнула от потухшего костра и скрылась в палатке, хлопнув ее клапаном.

… Отправив говорливого гостя спать, Каретин подошел к Полининой палатке и спросил:

— Ты спишь?

— Что вы хотели, Виктор Ильич?

— Так, ничего. Устаешь?

— Нет, не устаю.

— Завтра отдохни, поможешь мне кое-что скопировать. Чертить-то умеешь?

— На уровне средней школы.

— Справишься.

— Я лучше на профиль пойду. — Ненастойчивый, безразличный голос.

— Усольцев один справится, — Каретин еще что-то хотел сказать, потоптался у палатки, погладил рукой брезентовую крышу, прислушался. Изнутри ни звука.

А когда уходил, услышал:

— Как хотите…

3

Полина лежала в просторном спальнике, подтянув колени к подбородку, и никак не могла согреться. В прорезь чуть белевшего вкладыша уставилась она застывшими глазами в морщинистый угол палатки, в котором с тоненьким писком безуспешно колотились о брезент комары. Другие, растолстевшие от выпитой крови, без движения сидели, словно приклеенные, блаженствовали, и им, наверное, сейчас было все равно. От слабо натянутых стенок палатки исходил серый свет. Над Подкаменной Тунгуской зависли белые ночи. Полина не могла согреться и не могла уснуть. В ушах стояли робкие слова Каретина и, будто перечеркивая их, веселый самоуверенный голос Бориса. Ей казалось, что он не похож ни на вздыхающего Каретина, ни на остальных в отряде, плоско шутящих и подобострастно смотрящих. Сквозь его наигранность пробивалось что-то сильное, уверенное в себе, такое, будто он один знает, что будет с ним завтра. И чем чаще проглядывало улыбающееся лицо Бориса в сумраке других лиц, тем сильнее разбирало Полину женское любопытство. Оно подкрадывалось, напоминая то взмах его руки, то щеточку густой бороды на сухом лице.

«А-а-а, — вдруг решила Полина. — Все они, мужчины, одинаковые. Сначала разговорчики, песенки, а потом — „сапоги“».

День начался сонным тихим утром. На удивление Полины, ее разбудили только в восемь, когда в лагере, кроме Каретина и вчерашнего гостя, никого не было. Она даже не услышала традиционного переругивания Усольцева и Пустынника на тему: кто же у них всю ночь храпел и не давал спать, хотя ни того, ни другого невозможно было разбудить не только храпом, но и стрельбой над ухом.

Двое оставшихся сидели за столом и ворошили стопку планшеток.

— Здравствуйте, — сказала Полина, проходя к ручью.

— А-а! Дульсинея Тунгусская! Как почивали? — Борис привстал, и борода его разъехалась по лицу в улыбке.

«Нет, надо промолчать и вообще не обращать на этого болтуна внимания. Ишь! Сердцеед нашелся!» Полина сдернула с шеи полотенце и побежала к расшумевшемуся после ночи ручью. Вода была ледяная и, перед тем как с урчанием скатиться в промытую ею в камнях дыру, откуда несло сыростью, пенилась и кипела, будто противилась неминуемому мраку и холоду.

Ни вода, ни мыло не брали въевшуюся в ладони пихтовую смолу. Так и не отмыв ее, Полина вернулась в палатку, причесалась, завернула к стенке спальник и поняла, что ей не хочется выходить туда, к столу, вот такой, с давно не мытыми жирными волосами, в застиранной клетчатой рубахе со смятым воротником, с руками в черных грязных пятнах. Она осмотрелась, выискивая, что бы еще сделать. Заметив набившихся в угол палатки комаров, махнула полотенцем, буркнув про себя: «Вот сволочи, насосались». Потом кинула в угол свечу, лежавшую под ногами, и, приговаривая «дура ты, дура», всклочила волосы, выпустила из брюк рубашку и выскочила на улицу.

… Ни в этот день, ни в следующий, ни через неделю ничего больше не случилось.

Борис, уходя от топографов, выбрал удобный момент, наклонился к Полиному уху, щекоча бородой, шепнул:

— Приду, не выгонишь?

Полина отпрянула, царапнула взглядом нахальную морду, будто кислотой плеснула. И все же, когда Борис остановился меж деревьев на опушке и помахал рукой, оглянулась, хотя все ее существо, каждый нерв бесился и протестовал против себя, против него и вообще против всего на свете.

Борис ушел и больше не появлялся Растворился и исчез он для Полины, словно и не приходил никогда. Все шло своим чередом: профиль, столбики пикетов, топор с дребезжащей ручкой, подрубленные елки и пихты, которые почему-то надо было, по инструкции, стаскивать в кучи (Димка упорно напоминал: тайгу захламлять нельзя и ссылался на каретинскую расправу за беспорядок).

Немного оставалось до дней, нарушивших, взломавших этот черед. Не знала Полина и никому бы не поверила, что скоро все станет с ног на голову, что она будет вспоминать то необычное утро, свои мысли, видеть их в снах здесь, в тайге, в аэропортах и на вокзалах, в городе, долго, вечность, как те сто лет, разделяющие ее с юностью.

Сутки над лагерем бродили черные лохматые тучи, погромыхивали далекими грозами, суетились, но не пролили ни одной капли. Зато в первый ненастный день без перерыва лил дождь. С грозой, в клочья разрывающей матово-синее низкое небо, иногда с порывистым ураганным ветром, с хряканьем, укладывавшим все подряд: сухостой, кудрявые кедрачи, горбатые одинокие елки на склонах разлапистых отрогов. Тайга размокла, разбухла и почернела. Ручей превратился в речку, которая не хотела убегать под землю и, смывая лесной подсадок, пробивала русло по распадку, заваленному буреломом. Палатки, придавленные и обвисшие, жались друг к другу, как олени в буран, всхлопывали тяжелыми боками, тоскливо бубнили под дождем. А на следующий день ненастье, будто не взяв с первого штурма крепость, наложило долгую осаду: занудила осенняя мокрота — то ли дождь, то ли водяная пыль.

Вот в такую слякоть, когда отоспавшиеся за двое суток топографы все же вышли после обеда на рубку просек (больше от скукоты и желания размяться), за ручьем напротив лагеря появился человек. Брезентовая куртка его задубела от сырости. За плечами, стволом вниз, болтался карабин, глухо шаркающий при ходьбе; развернутые голенища болотных сапог блестели, как полированные; из-под надвинутого капюшона торчала мокрая борода. Человек перебрел ручей и стал подниматься к палаткам.

Полина сидела под тентом, натянутым над костром, и чистила картошку. Услышав скрип резиновых сапог и тяжелые шаги у себя за спиной, обернулась, зажимая в одной руке дряблую недочищенную картошину, а в другой — нож, встала.

— Что же это ты меня с ножом встречаешь? — Борис прошел к костру и сел — Мужики-то где?

— Работают, а не шляются по тайге, как некоторые, — пришла в себя Полина и бросила картошину в ведро с водой.

Был ли для Полины неожиданностью его приход? Бог знает. Скорее всего, нет. С того самого момента, когда она обернулась вслед уходящему Борису, поняла: пристал парень — не отвяжется, пока не отошьешь его.

— Что пришел? — Полина, подчеркивая безразличие, вытянула очередную картошину, обломала ростки и начала чистить.

— К тебе, — Борис улыбнулся и снял капюшон.

— В таком случае вали обратно, пока не стемнело.

— Хоть чаем напои, потом уж прогоняй, — улыбка как бы зафиксировалась на лице: не живая, а как на фотографии. — Не видишь — вымок насквозь.

«Что сидит лыбится?» — подумала Полина, а вслух сказала:

— Кто тебя заставлял тащиться сюда?.. Чай вон в чайнике, пей.

— К такому чаю губы примерзнут, ничего себе гостеприимство! — и Борис потрогал засмоленный бок чайника, будто тот и вправду был со льдом.

— Как хочешь, мне некогда с тобой тут, вон, кажется, мужики с профилей идут, — Полина схватила ведро и пошла на ручей.

— Им хорошо! О них заботятся. Позабочусь и я! — приготовленные у костра дрова полетели в огонь. Навалив груду дров так, что вместо огня повалил дым, Борис крикнул:

— Я сейчас еще и ковровую дорожку расстелю! А перины взбить или нет?

И замер.

От выхода просеки по берегу ручья шли двое. Странно шли. Маленький, забросив руку здорового бородатого себе на шею, почти тащил того на себе. А бородатый перепрыгивал одной ногой и матерился.

Сбросив с себя руку бородатого, маленький усадил его на землю у ног Бориса и крикнул:

— Поля! Этот жлоб ногу себе порубил! Иди скорее!

Началась суматоха, которая бывает от неожиданности: все знают, что нужно делать, но никто ничего не делает, а лишь все командуют.

Там, на профиле, Димка не растерялся, хотя здорово струхнул при виде рассеченной ноги, — перетянул выше колена ремнем и замотал грязной майкой. А здесь он стоял около пожелтевшего, с запеченными губами Пустынника и то и дело просил у Полины, роющейся по палаткам в поисках аптечки:

— Поля, ну сделай что-нибудь! Поля! Ну что-нибудь…

Будто она, как волшебница, могла излечить стонущего Пустынника.

— Да заткнись ты в конце концов! — Поля с треском разорвала обертку бинта. — Раскудахтался!

… Когда Пустынник с замотанной до колена ногой, задрав ее к потолку, лежал в палатке, а около вертелся успокаивающий то ли его, то ли самого себя Димка, к Полине подошел Борис:

— Может, я пойду?

— Да иди, кто тебя держит? — отмахнулась она.

— Я еще приду. Потом. Ладно?

— Что? — вздрогнула Полина, подняла и опустила голову, покачала из стороны в сторону, закрыла глаза, и не понять было: утвердила что или отвергла.

Дождю радовались одни мхи…

У Пустынника поднялась температура, и он потускнел, пожух, как осенний лист. Лежал молча, лишь время от времени выплевывал маты и жаловался, что у него дергает ногу. Где-то в Енисейске стоял вертолет, ожидая хотя бы мизерного просвета в серой гуще неба, чтобы вывезти больного. Больной ждал вертолет, вертолет ждал погоду, погода никого не ждала.

И стала Полина сестрой милосердия.

Сидела около Пустынника, помочь-то могла лишь своим присутствием. Смотрела в блестевшие глаза, на горбатый кадык, то и дело сновавший, как челнок, на руки, обвитые толстыми синими жилами, которые совсем недавно безжалостно и бессовестно хватали ее, сдавливали тело… Ни отвращения, ни злорадства, ни радости не было у Полины к Пустыннику. «Вот лежит и, наверное, кроме мыслей о себе, ничего больше нет в нем, — думала она, — всегда так бывает: пока человек в силе — заботится о себе как о душе, какой угодно душе, хорошей ли или вот такой, как у него. Стоит отнять силу — заботится о себе как о теле. Интересно, о чем мне сейчас заботиться? Кажется, все время я забочусь о теле. А о чем больше? Что еще у меня осталось?.. Зашевелился, воды дать надо. Ишь, губы-то как обметало!»

Ошиблась, потому что долго молчавший Пустынник повернул к ней голову и спросил:

— Полин, ты замужем была?

Если бы Пустынник вскочил и начал плясать, меньше бы удивилась Полина, меньше бы удивилась даже тому, схвати он ее этими руками, как тогда. Не знала Полина: ответить ему или «отбрить» за прошлое. Ответила:

— Была, а что?

Ответила и почувствовала, что между ними в ту же секунду возникло что-то. Какой-то мостик перекинулся от него к ней. Ведь спрашивали о ней, о ее жизни! Не лезли грязными грубыми руками, не бросали реплики по поводу ширины ее бедер и плоской груди, а спрашивали о ее прошлом! Спроси это другой кто-нибудь, Каретин даже или Борис, отбрила, наверное, бы.

— Где он теперь? — на лице Пустынника ничего не прочитать.

— Тебе какое дело? Не напоминай. — Полина отвернулась.

— Обижаешься поди за то?

— Дурак ты.

— Дурак, — согласился Пустынник.

… «Овдовевший» Димка приходил с профиля раньше всех и сразу шел к Пустыннику. Мячиком вкатывался в палатку и кричал:

— Ну что? Не сдох еще? — хохотал и хлопал по животу больного. — Терпи, корешок, сегодня слышал: гудел где-то, да, видно, не пробился к нам. Завтра железно будет, гадом буду!

Божился и уверял Димка каждый день. А дождь сеял и сеял на вконец размокшую тайгу. Просвета не было.

Пустынник приподнялся на локтях, прислушался к дребезгу посуды у костра, где Полина готовила ужин, спросил:

— Слушай, а Поля баба ничего, как, по-твоему, а?

Димка расхохотался.

— Ты же без пяти минут жмурик, а думаешь о бабах! Ну даешь? Ты че?

— Козел ты!

— Ладно, не обижайся, я ж пошутил. Баба она вроде ничего, да строит из себя такую… эту… как ее… — Димка замялся и потрогал ухо. — Знаешь, за ней Каретин секет, так что отвали. Он тебя за нее знаешь?.. И на болезнь скидку не сделает.

— А если я предложу ей за меня, так сказать, замуж, а? — непонятно было по лицу Пустынника, правду он говорит или шутит, все пряталось во взлохмаченной бороде, а сухие больные глаза выдавали только боль.

— Ну-ну. Ты хотел уже один раз, — Димка хихикнул, — поджениться. Че вышло? Если она в лоб тебе ничем не закатила, так ты благодари Каретина. А она точно закатила бы, — и Димка еще раз потрогал ухо.

— Болтай, болтай, а я вот ей скажу завтра. Хорошая она, Полина, не из тех дешевых. Я сначала тоже думал…

Напрасно Пустынник старался говорить вполголоса. Услышала разговор Полина, услышала и занемела. Это была не пустая болтовня. Это было серьезно. О ней говорили серьезно! Не закружилась голова у Полины, и не нахлынула, не закачала, не согрела ее та истома, память о которой вдруг выплыла из-под столетия. Просто в груди что-то стукнуло, и стало легче вдыхать сырой холодный воздух. На мгновение ей показалось, что у костра сидит Борис в промокшей робе и ждет, когда она его напоит чаем. Посмотрела — нет, пусто…

Не успел ничего сказать Пустынник Полине.

Вечером в единственный разрыв в сером небе глянуло солнце, закрасило, словно светом пожара, плотные стены пихтачей на склонах, высветило несколько параллельных радуг на серо-синем восточном небосклоне, и неизвестно откуда, беззвучно, на вертолетный пятачок, у лагеря ловко сел маленький «МИ — 1».

Увезли Пустынника вместе с его открытием, с недосказанными словами, недодуманными мыслями.

4

Изменилось ли что-нибудь? Кончился двухнедельный дождь — остались ядовитые сплетни про нее и Пустынника.

Стал меньше, не за что, кричать Димка — Каретин не сводил теперь с нее глаз. И все же изменилось что-то. Не в ней и не в окружающих, а в мире. Будто просторнее стало.

Однажды после работы в лагерь заявился Димка. Полины с ним не было.

— Где? — коротко спросил Каретин.

— А-а! Тот геолог прикандехал, с ним осталась, на профиле, — Димка утер лицо. — Я ей говорил, пошли, мол, в лагерь, а она — не-е, я побуду здесь, потом одна приду. Недалеко они, на курумнике сидят.

Первой мыслью было пойти и привести Полину в лагерь. Но как? Что мог сказать ей Каретин? Какое он имел право вести ее сюда, от него, ведь она сама осталась с ним, Межинским.

Солнце уже село, Полины не было. Каретинские работяги затеяли игру в карты, шумели, били друг друга картами по ушам, хохотали, спорили, а Каретин, закручивая одну за другой самокрутки, почувствовал, что он, начальник отряда Виктор Каретин, больше не начальник и больше не Каретин. Тот Каретин остался там, в городе, на сборах в поле, там, где встретил Полину, сидящую на подоконнике в конторе экспедиции. А сюда приехал другой — страдатель без надежды, мечтатель, мальчишка, тряпка. «Уеду к чертовой матери, прямо завтра же закажу борт и уеду, пусть присылают другого, не могу я смотреть на все это, не хочу смотреть! Провались все пропадом! Ведь не хотел же ехать в поле нынче, нет, понесло дурака. А может, поговорить с Полиной? Может, она и ждет этого разговора?! А я, идиот, только вздыхаю!» — Каретин уселся со всеми за стол и попросил карты.

Пришла наконец Полина, хмурая, замученная. Не глядя ни на кого, юркнула к себе. Каретин пошел следом. Открывая клапан входа, услышал: за столом дружно захохотали. «Надо мной, черти! — кольнуло и обдало жаром. — Плевать, какая теперь разница».

Полина встретила словами:

— Стучаться надо.

— Извини, — вслух сказал, а сам подумал: «Так, а зачем же я пришел? Стоп! Поговорить хотел. О чем?» В висках, во всем теле будто бичами прохлестывало.

— Полина, я вот что…

И понял Каретин, что сейчас он запутается, не скажет того, что хотел, будет говорить о чем угодно, только не о том, с чем пришел.

За столом веселились.

— Полина…

И сорвался Каретин.

— Ты дрянь, слышишь?! Ты не смей с ним встречаться! Не позволю!

И сел у входа, хотел кричать еще и еще, но только хлопал губами. А она, напротив, сидит спокойная, веки чуть подрагивают да зрачки медленно движутся, вверх-вниз…

— Виктор Ильич, — голос с хрипотцой, как после сна, — что вы хотели?

— Полина, — в момент осип Каретин, будто сухая промокашка в горле. — Я люблю тебя.

— Иди, Витя. Потом, понимаешь? Не могу я сейчас, иди, пожалуйста…

Что-то случилось в мире. Трещало и рвалось, летело в пропасть, отдаваясь болью и пустотой под ложечкой. Как в кошмаре: то все казалось толстым, уродливым и бесформенным, то вдруг ужасно тонким, переходящим в ничто.

Развал камней, белая ночь, слышно, как пульсирует кровь в ушах: стук-стук, стук-стук. Зашуршит брезентовый рукав, плотнее закрывая плечи, кольнет борода в щеку, фыркнет и настороженно поднимет голову лошадь, выставив треугольники ушей, прислушивается, вздрагивает.

— Езжай, поздно уже… Боря.

— Я провожу тебя немного пешком.

— Не надо, езжай, видишь, конь заждался совсем.

— Подождет.

Кипящее каменное озеро, безмолвно кипящее, будто заложило уши.

— Я пещеру нашел, недалеко здесь. Хочешь съездим?

— Интересно, я никогда не была в пещерах.

— Поехали. Там, правда, лед внутри, холодно.

— Потом, Борис, в следующий раз, ладно? Езжай, меня Каретин ждет.

— Пусть ждет.

Полина отходила от курумника в темноту леса и ждала, когда замолкнет стук копыт лошади по камням, треск валежника, бежала в лагерь, бежала к больным глазам, встречающим ее у палатки.

— Пришла?

— Как видишь.

— Глупая ты, Поля, это же несерьезно у него.

— Замолчи.

— Да ты знаешь что? Если бы я не берег тебя здесь от мужиков, тебя бы давно…

— А ты корыстный, как и все, а я думала…

— Прости.

Замолчал Каретин, высасывает последний дым из самокрутки, сгоревшей до губ, смотрит себе на носки сапог. И закричала бы сейчас Полина: «Витя! Родной мой, добрый!», — и положила бы ему на опущенные плечи руки, да шепчет его голос, кричит его голос: «Дульсинея! Дуль-си-не-я!»

… Привезли Пустынника, привезли и выгрузили вусмерть пьяного, безбородого, вместе с ящиками и мешками на вертолетной площадке. Едва проспавшись, носился Пустынник по лагерю в поисках Полины. А в лагере было пусто.

Вечером, поймав Димку, уныло бредущего с профиля, ухватил за грудки, потребовал:

— Где Поля?

Димка повис на его руках.

— Пустынник? А где борода?

— Полина где, я спрашиваю? — полупьяные глаза навыкате. — Оглох, что ли?

— У-у, брат, Поля с тем геологом схлестнулась, почти каждый день приходит. Здесь без тебя уж все… да отпусти ты меня, че поймался-то?

— С каким? С Борькой Межинским, что ли? — Пустынник только крепче сжал трещавшую куртку.

— Ну да! На коне к ней приезжает, на профиль прямо.

— Сволота, да я ж его… Где они сейчас?

Димка принялся было успокаивать Пустынника, но куда там! Нырнул тот в палатку, долго возился, выскочил с ружьем и закричал на остолбеневшего Усольцева:

— Патроны давай! Чего стоишь, где патроны?! Сейчас я его отважу от чужих баб, я сейчас ему…

— Ты че?! Сдурел? Брось ты, ты че? Он-то при чем? Она же сама к нему, эта… ходит.

— Как сама? — теперь уже опешил Пустынник. Не мог он поверить, что Поля, его, как он считал, Поля, может сама ходить к другому, да еще к кому — к Борьке! За две недели на больничной койке разные мысли бродили в кудлатой голове Пустынника. А ночной няне, той, которая с таким испугом смотрела на «шерстяного», вывезенного откуда-то из тайги, полудикого человека, вздыхала и отворачивалась, он так и сказал, что есть, мол, у него невеста в тайге, вот выздоровеет, приедет, и они поженятся. Говорил ей, а сам верил в это все больше и больше. А выписываясь, уже был убежден, что будет именно так, как он думает.

Оказалось, она сама…

Пустынник и Димка сидели в пихтачах недалеко от лагеря, пили без закуски водку (ее прихватил в городе Пустынник). Димка сопел, морщился, опрокидывая бутылку горлышком в рот, передавал ее другу, вытирая губы, прикладывал ладонь к щеке и спрашивал:

— А зачем бороду сбрил? Или врачи отмалахтали?

Пустынник хватал рукой себя за подбородок, ловил несуществующую на нем растительность и молчал, уперев тяжелые, плохо управляемые глаза в бутылку.

— Слышь, а геолога откуда знаешь? Че замолчал-то?

Поднял глаза Пустынник на Димку, будто только что обнаружил его рядом с собой, откинулся на спину, разбросав руки, и завявшим от водки языком начал рассказывать:

— Работал я с ним два года назад. На Ангаре, потом на Енисее. На Ангаре у него баба была, вот такая же, как сейчас. Шустрый он фрайер, нигде ничего не упустит. Потом на Енисее, там он вроде женился, но та стерва оказалась… И тех тоже Дульсинеями звал. Все для него Дульсинеи… Эх! Вот так всегда и бывает. Так и надо дуракам, которые бабу силой берут. А ему что: язык подвешен, шлепает да шлепает…

— Че же ты, тогда силой хотел, а потом жениться?

— Не-е, я тогда просто так.

А в это время от курумника отходили двое людей, отходили в разные стороны, оставляя голые, бледные под луной камни.

Лошадь за последнее время так привыкла к этим ночным переходам, что Борису не нужно было наблюдать за дорогой. Он привязывал поводья к луке, освобождая руки для защиты лица. По тайге на лошади, да еще и ночью — пара пустяков выстегнуть глаза. Лошадь шла своим следом, а Борис автоматически отмечал ориентиры и думал. Думал сразу обо всем. Такой кавардак у него начинался всегда, когда он шел или ехал вот так, в одиночку. Часто и одинаково в памяти всплывал один и тот же эпизод, правда, немного затушеванный пятью прожитыми в «резервации», как называл Борис здешний край, годами, полузабытый, но никогда не покидавший его. Тяжело, да и, пожалуй, невозможно выбросить из памяти любимое дело — школу, увлеченных автомобилями пацанов, походы с ними, выезды на собранном из хламья грузовичке в горы, а потом… страшно, что было потом. Изуродованный грузовик, черная кровь на пыльной дороге и он, единственный неискалеченный среди этого кошмара. С того дня Борис Межинский начал счет другой жизни. В школу он вернуться не мог: слишком ярко стояла в глазах страшная картина, память могла забыть, глаза — нет.

Ушел.

А дальше довольно шаблонно. Посоветовали, адрес дали, тайга, говорят, и не то лечит. Поехал. Не знал еще Борис, не понимал: лечить-то оказалось нечего, весь — рана сплошная.

Привык, обтерся среди разномастного люда, бороду отрастил, к длинному рублю уважение заимел, к водочке. Наладилась вроде жизнь. Женился по случаю, по пьянке, да скоро кончилось все. Его возлюбленная, то ли летчиком когда-то обиженная, то ли самим богом, пока Борис трудился в тайге, уехала с грузинами-калымщиками неизвестно куда. Лишь спустя год пришла первая весточка от нее — исполнительный лист на выплату алиментов да свидетельство о разводе.

5

Лето шло к осени. Особенно здесь, у Полярного круга, август выглядел, как конец красноярского сентября, заморозки, редкие желтые лоскутья берез в потемневшем хвояке; то ясно, то ветрено, дожди, туман.

В один из последних дней работы, когда уже и снежок пробовал кувыркаться в стылом воздухе, заметила Полина небывалую Димкину прыть. С утра развел па профиле костер, усадил около него Полину, а сам, посиневший от ветра, бегал туда-сюда, рубил, замерял, в общем, работал за двоих. Подскочит, подбросит в огонь сушняк и снова суетится, крикнув Полине, мол, грейся, а я тут сам управлюсь.

Удивилась Полина, а еще пуще, когда, расположившись у костра на обед, Димка вдруг предложил:

— Поль, хочешь из нагана пострелять?

У Полины ложка чуть не вывалилась из руки, ибо наган, знала она, был вроде чести мужской у Димки.

— Ты что это такой добрый сегодня? — Полина посмотрела на Димку и впервые за все лето, проработанное с ним, улыбнулась.

— Почему сегодня? Я всегда такой.

— Не замечала.

— Конечно, не замечала. Ты, кроме своего геолога, вообще никого не замечаешь. А я давно хочу тебе сказать, — Димка из синего стал розовым, — что я… эта, как ее… ы-ы…

— И ты туда же, — вздохнула Полина.

— Куды? — приоткрыл рот Димка.

— Что на вас напало, мужики? Вы что, сбесились? То кричали — баба! Наглели до безобразия, а теперь надо же, заметили!

— Я же че, я же ничего не сказал…

— Господи, да вижу я, куда ты клонишь. Сам все лето материл меня на чем свет белый стоит, а сейчас — пожалуйста!

— У меня это серьезно, Поля. Я раньше-то стеснялся. С Каретиным, думал, ты, а теперь, думаю, вот-вот сезону конец, привык я к тебе, разъедемся, как же я… эта… без тебя-то…

И тут Полина увидела такое же тепло и доброту в глазах Димкиных, как у Каретина, как у Пустынника тогда, и от этого тепла свободно закачался мир, как на качелях. Протянула она руку, потрогала спутанные Димкины волосы, с жалостью, мягко сказала:

— Нет, Дима, не могу я с тобой, ведь любить надо, Димушка, — сказала и не узнала своего голоса, не узнала себя, не узнала Димку. Не он сидел, съежившись, перед ней, а Борис, не его слова слышала Полина, а Бориса.

Горько Полине: «Вы-то зачем мне это говорите? Не от вас я жду слов этих, от него, жду, жду, а дождусь ли! Почему так устроено?»

И радостно вспомнила: «Сегодня приедет, обещал сегодня…»

… — Давно ждешь? — спросил Борис и шутя набросил повод на голову Полине.

— С час, наверное. Сегодня снег выпадет: видишь, хмуро как.

Борис поднял голову.

— Нет. Не выпадет. Это, наверняка, не снежные тучи, туман, видимо, с земли поднимается. Во! — Борис снял с седла убитого глухаря. — По дороге сшиб. Это тебе, в подарок.

— Спасибо, — Полина взяла за окровавленную шею большую птицу с вяло опущенными крыльями. — Мертвый…

— Ха-ха! А в суп живых не кидают! Ты знаешь, а я хотел уж не ехать, поздно. Да подумал, заждешься здесь, замерзнешь.

— Заждусь. Замерзну.

— О! Вот видишь, какой я у тебя. За десять километров почувствовал.

— А мы на днях уезжаем. Каретин банкет обещал устроить. Придешь? — Полина прижалась, уткнулась лицом в холодный брезент на груди у Бориса.

— У-у! Само собой. Днем, правда, не смогу.

— Жалко.

— Ты сегодня особенная какая-то, — Борис взял холодными руками ее лицо.

— Да нет, устала только…

Долго, до сумерек, бродили по профилю, от пикета к пикету. Умный конь послушно ходил за хозяином, толкал его, когда тот останавливался, схватывал на ходу клочья желтой травы, хрумкал, спуская с губ нити тягучей слюны. А когда Борис прощался с Полиной, крикнув ей, чтоб ждала его через день, заартачился конь, заприседал на задние ноги, не слушался повода, крутился на месте, храпел, будто зверя рядом чуял.

Отмечать конец сезона начали с обеда. На столах в камеральной палатке, где вчера грудами лежали бланковки, планшеты, кальки, сегодня стояла фляга с бражкой и горы консервированной снеди.

Каретин хотел было вначале навести кое-какой порядок за столом, тост сказать, а потом махнул рукой: пейте, заслужили! И пил сам, кружку за кружкой. Захмелели быстро, вернее, одурели от горькой мутной жидкости, сдобренной для крепости махоркой. Заговорили мужики, заспорили вразнобой, каждый о своем, и, в общем, ни о чем.

Пустынник, начавший по новой отращивать бороду, но уже переименованный в Интеллигента, размахивая руками, рассказывал, как ему в больнице зашивали ногу дратвой, с ним кто-то спорил, что дратвой не зашивают, но он не обращал на спорщика внимания, пьяно куражился, время от времени клевал носом.

Раньше всех окосевший Димка Усольцев тыкался носом в плечо Пустынника, иногда вскакивал или порывался вскочить, но его усаживали, толкали в руки, расплескивая кружку с брагой, заставляли выпить. Димка шарил глазами по собравшимся, будто искал кого, мычал, будто запеть хотел или заплакать — кто его знает.

— Хе! Где ж… эта… как ее, фу… Поля, а? — Димка упер глаза на Пустынника, потом на Каретина. — Куда ее спрятали, м-м?

Затихло на секунду застолье, прислушалось.

— А! Которую Каретин подобрал? — Пустынник поднял голову, тяжело покрутил непослушными глазами. — Хо-хо! Заберусь я, однако, к ней сегодня, а, Димка?

Разгулялись мужики. Трудный сезон был, да всему приходит конец. А коли пришел конец — тут и выпить можно, погулять от души. Завтра-то в город, начало завтра…

Каретин подошел к мокрой провисшей палатке Полины. Перед глазами расплывалась, качалась земля. Постучал по крыше, тихо постучал.

— Можно к тебе?

— Заходи.

— Поля!

— Что, Виктор Ильич?

— Может, хватит тебе дурью маяться?

— Зачем же грубишь? — голос пуст, а лица Полины не видать: темнеет.

— Ты знаешь, что про тебя там мужики говорят? Дождешься на свою голову…

— Ну давай дальше.

— Полечка! Помнишь, я помог тебе тогда? Ну помоги же и ты мне!

— Помню. Но я не обязана, понимаешь? Если ты мне помог тогда не упасть, подобрал, как говорят, это не значит, что я обязана…

— Поля, я прошу тебя!

— Теперь просишь. Сначала угрожал. Осталось схватить и…

— Пойми же ты, я люблю тебя. А он поиграет тобой и бросит.

— Ты так думаешь? А если мы поженимся и уедем в Красноярск?

— Глупая ты!

Замолк Каретин, словно задохнулся. Примолкли и в палатке мужики. Почудилось Полине, закричал кто-то в тайге. Почудилось или правда ее зовут? Нет, ветер, кажется, с антенной играет.

— К нему пойдешь? — пошевелился Каретин, передернул плечами.

— Пойду, — ответила Поля.

— Поля, последнее слово. Стань моей женой, слышишь? Я все сделаю для тебя, все, что захочешь. Ну? К матери уедем, в Молдавию.

— Спасибо тебе, Витя, спасибо, родной мой, не могу. Извини, если можешь. Не буду я с тобой никогда, — слова захлебываются, не хотят звучать. — Пойду я скоро, может быть, насовсем… к нему…

Холодно на Подкаменной Тунгуске. Холодно живому человеку в пустой палатке. Сумерки, пустое небо, и, кажется, скоро пойдет снег. Застывшая стоит тайга, ждет зимы. Что это? Луна появилась? Нет. Уставшее зрение в темноте всегда так обманывает: блеснуло что-то, приглядишься — нет ничего.

«Может быть, и не придет совсем?.. Холодно… Идти самой? Надо идти. Далеко… — Полина набросила влажную фуфайку. Стало еще холодней. — Темно, ветер. Мужики шумят. Там тепло. Там печка топится… А что? А если не ждать? Не идти? Распахнуть сейчас вход их палатки, остановиться на пороге, зашумят, руками потянутся. Каретин обрадуется. А может, разозлится, зачем, скажет, пришла?.. А если все-таки пойти? Лучше там, чем замерзать под сырой фуфайкой и ждать неизвестно чего? Не придет ведь он! Каретин прав… Нет-нет! Что я говорю?!»

Она выбежала из палатки. Тайга ждет снега. Ох как надо снега! Чернота вокруг уже невыносима… Что это опять впереди? Голоса, много голосов, кони, слышно, камни под копытами стучат? Он? Почудилось…

Устали глаза всматриваться. Тьма пульсирует, а в темном небе что-то шелестит, опускается на землю. Руку протянешь — пусто. Тишина. Вспомнила Полина, как белой ночью они с Борисом сидели на курумнике. Тепло от камней, от мерцающего закатом неба… Вспомнила, улыбнулась, напряжение исчезло, словно скинула она тяжелую ношу и теперь расслабилась каждая мышца и каждая мысль. «Ждать! — обрадованно решила она. — Он обязательно придет! Ведь это просто — ждать!» Кажется, тайга ласковей стала, когда высвободившийся из тяжелых туч снег зашуршал в потеплевшем воздухе.

— Дульсинея-я-я!

Голос путается и тонет в ватных хлопьях…

― МИРАЖ ―

1

Боба Ахмылина трясло от негодования. Он незаметно себя начинал подвывать тоненько и жалобно. Боб метался по лагерю, пинал попадавшиеся ему ведра и пустые ящики, в который раз лихорадочно перерывал кучу из драных фуфаек и сломанных раскладушек в палатке — фуражки не было. Вот-вот из-за далеких хребтов должен был показаться вертолет, а форменная фуражка гражданской авиации — символ возвращения в цивилизацию — вдруг исчезла из рюкзака. Товарищи Боба, веселые и пьяные от предчувствия «жилухи», подхватив полупустые рюкзачишки, давно ушли на вертолетную площадку и, наверное, сейчас покуривали, трепались, а фуражка Боба как в воду канула. На мгновение Боб замирал, оборвав на середине искусный мат, прислушивался, выставив кудлатую голову из палатки, хватал горсть талого снега, забрасывал в рот и снова начинал поиски.

Вконец отчаявшись, он выскочил на улицу и остановился, озираясь. На сосновой радиомачте, подпертой для крепости пасынком, метрах в трех от земли спокойно висела его пропажа. Боб подскочил к мачте и хотел допрыгнуть, но обнаружил, что из внутренней стороны фуражки торчат четыре гвоздя на «двести». Выругавшись так, что становилась понятна жизнь и судьба его товарищей, Боб схватил топор и в три маха с хрястом уложил тенькнувшую порванной антенной мачту на землю. С горем пополам выдрав гвозди, расправил затрепанную фуражку и прижал ею вольные лохмы на голове. Через минуту Боб спешил на площадку с клокочущей мыслью набить морду Семе Мыльникову за величайшую подлость.

Борис Ахмылин кончал пятый сезон в тайге Енисейского кряжа. Давным-давно, сразу же после демобилизации, когда счастливый Борька с чемоданом в импортных наклейках сел в поезд, чтобы через двое суток быть в родной деревне и обняться со своими родственниками, познакомился он с веселым и пьяным попутчиком — Семой Мыльниковым. Четыре раза в день Сема брал у проводницы веник и совок, заходил в конец вагона, становился серьезным, деловитым и с заученным покрикиванием «Ноги!» подметал куме и проход. Пассажиры с удовольствием поднимали ноги, одобрительно поглядывали на добровольного помощника и отпускали в его адрес что-нибудь наподобие: «Вот ведь, мужчина, а мести не брезгует. Какой трудолюбивый!» Сема аккуратно махал веником, иногда журил за разбросанные бумажки неряшливых пассажиров, и те стыдливо молчали или обещали исправиться. Боба необычное поведение изумляло и озадачивало. Ему за три года службы пришлось поработать метлой и шваброй дай бог, и сейчас он ни за что бы не стал помогать толстой, мощной на вид проводнице. Ладно бы молоденькая… Причем проводница обращалась с Семой, как с невольником. Едва он приближался к служебному купе, как оттуда появлялась «эксплуататорша», давала Семе пустой мешок и приказывала:

— А теперь — бутылки!

И Сема торопился вдоль купе и собирал пустые бутылки. Заметил еще Боб, как Мыльников на станциях вытаскивал те самые мешки и оптом продавал свой позвякивающий груз каким-то хмурым помятым личностям с тележками. Наконец Боб не выдержал и поинтересовался у попутчика — что это у него такое странное занятие? Сема широко улыбнулся и сказал:

— Я ж с зимовки качу!

Боб ничего не понял и потребовал объяснений.

— Весна на дворе, не понял? Сезон начинается! Эх! Радость! — И странный попутчик чуть в пляс не бросился. А Боб еще пуще недоумевал:

— Ты что ж, от радости и метешь?

Сема склонился к самому уху недогадливого «дембеля» и прошептал:

— Заяц я, усек? Бесплатно еду.

— И поэтому мести нанялся? — Ну!

— И куда же ты без денег теперь едешь?

— Как куда? — удивился на этот раз попутчик. — Ведь сезон начинается!

Так толкового объяснения и не добился Боб у чудаковатого попутчика. Но вечером этого же дня Сема где-то хорошо «перехватил», пришел радостный, чрезвычайно бодрый и с ходу предложил:

— А хошь — вместе рванем? Чего тебе в твоей деревне? Тоска. А со мной мир посмотришь, а?

И стал возбужденный Сема расписывать перед Бобом все прелести жизни сезонника в геологоразведочных партиях. Такого наплел, что у доверчивого Борьки голова закружилась. Пока пьяненький попутчик вдохновенно махал руками и рисовал, какие там, в тайге, туманы да приключения, Боб видел себя этаким путешественником, бородатым первопроходцем. Будто стоит он на высоченной горе, а под ним реки, тайга, сопки загадочного Кряжа и будто суровый ветер бьет в широкую Борькину грудь, не хочет, чтобы покорял он дикие просторы. Потом представил Боб, как он получает в кассе огромные деньги, не сотни какие-нибудь — тысячи, и катит на всю зиму отдыхать куда захочет. Сидит в лучших ресторанах и заказывает целый вечер одну и ту же музыку, и все вынуждены слушать, поскольку платит он. И посылает в подарок шампанское за столик, где сидит какая-нибудь дама-принцесса, и она в ответ улыбается и подмигивает щедрому поклоннику. А потом Боб просто так, для потехи, покупает в зоопарке крокодила и выпускает его на многолюдном пляже искупаться. Крокодил купается и разгоняет пугливую толпу, и тогда Боб в свое удовольствие растягивается на песке, размером в гектар. И все его боятся, и все его уважают. А потом!..

Однако Борька прервал свои фантазии на этом, почесал узкую грудь и неожиданно спросил:

— Эге! А что ты зайцем едешь?

— А! — махнул рукой Сема. — Понятное дело, промотался!

Боб спустился на пол, попил воды и закурил. Тут же появилась проводница и рыкнула на Сему:

— Эй ты! Почему здесь раскуривают?

Сема виновато заерзал на своей багажной полке и выдавил непонятный звук-распоряжение, адресованное «дембелю». Борька спрятал сигарету в рукав и, когда «эксплуататорша» исчезла, сказал:

— Вот этого я не стерплю.

— Ничего! — взбодрился попутчик. — Это она со злости на меня. Пристала: женись на мне и все! Вишь, как женщины на нашего брата бросаются! А я в упор — не хочу!

— И с крокодилами ты загнул, — продолжал Боб. — Милиция вмиг сгонит. Меня до армии участковый в деревне всю дорогу за ухи трепал. Боюсь я ее.

— Значит, было за что, — определил Сема. — Набедокурил, значит. А у нас, брат, закон: порядок общественный не нарушать. Попал если уж в вытрезвитель — во всех бумажках тихонько расписался, заплатил штраф, поблагодарил за обслуживание и деру. Или уж пятнадцать суток заработал, так оттрудился честно и на свободу. А порядок нарушать не смей!

Боб про порядок опять ничего не понял и серьезно спросил:

— Жениться-то сезонникам можно? А то я после армии сразу жениться хотел.

Попутчик громко расхохотался, а когда успокоился, тоже серьезно ответил:

— Конечно, можно! Обязательно даже. Закон природы нельзя нарушать. Я вот уже раз пять женился. Вишь, работа-то сезонная, ну и баба… — тут он задумался и даже погрустнел, — выходит, тоже…

— Я раз хочу, — со вздохом сказал Борька и добавил: — Хлопотно сколько раз. Платья там всякие, пиджаки, свадьбы…

Сема снова засмеялся и назвал Боба пиджаком. На этом разговор заглох, потому что было поздно и пассажиры укоризненно поглядывали на «трудолюбивого мужчину».

Но Борька Ахмылин так и не мог уснуть в эту ночь. Стоило закрыть глаза, как всплывал тот богатырь-первопроходец, подмигивала одаренная принцесса и маленький крокодильчик купался в море. Борька отмахивался от заманчивых видений, переносился в мыслях к себе в деревню, но, кроме раскисшего весеннего поля и заглохшего трактора посредине, ничего представить не мог. Правда, его чуть утешала мысль, что он сможет сразу жениться. Однако, когда додумывал до момента — на ком, утешения превращались в разочарования. В Борькиной деревне жениться было невозможно. Сколько он ни перебирал в памяти кандидаток в невесты, приходил к одной, к соседке Анютке. Той к его приходу должно было исполниться шестнадцать с половиной. Остальные — мелюзга, которую надо нянчить еще года четыре. Но Анютка Борьке не нравилась, и не потому, что ее в детстве повалял поросенок и искусал все щеки. Соседка, еще когда Борька уходил в армию, была на голову выше его. А если учесть, что Борька за три года не вырос и на сантиметр, то она, наверное, вымахала еще на одну голову. Высоких он не любил. Считал, что те из-за роста перед ним в большом преимуществе.

Так, придя к единственному выводу — дома нет ни невесты, ни хорошей работы, — Борька Ахмылин начал капитально обдумывать предложение веселого попутчика. Раза три будил его среди ночи, уточнял некоторые детали, например, чем кормят в геологоразведочных партиях, и если там дают овсянку, то он уже не поедет… Или каким образом можно купить того несчастного крокодила и сколько он стоит, и можно ли его потом, когда пропадет необходимость пугать загорающих на пляже, продать или отослать к себе в деревню? Да возьмешь ли за него ту же цену, за которую купил?.. Сема на все отвечал утвердительно и моментально засыпал.

Борька терзал себя раздумьями до утра, а утром вместе с Семой Мыльниковым отправился к проводнице просить разрешения проехать зайцем до Красноярска, так как у Боба денег на дополнительный билет не было. Проводница долго бурчала про вредного бригадира поезда, про контролеров, но в конце концов согласилась, распределив обязанности следующим образом: Боб метет вагон, Сема собирает и сдает бутылки и кочегарит титан.

Теперь новоявленный мужчина по-хозяйски кричал «Ноги!» и шаркал веником по полу. Он работал увлеченно и мастерски: служба пошла впрок. Перед глазами маячил бородатый и продутый здоровяк с загадочным инструментом в руках по названию кайло. Собственно, Борька до своей станции мог и не мести, так как у него был билет и права пассажира, но сейчас он будто вступил в какой-то сговор со своим попутчиком и должен был проявлять обязательную солидарность. Трепыхнулось Борькино сердце, когда он увидел родную станцию, защемило до слез, но вырос перед глазами богатырь и напрочь заслонил ветхие домики и раскисшие поля. «От станции всего десять километров, а там…» — подумал он и почувствовал запах дыма, когда сжигают на огородах ботву. Богатырь же властно упрятал Борьку за широченную спину, и уже не родным дымком запахло, а смоленым дымом походных костров. Сколько ни пытался он высунуться из-за мощной фигуры землепроходца, так и не высунулся. Станция осталась за хвостовым вагоном, а Борька с веником в руках в роли «зайца» помчался вперед.

— Крепись! — взбодрил наблюдавший за ним Сема. — Ты свободный человек! Как говорят военные, в нашем полку прибыло!

— В каком полку? — не оборачиваясь, спросил Боб.

Боб бежал по тропе на вертолетную площадку, и злость на Сему проходила, затенялась приятными мыслями о грядущем. Это был уже не тот Борька, которого когда-то болтун и фантазер Мыльников ловко соблазнил в вагоне поезда. Придерживая фуражку, он прикидывал, как скорее бы очутиться у затертого окошечка кассы в конторе, набить карманы заработанными тысячами и завязать с тайгой навсегда. «Хватит, — думал Боб, — пять сезонов отбухал, этот последний. Работяга я временный, сезонный, свободный, куда хочу — туда лечу. А так еще и в кадровые запишут. Будешь всю жизнь здесь и света белого не увидишь. Сезонным — милое дело. Лето отпахал, деньги в карман и тю-тю».

Аналогичным образом, надо сказать, Боб Ахмылин думал в конце каждого сезона. Но вот беда, дальше Красноярска он никак не мог уехать. Даже за все эти годы в свою родную деревню не съездил. Только вроде выбрался, туда-сюда, а этих тысяч уже и нет. Обещанные Семой первоклассные рестораны и подмигивающие дамы-принцессы вместе с забавными шалунами-крокодилами оставались Борькиной голубой мечтой. Однако сам Мыльников каждую зиму куда-то ездил, по крайней мере надолго пропадал, и приезжал весной с кучей сладких воспоминаний, которые смаковал до следующей осени. Борьке же в Красноярске словно к ногам гири приковывали: как ни год, так обязательно застрянет.

Впрочем, из обещанных когда-то Семой «туманов» и славы землепроходца тоже ровным счетом ничего не вышло.

В первое лето Борька таскал ящики с базы геологической партии и грузил вертолеты. Ящики были тяжелые, с буровым железом, борты чудовищной грузоподъемности, а дни длинные и жаркие. Богатырь-бородач скукожился в узкогрудого парнишку и очень стал походить на настоящего Боба. Иногда, правда, несостоявшийся путешественник замечал кое-какой туман, но только в глазах, когда приходилось экстренно грузить проклятые вертолеты. Наверное, первый Борькин сезон и на самом деле стал бы последним, если бы его не перевели наконец в стационарную геологоразведочную партию горняком. Борькин землепроходец вздохнул и напыжился, но и тут не пришлось развернуть ему мощную грудь на всю ширину, какой она виделась тогда в вагоне.

Бить шурфы оказалось труднее, чем таскать ящики. Работали в общий котел, и нужно было не отставать, не волынить, не жаловаться. Боб из последних сил ковырял слежавшийся грунт непослушными руками, в которых был инструмент с таким ненавистным названием — кайло, и чуть не плакал. Жлоб Мыльников делал ту же работу, будто играл. Кроме всего, отчаявшийся романтик попал, что называется, в круг. Как только не подсмеивались над ним горняки! Однажды солидолу в сапоги наложили. И все ради хохмы. Сема, коварный предатель, нет чтобы защитить — громче всех хохотал. Но однажды такое случилось, что Боба сразу стали уважать и уж подтрунивали редко-редко…

А случилось вот что. Бобу, после кошмарного первого сезона в тайге, посоветовал Мыльников идти зимой учиться на взрывника. Борька сообразил, что предложение дельное, и пошел на курсы при экспедиции. Новая профессия Бобу страшно понравилась. Он казался себе даже маленьким начальником, поскольку вся работа на шурфе стала зависеть от него: сколько он сумеет взорвать — столько и проходку бригаде засчитают. А потом, иметь дело со взрывчаткой — это не кайлом породу долбить, здесь ум нужен и смелость. Боб стал важным, над чем немало потешались горняки.

Однажды взрывник Сахно, мужик хитрый и трусоватый, оставил на забое несколько невзорвавшихся зарядов. Прохлопал ушами, лезь теперь и обезвреживай, иначе породу черпать нельзя. Сделать все должен был сам Сахно, как и полагалось по инструкции. Но лезть в «заминированный» шурф ему не хотелось, и решил он натравить на это дело Боба.

— Я такие отказы, — сказал он небрежно, — щелкаю как орехи. А тебе, Боба, до этого — ого-го! Зелень ты и салага.

Боба это заело. Он стал спорить, что тоже сможет и уже приходилось ему обезвреживать и пусть Сахно не хвастается.

— Спорим? — предложил Сахно.

Горняки к такому спору отнеслись настороженно и посоветовали Бобу не спорить. Но профессиональная гордость взяла верх. Боб махнул рукой, натянул покрепче бывшую еще новенькой фуражку гражданской авиации и встал в бадью.

Спасла Бориса бадья, сделанная из разрезанной пополам железной бочки. Взрывом на поверхность выбросило фуражку, мелкую щебенку да несколько клочков ваты. Сахно пришел в ужас, сел у шурфа и только шептал, чтобы мужики не говорили комиссии, почему Боб полез в забой. Мол, не по спору, а сам, без ведома Сахно. Все равно, дескать, этого дурака не вернешь, зачем подводить под суд его, Сахно? Горняки подозрительно молчали и осторожно выкручивали бадью, только Сема Мыльников катался по земле и дико орал. К изумлению всех, едва бадья показалась в горловине шурфа, в ней встал на ноги сам Боб. Неуклюже вытирая сочащуюся из ушей кровь, он вылез на землю и молча пошел к Сахно. Широко размахнулся и хотел ударить, но закашлялся и присел. Обрадованный благополучным исходом, Сема с остервенением подскочил к хитрому спорщику и исполнил желание контуженного Боба, даже чуть перестарался. С шурфа вели, поддерживая, двоих — Сахно и Боба.

Незадачливый взрывник подлечил контузию, но, кроме кайла, ничего взрывчатого в руки больше не брал. Остались лишь ненависть ко всякому дыму и боязнь выстрелов. Зная весь этот комплекс неприятных ощущений Боба, горняки при нем воздерживались открывать пальбу, подливали ему в стакан, когда случалась выпивка, чуть больше, чем всем, а иногда даже курили поменьше в Бобовом присутствии. Получил он поблажку и в работе. Устал Боб кайлом долбить — сядь, отдохни, слова никто не скажет. Боб не злоупотреблял этим, но и не отказывал себе — как-никак заслужил.

Несмотря на внезапно появившийся авторитет, Бориса все же считали чудаком. Тот самый символ возвращения в цивилизацию — фуражка гражданской авиации — смущала богатых специфическим юмором горняков. Может быть, еще и потому, что никто больше такой фуражки не носил, хотя, если разобраться, у каждого можно было найти какие-нибудь причуды. Один кайло, завернутое в тряпочке, возит, а работать им не работает, другой всяких зверей выстругивает из коряг и сучьев, третий ящик с книгами с места на место таскает, книг этих никогда не читая. Все это считалось нормальным, а Бобова фуражка почему-то нет. Как-то один горняк, в прошлом инженер-электрик, сделал предположение, что у Бориса после взрыва наступил сдвиг по фазе. Однако сам Боб считал свою фуражку чем-то вроде талисмана. Что только не потерял он за пять лет!.. Так ни разу и не женился, не повидал отца с матерью, не узнал, на сколько голов выросла Анюта и еще много чего. А вот фуражка каждый год оставалась целой, лишь старела и выцветала. И как только на территории базы весною начинала мелькать бледно-синенькая фуражечка, собиравшиеся к этому времени бичи-сезонники говорили: «Слышал (или видел), Боб приехал!» По этому признаку узнавали его и в отделе кадров, так как вконец исхудавший и осунувшийся за зиму Боб изменился в лице.

Случалось с Бобом Ахмылиным и такое, что он вдруг от тоски и безводочья ударялся в тихую философию. Потрепаться, кстати, все горняки были не прочь. Кто про что. Наговорятся за вечер, наспорятся, а утром — кайла в руки и на шурф, как ни в чем не бывало. Треп трепом, деньги деньгами. Но Боб, философствуя, ходил такой, будто его наизнанку вывернули. Долбит, долбит породу, вылезет из шурфа и к Семе:

— Ты же вчера врал, что сам от всех жен уходил?

Мыльников сморщится и, чтобы скорее отвязаться, скажет:

— Ну врал.

— Я так и понял, — тихо обрадуется Ахмылин. — А зачем врал?

— Иди ты отсюда! — отмахнется Мыльников. — Не мешай!

А Боб свое:

— Значит, и остальные вчера тоже врали? Вот интересно! Собрались в кучу и давай врать. Что? От этого лучше, что ли?

— Ты сам-то не врешь? — разозлится Сема. — Честный нашелся!

Боб соглашался, что тоже врет, и уходил.

Он действительно врал мужикам много. Рассказывал, как он в армии здорово прыгал с парашютом, хотя и служил в строительных войсках и самолета близко не видел. Как он в Красноярске в сильный мороз нашел заблудившегося ребенка, а потом разыскивал его мать. И та до сих пор преследует Боба, чтобы отблагодарить. А однажды его пригласили сниматься в кино, в массовках… Его вранье было похоже на небылицы других горняков, которые говорили о своем прошлом. Были они когда-то л инженерами, и механиками, и орнитологами, но в свое время им такая работа надоела, и они уходили. Будто и сейчас, как кто встретит из бывших коллег, — зовут обратно. Там, видишь, дело без него стоит, упадок начался, как он ушел. Да куда там! Разве кто вернется… Им и в тайге сезонниками неплохо, и они дураки были, что раньше не ушли. А на самом деле, копни поглубже: один запил, другой проворовался, третий по ошибке не тот рубильник включил, отчего сгорела дорогая машина. Потому и хорошо им в тайге, что от всех этих страстей подальше. Взял кайло, лето отдолбил, гуляй всю зиму. И Боб приставал с расспросами не потому, что хотел уличить мужиков во лжи; хотел он понять, для чего он сам врет? Зачем ему так хочется, чтоб про него знали как про героя какого-то или страшно благородного человека? Он оценил выдуманный случай намного больше, чем свой «подвиг» со взрывом в шурфе. Как он ринулся обезвреживать отказы, видели все, тем более это случилось здесь, в тайге, среди таких же, как он. А вот про спасенного мальчишку никто не знал. Это куда интереснее!

Боб прибежал на площадку, а вертолета все еще не было. Мужики сидели на бревнах и потешались над Шурой Михайловым. У Шуры была нездоровая привычка очень много есть. Собираясь утром на работу, горняки наскоро завтракали чем придется и уходили. Шура специально задерживался, прихватывал двухлитровую банку консервированного борща и, пока шел до шурфа, уплетал эту банку без разогрева. Случалось, подняв бадью с породой до середины шурфа, вдруг чувствовал Шура ужасный голод. Не раздумывая, опускал бадью чуть ли не на голову своего напарника в забое и трусил в лагерь что-нибудь перехватить. От Шуры прятали тушенку и сахар, Шуру материли и в шутку грозились, что если начнется голодуха (а она иногда случалась), то Шуру посадят на цепь, ибо он обязательно кого-нибудь слопает. Обжора молчаливо все сносил и вытаскивал в удобный момент из чашки юмориста кусок мяса. Однажды по спору выпил десять банок сгущенного молока, после чего проигравший горняк, выполняя условия пари, в шесть утра кукарекал на крыше избушки, а Шура под гогот мужиков часто-часто бегал на улицу.

С появлением Боба на вертолетной площадке, горняки оставили Шуру и умолкли. Только Сема Мыльников достал иголку с ниткой и мирно предложил:

— Заштопай дырки в картузе, а то в город не пустют.

— Пошел ты… — отмахнулся Боб. — Ты лучше ремешок от фуражки верни, понял?

— Я не брал! — сказал Сема.

Боб успокоился, поворчал — не брал, не брал — и стал всматриваться в сторону юга, откуда должен был прилететь вертолет. На юге пока только кружился коршун. Он, наверное, был старый и ленивый, потому что совсем не махал крыльями, а плавал себе на здоровье, не глядя на землю. Боб еще поглазел вокруг, вздохнул облегченно и уж было настроился дальше думать, как он приедет в Красноярск, как потом отправится в родные места, а там… И оттого, что ему было о чем думать, Бобу стало так хорошо, что захотелось такое рассказать, чтобы мужики со смеху покатились и смотрели бы потом на Боба, и восхищались. Но придумать он ничего не успел. Шустрый горбоносый пекарь Сотников, по кличке Припек, откинулся на спину, зевнул по-собачьи, с подвывом, и сказал:

— Ох и наработались мы в этот сезон! Руки болят — спасу нет!

Сотников был лодырь из лодырей. За все лето из лагеря шагу не ступал. Напечет хлеба суток на пять и лежит днями в палатке. Вокруг глухари летают, утки в озерах плавают, рыбу хоть ведром черпай — лежит! Когда горняки съедят хлеб, Припек выберется к своей пекарне и целый день месит квашню. Надоест, потянется и скажет: «Ох, что-то работать захотелось! Пойду полежу, может, пройдет…» Уходил и заваливался спать. Однако горняки уважали Сотникова, потому как он был хранителем всех дрожжей и сахара на разведочном участке. Плюс к тому умел заводить брагу, кружки которой хватало, чтобы успокоить самого крепкого бича. Начальство знало, что сахар и дрожжи постоянно уплывают куда-то, знало, что Припек ставит брагу, но ни разу он не был пойман с поличным. Попробовали выдавать дрожжи Сотникову строго по норме. Сам начальник участка отвешивал. Но у хитрого Припека и хлеб поднимался, и брага бродила, поскольку раз в неделю горняки расхаживали по лагерю «поддатые». Сам пекарь в рот не брал, а угощать любил. Напоит мужиков и ходит довольный. Был у Сотникова ящик из-под взрывчатки, целиком набитый книгами. Однако за все пять лет, какие Боб работал с ним, ящик этот ни разу не вскрывался. К нему уже настолько привыкли, что никто не интересовался, какие там книги, зачем Припеку они. Когда случалось переезжать с участка на участок, ящик грузили в машину вместе со всем скарбом… Так и возили.

В ленивом характере Сотникова, впрочем, был весьма положительный задаток — так считал Боб. Ночами он писал длинные стихи про бичей. На трезвую голову их никто не хотел слушать, но когда мужики получали от Припека допинг, то могли до полуночи смаковать особо понравившиеся строчки. Бобу особенно нравился отрывок из какой-то поэмы:

Мы работаем как лошади!

Наши жилы как струна,

Силов нет — а все ж иди!

Полна гордости страна!

Смущала, правда, последняя строфа. Отчего это вдруг страна должна гордиться Бобом? Об этом Боб не раз раздумывал в моменты мучительной тяги пофилософствовать. Однажды поделился своими мыслями с Сотняковым, но тот начисто отверг всякие домыслы.

— Главное, звучит! — сказал Сотников. — Почти Евтушенко! Хошь, я про тебя напишу? — предложил он и вскоре один на один выдал Бобу стих, который назывался «Герой живет со мной в палатке». Там говорилось, как Боб «грудью рванул на заряды» и что из этого вышло.

И сейчас, видимо, вдохновенный скорым прилетом вертолета, Сотников хотел что-нибудь сочинить. И действительно, наблюдавший за ним Боб увидел, как у Припека шевелятся губы. После того, посвященного ему стиха, Ахмылин стал относиться к Сотникову очень хорошо. «Во дает! — восхищался он. — И как он научился?» Но Припек закрыл рот, сел я тихо спросил:

— Кто нынче в ясли кочегарить пойдет? — и обвел горняков веселым взглядом.

— Никто! — за всех ответил Сема.

— Вы всегда так. Пока деньги есть — никто. А к Новому году все. Но вы же знаете, други, мест не будет! — предупредил Сотников.

— Иди ты со своими яслями! — отмахнулся Боб.

— Ночевать не пущу. Хоть убейтесь, — пригрозил пекарь.

— Но-но! — оживился Мыльников. — Ты против себя общество не настраивай. Князь нашелся.

— Там кашу дают, — стал теперь соблазнять Сотников. — Она хоть и детская, но жрать можно.

Кто-то из горняков не выдержал и махнул рукой — ладно, на меня место забей…

— Ну а ты, Боб?

— Отцепись, — разозлился тот. — Иди сам! Я хочу на мир посмотреть. Мне Сема когда обещал? Давно. А я до сих пор дальше Красноярска уехать не могу. Сам-то ездит! — перекинулся на Мыльникова Боб. — А я всю зиму шалаюсь в этой кочегарке. Если я лето отпахал, то и отдохнуть должен по-человечески. Вот поезжу везде, в музеи всякие похожу, еще чего-нибудь… — дальше он не знал, что говорить, и замялся.

— А потом все равно в кочегарку! — восторжествовал Сотников.

— Какие там музеи, Боб? — покачал головой Мыльников. — Трепотня все. До Красноярска, а там опять пропьешься. Ох и бичевать надоело! — неожиданно закончил он.

— А чем плохо? Я сейчас чувствую себя, как вон тот коршун. Лета-а-аю! — протянул Боб и взмахнул руками.

— Это ты сейчас лета-а-аешь! — передразнил его молчавший Шура Михайлов. — Как жрать нечего будет, так и отлетаешься.

— А мне все равно надоело, — упрямо повторил Мыльников. — Сам же говорил, живем как-то без пользы. Ни уму, ни сердцу.

— Как хочешь, — развел руками Боб. — А мне хорошо, — и, словно вспомнив, добавил: — А почему это мы без пользы живем? Кто, скажешь, целое лето пахал как лошадь? Мы с тобой! Какого еще дурака сюда загонишь? Да никто не пойдет! На заводе-то куда легче. Восемь часов отпахал и к бабе своей. Чем не жизнь? — Боб разошелся, вспомнив про стих, написанный Припеком. — Мы тут вон как нужны! Героизм, можно сказать, проявляем! По колено воды на забое, тайга глухая! — Боб понимал, что его понесло и что он сейчас наговорит такой ерунды, мужики до самого Красноярска смеяться будут, но остановиться не мог. — Так, значит, по-твоему, мы хреново работаем? Да мы же две нормы за лето дали! Чего еще надо? Имеем мы право отдохнуть, как все? — кричал он и видел, как перемигиваются горняки, готовые вот-вот разразиться хохотом. — Что ты тогда мозги пудрил про крокодилов в поезде? — спросил он у Мыльникова, но тот ответить не успел. Не успели расхохотаться и мужики, потому что Шура вдруг подпрыгнул и заорал:

— Иде-е-ет!

Все разом замерли. Веники-бороды, бороды средней величины, бороденки под татарского хана вскинулись вверх. Молчали полуоткрытые рты, не моргали напряженные глаза.

Далеко и чуть слышно рокотал вертолет. Он шел, низко опустив нос к земле, и блестящий хвостовой винт походил на серебряное блюдо. Тяжело замахал крыльями и отлетел в сторону старый коршун. Хлопающий звук нарастал, и на площадке поднялась суматоха: прыгали, орали, хватали вещи. Когда «МИ-4» уселся на бревенчатый настил, люди бросились к машине, под напор воздушной струи, раздувающей щеки. Кто-то упал, с Боба сорвало фуражку, и он, бросив рюкзак, кинулся догонять ее по полю. Гул вертолета приятно давил на уши, и перекричать его, не сорвав голоса, было невозможно.

В вертолете Боб, убежденный, что наличие его головного убора позволяет ему быть с авиацией на «ты», забрался в кабину и закричал:

— Давай, командир, крути!

Машина круто набирала высоту.

2

В Красноярске веселым пассажирам вдруг стало одиноко и тяжело. Кое-кто, получив деньги, откололся. Осталось четверо, так и брели вчерашние таежники вчетвером. Карманы брезентовых штанов отдувались от заработанных тысяч. Шура Михайлов поглаживал живот, предлагал:

— А если нам в пельменную заскочить? Потом бы и Боба проводили…

Но Боб решительно отказался.

— Мне в военторг надо. Ремешок к фуражке купить.

— Пошли, — бросил Мыльников, — не ломайся.

— Мне все равно, мне один черт, — поспешил согласиться Сотников. — Я все равно не пью.

В пельменной «врезали», закусили липкими машинными пельменями. Припек долго колебался, нюхал водку, пробовал на язык, чмокал, но потом залпом хватил стакан. Сидели тихо, озирались и жевали аккуратно синеватые куски теста, но только поначалу. После второй почувствовали себя свободнее и разговорились.

— Вы смотрите, чем нас кормят? — снимая пробу со второй тройной порции, сказал Шура мужикам. — Это разве пельмени? Ракушки! Тесто вареное. Но написано-то — пельмени! Значит, надо приписать: пельмени без мяса… А потом высчитывают как за с мясом, а они без него! Ничего что-то я не пойму…

Рассуждая, Шура не забывал работать ложкой.

— Едем со мной, — предложил Боб. — У меня мать пельмени готовит такие! Пузо лопнет!

— Не сманивай, — сказал Шура. — Это преступление, я еще с собственной женой не целовался.

— Она, поди, за другого выскочила, — предположил Сема и выразил желание ближе познакомиться с творцами пельменей. Неуклюже выбрался из-за стола и бочком двинулся к стойке.

— Ну привет! — сказал Шура. — Жди, выскочит она! Помри, так она и в земле будет ждать. Ну кому нужна моя жена?

Боб, которому семья казалась святыней, заспорил:

— Ты брось. Жену надо ценить. Вот если я когда женюсь, то буду ее бере-ечъ! Мухе не дам сесть, — и он на самом деле согнал муху с разваренного пельменя.

Семы некоторое время не было, и сам процесс знакомства для сидящих за столом остался неизвестен. Но Сема скоро вернулся и не один — с двумя «Экстрами».

Потом Шура кричал, что он брат самого хоккеиста Михайлова, и пытался показать, как надо забивать шайбы, метая ногой чайные стаканы в широкий оконный проем, но мазал, и «шайбы» уходили к недовольным зрителям. Потом показывал силовые приемы какому-то канадского вида мужчине. Сема пусть странно, но все же познакомился с раздатчицей — облил ее пельменным бульоном, а Сотников поднялся на стол, встал в позу Маяковского и пламенно начал читать: «Мы работаем как лошади-и-и. Наши жнл-лы как струн-на…»

Вконец опьяневший Боб тянул те же строки нараспев и никак не мог сосчитать, сколько же сейчас лет Анютке…

Утром Боб сидел в непонятном месте и у него настойчиво спрашивали фамилию. Он же, как назло, не мог ее вспомнить, потому что в затылке стреляло, и Бобу от выстрелов становилось дурно. Наконец он с трудом различил перед собой обыкновенного милиционера.

— И кем ты работаешь? — спросил милиционер.

— Кайлографом, — тускло отозвался Боб.

— Непонятно. Что за профессия?

— Есть такая, м… м… нелегальная, — нашел слово он.

— Так. Ясно, — хитро оказал милиционер. — А теперь поясни, где ты взял эти деньги? — и выложил перед Бобом кучу полусотенных, десяток, пятерок.

— Деньги? — постарался вспомнить Боб. — Не знаю… А! Это мои деньги. Я их заработал в тайге. Отдыхать еду. Прилетел недавно. Скоро улечу… потом опять прилечу…

— Хватит болтать, летчик, — оборвал его милиционер. — По делу отвечай, а то как раз улетишь в одно место…

— Ну правда, мои! — Боб пришел в себя окончательно. — А в чем дело? Я, может быть, общественный порядок нарушил? Не мог нарушить. Пьяный был, не отпираюсь, а порядка не нарушал. Не! Закон.

Милиционер отлучился звонить в кассу, где Боб получал вчера деньги, а обескураженный отдыхающий сидел на привинченном табурете, скреб макушку и горестно размышлял: «Как это я сюда попал? Где ж мужики подевались? А! Наверное, в других камерах сидят. Стоп. А вдруг я и правда порядок нарушил? Может, я женщину какую обидел?.. Ох! Хоть кого, но только не женщину!»

Вернулся милиционер и сказал, что с деньгами разобрались, но Бобу все равно полагается десять суток.

— За что?! — изумился он. Милиционер загибал пальцы и считал:

— Кричал в пельменной и выражался нецензурно в адрес города Красноярска…

— И за это — десять суток! — опешил Боб.

— Потом грозился взорвать все торговые точки и вообще весь город, — продолжал милиционер. — Затем говорил, что утопишь в бадье с водкой директора винзавода. Было?

— Не помню. А вообще бы утопил… — сказал Боб и потрогал ноющий затылок.

— Вот видишь, говорил, значит. А еще спрашиваешь — за что, — заключил милиционер и добавил: — жаль, что твои товарищи убежали…

Теперь Боба каждое утро выводили подметать широкие красноярские тротуары. Он со своей участью смирился и даже торжествовал: так и денежки целыми останутся. Все равно пропил бы или украли.

Однажды к Бобу подошел тот самый милиционер и спросил, как он поживает.

— А хорошо! — довольно улыбнулся Боб. — Трудовое воспитание, знаю-знаю. Вот кормят плохо, овсянка…

— Ты же привычный, — сказал милиционер. — Стерпишь. А торговые точки не собираешься больше взрывать?

— Не! Больше не хочу, — заулыбался Боб.

— А я бы взорвал, — серьезно сказал милиционер и ушел.

Срок подходил к концу, и хорошее настроение у Боба росло. Его отпустили в магазин, где он купил себе пару костюмов, пальто, в общем, оделся с ног до головы. И если бы не стрижка «под нуль», обязательная для суточников, Боб выглядел бы прилично. А так сшибал на только что освободившегося заключенного. В последний день к Борису снова подошел тот милиционер и протянул ему золотой ремешок от своей парадной фуражки.

— Носи, — сказал он, — да больше не попадайся.

— Нет! — поклялся Боб. — Пить бросил! Хватит. Так что не волнуйтесь.

С тем и покинул он «санаторий», как называли бичи милицию.

Средство передвижения Боб выбирал в зависимости от времени года. Осенью — только на самолетах, зимой — на поездах, ну а весной — на чем попало. После непредвиденной задержки на десять суток Боб катил в Красноярский аэропорт. Самолетный гул и вокзальная суета подействовали на него окрыляюще. Ему захотелось тут же покинуть ненавистный город, но когда Боб протолкался к кассе, где ему порядком помяли новое пальто и брюки, то обнаружилось, что сидеть в порту Бобу придется дня три-четыре. Его фамилию записали в какой-то драной тетради и сказали, что подходить и отмечаться надо через каждые два часа. Кто не отметился — автоматически из очереди выбыл. Боб сначала разозлился на такую дурацкую систему и хотел предложить свой способ записи в очередь, но гражданин в буром пальто и такой же папахе оглядел Боба и строго сказал:

— Вы получили свободу, так дорожите ею.

Боб обиделся, вылез из толпы и ушел к огромным окнам, где встал между креслами. Отсюда хорошо было видно вокзальную площадь и улицу. По краю площади сидело штук сорок бабушек с корзинами и бидонами. Из каждой емкости торчали пудовые охапки ярких цветов. Торговля шла лениво, слышалось переругивание конкурентов и вялые предложения купить цветочков. Наиболее проворные и настойчивые старушки, завидев спешащую пару, принимались на все лады стыдить кавалера, что он-де пень и невнимательный мужчина, позволяет такой прекрасной даме ходить без цветов. Парень слабо отбивался, смотрел на часы, но его хватали за рукава и толкали под нос веник из щекотливо-розовых гладиолусов. Сообразительные прохожие огибали площадь с газоном и торговок стороной. Одна бабуся торговала прямо перед Бобом за стеклами окна, и он слышал, как этот божий одуванчик, перебирая нежные, изящные цветочки, материлась и ругалась басом: «Зажрались, морды поотвернули, цветка не купят!» На нее шикали богообразные соседки и качали головами. И тут Боб почувствовал, что ненавидит эту бабку до смерти. Он сам мог отматерить и обругать последними словами кого хочешь, но Крыса, как Боб про себя обозвал старуху, вызывала в нем тошноту. Он отвернулся и стал смотреть на пассажиров. Все они были в унынии, вздрагивала, когда режущее эхо радиообъявлений колотилось под потолком, кому досталось кресло — те дремали, но Боб знал: это не сон, а мука. Рядом толпа студентов в стройотрядовской форме дружно жевала пирожки с яйцами и над чем-то хохотала. Он еще немного покрутил головой, разглядывая любителей авиапутешествий и непроизвольно взглянул перед собой за стекло. Глаза уперлись в Крысу. Что-то притягивало к ней. Противно, а взгляд так и целит туда. Боб не спеша выбрался со своего места и ушел к другому окну.

Однако и тут его смутила женщина. Нет, это была уже не Крыса! Синяя униформа ее с крылатыми эмблемами обтягивала грудь, а волосы распускались по плечам с погончиками, мешали ей, нависая на глаза. Она смахивала их и что-то все писала и писала. Хоть бы раз перед собой взглянула! Боб смотрел на нее чуть исподлобья, чтобы, когда надо, быстро опустить глаза вниз. «Чего доброго, рассердится… Что, скажет, уставился», — подумал Боб. Но Синяя женщина не обращала внимания ни на него, ни на еще полтысячи таких же, как он. Она, наверное, привыкла чувствовать на себе взгляды. На нее здесь смотрели, как на богиню: она сидела за барьером с надписью «Старший диспетчер». Скоро Боб, уже не стесняясь, рассматривал ее волосы, шею. Она была недалеко, четыре шага… Ему место позволяло подойти еще ближе, но он не подошел. Синяя женщина кончила писать, развернула к себе микрофон и по залу зазвенел ее голос. О! Что это был за голос! Тоже какой-то синий, колеблющийся, зовущий куда-то. Правда, Боб ни одного слова не понял, зато поймал ее взгляд! С секунду она глядела на стриженого парня и отвернулась.

Так Боб простоял четыре часа. Уходить не хотелось, да и приходилось то и дело выслушивать перекличку очереди. Но вот Синяя женщина встала и собралась уходить. Боб ринулся к барьеру. Заметил: надевает пальто. Расталкивая пассажиров, он поспешил к выходу и стал ждать. Идея созрела моментально. Как только она вышла из дверей служебного входа, он подскочил к ней и попросил:

— Вас можно на одно слово?

— Нельзя! — отрезала она не останавливаясь.

Но Боб не отстал.

— Да я на секунду! Стойте!

— Много вас таких, — зло бросила она.

Но теперь Бобу надо было действовать, потому что они были уже напротив торговок цветами. Но помешала та самая Крыса. Она в Борькины планы не входила.

— Ну-ка, дружочек! — запела Крыса. — Купи букетик, миленький! Дешево!

Боб увернулся от клешни Крысы и, когда Синяя женщина поравнялась с охапкой гладиолусов, поймал ее руку и ловко выдернул цветы из корзины. Еще через мгновение избранница Боба утонула в ярком облаке букета. Однако Синяя женщина не растерялась, обняла цветы и, глянув сквозь них, спросила:

— Ну а дальше что?

— Все! — улыбался Боб и смущался своей смелости. Он хотел все-таки шагнуть к ней ближе, но его мертвой хваткой держала торговка. А Синяя женщина, обнимая цветы, повернулась и скрылась между автомобилей и такси.

— Рассчитайсь, — сказала бабуся, не выпуская Боба.

Боб наугад выхватил деньги и сунул торговке в руку.

После такого широкого жеста Бобу захотелось поесть. Интерес разглядывать вокзальную публику исчез. Дело шло к вечеру, аэровокзал помаленьку пустел, пропала даже тетка — хозяйка драной тетради. Боб отправился в ресторан. «Пить не буду!» — твердо приказал он себе и толкнул стеклянные двери.

Боб старался соблюдать все правила приличия: ел вилкой, но, когда мясо не цеплялось, приходилось все-таки помогать пальцем. В ресторане он был всего два раза за всю жизнь. Многие из его друзей-горняков уважали рестораны, но Боб предпочитал пить на улице или в закусочных. Сейчас он отчаянно старался есть культурно, но сосед напротив, седой и с ярко-рыжими усами мужчина, осторожно наблюдал за ним, будто старался поймать Боба на ошибке и уличить его в бескультурье. От его глаз у Боба стал пропадать аппетит, Наконец мужчина не выдержал и спросил, кто Боб по профессии?

— Кайлограф, — сказал он по привычке и поправился. — Горняк.

— Очень интересно! — обрадовался рыжеусый. — Можно сказать, впервые вижу.

— Диковина, — буркнул Ахмылин и хотел добавить, Г что, мол, нашего брата — дай бог сколько, но промолчал.

— Тоже едете куда-то? — спросил сосед.

— Мы-гы, — Бобу любопытные и высокие сильно всегда не нравились.

— В отпуск? — напирал мужчина.

— В отпуск. А вы кто такой? — осмелился Борис.

— Я? Давайте знакомиться. Драматург Лавренков.

— А-а… Меня Борисом звать.

Через пять минут разговора с любопытным соседом со. странной профессией, о которой Боб где-то слышал, но что такое — не знал, он уже стал доверять ему и разговорился вовсю. И поскольку думал он сейчас о своей деревеньке, о родных, о Синей женщине, то и рассказал, как давно не был у отца, как захирела его родина, потому что все уезжают. И даже намекнул, что пора бы ему жениться, завести хозяйство, да вот беда, привык путешествовать. Боб даже немного удивлялся себе: что это вдруг разговорился с первым встречным? Но рассказывать ему было хорошо, и он то вспоминал детство, то армию, то переключался на будущее. Так просидели они часа два. Рыжеусый драматург больше спрашивал и так уточнял непонятное, что Бобу надоело повторять одно и то же. Хотя Лавренков о себе не говорил, но Боб понял: ох и умный мужик! Не зря весь седой.

После ресторана они уже держались вместе. Боб очень коротко обрисовал благодатную жизнь сезонников, рассказал пару смешных случаев, но эта тема его не привлекала. Тянуло на раздумье о доме. Собеседник очень хорошо понимал Боба, и Боб рассказал и про Анютку, как ее в детстве кабан покусал и у нее шрамы теперь на лице, и она, поди, из-за этого замуж не может выйти. Потом, наконец, отважился и спросил у внимательного слушателя, что это за профессия такая — драматург. Он предполагал, что его новый знакомый работает по части тяжелой промышленности. Такая уж ассоциация возникла у Боба.

— Я, брат, пьесы пишу. Ты в театр-то ходишь?

— Да нет, не приходилось, — сознался Боб, — все руки не доходят.

— Ноги, — уточнил Лавренков.

— Точно! — рассмеялся Ахмылин. — Знаете, я ведь тоже первый раз драматурга живьем вижу.

Они оба посмеялись, и тут объявили посадку на Москву.

— Вот я и дождался, — сказал новый знакомый, — мой рейс. Ты вот что, Борис. Будешь в столице — заходи ко мне! Я буду очень рад. Поговорим! Идет? — и он написал Бобу свой адрес. — Если что, пиши. Отвечу с удовольствием!

Боб смутился. Он вдруг вспомнил эти пять зим, прожитые в Красноярске. Бывало, гнали даже из подъездов, не то что переночевать пускали или в гости приглашали. Однажды за пьянку его выселили из общежития, и он целый месяц ночевал где придется. Случалось, и в подвалах… А тут — «с удовольствием!». Будто товарища. II познакомились-то всего часа четыре назад…

— Ты не стесняйся! — убеждал его Лавренков. — У нас, брат, москвичи — народ гостеприимный. Заходи!

Боб проводил драматурга до аэродромной калитки, а потом долго стоял, облокотившись на забор, и ощущал, как подступает одиночество. Вот ведь, встретились просто так, поговорили, а расставаться уже грустно. «Даже и сезона одного вместе не были, шурфа не вырыли, а уже будто кореш…» — думал Боб, провожая глазами взлетающий московский самолет.

Ночь Боб провел в аэропортовском кресле. Дремал, прислушивался к голосу диспетчера, вспоминал драматурга и втайне ждал, когда заступит на дежурство та Синяя женщина.

Она пришла часов в девять, прекраснее, чем вчера. Чувствовалось, за ночь она хорошо отдохнула. Боба она заметила сразу, глянула только и все. Не кивнула, не улыбнулась. Он поерзал в кресле, хотел поправить лохмы на голове, но их не было. А когда в следующий раз поднял глаза на барьер «Старший диспетчер», то чуть не задохнулся.

Синяя женщина манила его к себе пальцем!

На дрожащих ногах Боб прибрел к барьеру, но сказать ничего не мог.

— Куда надо-то? — торопливо спросила она и осмотрелась.

— Никуда, — криво улыбнулся Боб.

— Я спрашиваю, билет тебе до куда? — с нетерпением переспросила Синяя женщина. — Деньги давай, паспорт.

— Мне не надо билета… — ничего не понимая, пролепетал Борис.

— А что тогда трешься здесь?

— Улететь хочу…

— Ну так давай деньги! — вышла из себя диспетчерша.

Наконец до Боба дошло. И оттого, что вчерашний его широкий жест попросту приняли за взятку, он разозлился и вскипел.

— Мне не надо вашего билета! — крикнул он, задыхаясь от обиды. — Плевал я на ваш билет! Ну при чем здесь билет?

Синяя женщина рассвирепела, как кошка. Растрепалась вмиг вся и поблекла.

— Не аэровокзал, а ночлежка! — вопила она. — Запускают всяких ханыг и бичей сюда!

— Это кто, я ханыга?! — ринулся Боб в наступление, на ходу подбирая слова. — Да я… целое лето пахал как лошадь! Ишь! За людей нас не принимает! — он не заметил, как заговорил во множественном числе. — Мы в тайге сидим! В воде по колено! Мы отдыхать хотим! По-человечески! А нас тут как встречают?! Это кто ханыги? Да про нас… может, книгу напишут! — Боб опять чувствовал, что его понесло, но от обиды и злости собой не владел. — Бичей запустили? Выходит, мы не люди, а так себе, скотина?!

— Милиция-я! — крикнула диспетчерша и отскочила от барьера, словно опасалась, как бы лысый тип не набросился на нее и не впился зубами в горло.

Это слово привело Боба в себя. Он скрипнул зубами, прихватил свой чемодан и кинулся вон. Едва отдышавшись, Боб стал проклинать свою дурную голову. Вспышка гнева прошла, и теперь Боб стал противен самому себе. Он брел по улице и проворачивал в памяти сцену неожиданного скандала. Когда дошел до места, где Синяя женщина ни за что так тяжко оскорбила Боба, вновь разозлился: «Какие мы ханыги? Ну пьем, так на какой ляд мы пашем по целому лету? Мы не ходим и копейки не сшибаем. Я голодать буду, но сам никогда не попрошу! Привыкли всех под одну мерку. Если пьяный — значит, ханыга. А настоящий бич — не ханыга! Он такой же трудяга. Да еще какой трудяга!»

Эти мысли преследовали Боба целый день. Он больше не вернулся в аэропорт, и его, наверное, давно вычеркнули из драной тетради. Страшно хотелось выпить, но он боялся, что если выпьет, то обязательно пойдет разбираться с Синей женщиной, и снова будет скандал, и тогда без милиции дело не обойдется. Он заходил в магазины, становился в очередь, но в самую последнюю минуту передумывал и уходил. «Опять к тому милиционеру попаду, а он мне ремешок свой отдал…» — думал Боб. Хотел сходить на квартиру к Шуре Михайлову и рассказать о своих злоключениях, но сообразил, что Шура наверняка пьяный в стельку, а жена его, поди, колотит лежачего. Вспомнил Боб вчерашнего доброго драматурга, и так ему плохо стало! «Есть же на свете хорошие люди, — думал он, — адреса дают, в гости просят зайти, а здесь… Плохо, что мало живет на земле этих драматургов. Драм много, а драматургов мало…»

«Вот бы кому про жизнь бичевскую рассказать! — осенила Боба мысль. — Он бы понял. Тут такая драма! Лучше и искать не надо. На самом деле! Вот бы книгу про нас написать? Показать бы всем, как мы работаем и как — живем. А то кто про нас знает? Одна милиция да такие вот диспетчерши. Расписать бы, как мы там жизнь в тайге осваиваем! А то каждый тычет в глаза — ханыга! Сами не лучше этих ханыг. А что если…» — Боб аж остановился, пораженный светлейшей мыслью. Какую бы он службу сослужил своим товарищам по инструменту! На века бы заказал всяким обзывать и оскорблять.

«А что если поехать к нему, — осторожно начал изучать идею Боб. — Рассказать все и попросить написать, а? Хоть книгу, хоть драму, какая разница. Такое геройство неописанным пропадает!»

И как всегда, захваченный собственной идеей, пусть наполовину фантастической, Боб начал медленно претворять ее в жизнь. Здесь уж у Боба все шло в жертву. Пять лет назад в вагоне поезда он так же загорелся идеей поехать за «туманом», проскочил мимо своей станции и… Сейчас опять была похожая ситуация, опять Боб собирался ехать мимо своей станции.

3

Вопреки всем законам, Боб отправился поездом. Очень уж не хотелось видеть ненавистную Синюю женщину. Крысу и весь Аэрофлот. Боб взял купе и вначале хотел основательно выспаться, но не смог. Под ежиком коротких волос мысли буквально путались, лезли наружу. За дорогу Боб решил полностью обдумать все своп рассказы, чтобы, когда драматург начнет писать, ему было легче. А с ним, думал Боб, он всегда найдет общий язык. Ведь всего четыре часа поговорили, а он уже другом стал. Все знает и все понимает.

Боб сосредоточился и стал думать. Сразу же представился ему землепроходец, здоровый, как Илья Муромец, и руку у козырька держит, вдаль всматривается. А вокруг горы, тайга! Туману-у-у! Причем, туман обязательно должен быть голубой, хотя Боб такого сроду не видел, в тайге туман все какой серый или уж белый. А для пущей правдоподобности таежный путешественник пусть носит рваную энцефалитку, вымазанную в глине, и болотные сапоги. А под брезентухой обязательно свитер, толстый, водолазный, как у начальника участка. В руках, как полагается, палка и рюкзак за спиной.

Нарисовав таким образом бича-землепроходца, Боб отставил его, как картинку, в сторону и поглядел. Вроде бы красиво, но что-то лишнее и чего-то не хватает. Убрал палку и вложил суровому путешественнику в руки кайло — лучше стало. Потом пришлось убрать свитер: ни у одного горняка такого не было. Откуда взяться? Если и был, так за зиму продали… Затем Боб сменил лицо, не подходит. Слишком уж пижонистое, как на плакате возле геологоуправления. Физиономия Семы Мыльникова подходила как раз: круглые навыкат глаза, небритые впалые щеки, губы как два пельменя, а изо рта луком пахнет. Туман вроде бы тоже лишний, но без него нельзя, думал Боб, весь смак пропадет.

Далее его фантазия понеслась без задержки. Чего-чего, а свою работу он мог обсосать. Кайло схватил — бац-трах, искры сыплются, пот в глаза, вылез из шурфа — черный весь, поспал, пожрал и снова. Сверху мокро, снизу сыро, комары, холод и так далее. Во работа! А потом ка-ак в Красноярск выбрался! Месяц-два не жизнь, а малина! Дамы-принцессы вокруг снуют. Крокодилы всякие и все прочее! Откровенно сказать, те дамы, которых знал Боб, не походили на принцесс, да и крокодилов он ни разу в жизни не видел, но сейчас это не имело значения. Главное, так где-нибудь было, по крайней мере, Сема рассказывал, за пять лет все уши прожужжал.

Боб хотел думать дальше, но после этих двух месяцев ничего выдающегося не вспоминалось. Ну, кочегарка в яслях, ну, овощная база, где всегда на бутылку заработать можно да еще и задарма луку поесть… Об этом Бобу ни думать, ни говорить не хотелось. Да и зачем думать, когда деньги есть, место в вагоне откуплено и ресторан поблизости?

Размышляя таким образом, добавляя к размышлениям новые детали, Боб катил в столицу. Промелькнула родная станция, где скорый даже не останавливался, потом Урал, разные города с людьми и вокзалами. К концу третьих суток Боб подъезжал к Москве.

И тут ему испортили настроение.

Боб сидел в вагоне-ресторане и, так как до Синей женщины было далеко, позволил себе немного выпить. Стало так приятно! А почти сложенный дифирамб о бичах показался таким гениальным, что Боб встал и крикнул ни с того ни с чего:

— Да таким, как мы, памятники ставить надо! Елки-палки! А она — ханыги!

Посетители обернулись к нему, но смолчали. Боба это вдохновило: он покрутил головой, высмотрел сидящую в углу женщину и подозвал официанта:

— Ей, — он показал на избранницу, — шампанского, а мне еще водки!

— Не дам! — отрезал тот. — Хватит. К столице подъезжаем.

— Это как же так?! — закричал Боб. — Я платить буду! — и вынул из кармана пачку денег.

Но официант повернулся и скрылся в кухне.

— Эй ты! — кричал Боб. — Давай! Я женщине хочу поднести!

Окружающие продолжали с интересом смотреть на него, а женщина в углу покраснела, схватила сумочку и убежала.

— Идите-ка отдыхать, — посоветовал кто-то.

— Будете кричать, милиционера позовем, — пригрозил другой. — Милиционер быстро памятник поставит.

— Это за что еще? — спросил Боб. — Я порядка не нарушаю!

— Не вмешивайся ты, — послышался сердитый женский голос. — Не видишь, ханыга, только переодетый. И нож, как пить дать, в кармане…

От таких слов Боба заколотило.

— Я?! — крикнул он и ударил себя в грудь. — Я?!

— Прекратите! — сказал официант, очутившийся поблизости. — Не портите людям настроение!

— Я в тайге… — привычно начал Боб доказывать свое право на человеческий отдых, но не договорил. Официант молча взял его за локоть и потащил в тамбур. Слов у Боба не хватало, и он только шевелил губами и белел.

А когда поезд подходил к пригороду столицы, он лежал на своей полке и плакал. «Что же они так все на меня?.. — с жалостью к себе думал Боб. — Не поганый же я, не шваль какая-нибудь. Такой же человек, как все…»

От таких мыслей становилось еще хуже.

Перед выходом из вагона Боб вытер лицо, собрал вещи и, покидая неприветливый поезд, со злостью сказал:

— Ну подождите! Узнаете еще… узнаете! Я докажу!

В Москве шел дождь. Боб разыскал дом драматурга, зашел в подъезд и привел себя в порядок. Ему хотелось выглядеть хорошо, произвести впечатление на Лавренкова. Там, на Красноярском аэровокзале, он вел себя немного развязно: пальто, пиджак и рубаха — все расстегнуто, штаны свалились на ботинки да еще обтрепанная фуражка… Боб подошел к нужной двери и осторожно надавил звонок. Приготовился, сделал серьезное лицо, хотя в этот самый момент у него шевельнулась мысль: «А вдруг спросит, за каким чертом я притащился и время отрываю? Я-то сезонный, а он, поди, весь год вкалывает». Однако к двери, было слышно, никто не подходил. Выждав минуту, Боб позвонил еще, теперь длиннее. Тишина. «Дома нету. Эх, жаль!» — подумал он и еще раз даванул на пуговку на косяке. Потоптался на коврике подле двери, не зная, что делать, и уже хотел взять чемодан и шагать вниз, как соседняя дверь позади него с треском распахнулась. Боб сжался: «Что, скажут, надо тебе здесь? Пошел вон!» Но мужской голос вежливо спросил:

— Вы, наверное, к Александру Михайловичу?

Боб развернулся и увидел парня, примерно ровесника.

— Я к драматургу Лавренкову. Он просил зайти…

— Его сейчас нет. Будет или сегодня к вечеру, или завтра, — парень извиняюще смотрел на Боба.

— Эх, жаль, — протянул Боб.

— А вы проходите ко мне, — предложил парень, — у меня и подождете. Не на лестнице же стоять.

Боб помялся и согласился. Парня звали по-деревенски просто — Степаном. Он раздел гостя и провел в комнату.

— Я там на кухне занимаюсь, — сказал хозяин. — Жена скоро придет, а вы пока почитайте что-нибудь. Книги — вот, — он показал на шкаф и ушел.

Боб удивился. И не тому, что парень что-то варил на кухне и готовился к приходу жены. Это было нормальным, семья, значит, путевая. Изумило Боба то, что хозяин взял вот так запросто и оставил его одного в комнате. Такого он в своей практике не встречал. Боб застеснялся, и, словно заметив это, парень крикнул из кухни:

— Выбирай там, что хочешь!

Гость приблизился к шкафу и ахнул. Книг! Море! Куда столько? Где же их прочтешь? Припек сколько лет возит с собой всего ящик и то ни одной не прочитал. Бобу читать не хотелось, но он все равно стал перебирать книги, не глядя на названия. «И зачем столько барахла люди набирают? — думал он. — Нет что-нибудь путевое купить». «Три мушкетера» — прочитал Боб и вытащил толстенный том килограмма на два. Писали скучно и заковыристо. Ни одной хохмы. Он через строчку прочитал лист, и тут вошел хозяин.

— А! Мушкетеры! — заговорил он. — Тоже ничего!

— А кто они такие? — спросил Боб. — Не русские, что ли?

— Французы. Искатели легких приключений, — объяснил хозяин и с любопытством посмотрел на гостя, словно спросить что хотел.

— Ну и нашли? — поинтересовался Боб.

— Что им было не находить. Ужин женам не готовили, — говорил парень, а сам поглядывал на кухню. — Наоборот, искали вдовушек и жили на их содержании. Работа у них была тоже временная. Читаешь, так они временем располагали как хотели. Дрались да пили. А тут утром на работу, вечером дома и так весь год.

— Ты смотри! — сказал Боб. — И у французов бичи есть.

— Бичи! — рассмеялся Степан. — Как вы точно сказали. На самом деле бичи!

Боб тоже разулыбался:

— Обязательно прочитаю! Как они там, интересно, живут? Как мы или по-другому?

— Их нет уже давно! — пояснил Степан. — Вымерли.

— Не может быть?! Как это — вымерли? — забеспокоился Боб и стал листать книгу.

Парень снова ушел на кухню, а гость начал читать. Не нравилось, что писатель писал слишком длинно, со всякими ненужными разъяснениями, и Боб подумал, что надо бы подсказать драматургу, пусть он излагает коротко и остро. Без всяких там тю-тю-тю. Например так, если писать про всякие семейные дела: «Сема Мыльников по кличке Жлоб был красивый мужик и здоровый как черт. Бабы от него были без ума и не только поварихи ила с базы бухгалтерши, а и все подряд. Он женился раз десять в общей сложности. До меня раз пять уже успел. Он их всех сам бросал и сматывался в тайгу. Они его любили-и! Ужас. Особенно с осени, когда у Семы деньги были. Потом, правда, ругались на него, когда он стаскивал у них какую-нибудь тряпку и продавал у магазина. Одна даже выхватила у него из рук кофту и стала лупить Сему по морде. А кофта та была паршивая, и ее никто даже за трояк не брал. Жены ему попадались не все плохие. Была одна у него, красивая и добрая. Сроду никогда не крикнет. Такой суп варила! Когда он у нее проживал, то мы к нему в гости пожрать ходили. Она всех нас кормила и не ворчала, как баба Шуры Михайлова. Та, мы чуть на порог, сразу давай не на нас ругаться, а на Шуру, да еще и колотить начнет. И что Сема ее тоже бросил, так сам, дурак, виноват. Я бы с такой…» — на этом Боб остановился. Он не хотел, чтобы драматург писал как будто от Боба. Он остановился, но подумал, что вот, мол, чуть-чуть сказал, а уже все ясно. Он отлистал несколько страниц и снова стал читать. Писали про драку на шпагах. И тоже длинно, со всякими отступлениями, когда требовалось: хрясть промеж рог, тых — под дых и точка! С копылков долой. А если не можешь кулаком уговорить, так лом в руки. А против лома нет приема.

Боб вполне представлял драку, хотя сам в жизни ни разу не дрался. Видел, да и то из-под кровати. Мужики в общежитии возню устроили между собой. Боб кинулся разнимать, но его кто-то засунул под койку, может, и Сема спасал. Комендантша милицию вызвала, а мужики разбежаться успели, как всегда. Милиция приехала, достала Боба и увезла опять ни за что на пятнадцать суток. _ Зато он столько наслушался про эти драки! Много горняки, конечно, врали, но рассказывали здорово. Все получались такие ловкие, даже боксеры попадались. Никто фингала сроду не носил, а только противникам наставлял. Один, правда, мужик любил рассказывать, наоборот, сколько раз его били, как, чем, где и за что. Получалось — везде. А на вид он и задирой-то не был. Так себе…

Боб положил книгу на место и оглядел комнату. В углу у окна стояла штуковина с большой доской, которые он видел в камералке у геологов. На ней чертили разные чертежи. И здесь тоже был прикреплен лист бумаги. Боб заглянул: какой-то прибор, разрезанный пополам.

— Интересуетесь? — спросил Степан, неожиданно появившийся в дверях. Боб вздрогнул и отшатнулся.

— Так… — протянул он. — Полюбопытствовал только…

— Я вообще-то историк по профессии, — сказал парень. — А это так, увлекся. Делаю дома помаленьку.

— А-а! — одобрительно протянул Боб. — Хобби, значит. У нас один мужик из сучков зверей строгает. Стра-ашных! Студент один с ним работал, так целый рюкзак увез домой, а остальных мужик в печку покидал, когда в «жилуху» выбирались. Это, говорит, хобби у меня.

Боб заметил, что Степан, не в пример драматургу, совсем его ни о чем не спрашивает. Этим он окончательно покорил Боба, и его потянуло на откровенность. Только он собрался рассказать цель своего приезда, как зазвенело в передней. Пришла жена парня. У гостя сразу пропала охота разговаривать. Он вспомнил жену Шуры…

— Кто у нас? — услышал Боб.

— К Александру Михайловичу парень пришел.

— Знаешь, я в обед видела Александра Михайловича. Он сказал, что только через неделю приедет. Премьера его спектакля где-то аж в Архангельске. Он просил за котом последить, — сказала жена и заглянула в комнату. Поздоровалась, улыбнулась и укоризненно добавила мужу: — А ты, конечно, не догадался даже чаем напоить гостя.

— Мы сейчас за стол сядем. Я приготовил, — оправдывался парень.

Бобу вдруг стало не по себе. Жена парня ему понравилась, не ругается… Его смутило другое. Он не привык к такой обстановке, почувствовал себя лишним и не потому, что мог помешать счастливому одиночеству мужа и жены, ценность которого Боб представлял, а потому, что они могли запросто обойтись без него. Зачем он им нужен, приехавший неизвестно откуда и неизвестно зачем? Не было бы его в Москве и в этой квартире, все было бы так же, ничего не изменилось. Что Боб может дать им? Рассказать, как вольготно живут сезонники? Или десяток смешных историй? Но ведь от этого ничего не изменится. Боб останется Бобом. Доказать, что он не бродяга и не ханыга? Так они и не покушались обзывать его, и наверняка так даже не думают.

Боб засобирался. Парень не задерживал, хотя посожалел, что не догадался предложить чаю.

— А где вы остановились? — спросил он.

— В гостиницу пойду.

— Ну если не устроитесь — приходите. Обязательно, — жена парня согласно кивала головой. — Да! Если хотите — можете взять мушкетеров.

— Не-е, скучно пишет, — сказал Боб.

— Тогда Шукшина. Он не скучно пишет, — улыбнулся парень. — Возьмите, мы с женой уже прочитали.

Бобу принесли книгу, он взял ее, повертел и спросил:

— А как потом?..

— Занесете, — просто ответил парень. — К Александру Михайловичу придете и занесете.

Боб простился и ушел.

В гостиницу Боб, конечно, не попал. Расстроился, но только не из-за этого. Не хватало терпения ждать драматурга целую неделю. Что делать в незнакомом городе Бобу? В Красноярске он бы пошел с друзьями в пельменную или закусочную. А в них время летело быстро. Напился — проспался — день прошел. А тут куда сунешься? Милиция на каждом углу… друзей нет… И тогда Боба осенило: «В ресторан! Пить не буду, по-человечески отдохну. А шампанским одарить и так можно». Но тут же вспомнилось фиаско в вагоне-ресторане, и Боб засомневался. «Но я же пить не буду! — убеждал он себя. — Поем хорошенько и все».

Ресторан разыскался быстро. Боб еще раз приказал — не пить — и пошел к двери. Однако она не открывалась, только глухо ухнула запором изнутри. Через чисто отмытое стекло видны были жующие и танцующие люди, отчего ему захотелось есть. Боб постучался, и за стеклом появился человек.

— Чего тебе? — спросил он.

— Слышь, друг, пусти, есть хочу. Деньги имеются — во! — и Боб показал пачку пятирублевок.

— Ты откуда такой? — недоверчиво спросил парень.

— Из Сибири, браток, из тайги, — обрадовался Боб.

— Оно и видно, — буркнул парень и ушел.

За дверью рявкнула музыка. Он ждал с минуту. И вот впорхнувшая в тамбур дама, беленькая, лет сорока, ловко щелкнула запором и раскланялась.

— Прошу вас, пожалуйста! — заворковала она, пропуская Боба вперед. — Мы очень рады принять гостя из далекой Сибири! В Москве любят и чтут вас, а особенно северян!

— Я оттуда и есть, — подтвердил Боб, — с самого Севера!

— Изумительно! — воскликнула дама и махнула полотенцем. Тотчас оркестр заиграл «Увезу тебя я в тундру…», а дама помогла снять пальто и повлекла в зал. Тут же нашлось удобное место, причем за столиком на четыре персоны сидела, скромно потупясь, девушка. «Ого! — подумал Боб. — Принцесса-то вот она, готовенькая!» — и уселся в искусственный бархат кресла.

— Вам удобно? — ласково и как-то по-домашнему спросила беленькая дама.

— Ничего так, путево, — подтвердил Боб. — Только накурили тут у вас. Тошнит…

Дама быстренько вышла в центр зала и объявила:

— Уважаемые гости! Нас посетил товарищ с далекого и самого крайнего Севера. Он не переносит дыма и хлопков шампанского. Уважим дорогого гостя! Воздержимся от курения и хлопков! — и так улыбнулась, что многие враз побросали сигареты и стали рассматривать диковинного гостя.

— Да! Хорошо здесь встречают, — поделился Боб впечатлениями с девушкой-принцессой и подумал, что пора бы заказать какую-нибудь музыку и чтобы играли ее весь вечер. Но какую, Боб не знал.

Принцесса чуть оторвала глаза и вновь опустила их в свой бокал. Внутри у Боба что-то зажглось, руки мелко затряслись, и он вспотел. Парень ловко подскочил, то ли тот, что разговаривал с ним у двери, то ли другой, поправил фужерчики на столе, мягко спросил:

— Что будем пить?

— Ничего! — ответил Боб, радуясь, что и желания даже нет нарушить обет. — Я есть хочу, понял?

— Для начала есть коньяки: армянский, мартель… — продолжал парень.

— Мне, друг, для начала и конца нужно чашку супа с мясом и хлеба побольше. Я не пью. Бросил. Зарок дал.

— Не понял вас, — сказал парень, и Боб заметил, как встрепенулась принцесса.

— Чего здесь не понимать! — удивился Боб. — Человек пить бросил — радоваться надо вашему брату. Возни меньше.

Парень бесшумно исчез, а Боб стал искоса рассматривать соседку-принцессу. «Да! — восхищался он. — Бывают же такие! Эта, пожалуй, почище Синей женщины будет! Ну и везет мне, как в Москву приехал!» Официант, однако, не появлялся, а вместо него на серединку-пятачок снова вышла беленькая дама и махнула платочком. Все вдруг изменилось. Оркестр шарахнул как скорый поезд, посетители вновь закурили и стали усиленно дымить, а принцесса! Принцесса фыркнула, сверкнула глазами и вмиг стала походить на разъяренную Синюю женщину и на Крысу одновременно.

Через двадцать минут Бобу надоело нюхать пищу в чужих тарелках, слушать оркестр. Он потолкал на столе солонку, втянул сизое облако дыма, закашлялся и пошел в гардероб за пальто. Выходя, услышал:

— Пожрать в столовую ходят…

— А где она? — спросил Боб и оглянулся. За спиной никого не было.

Раздосадованный Боб приуныл. Вспомнилось, что ждать драматурга надо целую неделю, а тут еще есть так хочется. Второй раз из ресторана выпроваживают. Пошел искать столовую, а там! Продавали на разлив какой-то портвейн, белый и крепкий… С тоски Боб залез без очереди. Давали только в стаканы и с прицепом в виде сырых яиц. Он с детства не мог терпеть их и, чтобы яйца не раздражали, скатывал их в уголок за пальму в бочке.

— Ты что же, инкубатор открыть хочешь? — спросил подсевший к Бобу мужчина в рабочей спецовке.

— Не ем, — сказал Боб.

— Напрасно. Между прочим, одно яйцо заменяет триста граммов мяса. А у тебя тут на пару килограммов наберется, — подсчитал незнакомец. — Откуда сам?

— Из Сибири. Отдыхаю, можно сказать, и выполняю одно важное поручение.

— Хорошее дело, — отметил человек и вмиг завоевал доверие Боба. Он тут же принес еще четыре стаканчика и предложил любителю сырых яиц выпить с ним. Тот не отказался, выпил, потряс головой и участливо спросил:

— Я извиняюсь, а что за миссию на тебя возложили?

— Сам дошел! — ударил кулаком себя в грудь Боб. — Не накладывали. Хватит, думаю, сносить нам всякие оскорбления. Пора всем узнать, какую пользу мы приносим, как пашем в тайге! Пусть не кричит каждый… каждая… ханыги! Пьяницы!

— О-о! Святое дело! — воскликнул незнакомец и обнял Боба. — Давно пора! Какие мы ханыги?! Это кто здесь сказал, что мы — ханыги? Ну?.. И что же ты решил?

— Попросить одного знакомого драматурга книгу про бичей написать! — выпалил Боб.

— Дай я тебя поцелую! — крикнул незнакомец. — Только не просить надо, а заставить! Именно заставить! Они нам, народу, служат, все эти драматурги и поэты! Заставить!

Здесь Боб не согласился.

— Заставлять нельзя. Он мужик хороший! Он сам все поймет.

— Ну так давай обмоем будущую драму! — быстро пошел на уступку любитель яиц. — За одно и гениального драматурга!

Взяли и обмыли.

— Он, знаешь, какой человек?! — мечтательно произнес Боб. — У него и сосед путевый такой! Книгу прочитать дал. Про Шукшина…

— Не про, а Шукшина! Очень существенно, — поправил незнакомец.

— А драматурга ты знаешь? Лавренков его фамилия?

— Кто его в столице не знает! — развел руки приятель. — Вся просвещенная Москва его знает и весь зарубеж. Действительно — мужик! Я на его драмы каждый день хожу. Сколь смотрю, столько и плачу! — незнакомец всхлипнул. — В театрах как в трамвае — давка. По головам лезешь, но смотришь. Все руки обступают в толпе!

Столовая закрывалась, когда их попросили выйти. Незнакомец выгреб яйца из-за пальмы, аккуратно сложил их в кирзовую хозяйственную сумку. Одно закатилось далеко, и любителю яиц пришлось становиться на четвереньки. Расставаясь, незнакомец приглашал Боба в гости, целовал его, клялся в вечной дружбе и наконец попросил пятерку на трамвай. Боб, вдохновленный появлением соратника, отвалил ему десятку, и они расстались. Ночевал счастливый Боб неподалеку на садовой скамеечке.

«Зачем я пил? — мучился утром Боб и не мог пошевелить звенящей головой на неуправляемой шее. — А клялся, божился, эх!» Вспомнил вчерашнего друга — любителя яиц… Бобу стало противно. Почему-то красноярская Крыса вспомнилась, ее зазывной медовый голосок и ярый басовитый мат. Он передернулся от омерзения и отправился болтаться по городу. Началась пора томительных ожиданий. Боб едва стерпел до вечера. А вечером снова зарулил в знакомую столовую. Любитель яиц был уже там и, увидев Боба, кинулся навстречу. Он суетился вокруг, познакомил с двумя своими товарищами, угодливо подносил вино, философствовал, восхищался и трепался почем зря. Спутники его в унисон повторяли то же, а Боб не пьянел и с прежним чувством омерзения наблюдал за ними. Сегодня Бобу и говорить не хотелось. Он угрюмо молчал и пил.

Когда столовая закрылась, новоиспеченные друзья Боба вывели его на улицу и поймали такси.

— Теперь ко мне в гости! — объявил любитель яиц и широким жестом открыл дверцу.

Ездили где-то очень долго. Было совсем темно, когда они остановились и Боб рассчитался с безразличным таксистом, который укоризненно покачал головой и проводил его взглядом.

В хорошо обставленной квартире было уютно и тепло. Боба окружили заботой и вниманием. Советовались с ним по каким-то вопросам международной обстановки, наперебой угощали, но Боб только тяжело водил непослушными глазами и хмурился.

— Этот человек, — выступал с пафосом любитель яиц, — расскажет всему миру, что он не ханыга! Что он честный человек и великий труженик на благо нашего общества! Вы посмотрите, в каких невыносимых условиях он работает. В суровом сибирском климате, в грязи… Он пять лет не видел женщин! И мы, его верные друзья и поклонники, предоставим ему возможность испытать настоящую женскую ласку!

«Ах ты Крыса! — думал Боб. — До чего же ты противный. Эх, нет Семы. Я бы попросил его съездить тебе по роже. Нет! Я бы сам тебе дал. Сема еще и бить откажется, потому как сам любит выступать так же, как ты. И Припек тоже со своими стихами…»

— Он пашет как лошадь, когда мы в городе живем как в раю! Нашу овощную базу не сравнить с его условиями, хотя мы! Хотя мы похожи, как братья! Мы пожираем его труд и заслуги! — потряс он кулаком в воздухе.

Боб уже дремал и лениво думал: «Я сам пожираю свои заслуги».

— Он нужен обществу как воздух! Без таких героических личностей оно погибнет! — разглагольствовал хозяин.

«Не нужен я никому… никто без меня не погибнет… живет ведь сосед драматурга и без меня. Я — нуль. Я пустое место… Я нужен вам… мои деньги нужны… да вы, сволочи, еще страшнее меня…»

Потом появилась какая-то женщина. Она была похожа одновременно и на Крысу, и на Синюю женщину, и на даму-принцессу из ресторана, и звали ее странным нерусским именем. Женщина так обнимала Боба, что с него слетел пиджак и куда-то исчез. Она что-то шептала ему на ухо, но отбиться от нее Боб уже не мог. Привиделась ему Анютка, убегающая от черной рассвирепевшей свиньи, а потом уснул он.

Приснился ему кошмар. Будто он везет весной толстую книгу про бичей. Оформление! Шик! Как у мушкетеров. На корке фуражка Боба нарисована и два скрещенных кайла. И будто все сначала довольны Бобом, книгой, но потом начинают его страшно ругать и ненавидеть. Сема в драку полез, а Шура сожрать его хочет. Пекарь Сотников тут же, ухмыляется и натравливает всех бичей на Боба, чтобы те били его. «За что?! — кричал он. — Я порядка не нарушал! Я вас прославил! Смотрите!» — и листает книгу. А с ее страниц глядят мерзкие рожи любителя яиц, Крысы, и Сема тут же, и Припек. Как на фотографии, стоят кучками, внизу даже подписи заметны. «Ты какими нас разрисовал? — кричит Сема. — Предатель ты и трус. Лучше бы тебя в шурфе разорвало на мелкие куски или красноярские крысы растерзали. Вместо славы-то — опозорил…» Заметил еще Боб в кричащей толпе лицо одно, доброе, умное и грустное. «Вы уже приехали?» — хотел спросить Боб, но не спросил. Лицо исчезло…

А проснулся Боб от сильного холода. Огляделся — лес вокруг. «Неужели мне все приснилось? — с радостью подумал он. — Ох, не буду больше пить! А то уж что попало делается…» Пошарил карманы. Не приснилось. И пить больше не на что было. Пусто. Пиджака и пальто нет, чемодан пустой. Только фуражка гражданской авиации с плетеным золотым ремешком целехонькая. Заботливо кто-то под голову подложил, чтобы на земле сырой не лежала голова. Боб по привычке натянул ее, но потом снял, рассмотрел вылинявший верх с дырками от гвоздей и сунул в чемодан. «Я же про них хотел книгу сочинить, — горестно размышлял он, — а они своего же обобрали. Человека бы только от дела оторвал… Хорошо хоть чужую книгу не украли, а то как бы я смотрел в глаза тому парню…»

4

Днем солнышко пригрело, и Бобу стало теплей. Он сидел на скамейке Казанского вокзала, отрешенный взгляд скользил, не задерживаясь, по огромному гулкому залу и губы шевелились, словно Боб Ахмылин. молился или думал вслух. Он был в грязной белой рубахе, неумело завязанный галстук оттянулся и обвивал шею, как петля у обреченного на повешение. Брюки, вымазанные битумом, стояли колом, и к ним прилипли сухая трава, белые нитки и всякая всячина. На лысом черепе вздулись и пульсировали кривые синие жилы, руки подрагивали, оттопыренные уши просвечивали и краснели на осеннем солнце. Он резко выделялся среди пассажиров и не только внешностью и состоянием костюма. Одновременно злость, боязнь и разочарование проступали в том, как он смотрит, как лежат его спутанные крупными венами руки, и даже завернутый в пропеллер воротник подчеркивал его несовместимость с окружающими людьми.

Боб несколько раз вздохнул глубоко и встряхнулся. Хотелось пить, и он отправился искать воду. В нише у туалета из стены торчал медный зеленый кран, откуда в замусоренную раковину капала вода. Боб по привычке хотел напиться прямо из крана, однако за спиной услышал:

— Паренек! Возьми стаканчик. Так же неудобно, да и кран грязный.

Боб обернулся и увидел пожилую женщину. Она протягивала ему тонкий чайный стакан.

— Возьми-возьми, — говорила она.

Он выпил несколько стаканов. Пить из прозрачного стакана было приятно и вода казалась вкуснее. «Какая мелочь вроде бы, — подумал он, — дала старуха посудину, а уж свободнее себя чувствуешь». Боб вернул стакан и улыбнулся женщине. Та покивала ему, мол, попил и хорошо. После такого ему захотелось привести себя в порядок. Зайдя в туалет, он тщательно вытер брюки, отмыл ботинки, хотел подтянуть галстук, но не вышло, да и лишним казался теперь измятый тряпочный клинышек. Боб снял его и сунул в урну.

Прихорашиваясь перед туалетным зеркалом, он ничуть не стал выглядеть лучше, но внутри у Боба появилась уверенность, что он не так будет бросаться в глаза и не так будет выделяться среди других пассажиров. Успокоенный, вернулся на место. Чемодан, конечно, никто не утащил, и его краешек дивана никто не занял. Боб сел, погрыз ногти, раздумывая, чем бы это заняться. Вспомнил про книгу, что с фуражкой лежала в чемодане. Вернее, не сам вспомнил: мужчина рядом вот уже несколько часов не отрываясь читал и натолкнул Боба на такую мысль.

С первых же страниц Шукшин Бобу понравился. Про деревню, а она ему вспомнилась сразу, как ножом по сердцу. И от слов, написанных просто, и от героев — простых сельских мужиков с юмором и веселой разбитной жизнью ему уже не хотелось отрываться. Боб сначала улыбался, а затем начал хохотать в местах, где находчивый писатель так закручивал! Упасть можно. Однако концы рассказов были не смешные. От некоторых грустно становилось… Портрета Шукшина в книжке не оказалось, но он почему-то представлялся Бобу не таким веселым, как его рассказы, а задумчивым и серьезным. На драматурга походил.

«Калина красная», — прочитал Боб очередное заглавие и не мог уже оторваться и пропустить хоть одну строчку.

Боб никогда не отличался сентиментальностью. Мужики, правда, похихикивали, слушая его рассказы про деревню и Анютку, — несерьезно, дескать, сопли распускаешь. Однако это не было его слабостью, просто так уж всегда вспоминается юность, хоть у кого какая. Ко всему другому Боб относился грубовато, а иногда эта грубость специально подчеркивалась им, чтобы не торчать белой вороной. А здесь события последних дней так подействовали, что, дочитывая повесть, Боб то и дело проглатывал тугой комок в горле и чувствовал озноб по всему телу. А когда Егор Прокудин с распоротым животом лежал на земле и помирал и читать дальше было нечего, Боб не выдержал. Ему захотелось спрятаться куда-нибудь в темный угол и скулить, бодать головой стену, царапать ее ободранными ногтями. «Выбрался же мужик совсем! — отчаянно думал Борис. — Понял, что к чему, а тут его зарезали!..» Он зажал лицо грязными руками, и жилы на руках вздулись сильнее, распухли они и на голове, словно в худом Бобовом теле стало вдруг много крови и ей не хватало места в венах и аортах.

— Вам плохо? — будто издалека услышал он.

Его стали трясти за плечо, окликать, спрашивать, где болит.

— Везде, — сказал Боб, не отрывая рук от лица. — Зарезали, гады!

Над ним тут же состоялся короткий разговор — кого и за что зарезали и не позвать ли милицию? — но Боб не дал ему перерасти в панику, признаки которой уже чувствовались. Он убрал руки и безвольно опустил их на колени, словно они весили сейчас не один килограмм. Сгорбился, наклонив голову.

— Читал вот, — пояснил он, — там мужика одного убили. Друзья его бывшие.

Мужчина, что сидел рядом, взглянул на Боба и ободряюще, будто маленькому ребенку, сказал:

— Стоит ли так переживать?

Боб не стал ничего объяснять ему и спорить не хотелось. Что спорить, он же не зла ему желает, а успокоить хочет. Пусть старается, это даже хорошо, что он Бобово состояние заметил, мог же и внимания не обратить. Ну сидит лысый парень в грязной рубахе, поймавшись за голову, и все. Может, она у него с похмелья болит? С виду-то вполне возможно. Однако заметили, вмешались… Мужчина продолжал заговаривать Боба:

— Это вы про «Калину красную»? — спросил он. — Кино такое есть. В нашем домоуправлении сантехник работает, так он говорит, что это про него сняли. Врет, конечно. Про таких идиотов не снимают. А вы сами-то что! Оттуда недавно?

— Да почти…

Участливый сосед понимающе закивал головой: дескать, ясно, отчего так проняло. Собственный опыт.

Дождался Боб драматурга. Он встретил его хорошо, без всякого удивления, хотя Боб намеревался извиниться и объяснить, в чем дело. Даже наоборот получилось. Драматургу сообщили, что к нему кто-то приехал и теперь ждет, и он посожалел, что не мог встретить Боба как полагается.

— Ну как успехи, брат? — сдержанно спросил Лавренков, когда они сели на кухне пить чай.

Боб не чувствовал стеснения, как тогда у парня — соседа драматурга. Словно тот барьер, что всегда мешал ему разговаривать с людьми не своего круга, исчез, и теперь можно говорить с каждым прохожим. Остановить просто человека и спросить, например, сколько времени, и этот человек не будет подозрительно или с отвращением смотреть на Боба или ждать, когда тот, узнав, который час, попросит еще и выручить двадцатью копейками. Нет, он ответит ему и ничего плохого о Бобе не подумает. Он чувствовал себя свободно, однако говорить ему было не о чем. Теперь возникшая в Красноярске идея потеряла смысл, а значит, и бессмыслен был его визит к драматургу. Но его тянуло сюда, хотя Боб все последнее время сомневался: нужно ли идти? Что он скажет Лавренкову? Как пьянствовал в Москве и как его обокрали? Пожаловаться и попросить денег на билет да какой-нибудь изношенный пиджак, чтобы не замерзнуть на обратной дороге? Как раз жаловаться Боб и не собирался, и просить что-то не хотел. Ехать можно было «зайцем», не впервой. В конце концов заработать десятку можно всегда, чтобы как-то дотянуть, не сдохнуть с голоду. Просить Боб не умел. А ему ли было бояться работы?

— Как отдыхается-то? — продолжал драматург. — Как в столице живется?

— Паршиво, — сказал Боб.

— Везде? Или только здесь?

— Везде…

— Ты знаешь, Борис, а я ведь еще там, на вокзале, заметил, что паршиво тебе, хоть ты и рисовал мне райскую жизнь. Она действительно, может, хорошая, да только не у тебя.

— Ни у кого ее нет. Все мы одинаковые…

— А как же быть с крокодилами твоего знакомого?

— Да!.. — отмахнулся Боб. — Это так. Крокодилами-то не шибко напугаешь. Все равно нас не принимают, отталкивают, будто мы второсортные какие… А мы работаем больше их! Не паразиты какие-нибудь! А все равно нас не принимают…

— Сам-то как думаешь? Почему? — спросил Лавренков.

— А на фига мы им нужны? Они и без нашего брата живут неплохо. Вот и лезут всегда, на скандал напрашиваются. Перед самой Москвой из ресторана как щенка вышвырнули! Еще бы не обидеться! Я вроде и порядка не нарушал. — Боб расковырял коросту на руке и теперь унимал кровь.

— Ты вот сам виноват, сам себя отделяешь от людей. И тайга, и работа ваша тут ни при чем. Не в ней дело. Тебя не замечают, вот ты и раздражен. Как это? Я там, в тайге, гнил, а они здесь жили себе спокойно и теперь еще отворачиваются!

— Если бы знать, где этот мой дефект! — пожал плечами Боб. — Кажется, что не я урод, а все другие уроды. Подумаешь, а за каким хреном из тайги к людям рвешься? Что они тебе, мед приготовили? В аэропорту из вертолета вылазишь, говорят: ну, опять бичей привезли! Вот и получается, пашешь-пашешь лето, думаешь, ну ты герой, землепроходец! Шиш!

Бобу было приятно, что его слушают так внимательно, и он разговорился. Рассказал про Сему, про Припека-поэта, только о себе говорить язык не поворачивался. О чем? Как он по подвалам и кочегаркам ночевал?.. Драматург его не перебивал и ничего не уточнял, как прошлый раз в аэропорту.

Утром Боб собрался уходить. Он решил больше не возвращаться сюда и уехать, чтобы драматург ничего не знал. Он боялся: деньги станет предлагать на билет или одежду. Подумает еще чего доброго, что потому и трепался сидел. Но Лавренков что-то заподозрил и спросил у Боба в дверях:

— Ну, а если что, так ты куда поедешь?

— Назад, — сказал Боб. — Куда мне теперь? Привык я. А вы куда советуете?

— Смотри сам…

Не зная что сказать, Боб улыбнулся, но потом, спохватившись и раскрыв пустой чемодан, достал фуражку, отряхнул ее о колено и протянул драматургу:

— Возьмите. На память.

Он не отказался. Повертел в руках, внутрь заглянул. Ничего особенного, старая рваная фуражка гражданской авиации. Боб в это время уже выходил из подъезда.

__________

Content

Сергей Алексеев

― КЛЕЩ ―

1

2

3

4

5

― ЧЕРНЫЙ ЯЩИК ―

― УЗЕЛ ―

1

2

3

4

5

― ДУЛЬСИНЕЯ ТУНГУССКАЯ ―

1

2

3

4

5

― МИРАЖ ―

1

2

3

4