Евгений Красницкий, Елена Кузнецова, Ирина Град

Сотник: Уроки Великой Волхвы

Светлой памяти Светланы Васильевны Карловой, ставшей прообразом одной из наших любимых героинь – Верки, и поделившейся с ней своим упорством, силой духа и жизнелюбием. И чувством юмора тоже.

Авторы сердечно благодарят за помощь и советы своих помощников-ридеров: Дениса Варюшенкова, Юлию Высоцкую, Сергея Гильдермана, Константина Литвиненко, Наталью Немцеву, Геннадия Николайца, Александра Панькова, Юрия Парфентьева, Павла Петрова, а также пользователей сайта http://www.krasnickij.ru: Венн, Дачник, Имир, Марья, Ульфхеднар, Andre, deha29ru и многих, многих других.

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

© Евгений Красницкий, Елена Кузнецова, Ирина Град, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

Глава 1

– Наконец-то! Ну, здрава будь, Аннушка! – Алексей прикрыл за собой дверь новой горницы и с улыбкой повернулся к Анне. – Соскучилась, поди? Ну, что ж ты?

Анна шагнула прямиком в объятия, прижалась и тут же отпрянула:

– Ой, прости, родной! Больно, Леш?

– Да какой там! Царапина!

«Ага, царапина! Вон как дернулся».

– Ты сядь, Леша, сядь. Сейчас кваску налью.

– Да не мельтеши ты, Анюта, – с некоторой досадой проговорил Алексей, но ковш с квасом все-таки принял, отпил немного и с интересом осмотрелся. – Обустраиваешься, я гляжу. А спишь-то где? Неужто прямо тут, на лавке?

«Ну, кто про что, а ты про постель», – хмыкнула про себя Анна и постаралась отогнать прочь легкую досаду, которая внезапно нахально влезла поперек радости от встречи: ей так хотелось похвалиться именно ему, надеялась услышать от него слова одобрения, а не снисхождения! Но не устраивать же из-за пустяка свару! Чай, не впервой пропускать мимо ушей мужские уколы и попреки. Вслух же принялась объяснять, что в новом тереме у нее не одна маленькая горенка, как было на прежнем месте, а целые покои: вот этот …кабинет – это слово она по-прежнему произносила с запинкой, не доверяя своей памяти, и отдельно, за дверью – опочивальня. Алексей то ли слушал, то ли просто ее разглядывал.

«Соскучился! А уж я-то как истосковалась…»

– Ну, так ты у меня и вовсе скоро боярыней заделаешься, – с добродушной усмешкой проговорил он. – Живешь теперь в тереме, на людях к тебе уже и подойти боязно: ни дать, ни взять – боярыня!

– А меня и так уже боярыней признали, Леш, – не удержавшись, с гордостью похвасталась она. – Отроки и вовсе матушкой-боярыней зовут.

– Да и пусть…

«Зовут – ладно, но ведь они и в самом деле родными детьми мне стали…»

Алексей отставил ковш с квасом и потянулся к ней:

– Я не отрок, я тебя по-другому называю, лапушка моя.

– Нет, погоди, – она отстранилась от него, пересела на место, которое потихоньку становилось привычным – за свой стол. Не такой большой, как у Мишани, и без такого множества ящичков, но тоже удобный. – Коли уж ты сам заговорил про боярыню… Спросить тебя хочу…

– Эй, ты куда? – он скорчил дурашливо-обиженную гримасу, но тут же махнул рукой, скривился и осторожно, прислушиваясь к боли, развалился на лавке.

– Ну, давай, спрашивай, чего там?

«Поймет ли он материнскую заботу? Ладно, все равно рано или поздно пришлось бы об этом заговорить».

Анна покачала головой:

– Все-таки болит. Вот об этом и хочу спросить: ну зачем ты к тому старику на мечи полез? Неужто надо было дожидаться, пока Андрей сам сообразит и за самострел возьмется?

– Чего? – не ожидавший такого поворота в разговоре Алексей резко выпрямился на скамье и зашипел, прижав руку к боку. – Ты чего, Анюта?

«Ну вот, сразу же на дыбы встал».

Анна, ожидая встретить раздражение или гнев в ответ на свой вопрос, взглянула ему в лицо: в глазах Рудного воеводы стояло совершенно искреннее недоумение.

– О чем ты? Испугалась, что ли? – он пренебрежительно усмехнулся. – Да что со мной станется? Мальцы тебе, небось, по глупости да с перепугу ужасов всяких наговорили, а ты и поверила… Лучше иди ко мне, лапушка!

«Опять все на смешки переводит! Я же не из пустого любопытства расспрашиваю! Мишаня сказал – мальчишки из-за его самовольства и хвастовства погибли…»

Она закусила губу, но продолжила, стараясь, чтобы голос звучал убедительно. Ну, должен же он понять, в конце концов, что ей и до этого дело есть! Неужели не видит, что ей и так новая ответственность непросто дается? Если уж он ее ни во что ни ставит, как тогда с другими управляться?!

– Я хочу знать, почему ты сразу не отдал приказ отрокам стрелять? Зачем сам полез?

Алексей досадливо поморщился; к недоумению добавилась досада – вот же привязалась:

– Какой еще приказ, Ань? Никак, ты головой ушиблась? Говорю же тебе, ничего страшного! И рана пустячная – всякое случается…

«Как с простой бабой говорит! Причем тут мой испуг? Что ж я, ни о чем другом и думать уже не могу?!»

Анна сдержала растущее раздражение и попыталась продолжить:

– Ты же у отроков наставником. Твое дело учить их, а не самому с мечом красоваться.

* * *

После известия о ранении Алексея, рассказа о том, как он его получил, и объяснений наставников, что к чему, Анне хватило времени подумать, поэтому при встрече на мосту она еле сдерживалась, чтобы прямо здесь, при всех не обвинить старшего наставника в небрежении обязанностями. Правда, когда Алексей с трудом, поморщившись от боли, наклонился за поданным ковшом с квасом, кольнуло: «Как еще дорогу-то выдержал, бедный?» Покосилась на Юльку – та смотрела на них во все глаза, и на её лице читалась отчаянная девчоночья зависть к недоступному пока откровенному женскому счастью…

«Вот дурочка-то – ну да, у нее свое на уме… Чего таращишься? Лекарка ты или нет? Не видишь, что ли – больно ему».

Боярыня едва не уступила место простой женщине: потянуло припасть к стремени, запрокинуть голову и жадно обшаривать взглядом любимое лицо. Но Анне уже столько раз повторяли, что обычные бабьи слабости для нее больше не должны существовать, что она прогнала это желание, хотя чуть не прослезилась от жалости к самой себе: Арина вон ни мгновение не колебалась, бегом к своему Андрею бежала, слезами его умыла, и ей даже в голову не пришло себя сдерживать. И никто ее в том попрекать не стал: в своем праве баба.

«Вот именно, баба! Ты, матушка моя, в боярыни рвалась? Ну и будь боярыней!

И зря ты о Юльке сейчас так. На себя посмотри! Лекарка, конечно, от бабьей судьбы отказывается, ну так она мала еще, не попробовала. У тебя самой-то хватит сил женское счастье на боярство променять? Вон она, радость твоя: сидит в седле, скособочившись, да глазами тебя буравит. А и не буравь, Лешенька, не буравь… Не Аннушка перед тобой стоит, даже не Анна, а боярыня. И ты сейчас не зазноба моя. Коли хочешь дальше по жизни со мной вместе идти, так должен понять, что у меня тоже теперь дело есть, важнее всего остального. Не для себя – для рода… Не мог же тебе Корней ничего не сказать?»

* * *

– Чего? – странный разговор раздосадовал Алексея уже всерьез. Оно, конечно, пошутковать он и сам не прочь, но сейчас, в нетерпении, после разлуки… Да и тошно, устал за эти дни, как скотина, вымотался. Ведь впервые воевал с одними сопляками, уж лучше опять с разбойничьей ватагой – с теми хоть привычно…

И сюда, к ней, шел с одной мыслью – отдохнуть, душу отогреть. И на тебе! Вот же нашла к чему прицепиться!

– Отвяжись, Анюта! Не до того мне сейчас… Хватит глупости-то… Погляди лучше, чего привез тебе – красота какая! – Алексей вытащил из-за пазухи сверток, развернул тряпицу и на его ладони сверкнуло серебром зарукавье чудной работы.

«Да что он от меня безделушками откупается!»

Анна слегка побледнела и, даже не взглянув на украшение, вздохнула поглубже, сложила руки на груди и нарочито спокойно проговорила:

– Что добычу вы взяли богатую, я уже слышала, хвалю, но я сейчас не о том… Ты, воевода, вернулся из похода, и я, боярыня Лисовинова, спрашиваю с тебя, как ты в том походе с лисовиновской дружиной управлялся, сколько отроков погубил и сколько назад привел.

– Анют, ты чего? – Алексей, все еще не веря, что она говорит всерьез, только тут и пригляделся повнимательнее к своей женщине. – Какой еще тебе спрос?!

– Ты сам меня боярыней назвал. Или от своего слова отказываешься? – издевки в голосе вроде и не слышно, но Алексей ее явственно уловил: то ли в прищуре, то ли в слегка искривленных губах показалось ему что-то… эдакое… Неприятное, то, что он доселе в Анне не только не видел, но и не подозревал. Открыл было рот, чтобы осадить, но она не дала себя перебить и повысила голос:

– Вижу, что слово твое крепко, воевода, – откуда только у баб такое ехидство лезет? И ведь не придерешься – ни малейшей ухмылочки на лице! – А потому ответствуй мне, боярыне Анне Павловне: ты зачем отроков зазря загубил? Почему сам подставился? – А последние вопросы и вовсе обвинением зазвучали. – Что вы, наставники, там делали? Вы в поход пошли или так, в лесочек за речкой прогулялись?

Вот тут Алексея накрыло гневом уже по-настоящему! Ушам своим не поверил: ополоумела она, что ли?

– Анна! Да…

Забыл про боль, вскочил, отшвырнув так и не вручённый подарок, охнул, подшагнул к столу и изо всей силы грохнул по нему кулаком:

– Ты куда, баба, лезешь? Не твое дело!

– Нет уж, мое как раз! – Анна неожиданно для себя самой почувствовала что-то вроде удовлетворения: ну наконец-то! Понял, что она не шутит, а то разговаривал как… как с бабой! Ну, сейчас ему… – Ты МОИХ отроков за болото повел! Сколько обратно вернулось, а? Отвечай боярыне, воевода! – Анна кричала, уже не сдерживаясь, и Алексей вспомнил свои слова, сказанные вот только что, вроде бы в шутку, но оказавшиеся пророческими. Боярыня и в самом деле была грозна во гневе. Но и хороша тоже – этого у нее не отнимешь. Но вот причины этого внезапного для него скандала он и сейчас совершенно не мог понять.

Не блажила никогда его Аннушка, так чего ж теперь-то? А может?.. От внезапной надежды даже гнев отпустил. Может, в тягости она? Но если так, то пусть блажит, и не такое стерпеть можно!

– Анют, ну что ты в самом деле, ну, успокойся, – Алексей попытался угомонить ее, но не тут-то было!

– Что вы там за циркус устроили? Один с изуродованной мордой остался… Красавчик, тоже мне! Второго так и вовсе, как барана, зарезали! Ты сам вон кривишься, за бок держишься! Какого рожна ты на мечи полез? Почему не велел отрокам стрелять?

– Анна, не лезь, говорю! Я тебя не учу кашу варить, вот и ты не учи меня рать водить! – Рудный воевода изо всех сил пытался сдерживаться, но получалось все хуже.

– Да плевать мне, как ты там ратишься, ты мне обратно моих детей приведи! – Анну уже откровенно понесло: в здравом уме она никогда бы не позволила себе не только таких слов, но и такого тона. И не заметила, что боярыня, которой она так старалась стать, куда-то пропала, вместо нее опять появилась простая баба, причём баба скандальная. И орала она от души. – «Ничего страшного!» А с вдовой Анисима ты, что ли, покойника оплакивать станешь? Что я матери Георгия скажу? Что усадьбу им тут обустроят? Сдалась ей та усадьба – вместо живого сына! А обо мне ты подумал? Я одного уже похоронила, не хочу больше! Не хо-чу!

– Ты берега-то не теряй!

Алексей оттянул ворот рубахи, помотал головой и неожиданно даже для себя брякнул:

– Нет, знал, что бабы в тягости чудесят, но не так же!

Анна открыла было рот, чтобы выкрикнуть еще что-то, да так и осталась стоять – ни дать ни взять, рыба на песке. Не сразу до нее дошел смысл услышанных только что слов, она чуть не переспросила, о ком это он, а когда поняла, то в голову еще сильнее ударило – от обиды и разочарования.

«Так это он, выходит, не боярыню слушал, а беременную бабу ублажал? Ну, Лешенька, ну, я тебе сейчас!..

Нет! Нельзя! Он тогда вовсе со мной считаться перестанет! Анька, думай!»

Но язык прикусить уже не успела, само собой сорвалось:

– Кто тут в тягости, не знаю, сам ищи! А я еще подумаю…

И надо бы себя по губам хлопнуть, да поздно. Недоумение, обида, боль промелькнули на любимом лице и исчезли, сменившись тяжелой и холодной, как осенний туман, злостью.

– Надо будет – поищу! – отрезал воевода. – И не смей меня учить, баба! Девкам своим сопли вытирай! А об этом ты ничего не знаешь и знать не можешь! Так надо было! – Алексей не понял, что его больше взъярило: то ли ее непонятная попытка влезть в воинские дела, то ли внезапное крушение им же самим придуманной надежды.

Анна попыталась что-то вставить, только куда там – теперь он ее и вовсе не слышал:

– Ты мне в ратных делах указывать собралась? Боярыня, ишь! Не тебе с меня спрашивать! – договаривал он уже возле порога. Саданул напоследок кулачищем о косяк и хлопнул дверью.

«Встретились, называется!»

Не ко времени сунувшаяся за каким-то делом холопка едва не получила в лоб тяжелым ковшом: Анна с разворота чуть не швырнула его в сторону скрипнувшей двери, но выплеснувшийся квас промочил боярыне рубаху, малость остудил гнев и помог взять себя в руки.

Выслушала какой-то вопрос, что-то ответила, дождалась, пока дверь прикроется, и только потом от души шваркнула ни в чем не виноватой посудиной об стену.

«Господи, теперь еще и рубаху из-за него переодевать! В этой на люди уже не покажешься! Ну, Лешка, ну, удружил!»

За дверью послышался топот ног, под окном – чьи-то голоса; отроки и девицы собирались на посиделки. Все раздражало, мешало сосредоточиться.

«Ну, никакого покоя! И подумать не дадут. Сейчас еще и на посиделках за ними приглядывай, вид боярский являй! Сил моих нет!»

Потом все-таки переодела мокрую рубаху, вздохнула несколько раз, успокаиваясь, и только было собралась выйти из горницы, как услышала за окном голоса Верки и Макара. Видать, его очередь пришла за отроками присматривать, а жена за ним увязалась – языком почесать.

Вышла на крыльцо, позвала Верку, велела ей после посиделок позаботиться, чтобы девицы вовремя спать улеглись.

– А ты куда, Анна Павловна? Стряслось чего? – встревожилась Говоруха.

– Ничего не случилось. В часовню мне надо.

Верка внимательно вгляделась в лицо боярыни, что-то для себя поняла, кивнула:

– Я присмотрю тут. Иди, дело нужное.

Привычные с детства молитвы, однако, не помогли погасить раздражение и злость на Алексея с его непробиваемым мужским упрямством.

«Остальные наставники меня боярыней признали, а этот только свою бабу видит. Боярыней я для него еще не скоро стану. Да и стану ли хоть когда?..

Не раньше, чем он боярином сделается. Сам, а не из чьих-то рук боярство получит. Он же в Ратное, ко мне, не победителем прибыл, а приполз израненным зверем. Раны залечивать, сил набираться. Его тогда Аннушка из воспоминаний о молодости поманила – ее и увидел. Но и взрослую Анну тоже оценил… Как он тогда про Арину сказал? «Не живут такие только домашними хлопотами… И ты, ненагляда моя, такая же». Значит, не нужна ему наседка, которая дальше своего гнезда ничего не видит. Так чего же он теперь меня обратно в то гнездо чуть не коленом запихивает? Решил, что с наседкой проще? Может, я слишком спешу вперед, вот он и не поспевает за мной?

Но ведь наша жизнь здесь меняется, за один месяц перемен больше, чем раньше за десять лет! И мне тоже меняться приходится, да еще как сильно! Я ведь сама себя ломаю, живьем куски от себя отдираю, чтобы стать той боярыней, которая нужна роду. Господи, кто бы знал, как это больно и страшно! Как мне сейчас нужна его поддержка и одобрение! Неужто ему самому никогда не приходилось себя ломать?..

Или ему Анна-боярыня без надобности? Рядом с Аннушкой витязем быть просто, а вот боярыне нужен муж ей под стать. Лешка сам вверх рвется; после этого похода, видать, надеялся еще выше подняться, а тут я… не Аннушка, а Анна Павловна… Я-то ведь тоже на месте не стою… И сама изо всех сил вверх выбираюсь, и подталкивают меня… И он, так же как и я, не только себя, но и других не щадит… Только вот у него это «не щадит» смертями оборачивается».

Хоть и прожила Анна более пятнадцати лет в воинском поселении, хоть и насмотрелась на то, с какой легкостью ратники и сами на смерть идут, и других убивают, но привыкнуть к их отношению к своей и чужой жизни так и не смогла. Женская суть не позволяла. Вот и сейчас, вроде бы поднявшись над обыденными, приземленными женскими хлопотами, умом осознавая, что те перемены, которые наваливались не только на Ратное, но и на все Погорынье, без крови обойтись никак не могут, она, тем не менее, по неистребимой женской привычке рвалась отвести погибель хотя бы от близких. И с изумлением понимала, что близкими для нее теперь стали не только ее дети или другие члены сильно разросшегося клана Лисовинов, но и все, кто обитал в крепости.

Отроки, которые по простоте душевной называли ее матушкой-боярыней, и не подозревали, как много это обращение меняло в ней самой. Она и в самом деле чувствовала себя сейчас Матерью и им, и девчонкам, и плотникам (даже скандальному Сучку!), и наставникам. Неважно, что покалеченные воины все, как один, старше нее годами – все равно они ее дети, она за них за всех в ответе, всех сберечь должна!

«Не страшно, говорит… Убивать и умирать не страшно… Для воина – может быть. А ты, матушка, готова с таким смириться? Пресвятая Богородица, Ты сама мать, все мы – дети Твои! Вразуми, Царица Небесная! Ну что я не так сделала, что не так говорила, почему не понял он моей тревоги? Подскажи! Что еще мне нужно в себе переступить, чтобы на нужную дорогу выйти?

Сколько советов выслушала, сколько сама передумала, а то одно боком выходит, то другое. Только-только что-то получится – и опять лбом об стенку колочусь!

Неужто и впрямь к Нинее на поклон идти?»

То, к чему подталкивал Филимон, что почти приказывал Аристарх, постепенно вырастало в осознанную потребность: надо учиться не просто боярскому делу. Мужи ей много чего умного подсказывали, но и слепо их слова принимать нельзя: не все мужские советы для женщины подходят. А научить женскому боярству, женской власти одна только боярыня Гредислава Всеславна и могла. Великая Волхва Велеса.

«Господи, страшно-то как! Пресвятая Богородица, укрепи дух мой!»

Оставив после бессонной ночи часовню и неспешно пройдя по еще тихому крепостному двору, Анна поначалу решила, что обозналась в предрассветном тумане. Подошла поближе – и в самом деле, на лавке сидел Филимон. Старый наставник спал мало: то раны мучили, то ломота в костях одолевала, то бессонница привязывалась. Вот и сейчас боярыня не поняла, просто так ли он сидит с прикрытыми глазами, задремал ли, прислонившись спиной к теплой стенке кухни, или…

«Неужто меня тут караулит? С него станется…»

Хотела потихоньку пройти мимо, чтобы не потревожить покой старика, но он внезапно зашевелился, передернул плечами, открыл глаза.

– Что, Анюта, с Лехой поругалась?

– Ну… не то чтобы поругалась… так как-то…

«Уже, поди, вся крепость знает… А ты чего ждала? Стала бы я в часовне всю ночь торчать, если бы у нас с Лешкой все вчера сладилось…»

– Угу, – Филимон вздохнул так, будто уже сотый, если не больше, раз повторял одно и то же. – Ты его неосторожностью попрекнула, а он не внял, да еще и сгрубил. Так?

– Я не только его… я вообще про всех наставников говорила! Ни один ведь целым не вернулся, какой же это пример отрокам? – на Анну снова накатила давешняя обида.

Она начисто позабыла свой крик: «Ты обо мне-то подумал, когда полез?!». И не обманывала старика, а была непоколебимо уверена, что разговор шел обо всех наставниках сразу: у женского разума своя правда.

– Ай, молодчина! – Филимон, похоже, приятно удивился. – Истинно боярыня! А он, значит, не внял?

– А как же? Баба, вишь, в его воинские дела встревает! – подхватила Анна, почувствовав поддержку и сочувствие. – Невместно дуре…

– Ну, незнание не есть дурость…

– Это чего же я не знаю? Я вдова десятника и невестка…

– Вот это дурость и есть! – перебил Филимон. – Ежели решила, что все знаешь и обо всем судить можешь, значит, дура!

Анна сама себя кулаком за душу схватила, чтобы не сорваться на крик, такими неожиданными и обидными показались последние слова старого воина, но удержаться от язвительного тона не смогла:

– И что же это такое тайное мне неведомо?

– А вот загибай-ка пальцы… давай-давай, а то у меня, вишь, руки заняты, – Филимон кивком указал на сложенные на клюке ладони. – Перво-наперво, Анисим. Знаешь, Анюта, про то, кто в бою выживет, никогда не угадаешь. Самый бывалый воин тебе этого не скажет. А вот кому суждено погибнуть… Случается такое: глянешь, и сердце застынет. У него на лице тень… не смертная, нет, а… не знаю даже, как и сказать… тень безнадежности, что ли. Смотришь и понимаешь – не жилец. Беречь такого бесполезно, хоть в обоз его отошли, а он и там либо споткнется да голову расшибет, либо куском насмерть подавится, либо еще что-то с ним стрясется, порой и вовсе глупое, а сгинет. И ничего с этим не поделаешь.

Вот и с Анисимом то же самое. Не судьба ему была живым вернуться. Глупо погиб, нелепо… Люди говорят: «Удача ушла», а коли так, то и в речке сгоришь, и в печке захлебнешься. Он сам это чуял… даже хуже – сам в это поверил. Такие не выживают.

А что до тайны… Для вас, для баб, это не совсем, чтобы уж и вовсе тайна. Бывает, чувствуете вы: не вернется лапушка. Гоните эти мысли от себя, маетесь, а сердце-то – вещун. М-да… не пускать бы Анисима с отроками, но кто ж такое пророчить-то решится? Вот и вышло… Так что, попрекай – не попрекай, а нет здесь ничьей вины.

– Но все равно! Мог же ты упредить… или еще как-то…

– Угу. Палец-то загнула? Загнула. Теперь второй загибай. На Глеба, значит. Он, считай, тоже покойник. То, что стрела вскользь прошла – редчайшая удача, могло и пыром попасть. Был Глеб – и нету. А все почему? А потому, что он хуже наших отроков выучен!

– Что-о?

Анне показалось, что она ослышалась: зрелый воин, десятник и хуже мальчишек выучен?

– То! Ну-ка, припоминай, когда нашим ратникам в последний раз довелось укрепленное место на щит брать?

– Кунье… весной.

– Это не то. Там не на щит брали, там изгоном захватывали. А вот так, чтобы двери или ворота вышибать, а оттуда умелые стрелки, да бронебойными стрелами… А?

– Ну… – Анна только плечами пожала – нашел, о чем спросить. Возможно, и было такое, да много ли ей Фрол с Корнеем рассказывали? – Откуда мне знать-то? А что, давно?

– То-то и оно, что давненько. Я даже и не скажу, стал ли уже Глеб к тому времени новиком или еще нет. А отроки-то наши в учебной усадьбе… – Филимон хмыкнул, вспоминая смачный рассказ сотника. – Вон, Корнею чуть вторую ногу в той учебе не оторвали! То есть знали, как надо, а Глеб не знал или позабыл. Ну и кого за это попрекать? Леху твоего или сразу Корнея? Да и Леха твой… в степи больше воевал, да пороги стерег, я даже и не знаю, крепости на щит ему приходилось брать или нет?

«Да-а, матушка, попала ты впросак. «Ратники, ратники!» А то, что каждый ратник в чем-то своем хорош – и не задумывалась никогда. Опять приходится отыскивать общее в совершенно разных вещах. Ты вон без умения влезла в боярство это, вот и ловишь ворон… Всего и разницы, что за твои ошибки другим не кровью платить приходится».

Старый наставник будто подслушал ее мысли:

– Вот тебе, Анюта, и вторая тайна. Не знают бабы, да и не надлежит вам знать, кто из воинов в своем деле искуснее. Тем паче, что и не могут все одинаково искусны быть: один лучше других с луком управляется, другой… да мы об этом говорили недавно…

– Но Корней-то знает! – перебила Анна. – Должен же он …

– Угу. Третий палец загибай – на Андрюху Немого. Его-то, надеюсь, попрекать не станешь, за то, что Михайлу от стрел закрыл?

– Но мог же просто удержать, чтобы под выстрелы не совался!

– А это, Анюта, уже третья тайна! Как дело в бою повернется, не может заранее угадать никто! Нет, как рати движутся, да как «одна сотня отсюда заходит, а вторая оттуда», это воеводы умеют, а вот про каждого воина в отдельности… Невозможно каждый миг провидеть! Как кто отшагнул, да оружием махнул, да конь под ним дернулся, да стрела откуда-то прилетела… Такая каша порой заваривается. Ты думаешь, как опытные и умелые воины гибнут? А ведь гибнут же! То ли не вовремя глазом моргнул, то ли конь лишний шажок сделал… по-всякому выходит.

– Да я не про бой! Я про то, что удержать, чтоб не совался…

– Угу. Давай, четвертый палец загибай. На Леху. И не надо бы тебе, может, об этом, но… боярыня же. Да, боярыня, так что ты сейчас свою бабью суть построже удерживай, противно женской сути то, что я сейчас расскажу. Противно, но тебе… ну, к тому все идет, что тебе и это знать надлежит. Ты глаза опричников Михайловых видала?

– Так я же каждому у ворот ковш…

– Я спрашиваю: ты в глаза им глянула?! – Филимон сердито пристукнул клюкой в землю.

– Да не было там ничего такого… – Анна слегка растерялась. – Вроде бы…

– Вроде бы! Тьфу! – Филимон как-то непонятно поежился и, совершенно неожиданно, виновато взглянул на собеседницу. – Э-э, погорячился я, не серчай, Аннушка. У тебя ж сын пораненный вернулся, и Леха еще. Боярыня-не боярыня, а все равно… М-да… я вот вечером с ними переговорил… Егорка, балбес, сам в кровище еще сопляком по уши издрызгался, так и парнишек наших тоже… – Филимон, не стесняясь Анны, загнул такое, что и лошади покраснели бы, но Анна не возмутилась и не засмущалась; почувствовала, что иначе нельзя. – Хоть и нужное дело сделал, все равно рано или поздно пришлось бы им это постигать… – старик вздохнул, успокаиваясь, и продолжил:

– Есть, Анюта, у воинов такой обряд, обычай, правило, как хочешь называй. Безнадежно раненых ворогов добивают быстро и, по возможности, безболезненно. У нас это «ударом милосердия» называется. В других местах, наверное, и по-другому могут называть, не в том дело…

– Убиваете… и милосердие?

– Да! Ибо негоже воину в крови и грязи корчиться и смерти, как избавления ждать! Последнее уважение, последняя услуга воина воину. Даже ворогу. И не морщись мне тут! Не можешь понять, так просто запомни. Вернее, не можешь принять по сути своей женской. Так и не принимай, никто тебя не заставляет, но знай: суть у воинов иная, и каждый из нас помнит, что может и с ним такое случиться, а тогда… Я вот, к примеру, с теми, кто остался лежать на том поле, где меня в последний раз задело, поменялся бы с радостью, чем таскаться столько лет калекой скрюченным. И не спорь! Так есть, и так будет!

«А жену и детей своих ты спросил? Детям ты и такой необходим, а жена… Была бы жива, так она бы тебе объяснила, что женщина может принять, а что – нет… Не мне же это сейчас делать».

Филимон помолчал, думая о чем-то своем, пошевелил губами – кажется, опять ругался, но уже беззвучно – и продолжил:

– И еще запомни: мы старости страшимся. Не так, как вы, что, мол, некрасивой, беззубой, морщинистой и прочее стать, а того мига, когда оружие нам подчиняться перестанет. Лучше уж в бою… Тот старик, который твоего Леху полоснул, последний бой там принял. Не надеялся уже так умереть, а тут ему случай выпал. Да еще на глазах у любимой жены! Может, впервые в жизни она его в воинской ипостаси узрела. Ни один ратник не смог бы ему в уважении отказать, невозможно это для нас, и все тут!

Не слабее его Леха твой оказался, нет, не слабее и не менее искусен, только с воем, который уже там, за гранью стоит, просто равный ему, а то и лучший боец справиться не способен. Его многократно превосходить нужно, чтобы даже не победить, а хотя бы выжить в том поединке. А Леха молодец, решился. Понял, что негоже такому воину пасть, мальчишками истыканному. Вот так!

«Значит, из-за этого он рявкнул: “Об этом ты ничего не знаешь и знать не можешь! Так надо было!” Да что ж он мне даже объяснить не попытался? Неужто я не поняла бы?»

– Но Андрей же потом все равно приказал им стрелять… – напомнила Анна.

– А это неважно. У него силы кончились, с четвертым он уже не справился бы и явил бы старческую слабость, а Андрюха его от этого уберег. Вроде как сказал над павшим: «Невозможно оказалось его в единоборстве победить, пришлось стрелять». Вот тебе четвертая тайна. Обязан был Леха старого воина уважить, и обязанность свою исполнил.

– Но все равно…

– Вот! Четыре пальца – четыре раза!

– Что четыре раза? – не поняла Анна.

– Моя вот тоже… Бывало, говоришь ей, говоришь, объясняешь-объясняешь… и ведь даже соглашается, а потом: «Но все равно!» Хоть топись! И ты сейчас… Четыре раза выслушала, вроде бы и поняла, о чем толкую, а все то же самое!

– Так ведь…

– Да знаю я, туды вас всех вперехлест… Могут бабы, если нестерпимо им, и против разума, и вообще против всего на свете пойти. И ведь добиваетесь своего как-то! Оттого и вставляете это ваше «все равно», где надо и где не надо. Но получается-то у вас против разума и законов редко, а «все равно» ляпаете, почитай, всегда. Так вот: в воинские дела со своим «все равно» не лезь! Боярыня ты или вообще Царица Небесная, не лезь! Воинские правила кровью писаны, и их нарушение кровью же и оборачивается. Судить же здраво о воинских делах вы не можете… Да не дуйся ты, не по глупости, а по незнанию.

«Дуется моя Анька, а я понять пытаюсь. Что бы ты мне сейчас ни говорил, но что же я за боярыня в воинской крепости, если ничего про воинов не знаю?»

– Займись-ка ты лучше, Анюта, лечением отроков, – старый наставник повернул разговор совсем в другую сторону. – Это тебе как раз будет – и по женской сути, и по боярской обязанности.

– Лечением? Так я же…

– Не лекарка! – подхватил Филимон. – Так не телесную же хворь тебе лечить, а душевную. Отроки-то наши загордились: победителями, понимаешь, вернулись, кровь да смерть познали, а сколько раз каждый из них в портки надул, ни в жизнь не признаются. Остужать им головы надо, очень сильно остужать. Здесь ведь не только гордыня, но и опьянение от крови… Да, да, от нее разум теряют посильнее, чем от хмельного. Новиков охлаждать мы умеем, но их же по одному, по два на десяток, а тут – полусотня, а зрелых мужей рядом всего ничего. Плохо кончиться может.

– А я-то что могу? Я ж не воин. Сам говоришь, что…

– А это уж ты сама. Ты боярыня, тебе и думать. Подсказать могу, но делать придется самой. Подсказка же моя тебе будет такой… – Филимон вдруг ухмыльнулся, будто собирался загадать хитрую загадку. – Выплесни-ка ты на отроков то, что пыталась на Леху выплеснуть – упрек. Упрек в том, что слабы они и неумелы настолько, что наставникам пришлось их собой прикрывать, оттого и не уцелел ни один. А еще в том, что о себе, любимых, только и думали. Думали-думали, не сомневайся, Анюта. Ни о чем другом они думать и не могли… если вообще могли. Воинам надлежит друг друга выручать. Их же, оболтусов, по десятку на каждого наставника приходилось, даже больше, и не уберегли! Вот такая тебе моя подсказка, а дальше уж ты сама… по-женски, значит, да с душой, со страстями… ну, как ты на Леху налетела. Глядишь, и выйдет толк.

«Ага, «по-женски»! А кто меня только что поучал, что как раз женская суть и не дает судить о воинских делах? Нет, вроде все правильно ты говоришь, а все равно что-то не так… Не могу пока понять, что именно, но не так…»

* * *

«А отроки-то и впрямь вернулись другими. Не чужие вроде, но и прежних мальчишек в них не признать. И не угадаешь, чем еще этот поход в них аукнется».

За последующие несколько дней Анне не раз выпадали случаи присмотреться к воевавшим… И мальчишками их называть даже про себя не особо тянуло. Вроде бы и учились они, как прежде, вот только раньше кто-то больше старался, кто-то меньше, бывало, и отлынивать пытались, а сейчас все начали жилы рвать. Не с озлоблением, нет, а как-то… Истово, вот!

Да и с баловством тоже… Вроде шутки по-прежнему шутили, но уже только в свободное время, и подначивали друг друга иначе. По-мужски, что ли? А уж лодырничали и вовсе только на выгребных ямах да на кухне.

И то ли кровь погибших, то ли страх, без которого ни один бой не проходит, смыл все остальные страхи, что в их душах с детства ютились.

Самое неприятное, что Анна отметила для себя: отроки теперь и к ней стали относиться иначе. Ей казалось, что слушались они ее слов не потому, что она для них боярыня, начальный человек, а…

«Так от маленького ребенка отмахиваются – лишь бы отвязался и не плакал. Не встреваю я со своими приказами поперек их наставников и командиров – и ладно. Ой, чует мое сердце, нахлебаюсь я еще с ними».

А еще вернувшиеся из первого похода опричники почему-то напрочь перестали слушаться Красаву! Анна однажды глазам своим не поверила: маленькая волхва по какой-то надобности сунулась к дневальному, но вместо привычной улыбки и «Щас сделаем!» получила равнодушное «Не положено!».

Оторопевшая от неожиданности девчонка попыталась было с налету настаивать на своем, даже ногой притопнула от досады, но получилось только хуже. Отрок легко развернул разгневанную волхву за плечи:

– Иди-иди, нечего здесь… – и слегка шлепнул ее пониже спины. Не сильно совсем, в шутку, но Красава убежала прочь, глотая слезы. До сих пор она принимала наказания только от бабки – но от Великой Волхвы и наказание иной раз как награда, а тут какой-то мальчишка! И главное, она ничего не могла с ним поделать.

«Будто они перестали видеть волхву, и перед ними всего лишь надоедливая девчонка! Вот и хорошо – хоть кто-то ей укорот дал. А то ведь ничего своего за душой еще нет, только заемным бабкиным страхом пугает! В поневу не вскочила, а уже пытается тут распоряжаться. И хорошо, что помимо меня все, я вроде как выше этого оказалась…»

Не в первый раз такие мысли приходили боярыне на ум. Анна замечала, что девчонка ее почему-то стала не на шутку раздражать, хотя раньше только умиляла.

«Когда что изменилось? Когда полусотню встречали да Красава к Мишаниному коню было подсунулась, уже тогда меня ее неудача позабавила…»

Может быть, все началось с памятного разговора с Юлькой про их нелепую девчоночью вражду, когда Анна впервые задумалась, отчего с таким трудом дались ей неодобрительные слова про Красаву – будто кто нарочно уста затворял. А может, Аринины речи заставили задуматься: наговаривать на Нинеину внучку помощнице совсем не с руки – вот уж кто Красаве не по зубам.

В общем, кабы не Саввушка, который рядом с маленькой волхвой стал заметно спокойнее, боярыня уже давно нашла бы способ спровадить девчонку из крепости – и с превеликим облегчением.

Вначале Анна надеялась, что появление в крепости других детей, хотя бы Арининых сестренок, облегчит выздоровление Саввушки, и Красава вместе с ним сойдется с остальной малышней. Но ничего подобного не произошло. Все немногочисленные младшие ребятишки держались вместе, спорить промеж себя – спорили, но до серьезных ссор между ними дело не доходило.

Может быть, оттого, что, кроме Дударика, вновь прибывшие оказывались девчонками и сразу же вливались в младший девичий десяток. Все они, включая Ельку, невероятно гордились тем, что тоже причислены к воспитанникам Академии и держались дружной кучкой. Веркина Любава – такая же шустрая, как ее мать, разве что немного потише (судя по всему – пока), тихая и едва начавшая приходить в себя Рада, даже недавно появившаяся Пелагея – дочь одной из куньевских баб, переехавших на жительство в крепость и обретавшихся пока что на подворье у Андрея. Дударик, единственный мальчишка их возраста, вполне с девчонками ладил, а Арининых сестренок так и вообще теперь опекал: ежевечерне провожал их на посад и к отбою приводил обратно. Впрочем, ни для кого не являлось секретом, что он таким образом и сам навещает Андрея.

А вот Саввушка с Красавой так и держались особняком. Попытки Анны поговорить с Елькой, чтобы ребятня приняла к себе хотя бы Саввушку, ни к чему не привели: младшая дочь только мялась и отмалчивалась. В конце концов на прямой вопрос матери призналась:

– Красава его к нам не пускает. Мы его раз позвали к себе, а она ему не позволила… Он же всегда рядом с ней, я его одного и не видела… А она – злая! Рада ее боится, да и вообще она… смотрит!

– Как смотрит, Елюшка? – растерялась Анна.

– Так, смотрит… – Елька шмыгнула носом. – Смотрит и пугает… А Рада говорит, она так и змей может наслать, и пауков, – дочка вздохнула и шепотом добавила: – Ее и отроки боятся… Она им что хочешь приказать может!

«Мда-а… Вот как знаешь, боярыня, так и решай… Может, Красава из вредности мальчонку к другим детям не подпускает, а может, для его лечения так и надо – поди разбери. А если она и других ребятишек запугает? Не дело это!»

Впрочем, не желая вызвать неприязнь старой волхвы, Анна старалась свое изменившееся отношение к Красаве не показывать, но, видать, не преуспела и неожиданно обнаружила, что та ее с некоторых пор не просто сторонится, а шарахается прочь, словно не знакомая да ласковая боярыня перед ней, а чудище неведомое.

Анна раз для проверки нарочно заговорила с девчонкой: позвала к себе в горницу, стала о Саввушке расспрашивать. И говорила, как обычно, приветливо. Красава боярыне перечить не посмела, пришла и отвечала, но – Анна ясно это видела – стояла, сжавшись, в любой момент готовая броситься прочь со всех ног. То бледнела, то краснела, а глазенки так и мельтешили, как распуганные мыши в подклете. Никогда ничего подобного за маленькой волхвой не замечалось.

Анна, сама себе удивляясь, беседу нарочно растянула, а когда отпустила девчонку, та только что не бегом от нее ринулась! В это время в горницу к Анне за каким-то делом Ульяна вошла, так на нее в дверях волхва и налетела. Шарахнулась в сторону, как зазевавшаяся ворона от огородного пугала, внезапно «замахавшего» руками при порыве ветра, чуть не расшиблась о стоящий рядом с дверью сундук, а потом торопливо юркнула в дверь мимо жены обозного старшины.

«Ни дать, ни взять, напроказивший щенок. Разве что лужу на полу не наделала».

Ульяна тогда даже руками всплеснула:

– Да что с ней такое творится?! Словно чумовая стала. Давеча от Верки так же вот метнулась, едва в яму выгребную не свалилась. Ты, что ли, ее изругала?

– Сама не пойму… – пожала плечами Анна, задумчиво глядя вслед Красаве. – Не ругала, напротив, похвалила…

– Ну, совсем полоумная! – посетовала Ульяна. – Вроде никто ее тут и пальцем не трогает, отроки и с Елюшкой твоей так не носятся, как с ней, а поди ж ты! Ладно бы от взрослых, но она и от девчонок наших так же шарахается. От них-то с чего?

– От каких девчонок? – не на шутку заинтересовалась Анна. – От боярышень?

– Этого не видела, врать не стану. От старших она всегда подальше держалась, – охотно пояснила Ульяна. – А вот за меньшими частенько подглядывала… Они-то с ней не очень, все норовили в сторону, а вчера Красава сунулась следом за ними к собачьим клеткам и тут же как ошпаренная вылетела!

– А Красава теперь нас боится! – просветила мать донельзя довольная Елька. – И меня, и Феньку со Стешкой! Она к нам вообще не подходит!

– И как вы ее так умудрились?

– Да не знаю, мам… – пожала плечами девчонка. – Мы, честное слово, ее ни капельки и не трогали! Сама она…

Поняв, что ничего от дочери не добьется – куда уж девчонке понять то, что и взрослые не разумеют, – Анна больше ее не расспрашивала, но не на шутку озадачилась. А вскоре заметила, что Красава боится только тех, кто принимал участие в лечении Андрея. Да не просто опасается, а прямо-таки шарахается от них, словно зверек, не разумом, а животным чутьем ощущающий присутствие неведомой опасности.

«Ничего не понимаю! Чего она во всех нас пугается? Не забывай, Анюта, Красава как-никак у Великой Волхвы учится. Почуяла что-то, что в нас той ночью проснулось? Эх, знать бы еще – что?!

А лучше всего не лезь не в свои дела – иное лучше и не знать!»

* * *

За недолгое время, проведенное в крепости, Анна незаметно для себя привыкла прислушиваться к мнению Филимона, особенно в том, что касалось ратных дел. Поэтому и сейчас не стала возражать. Сначала было хотела высказать все отрокам немедленно, на утреннем построении, но что-то ее остановило. И так, и сяк вертела: не шла на ум нужная для такого разноса речь; более того, не лежала к этому душа, и все тут! Не сразу поняла, что ее смущает-то, пока сами собой не пришли на ум слова Аристарха: «Коли тебя, все равно, каким способом, подталкивают к решению или поступку, о которых ты ранее не задумывалась, перво-наперво помысли: кому и для чего это надо, и надо ли это тебе?»

«Ну, Филимону, понятно, зачем: ему отроков в разум приводить надобно. А мне? Выкричаться? И все? Да-а, очень по-боярски получится, Анюта. Что-то об этом Аристарх говорил такое… А, вот: «Если ты на беды, заботы и прочие неожиданности отзываешься как обыкновенная баба, значит, ты либо сглупила, либо чего-то не поняла или просмотрела». Ну прям не староста, а кладезь премудрости! Нет бы сказать коротко: «Не будь бабой, Анька!» Да он и так тоже говорил, и не раз…

Если послушаюсь Филимона, устрою разнос, как он предлагает, что дальше-то? Отроки и сейчас уже на меня чуть не свысока поглядывают, а после такого ора и вовсе уверятся, что нет тут никакой боярыни, одна только баба вздорная. Мне это надо? А что еще можно сделать?

Хм-м… Тоже разнос, но уже боярский? А ты знаешь, какой он – боярский-то? Нет, повторить то, что говорит обычно батюшка Корней, я смогу, но примут ли мальчишки – да какой там, мальчишки, себя-то не обманывай, Анюта – так вот, смирятся ли воины с разносом от бабы? Как думаешь, матушка-боярыня? Алексей тебе мало показал, еще захотелось?»

В поисках нужного ей решения Анна прикидывала и так, и эдак, вспомнила даже еще один урок от ратнинского старосты: «Я ведь тоже все время по тонкой грани хожу: вот тут я могу приказать, тут не могу, а вот тут зависит от того, как дело повернуть. Это тоже тягота начального человека, и никуда от нее не денешься».

В размышлениях чуть не полдня прошло; хорошо, жизнь в крепости более-менее устоялась и личное вмешательство боярыни во всякие мелочи почти не требовалось. Решение, как это ни странно, подсказал Дударик. Точнее, пришло оно само по себе после того, как Анна услышала сигнал на обед.

– Ну вот, сколько провозилась, раньше надо было, – только рукой махнула в ответ на болезненный укол досады. – Ладно, как-нибудь по-матерински после обеда им устрою.

«Вот именно! По-матерински надо, а ты что удумала, боярыня? Воеводой стать захотела? Так ты не воевода даже для отроков. А Филимон? Неужто нарочно решил меня дурой выставить, чтобы потом отроков мордой по столу повозить: вот, мол, даже баба все видит, а вы, пни стоеросовые, понять не можете, что не воины вы еще, и нос вам задирать невместно!

Да нет, непохоже на него… Наверняка даже и не задумался, как это все с моей стороны выглядит. У него о своем голова болит, а мое боярство у него на последнем месте. И правильно! Каждый своим делом заниматься должен, а коли уж заступила за межу, на чужое поле залезла, так десять раз думай, Анюта. Сама же вспоминала Аристарха. Приказывать здесь отрокам ты не можешь – не воинский ты начальник, но повернуть по-своему…»

У двери в трапезную Анна подозвала дежурного урядника. Тот подскочил, вытянулся в струнку и зачастил привычное:

– Матушка-боярыня, отроки Младшей стражи…

– Не надо, Степушка, – остановила его Анна, порадовавшись про себя, что вовремя вспомнила имя отрока.

– Распорядись, чтобы первая полусотня в трапезной после обеда задержалась. Говорить с ними хочу.

– Матушка-боярыня, наставник Тит…

– С наставником Титом я сама все улажу, – остановила его Анна. – Иди, Степушка.

Обежав глазами выстроившуюся полусотню, боярыня тяжело вздохнула и сокрушенным тоном, вроде бы вполголоса, но достаточно громко для того, чтобы ее расслышали все собравшиеся, обратилась к стоявшему рядом с ней Титу.

– А что это они у тебя заморенные какие, господин наставник?

Строй вздрогнул: настроились-то совсем не на то. Не иначе, ожидали от боярыни восторгов и похвал, а тут… Лица мальчишек обиженно вытягивались, но Анна будто и не заметила, какое действие произвели ее речи. Тит промолчал, ожидая продолжения, но глаза его заблестели. Анна не сомневалась: наставник с трудом удерживается, чтобы не подмигнуть ей одобрительно.

– Али кормим мы их худо? Ты только скажи, я Плаве велю…

– Нет, Анна Павловна, нельзя больше, а то не воев получим, а разжиревшее стадо, – серьезно и не менее озабоченно покачал головой Тит. Ну, прямо отец родной!

Анна покивала, опять пригляделась к насторожившемуся строю.

– А кто это у тебя там в грязной рванине притулился?

Наставник точно знал, что оборвышей в полусотне нет, но и тут возражать боярыне не стал, только слегка руками развел, как будто извиняясь за недосмотр. Он не сомневался в том, что именно сейчас пытается проделать с отроками Анна – сам не раз новиков в разум приводил, но в женском исполнении видел это впервые и приготовился наслаждаться. Ну, и подыграл в меру сил, рассудив, что сумеет поправить, если что пойдет не так.

– Разве Ульяна с Верой плохо за холопками следят? – ближайший к Анне отрок, к которому она обратила свой вопрос, вздрогнул и гаркнул накрепко вбитое наставниками спасительное: «Никак нет, матушка-боярыня!»

Анна удовлетворенно кивнула, прошлась вдоль строя, внимательно вглядываясь в лица, опять горестно вздохнула и махнула рукой в сторону столов:

– Садитесь, детушки. Не могу я с вами, стоящими, разговаривать: вон вы какие у меня вымахали! Шея заболит – голову задирать.

Дождалась, пока все рассядутся, опять прошлась, на этот раз вокруг стола. Кого по волосам мимоходом потрепала, кого по плечу погладила или по спине рукой скользнула. Недоумевающие парни, лишенные материнской ласки, на глазах расслаблялись.

«Эх, Анюта, Анюта, куда лезешь? Боярства тебе нужно… Род поднять… На святое замахнулась: сыновнюю любовь используешь… И не противно самой-то?

А если оставлю все как есть, то скольких потом не досчитаемся? Нет, Анька, подбери нюни. Коли начала, так доводи до конца!»

Усевшись во главе стола, Анна подперла подбородок рукой, еще раз вздохнула и произнесла совсем уж неожиданное:

– Что же нам с вами делать, детушки мои?

– А что не так, Анна Павловна? – «заступился» за отроков их наставник. – Ты сама погляди, каких мы соколов выпестовали!

– Ой, Тит, и рада бы тебе поверить, да не могу: сердце материнское иное вещует. Одно только и радует: сотня ратнинская вовремя на помощь пришла, а то кто знает, сколько бы здесь сейчас свободных мест на лавках было?

Кое-кто из отроков недовольно заелозил по скамьям, но старшие не обращали на них никакого внимания и говорили только друг с другом, будто вдвоем за столом сидели.

– И ведь как чуяла, так и сложилось. Ты вот, Тит, говоришь – «соколы»… Да будь они и в самом деле соколами, разве допустили бы такое непотребство?

– Ты про что, Анна Павловна?

– Ну как же, – закручинившаяся было матушка-боярыня всплеснула руками. – Сколь живу в Ратном, столько и слышу, что первейшая обязанность воев – своих десятников и сотника в бою беречь пуще всего. А тут? Ни один – ты слышишь, ни один! – наставник обратно целым не вернулся! Для чего вы их самострельному бою учите? Для чего они тут целыми днями кнутами размахивали? Мух гонять? От девок отбиваться?

«Эй, эй, боярыня, чересчур-то не расходись».

У сидящих за столом отроков потихоньку начинали багроветь у кого щеки, у кого уши, но вставить слово в разговор старших не посмел ни один: к ним не обращались.

– Вот и получается, что учить-то вы их учили, старательно; они те умения перенимали тоже старательно… А вот как до дела дошло – и куда все умения делись? Хоть один вспомнил, что делать надобно? – Анна опять не смогла сдержать своего возмущения. – Вот и дождались: наставник Анисим там лег, наставнику Глебу лицо изуродовало… Ведь оба за них, за соколов наших, подставились, на себя те удары приняли! А наставника Алексея почему выстрелами не прикрыли? Э-эх! – она досадливо махнула рукой. – А ты говоришь, соколы…

Боярыня немного помолчала, не поднимая глаз на сидящих мальчишек. Потом встрепенулась, как будто вспомнила что-то важное, и опять обратилась к наставнику.

– Ладно, Тит, ты можешь сказать, то дела ратные, и мне в них встревать невместно. Но ведь у меня и еще докука есть, самая что ни на есть материнская. И как я теперь с ней справляться стану, ума не приложу.

– Что за докука, матушка-боярыня? – насторожился Тит. – Кто это тебя так озаботил?

«Ага, и он про матушку помянул. Помогает, поддерживает».

– Ну как же! – боярыня от удивления подалась вперед, к собеседнику. – Сам знаешь, через год-два мне детушек женить надо. Бабы ратнинские, у кого девки на выданье, ко мне уже с расспросами подкатываются. Вынь да положь им самых лучших женихов. И я их понимаю: какая же мать согласится отдать дочь за негодящего воина? Только вот что мне им теперь говорить-то? Обману кого ненароком – с меня спрос.

Наставник крякнул, ухватился сначала за бороду, подергал – не помогло, полез в затылок. Такого поворота разговора он явно не ожидал.

– Вот и я голову тоже ломаю, – донельзя расстроенная боярыня наконец-то обратила внимание на ошарашенных парней. – Вы уж не подводите меня, мальчики мои. Пока еще время есть, постарайтесь, а? – голос ее дрогнул, она неловко выбралась из-за стола, опустив лицо как можно ниже, и поспешно вышла из трапезной.

Глава 2

О том, как встречали возвратившихся из похода воинов, Андрею и Арине в подробностях рассказали ребятишки в самый первый раз, когда их пустили навестить раненого. Юлька предупредила, что надо погодить несколько дней с разговорами, хотя сестренки вместе с Елькой и Дудариком, конечно, все равно каждый вечер прибегали из крепости.

Мальчишка чувствовал себя ответственным за малышню, хоть и сам их ненамного перерос, но ведь он-то уже в настоящий поход сходил! Поплатился за это, разумеется, хорошей поркой и отсидкой в порубе, и поминать лишний раз при взрослых вслух не рискнул бы, но чувствовалось – не жалеет ведь, поганец, ни о чем! И, пожалуй, не отказался бы и еще раз свой «подвиг» повторить.

К тому же, раз ему боярыня доверила присматривать за девчонками, то он старался держаться солидно, как взрослый. Ну, и сам не меньше них рвался к дядьке Андрею. И дудочку свою приносил; Арина хорошо научилась понимать, что мальчишка на ней «говорит». Теперь она им пригодилась, хотя Андрей свистеть в ответ не мог: и в доме не положено, и сил еще не хватало, так что его ответы уже Арине приходилось угадывать и передавать Дударику. Так и говорили иной раз все вместе, кто как умеет.

Андрей прихода ребятишек ждал и, как приближался вечер, начинал прислушиваться. У него заметно светлело лицо, когда с улицы слышались голоса детей, а потом по ступенькам крыльца раздавался дробный перестук ног. У Аринки сердце заходилось, когда в такие моменты смотрела на него – так хотелось когда-нибудь родить ему сына или дочку!

Фенька со Стешкой и до того к дядьке Андрею липли при каждом удобном случае, а теперь и вовсе не отходили. И вроде как тоже его понимали; да им и понимать не очень-то требовалось: просто о чем-то щебетали, загадки ему загадывали, а потом сами же за него и отвечали, только спрашивали, так ли? Андрей на все согласно глазами показывал – да, правильно, наслаждаясь тем, что они вот здесь, рядом, чирикали. Это ему помогало не хуже отваров.

Арина, конечно, знала, что первая полусотня в крепость вернулась: и Михайла забегал в первый же день, и домашние рассказывали, да и девчонки тогда же похвастались, что тоже встречали воинов вместе со старшими, но поначалу ей было не до того, а Андрею тем более. А вот когда он немного окреп, и Юлька позволила пустить к нему ребятишек, то Арина уже нарочно принялась их расспрашивать. И Андрей сразу подобрался и подался вперед, хотя слабость его пока не отпускала. Сестренки первыми восторженно затрещали, перебивая друг друга, но Арина притянула их за плечи к себе и обратилась к Дударику:

– Ну-ка, давай для начала ты наставнику доложи. А мы послушаем, – и подмигнула надувшимся было малявкам. – Нам-то с вами в мужские разговоры лезть невместно. Пусть сперва будущий воин по делу доложит, а потом вы добавите, что сами заметили. Я ведь там не была, и мне тоже все интересно, – и опустилась вместе с ними на лавку.

Мальчишка от таких слов только что по стойке смирно не встал, как отроки на плацу, и заговорил, чеканя слова и подражая дневальным, отдающим рапорт. Все расписал: как встречали вернувшихся воинов, да как Михайла со старшим наставником Алексеем докладывали Анне, да как отроки кланялись боярыне. И сколько раненых привезли, и прочее, что Андрея интересовало: Дударик его, может, и не так хорошо, как Арина, но тоже понимал. Она слушала, смотрела на них и не заметила, как в голову совсем другие мысли полезли.

«Надо же, чуть жив, а уже готов вскочить и в крепость к своим отрокам лететь. Господи, ведь ко мне он так рваться никогда не станет! И не удержу… ничем не удержу! Правильно Верка сказала: через все переступит, а уйдет, если уж даже сейчас все помыслы только туда направлены.

Фома тоже превыше всего дело свое ставил, а все же не так… Или так, просто я по молодости не задумывалась? А что я тогда вообще замечала? Ну да, девкам нашим, считай, ровней была – и в голове столько же. А много ли с тех пор добавилось, если судить по-хорошему? Перед другими можно притворяться, а себе не соврешь.

От бабки набралась по верхам, а своего опыта не нажила. За родителями ни о чем не думала, ничего решать не приходилось, за мужем – то же самое. Все как с неба сыпалось. В доме достаток, черная работа на холопах, а откуда что берется – не мое дело. Даже когда мужу помогала распознавать, правду или нет ему купцы говорят, так и то… Больше себя этим тешила – интересно же, да и приятно, что со мной, соплячкой, мужи взрослые советовались. Да и Фома оберегал от всего. За что он тогда меня, такую, и полюбил-то? И правда, за что?»

Не впервые Арина задавала себе этот вопрос, но сейчас неожиданно, вместе с умилением и благодарностью к покойному мужу, ее царапнуло: она обнаружила, что теперь это «оберегал», да и сам Фома выглядели иначе. Впервые за все время подумала: а одной ли любовью к ней это объяснялось? Да, заботился о ней муж, пылинки сдувал – свекровь иной раз даже кривилась, глядючи на них. Ревновала по-матерински? Да, не без этого, но, может, не только?

«Ведь я по сравнению с Фомой неразумным ребенком была. Выходит, он во мне это и полюбил? В Туров привез, чтобы всему, что ему надобно, научить. Для себя только, получается? То-то он каждый раз изумлялся, когда я что-то разумное предлагала… Да, принимал мою помощь при сделках с купцами, потому что она ему выгоду приносила, а дальше меня в свои дела и на полшага не пускал!

Получается, я ему не женой была, а игрушкой, забавой для души и тела? Понятно, что не со зла он это, а от любви, но нельзя же так с живым человеком! Я бы с ним сама собой, такой, какая есть сейчас, никогда не стала бы, только тенью его…

А вот Андрей совсем не так относится. Зачем ему девчонка восторженная, что только вокруг него прыгала бы, щебетала да в глаза заглядывала? Ему жена нужна не та, что с него глаз не сводит, а та, что с ним в одну сторону смотрит, вот! Ох ты, Господи! Смотреть, как Анна, я пока еще не умею, не всегда знаю, какая сторона – та, но научусь. Встреться мы раньше, пожалуй, и не случилось бы ничего. А сейчас не поймешь: я ли Андрея увидеть смогла, потому что меняться стала, или он меня другой и не заметил бы?

Я же, когда к родителям вернулась, по-прежнему только о себе заботилась: в горе своем великом ничего вокруг не видела и видеть не хотела, дурища! А надо! Вон, Анне в крепости до всего дело есть, так потому она и боярыня, и что бы ни случилось, ей некогда руки заламывать да слезы лить: на ней все держится, и на нее все смотрят.

Зато потом, когда пришла настоящая беда и пришлось бежать, мне уже не до страданий стало. Хороша бы я была, коли тогда, так же как после гибели Фомы, вместо того, чтобы сестренок спасать, от всего отрешилась, себя жалеть принялась – а ведь забот побольше, чем в первый раз, свалилось! Но ведь справилась же! И сейчас тоже справлюсь!

Наверно, я оттого и блажила, что до того настоящей беды не знала? И пока меня, как кутенка неразумного, из-под теплого бока не вышвырнули да мордой не ткнули, и мысли такие не приходили. Кабы вся моя беспечная жизнь не сгорела вместе с нашим подворьем, кабы не пришлось мне не только за себя, а за сестренок отвечать и их спасать, так и прожила бы всю жизнь дура дурой».

Арина встряхнула головой, отгоняя неприятные мысли, и подняла глаза. Стешка с Фенькой, хоть и сами видели все, о чем рассказывал Андрею Дударик, сейчас, слушая его, притихли. Старшая наморщила лоб и пыталась что-то соображать, а младшая просто глазенками хлопала, раскрыв рот: в чужих устах знакомые события казались чуть ли не сказочными. Арина улыбнулась, глядя на них, и сама себя одернула:

«Да чего уж теперь о прошлом горевать – не изменишь ничего. Мне сейчас по-настоящему взрослеть приходится, и быстро. Вот ради них! То-то за все годы после бабкиной смерти из ее науки столько не вспомнилось, сколько за этот месяц! Даже то, что забылось вроде бы напрочь. А все потому, что чужим умом и опытом не проживешь – своего набираться пора. И давно пора – третий десяток пошел!»

* * *

Какими путями Корней проведал о повороте в лечении своего родича, Арина даже думать не хотела, но вскоре после памятного бабьего бдения старший Лисовин самолично явился навестить Андрея. Да не один, а с Аристархом.

О том, какие гости к ним пожаловали, молодую хозяйку предупредила запыхавшаяся девка-холопка, чуть не бегом ворвавшаяся в горницу, так что Арина успела выйти навстречу и спуститься с высокого крыльца, чтобы поклониться старшим, как положено, во дворе.

Трепет, который она испытывала перед грозным старостой с памятного дня знакомства, никуда не делся, но сейчас его приезд сочла добрым знаком: значит, помнит об Андрее, беспокоится. И к ней Аристарх в этот раз совсем иначе обратился. Нет, ничего особенного не сказал, только поздоровался, отвечая на приветствие, но ей показалось, что взглянул с одобрением. А глава рода и вовсе заговорил почти ласково:

– Кхе… Ну что, полегчало Андрюхе?

– Слава богу, полегчало, Корней Агеич, спасибо Настене с Юлией.

– Настена, значит? Ну-ну… – непонятно хмыкнул Корней и обернулся к Аристарху. – Во, Репейка, слыхал? А ты говорил!

– Это ты говорил. Я-то сразу тогда понял… Ну что? Долго тут стоять будем? Идем! А ты… – взглянул на хозяйку староста, замялся, вспоминая ее имя, – Арина… Ты баба вроде разумная, так что тут пока посиди и не пускай никого. Понадобится что – сами позовем.

И два немолодых мужа неспешно поднялись по ступенькам. Арина шикнула на куньевских баб, высыпавших навстречу гостям:

– Чего встали? Дел нет? Идите-идите, – а сама опустилась на тщательно выскобленную и вкусно пахнувшую свежим деревом нижнюю ступеньку новенького крыльца, нагретую солнцем, отчаянно добирающим последние летние деньки.

«Просто так, навестить пришли или?.. Нет, просто так воевода один бы приехал, а если вдвоем со старостой, значит, по делу. И дело, похоже, неотложное, раз не стали ждать, пока Андрей поправится. Аристарх вон какой озабоченный! Виду не подает, но я же чувствую… Что ж там у них за разговор, если меня тут сторожить поставили?»

Пробыли гости долго, Арина уже и волноваться устала, не повредит ли Андрею такой длинный разговор? Юлька же строго-настрого приказывала, что нельзя у него долго засиживаться, в шею всех гнать велела. Может, войти да на правах сиделки поторопить мужей? Будь она твердо уверена, что Андрею это во вред, и Аристарха не побоялась бы, но ее останавливало, что оба гостя – мужи разумные, сами воины и хорошо знали, что такое тяжелое ранение. Андрею они зла не желали, стало быть, и худого не сделают.

Только Арина успела себя уговорить, как наверху скрипнула, открываясь, дверь. Выйдя на крыльцо, воевода внимательно оглядел подворье, покивал чему-то, бросил быстрый взгляд на старосту и степенно спустился вниз.

«Доволен Корней Агеич, очень доволен. Только чем: разговором или тем, что увидел в усадьбе?»

Не успела она себе ответить на этот вопрос, как сзади над ухом рыкнул голос старосты, и Арина чуть не присела от неожиданности:

– Что уставилась? Опять любопытство бабье, тудыть его, гложет? Слышь, Кирюха, она небось тебя снова прозреть пытается! Видал?

«Неужто глаза мне отвёл? Или просто ходит так тихо?»

Ошеломленная его мальчишеской выходкой, Арина не сразу поняла, что Аристарх на нее не сердился, скорее – пугал, но не всерьез.

«Словно отрок, который девку на посиделках до визга испугал! Разве что пальцем в бок не ткнул. Прежней озабоченности даже следа нет, наоборот, похоже, какую-то тяготу с себя свалил».

Староста выглядел довольным не меньше воеводы и шутил именно с ним, а не с молодой хозяйкой подворья.

– Да ты что?! Вот же, ядрена-матрена, бабье неугомонное! – ответно рявкнул Корней, не успев погасить улыбку. – Ну так, может и пускай, а, Репейка?

– Не, Кирюха, это никак не пускай, – не согласился с воеводой староста и поведал, обращаясь по-прежнему к нему, но разглядывая при этом Арину. – Бабам спуску давать нельзя! Даже и умным нельзя – ибо дуры. Вот хоть эту возьми. Умная же баба, а здесь дура! На тебя, вишь, пялится – понять хочет, что мы там с тобой Андрюхе наговорили. А того не понимает, что не у нас, а у него спрашивать надобно! – и добавил уже Арине, наставительно: – Поняла, что говорю? Как начнет вставать, так и спросишь. И ответ его поймешь! Тебе его теперь всегда понимать придется… Все, пошли, Кирюха!

Едва успела кивнуть, но Аристарх ответа и не ожидал, повернулся и неспешно двинулся из усадьбы вместе с сотником.

Арина, озадаченная и немного встревоженная тем, что и как сказал ей староста, едва проводив дорогих гостей, почти бегом заторопилась в горницу. Вошла и чуть не ойкнула: показалось, что недели две Андрея не видела – так он после разговора с гостями изменился; словно и не он сегодня утром лежал обессиленный, уставший от упорных, но пока что безрезультатных попыток самому покалеченной рукой сжать черенок ложки. Но именно после этого таинственного разговора и началось настоящее выздоровление Андрея.

Юлька, навещая раненого, радовалась, что его состояние день ото дня улучшается, но каждый раз заметно удивлялась. И смотрела на Арину не то что недоверчиво, а будто подозревала ее в чем-то запретном. Не иначе, норовила уличить в тайном ведовстве, хотя вопросов не задавала. Арина только усмехалась про себя – какое тут ведовство! Если уж какие-то непонятные силы и помогли, так о них скорее Аристарха надо спрашивать – вот кто к заветным тайнам касательство наверняка имел.

Потому и над словами Аристарха Арина крепко призадумалась. Беды они не сулили, но чувствовала, что ей непременно надо понять, чего от нее хочет староста – ради Андрея и их будущего надо…

А тут еще с хозяйством пришлось разбираться, и спешно. В первое время, как Андрея привезли да пока не стало окончательно понятно, что он выживет, она ни о чем другом и не думала, а дела шли вроде как сами по себе. Понадеялась на Ульяну и Семена, но забыла напрочь, что без хозяйского глаза все равно ничего оставлять нельзя. Нет, ставшая родной нянька старалась изо всех сил, но привычки отвечать за большое хозяйство она все-таки не имела, а уж когда в усадьбе появились присланные в помощь лисовиновские родственницы, из куньевских, и совсем раздрай начался.

Лизавета, бывшая у своих за старшую, непонятно с чего решила, что может верховодить и у Арины в доме. Голова, что ли, закружилась от нежданной свободы и какой-никакой, но власти? Дошло до того, что попыталась пререкаться с Ульяной – вроде как та здесь никто, холопка бывшая, а она, Лизавета – родня хозяйская.

На их скандал Арина и попала, спустившись на кухню за каким-то делом, когда не докричалась холопку. И без того рассерженная, что девка, нарочно приставленная для посылок, заслушалась баб и не откликнулась на ее зов, молодая хозяйка мигом навела порядок. И холопке, чтобы не бездельничала, досталось, и на Лизавету, попытавшуюся с разбегу возразить и ей, так рявкнула, что не только Анна – наставники, пожалуй, позавидовали бы.

Устроенная выволочка пошла на пользу всем: несостоявшаяся большуха впоследствии только на своих же молодухах срывалась да холопок гоняла, а сама Арина, наконец, спохватилась и вспомнила, что на ней теперь не только раненый Андрей. Хозяйство, тем более не устоявшееся, когда быт на новой усадьбе только-только складывался и даже стройка вокруг продолжалась, без должного пригляда оставлять никак нельзя. Не приведи Господи, если утвердится привычка к бестолковой суматохе, то так потом и дальше пойдет, и переломить ее будет гораздо труднее, чем с самого начала поставить правильно. Строго.

Когда Арина, в конце концов, занялась хозяйственными делами, то обнаружила такое, что растерялась не на шутку. Она, конечно, знала, что из Ратного им начали потихоньку перевозить добро, обещанное Корнеем своему родичу, и пригонять скотину. И мимоходом отмечала, что на заднем дворе уже загоны построены, да в подклетях место приготовлено, но сколько там чего припасено, выяснила только сейчас и обмерла: откуда столько?! Даже с учетом той доли, что Андрею причиталась за участие в походе, слишком много выходило.

Арина позвала деда Семена, вместе с ним начала пересчитывать, а потом призадумалась: может, в Ратном вообще ничего не осталось? И стадо лисовиновское почти все здесь? Точного размера того, чем Лисовины владеют, она, конечно, не знала, но примерно представляла – чай, не слепая, в ратнинскую усадьбу не раз приезжала. И выходило, что если не все оттуда перевезено, то уж большая часть непременно.

– Семен, ты что-нибудь понимаешь?

– Ну, слава богу! – усмехнулся старик. – Опамятовала хозяйка. Давно жду, пока ты, Аринушка, спохватишься.

– А ты чего молчал? – Арина с подозрением поглядела на деда. – Что знаешь-то?

– Да не больше, чем ты мне сама сказала, – покачал тот головой. – Но ведь тут догадаться не велика хитрость. Умен старый боярин, ах, умен, ничего просто так не делает! А я-то голову ломал, зачем он тогда, возле церкви, все так напоказ устроил. Ведь не только людей удивить да своей щедростью на все село похвалиться.

Семен опять покрутил головой, в очередной раз удивляясь хитроумию ратнинского сотника, помолчал, будто раздумывал, продолжать разговор или нет, но потом, видимо, решился:

– Про бунт слышала, небось, что в Ратном еще до нашего приезда случился?

– Бунт? Слыхала, конечно. А при чем тут это? Или… – Арина невольно поежилась от предположения, которое само просилось на ум. – Ты что, думаешь, сотник все еще чего-то опасается? Бунтарей-то вроде как выслали всех…

– Эх ты… Выслали! – скептически хмыкнул дед. – Как ты тут всех вышлешь? У них же в Ратном все друг другу какая-никакая, а родня… Да и не в том дело, – Семен оглянулся, будто боялся, что их кто-то подслушает, примостился на ближайшую жердину из ограды загона, задумчиво поскреб у себя в бороде, настраиваясь на длинный разговор, и принялся объяснять:

– Я же, сама знаешь, Илье Фомичу иной раз помогаю управляться с хозяйством тут, на посаде. В крепости он сам, но здесь тоже надо кому-то досматривать. И стадо, и огороды, и птица. За холопами присмотреть, то да се… Оно понятно, ребятишки хоть и стараются сами хозяйствовать, особенно этот… как его… комедат.

Семен хмыкнул, выговаривая новое, недавно заученное слово, каким все в крепости называли Демку, но в этом хмыканье читалось скорее одобрение, чем насмешка.

– В общем, боярич Демьян, – пояснил он на всякий случай. – Дельный отрок, ничего не скажу, только по молодости не все может осилить, да и жизненного опыта нету пока. Так что присмотр все одно нужен. Тем более, и он все больше по крепости суетится. А у нас тут тоже люди строятся. Вон, наставники семьи перевозят, плотники опять же… Уже сейчас весь немалая выросла, а в любой веси непременно кто-то должен, вон как Аристарх в Ратном, старостой…

– Да это понятно, – с легким нетерпением отмахнулась Арина.

«Надо же! Он что, в здешние старосты уже метит? Ну-ну…»

– А бунт-то тут причем? – напомнила она. – Ты же вроде про Ратное начинал…

– Верно, про Ратное, – согласился Семен, но продолжил все с той же обстоятельностью: – Я же тебе и толкую, что с Ильей мы по-соседски частенько беседуем, а он, сама знаешь, поговорить любит. И в Ратном бываю иной раз по делам – там тоже люди есть. Откровенничают-то со мной не особо – чужаки мы пока, а все ж таки и по недомолвкам многое узнать можно, если с умом-то… – Семен наклонился, сорвал травинку, засунул кончик в рот и, кажется, задумался.

«Ох, и любят мужи на себя таинственность напускать! И дед туда же – нет бы сразу о деле, так ему вначале надо вокруг да около походить! Ну да ладно – послушаю, от меня не убудет…»

Только собралась сказать Семену что-то приятное на этот счет – он как раз разогнулся, как будто очнулся от короткой задумчивости или принял какое-то решение – встретилась взглядом с его глазами и язык прикусила, словно и не хорошо знакомый с детства дед перед ней сидел. Почему-то вдруг вспомнился свекор покойный: тот вот так же иной раз глядел, когда с Фомой торговые дела обсуждал, особенно, если что-то шло не гладко. Жесткий взгляд, расчетливый. Таким бывшего доверенного холопа покойного отца она еще не видела. Даже речь у него вроде бы изменилась.

– Ты сама посуди: сотник сейчас свою власть в Ратном заново ставит. Жестко. И не просто жестко – к этому тут привычные, гораздо хуже, что он по-новому все поворачивает. Вот это многим поперек души. Сама знаешь – ты же умница! – тревожно и неуютно людям, когда издавна заведенный уклад в одночасье меняется. Все новое – непонятное, а потому поначалу против него народ обязательно упирается. И без разницы, хорошее это или плохое – главное, непривычное. Вот вспомни, как твой батюшка года два назад хотел у нас в Дубравном мостки по улице проложить. Ну, как в Турове, чтоб было удобно в грязь ходить. Помнишь?

– Нет, не припоминаю… – расстроенно помотала головой Арина и вздохнула, в очередной раз досадуя на себя тогдашнюю – вот же дурища! Только о себе думала, ничего вокруг не видела и видеть не хотела, кулема! – Да что я тогда замечала…

– Это да… – дед сочувственно покивал, по-своему истолковав причину ее расстройства. – Ты от горя не в себе была, Аринушка, вот и не помнишь… Батюшка твой не для себя тогда расстарался, и то не дали ему! Согласие от общины требовалось, сделать-то он и сам сделал бы, невелики траты. Но ведь потом всем старание прикладывать понадобилось бы: каждому возле своего дома следить за чистотой тех мостков да чинить, если там кто проломит или само сгниет. То есть пошевелиться чуток. Куда там! Чего только не наплели, чтоб возразить: дескать, и мешают они, доски эти, и ходить по ним неудобно, и лошади спотыкаются. Даже отец Геронтий общество не уломал – он-то как раз удобство сразу оценил… Так Игнат и плюнул тогда, не стал настаивать. А почему не дали, знаешь? Непривычно! – Семен сплюнул с досады. – А в Ратном-то не мостки на улице – сам уклад меняется! Вот как… И, думаешь, покорятся?

«Вот как он, оказывается, может! А я его таким и не знала… И опять, дурища, все пропустила! Дед и дед – с детства привыкла, что вроде в холопах, да как родной нам… Вот и видела в нем только старика, что нам сказки рассказывал, да Гриньке свистульки делал… А ведь он же много лет у батюшки в доверенных ходил, а до того у деда… То-то отец с ним, почитай, как с равным обращался и совета не гнушался спросить. А уж приказчики, даже вольные, кто поумнее, ему первыми кланялись. Значит, было за что?»

А Семен продолжал рассуждать, словно сам с собой:

– Сотник, конечно, сейчас сила. Но недовольные всегда сыщутся, и хорошо, коли на разговорах успокоятся: народ без вожака пошумит-пошумит и утихнет. А вот коли вожак найдется – жди беды…

Сейчас у Арины язык бы не повернулся назвать Семена дедом: перед ней сидел битый жизнью, жилистый и опытный муж.

«Батюшки! Это что ж он пережил-то, что ТАК говорит? А ведь он сейчас решает про себя что-то важное… Что, интересно? В верности его и сомнений быть не может, но что-то он сейчас недоговаривает!»

Арина стояла, прислонившись к ограде, и молчала, ожидая продолжения странного разговора. А привычный дед (опять дед!) снова занял место незнакомого и – чего греха таить! – пугающего мужа:

– Народ, Аринушка, у нас дурной – когда толпой-то. Это на доброе дело толпа не враз соберется, а вот на злое – сама кинется, укажи только. Поодиночке всяк человек и умный, и добрый, и рассудительный, а в толпе у него куда что девается. Иной раз и себе во вред, но если все идут – и он попрет. И чем толпа больше, тем рассудка у нее меньше и тем она страшнее.

Корней Агеич, по всему видать, удачу крепко за хвост ухватил, а завистники у удачливого человека всегда сыщутся – перенять ее захотят. Коли окажется среди тех завистников такой, кто умеет толпой верховодить, то он может людским недовольством воспользоваться. Ну, может, и не завтра такие найдутся, но все-таки… Потому сотник и не хочет лишний раз людям в глаза лезть с тем добром, что с Куньева привез и что после бунтовщиков получил.

Сколько у него на подворье осталось, а сколько сюда перевезли, никто и не знает, поди. Все слышали, что он Андрею щедрую долю выделил? Слышали. Да еще бабы завидущие приврали с три короба. Пусть лучше тебе косточки перетирают у колодца, мол, пришлая вдовица ловко устроилось, а главного и не заметят. Народ что не видит, быстро забудет. Ну, не совсем, конечно, но хоть поминать почем зря не станет, и то хлеб… – дед Семен снова смотрел на Арину, ласково прищурившись, но ей отчего-то за привычным привиделся его прежний взгляд, незнакомый и тревожащий. – Теперь, если что, и добро тут под охраной, и самих Лисовинов не ухватишь, как зря. Нынче у нас в крепости теперь их побольше, чем в Ратном. Все внуки Корнеевы тут, так?

– Так… – Арина согласно кивнула. – Но все равно в Ратном не один Корней остался. И сын его там единственный, наследник.

– Это Лавр-то? – прищурился Семен. – Ты хоть раз слышала, чтобы его боярином звали?

– Боярином? Не слыхала… – Арина растерялась от такого вопроса, но тут же с недоумением пожала плечами и отмахнулась от деда. – Да ну тебя, Семен! Как бы я услышала-то? Он здесь и не бывает совсем…

– Правильно, не бывает. Хотя, чего бы не приехать? Сыновья-то его тут. А я тебе еще вот что скажу, – дед выставил вперед указующий перст, – в селе его так даже обозники не величают. Корнея, если кто с какой просьбой идет, боярином привыкают потихоньку, а его – нет. Лавр, да и все тут, а то и Лавруха. У нас вон, Михайлу и братанов его после похода иначе чем бояричами и не называют. Ну и кто тогда наследник? Нет, не Лавр, Аринушка, а Михайла – надежа у воеводы. Ему и передаст все, тут и сомнений нет. А после него – Лавровы сыновья. Потому Корней и бережет их пуще глаз!

Семен снова примолк, разглядывая Арину, потом хмыкнул, выплюнул изжеванную травинку, потянулся за следующей, а когда разогнулся, спросил совсем неожиданное:

– Вот, скажем, как крепость наша расположена, ты обратила внимание?

– Да, тут надежно… – кивнула Арина. – На острове почти.

– Эх ты! На острове… – усмехнулся дед. – Хотя, откуда тебе знать-то! Это я уже полазил вокруг: верши ставил, да про то, где поохотиться можно, разузнавал у лесовиков. Они-то сами охотой живут и здешние угодья знают.

Удачное место для крепости нашли – удобнее и не придумаешь! Мимо Ратного никакое воинство сюда не пройдет. Ни пешее, ни на ладьях. Там их и остановят или, при большой беде – не приведи Господи! – время протянут, чтобы тут к отпору приготовиться, ну, или уйти куда… в самом крайнем случае. А ежели из-за болота кто решит напасть, так мимо веси Великой Волхвы незамеченными не пройдут. Оттуда и нас, и Ратное упредят, да и боятся ее – лишний раз не сунутся. Так что если только малым числом тайком кто вокруг по лесу прокрадется, а большой силой – никак обойти не получится. К Ратному могут выйти – там вроде есть путь, сотня ходила, а в нашу сторону – никак.

– А если с той стороны? – Арина, всерьез заинтересовавшись, обернулась и кивнула на лес, который начинался сразу за пригорком, где стояла их усадьба. – Там что?

– А там еще лучше, – расплылся в улыбке Семен. – Там, лесовики сказывали, дальше, совсем за лесом, болото вовсе непроходимое. Да такое, что топь и зимой не замерзает. Потому пастухи в ту сторону стадо не гоняют, только вдоль реки. Хотя до той топи не менее дня идти, а все же опасаются. Оно-то нас с той стороны надежно от любой беды охраняет, а пуще всего – от того боярина, которого воевать ходили. Говорят, за той топью – тоже его земли, но это уже я не знаю, да и вообще – запутала ты меня! – неожиданно сердито махнул рукой Семен на оторопевшую от внезапного обвинения Арину. – Не о том совсем я говорю! А о том, что воевода сюда своих внуков не просто так поселил. Самое ценное – будущее рода – понадежнее укрыл. И Анна при них, и Андрей твой, и Алексей. Они, выходит, лисовиновского рода хранители! Самое ценное им боярин доверил, ну, значит, и добро тоже тут – под надежной охраной. И от любой беды в стороне. Поняла теперь?

«Почему же Корней Агеич мне не сказал? Хотя, с чего ему в свои тайны меня посвящать? Анна знает, да и… Теперь понятно, о чем они со старостой с Андреем договаривались…»

– Значит, так, Семен! – повернулась она к деду. – Надо, чтоб как можно дольше никто ничего толком не понял. Всем, конечно, глаза не отведешь, но что можно – постарайся!

– А как же, – деловито кивнул тот, выплевывая очередную травинку. – Воевода к нам на постой определил и ту скотину, что при крепости – для кухни. Ребятишек кормить – все равно стадо пасти. А к зиме загоны общие ставят и не землянки – вон хоромы какие! За стенами и не пересчитаешь, сколько их сюда пригнали. И овчарни опять же, и птичники – все у нас, под присмотром. Потому тут, на бугре, только Лисовины и строятся, и тын у всех усадеб общий, а все прочие – с той стороны… Тут чужих нет, да и в общей куче не так в глаза бросается.

Вот после этого разговора ей в очередной раз и вспомнился приезд Аристарха с Корнеем. Ох, прав дед – умен сотник! Андрея расспрашивать Арина не решалась: Аристарх ясно сказал – потом, но ей же самой думать и догадываться не заказано? Радовало, что Андрею тот разговор сил добавил, он прямо на глазах оживал. Арина невольно задумывалась: может, староста слово какое тайное знает – с него станется?

Единственному сравнению, которое пришло в голову, она сама удивилась, тем более, что за мужами такого раньше не замечала. Порой самые некрасивые девки и бабы от нечаянной любви хорошели несказанно, иная за неделю расцветала так, что не узнать – откуда что бралось? Сколько раз такое видела, да и сама…

«Вот именно! Я-то, когда Андрея встретила, тоже заново родилась. Не он бы – еще и неизвестно, хватило бы мне сил после смерти родителей не впасть снова в отчаяние. Когда мы тут, в безопасности, оказались, запросто ведь могла опять руки опустить. Именно Андрей меня тогда второй раз спас от дури. А уж когда поняла, что и ему я не безразлична, и вовсе крылья выросли.

Но он-то не девица – ему одной любви мало, пусть она сейчас ему жизнь и спасла. Мужам нашим, женским, счастьем никак не прожить! Разговор-то последний с Настеной вспомни…»

* * *

Настена – ещё до приезда сотника со старостой – как и обещала, опять выбралась из Ратного проведать Андрея. Вошла в горницу, с порога осмотрелась и хмыкнула довольно:

– Вижу-вижу, дело на лад пошло.

Подошла, села рядом с Ариной на скамью. Окинула ее взглядом:

– Ну, и ты повеселела сразу. Сама-то хоть спишь? А то одни глаза остались…

– Я тут, рядышком, на лавке, – улыбнулась Аринка, – и во сне все слышу.

Лекарка кивнула, перевела взгляд на Андрея, вздохнула:

– Ну что, Андрюха, опять ты ко мне попал? Теперь терпи! Уж чего-чего, а это ты умеешь. Хорошо тебе досталось, не скоро снова голову под стрелы подставишь, хоть и крепкая она у тебя. Ну, хоть горлом на копье не полез, и то спасибо. Давай-ка, погляжу на тебя… – и пересела к нему на постель.

Арина поймала себя на том, что в последний момент едва удержалась, чтобы не воспротивиться этому – и сама удивилась, что так дернулась. Настена ведь лекарка, но даже от нее хотелось прикрыть Андрея.

«Вот же глупая бабья сущность! Умом понимаю, что лекарка лучше меня и перевяжет, и обиходит, а все равно кажется, что она что-то не так сделает. Наваждение какое-то! Хватит дурью-то мучиться!»

Настена и на этот раз хлопотала долго, голову и руку Андрею сама перевязала – и все молча. Аринка не пропускала ни малейшего движения не то что ее рук – даже, кажется, бровей, и, в конце концов, перевела дух: лекарка довольна, не то что в прошлый раз.

– Ну, вроде все в порядке, – одобрила увиденное Настена. – Когда рука срастется, разрабатывать начнешь. Я тогда Арину научу, как разминать ее да растирать, чтоб ожила. А пока береги, не пытайся усердствовать. И с головой шутки плохи. Лежи, сколько велено! И ты тут смотри, – повернулась она к Арине со строгим видом, – в случае чего, хоть связывай его. Это он сейчас такой смирный, а чуть отойдет – дуром попрет, не удержишь.

А потом тихим наговором усыпила раненого. Арина поначалу испугалась: ясное дело, чтобы с ней поговорить от него в тайне.

– Да не бойся ты! – уловила ее тревогу лекарка. – Пугать мне тебя особо нечем, самое страшное минуло. Дней семь еще может и жар вернуться, и в груди хрипы никуда не делись – дышать ему трудно. Голову поберечь надобно; хоть и крепкая она у него, а все же покой нужен. Конь его сильно побил, конечно, но главное, внутри вроде ничего важного не задел. Не знаю еще, как все сложится, но и смертельного пока не вижу. Ты об этом тревожишься?

Аринка с облегчением перевела дух:

– Главное – выжил!

– Да в том-то и дело!

Настена встала, прошлась по комнате. Арина с удивлением следила за ней глазами: лекарка теперь казалась не на шутку взволнованной и удивленной. Пока Андрей их слышал, она этого ничем не выказывала, а тут куда только ее уверенность подевалась.

– Теперь-то могу сказать – жить будет, но почему?.. Я понять не могу, как?! – наконец заговорила Настена. – Надеялась, конечно, что ты его выходишь, но ведь до конца и я не верила! Я не Юлька, чтобы тебя веры лишать – вся его надежда только в твоей вере и жила. Но теперь-то хоть признайся: заговоры какие-то над ним творила? Обряды какие-нибудь? Чему-то бабка успела научить? – и на Аринку в упор так глянула, что та еле-еле успела собраться, чтобы полностью в ее власть не попасть, коли Настена и сейчас ее начнет ведовством морочить, как у церкви при первом знакомстве.

И вдруг разозлилась, как редко вообще злилась на кого-то – до хруста зубовного. Сразу сил прибавилось, вскочила, встала напротив Настены – кулаки сами сжались. Глаза в глаза уставилась и увидела, что лекарка опешила: не ожидала такого. Да Арина и сама от себя не ожидала, что ее так разберет.

– Ну что ты ко мне привязалась, Настена? – выдохнула она. – Что еще тебе надо? Не видишь, что ли, одно мне сейчас важно – его выходить! Умела бы – да! И заговоры творила бы любые, и обряды бы тайные проводила! Все бы сделала – хоть жертвы идолам приносить бегом побежала бы! Но не умею я ничего!

Единственно, баб на помощь позвала. Видела, что ты в прошлый раз делала, ну и бабка мне рассказывала, что можно как-то женской силой поделиться, вот я и решила попробовать. От отчаяния больше – и как у нас получилось, я так и не поняла… Ну, а кроме этого – только то, чему Юлька твоя научила да ты сама велела делать.

Но ведь сама боярыня с нами вместе его лечила. Неужто ты думаешь, она бы позволила языческие таинства творить? И еще я все время подле него сидела, дыхание его слушала. И звала оттуда, из тьмы, сюда, к свету. Как умела, звала, за руку держала. Ничего больше! А тебе все неймется!

– Да сядь ты… – устало отмахнулась от нее Настена, опускаясь на лавку. – Не враг я вам с ним и сама готова сделать все, чтоб Андрюха поднялся. Но мне знать надо! Не моими заговорами вы его вытянули, но вытянули же как-то. Если умеешь что-то, скажи, может, я потом еще кого так спасу. Про ваше сидение мне Юлька уже поведала. Неужто и правда, одной любовью сумела? Как?

– Кабы я сама знала… – развела Аринка руками, успокаиваясь и присаживаясь рядом с лекаркой. – И объяснить не могу, как у нас получилось. Но бабка-то говорила, что не ведовством это делается, а любовью. Вот я и подумала… Люблю я его, Настена, больше жизни люблю. И бабы, видно, тоже от всей души ему добра пожелали. Даже девчонки старались изо всех сил. Вы вот с Юлькой не верили, а мы не сомневались! Но заговоры… Нет, этого и впрямь не знаю! Да ты же и сама, поди, видишь, что нет во мне ведовской силы.

– Ну, стало быть, и правда, женщины любовью лечат… А мужи – даже не знаю, чем… Верой, что ли? Как попы? … – задумчиво, сама себе проговорила лекарка. Кивнула. – Вот Лада, значит, Морену и пересилила. Никто бы больше не смог. Хотя… Мать его тоже как-то сумела, когда горло ему копьем перебили. Так на то она и мать! Свою силу жизненную ему отдала, а сама через два месяца угасла. Теперь ты вот взялась… Везучий Андрюха! Несмотря ни на что, везучий! – Настена усмехнулась, но тут же снова построжела. – Но учти: я не позволю тебе отдать ему все силы, как его мать! В прошлый раз говорила и сейчас скажу: о себе не думаешь – об Андрюхе своем подумай! Не спишь ведь, не ешь толком – я же вижу. А ты ему и дальше нужна – выздоровление только началось…

Лекарка помолчала, будто решая что-то про себя, и серьезно продолжила:

– И еще… Жить он будет – в этом я сейчас уже уверена, но вот что останется воином – не обещаю. А для мужей это иной раз хуже смерти, для Андрюхи-то точно… Тихо! – ухватила она за руку вскинувшуюся от этих слов Арину. – Тихо, говорю! Или, если не воин, он тебе и не надобен? Не бойся, он не простой ратник – Корней его к делу приставит, бедствовать не придется…

– Да ты что?! – задохнулась Арина, поняв, как истолковала Настена ужас, мелькнувший у нее в глазах, и навернувшиеся слезы. – Не брошу я его! Любого! Он для меня… Но он-то?.. Ты же сама говорила – воинская стезя для него все! Все у него отобрали, только это осталось, а если и ее не станет… Он-то как?! – почти выкрикнула она в отчаянии.

– Да так же, как все! – отрезала лекарка. – Сядь! Нет, ну надо же! – всплеснула она руками. – На мужей-то я нагляделась… Чего они только не выделывают, когда понимают, что больше воевать да кровищу проливать не придется, а ты-то что?! Дура! Зато при тебе будет – не убьют… Сядь, я говорю, да дослушай! – она почти силком усадила вскочившую все-таки Арину. – Да с этими Лисовинами ничего наперед не угадаешь, как заговоренные они. Будто кто из их предков ряд с Перуном за весь род заключил… Коли сразу не убьют, так сами ни за что не сдадутся. И Андрюха в прошлый раз поперек всему поднялся, и Корней без ноги сотником снова стал… – то ли удивленно, то ли восхищенно покачала головой Настена. – Но по первости непременно дурить начнет. Случалось, если старшие вовремя не останавливали, и морили себя некоторые. Морене они все служат… Перуну, конечно, в первую очередь, но и Морене тоже. Смерть-то с ними рука об руку ходит, а она своих слуг так просто не отпускает…

– Да как же?.. – только и смогла повторить Арина, беспомощно глядя на Настену. Почему-то она была уверена: если сумеет выходить Андрея, то он опять встанет в строй. О другом даже мысли не допускала.

– А вот так, – вздохнула лекарка. – Потом все как-то свыкаются. В обоз идут или еще как… Прожить можно и без войны – это они со временем понимают и судьбу свою новую принимают. Вот тебе это и придется ему объяснить! Для того бабы к ним и приставлены, – Настена кивнула в сторону Андрея. – Нам их спасать и тут приходится – от них же самих. Вот своей любовью его и возвращай, объясняй, что у него теперь семья есть, дети пойдут, так что пусть для жизни, а не для смерти живет… Помнишь, что я про сеть тебе говорила? Обуздать тебе его зверя придется – иначе никак. Обуздать и смирить. Или он Андрюху твоего изнутри сожрет…

Еще при первом знакомстве с лекаркой, когда та не раз зверей поминала да все втолковывала, что женская стезя – мужей обуздывать, Арину корежило это настырное Настенино «обуздать и смирить». И в то же время видела, как Андрея его нынешняя вынужденная беспомощность тяготит даже сейчас, когда он едва-едва в себя пришел. А что же будет, если поймет, что это навсегда?

Представить его смирившимся и обузданным она никак не могла, поэтому хоть с Настеной и не спорила, но про себя решила: что касается лечения телесного – лекарку слушать надо безоговорочно, а вот с остальным… Как-нибудь и без ее советов обойдется. В сотне увечных воинов хватало, взять хоть тех же наставников в крепости – что-то она среди них «смиренных и обузданных» не заметила.

Арина и сама не знала, откуда в ней появилась и с каждым днем укреплялась непоколебимая уверенность в том, что все теперь будет хорошо и правильно. Поэтому сейчас хоть и вскинулась в первый миг от Настениных слов, но быстро взяла себя в руки.

«Звери? Морена не отпускает? Обуздать и смирить, говоришь? Посадить, что ли, мне его на завалинку, одеялами обложить да самой вокруг него кудахтать? Точно тогда с тоски удавится! Нет, дело ему нужно! Такое, чтобы он всей душой его принял и с ним сроднился. Как со стезей воинской… Наставником он, конечно, останется, но ему этого мало. Лисовины же должны непременно первыми быть, это я уже поняла – им вперед нужно стремиться, не по течению плыть, а по-своему жизнь поворачивать. Стало быть, Корней с Аристархом ему такое дело и сыскали? Потому-то он и ожил враз? А может, загодя придумали, да ждали подходящего случая? С них станется. Ну, и дай им Бог здоровья тогда!»

* * *

Арина и сама не заметила, как изменилась за последнее время. Все страхи, растерянность и неуверенность в своих силах, что навалились после ранения Андрея, отступили в тот самый миг, когда он пришел в себя и впервые взглянул на нее осмысленно. Как будто она вместе с ним после тягостного сна очнулась, и само собой пришло откуда-то спокойствие и понимание, что и как делать. А потому молодая женщина безжалостно придавила в себе вполне естественное бабье желание радостно покудахтать и растроганно похлюпать носом возле него. А ведь раньше не то что в голову бы не пришло сдерживаться – сочла бы это единственно возможным и правильным для любящей женщины.

«Господи, ну зачем мужи каменными истуканами притворяются?! Мы ведь обижаемся, что они нам ничего про себя не рассказывают. То ли слабостью такие рассказы почитают, то ли слов не находят… Да какие тут слова – и без них все ясно… Сочувствие и понимание всем надобны».

Она вспомнила, как однажды Фома вернулся после долгого похода – смурной, лицом черен, ночами вскидывался. Оказалось, на них в дороге тати напали да убили кого-то из работников – это все, что тогда от холопов узнала. А подробности – что и как – она у мужа долго выспрашивала, но он так и не рассказал. И не просто молчал, а впервые за все время семейной жизни прикрикивал на нее за расспросы, да зло так! А потом невзначай обронил: «Дай Бог тебе никогда этого не узнать».

Арина тогда всерьез на него обиделась – не за грубость, а за то, почему с ней поделиться не захотел. Неужели она бы не поняла? Потом уже, когда сама столкнулась с кровью и смертью родителей, когда, защищаясь, убила сама, осознала: есть такое, что не каждый решится рассказать, что постигнешь, только когда сам через это пройдешь. И тяжело это, и больно, и… стыдно, что ли? Будто все сокровенное прилюдно наизнанку выворачиваешь. Она и после одного случая с трудом восстанавливала душевное равновесие, а сколько такого у воинов? Вот мужи от всего этого своих женщин и защищают, привыкли всю тяжесть только на себя принимать.

Но ведь и они уязвимы. И надо помнить это, и лечить не только тело, но душу; противостоять и боли, и страху. И как раз эта война – женская: тут не щитом прикрывать надо, а любовью, терпением и пониманием. Зачастую сами мужи про это не догадываются, не понимают, что в женских глазах такая слабость ничем их не унижает, а только делает роднее и ближе.

Зато их попытки оттолкнуть женщин в такие моменты обижают несказанно; кажется, что не доверяют, опасаются, что не поймут. Но и с этим приходится мириться. И говорить им это нельзя – разозлятся, себе обидой сочтут. Мужи сильны духом, но нельзя такое в себе постоянно держать, душе тоже отдых нужен.

Напрасно Аристарх беспокоился, когда говорил, что Арине теперь Андрея понимать придется: иначе просто и быть не могло. С каждым днем им становилось все легче общаться. Она уже не на одни догадки полагалась, а условилась с ним о знаках; их много набралось, разных. И если она раньше по его глазам легко читала – улыбается он, или сердится, или удивлен чем, то слова Аристарха другим озаботили. Зачем староста это подчеркнул, она пока не очень-то себе представляла; вроде с Корнеем шутил, да только это, ей предназначенное, произнес совсем иначе – не смехом.

«А что тут просто и кто прост? Хоть вот и сами Лисовины – недаром Настена говорила, что с ними предсказать ничего не может!»

Арина уже давно понимала, в какой род ей предстоит войти, но до сих пор удивлялась им. Всем… Может, и правда, с кем-то из богов их предки ряд заключили? Вон Михайла – совсем еще мальчишка, а уже чувствовалось, какая сила в нем просыпалась. Как ветер ураганный, что все на своем пути сметает! И всех, кто рядом окажется, эта сила либо поднимет и понесет, как птиц – только успевай крыльями махать, либо об первое же дерево размочалит! Если слабых тот вихрь затянет – кости переломает или, напротив, возвысит, коли не испугаются полета. Но если кто поперек надумает встать, хоть самый близкий, размолотит в щепы, не раздумывая и не сомневаясь.

Когда пришло понимание, что и ее этот ураган уже подхватил и несет, эта мысль совершенно не испугала. Мало того, сама не смогла бы теперь от этого полета отказаться! Раньше мечтала о семье, о детях, о любви, о том, чтобы Андрей всегда был рядом, а теперь оказалось, что ей мало только этого! К обычным женским мыслям и другие добавились, о делах совсем не бабьих, о том, как сложится жизнь – не только в ее собственной семье, но и та, пока не совсем понятная, что начинала зарождаться в крепости: Академия, наставничество у девчонок и вовсе уж новое и ни на что не похожее – бабий десяток.

Когда жила в Турове, не задумывалась о том, что в городе или, к примеру, в княжьем тереме творилось – так, слухи какие-то доходили, но совершенно не задевали. Не ее это жизнь и с ее жизнью, казалось, никак не связана, а тут до всего, что происходило – не только в крепости, но и в Ратном – ей было дело.

«Что же получается? Ведь не только Андрей – и я сама не смогу уже только при доме и огороде усидеть, без девок, без каждодневной маеты – без службы нашей бабьей, будь она неладна! Сущность женская меня в одну сторону тянет, а служба – в другую… Все-таки не во всем прав Филимон: бабы хоть строем и не воюют, но коли в тот строй встанут, то без него обходиться уже не смогут.

Но если мне, бабе, возвращение к тихим домашним радостям – и только к ним одним, в тягость становится, то как же нестерпима такая жизнь должна быть мужам? Они-то с самого отрочества со своей стезей неразрывно связаны… Вот именно! А то Настена придумала – звери их грызут… Сама-то, коли ее лекарской стези лишить да к печке приставить, и не так взвоет!

Вот и от меня требуется не смирять его, а помочь подняться в новом деле, какое бы он ни выбрал. Наверняка староста мне об этом и говорил. Прежде всего, ему – а рядом с ним и я свою стезю уж как-нибудь не потеряю…»

* * *

Арина об этом не задумывалась, но «лечение» Андрея не давало покоя многим и в крепости, и в Ратном. Правда, всем по-разному. Отец Михаил, до которого слухи тоже докатились, вроде бы одобрил, хотя вряд ли понял, что именно делали бабы: Анна с ним говорила и, само собой, ни про какое ведовство и не заикнулась. Но Ульяне и деду Семену, которые по Арининому поручению заказали молебен и поставили свечки за здравие Андрея к иконе Богоматери, поп все-таки попенял, что не его позвали к раненому, и спрашивал, когда сама Арина приедет. Спасибо, и они, и Анна ему объяснили, что Арине пока и в крепость-то сбегать некогда, а про то, чтобы в Ратное поехать и Андрея оставить на целый день, и речи нет.

Арина потом Ульяне наказала от себя поблагодарить святого отца за заботу и внимание, передать ему, что непременно, как только сможет, так она сама к нему придет на исповедь. Со священником ссориться не хотелось, да и поп попом, а святыми таинствами и божьей помощью пренебрегать не след.

А вот бабы у колодцев про другое языки оббили; там Верка постаралась на славу – заморочила голову всем, до кого дотянулась. И хотя в первый же свой приезд не упустила возможности почесать языком, расписывая все в красочных подробностях и привирая по ходу дела в свое удовольствие, все так подала, что это она, Говоруха, не побоялась, пришла да попросила у Андрюхи прощение. За всех баб просила. Ее-то он точно простил, потому и полегчало ему, а с нее теперь давнее девичье проклятие снято.

Про остальных же непонятно: простил ли Андрей всех баб – неведомо, да и слаб он еще – не расспросишь. И обида у него уж больно тяжкая, и до полного выздоровления еще далеко. Значит, еще просить надо! Вот когда всех простит, тогда и сам поднимется, и бабам всем непременно полегчает – не останется в селе следа давнего морока.

В чем «полегчало» Верке, так и осталось невыясненным, на все вопросы она усмехалась загадочно и многозначительно – узнаете, дескать. Бабы поохали-поахали, подивились на цветущую и довольную собой Говоруху, но вскоре некоторые стали тайком подкатываться к ней с подарками: уговаривали, чтоб она и за них попросила. Мало кто отваживался даже подумать о том, чтобы самим к Андрею подойти.

Странным «лечением» заинтересовалась и Юлька, правда, совсем с другой точки зрения. Юная лекарка так и не смогла понять, как именно женщины совместными усилиями исцелили воина, и по молодости лет восприняла это чуть ли не как вызов ее собственному, а главное – материнскому умению. Она хоть и вздохнула с облегчением, узнав, что Андрей выжил, но сдержать свое недоумение не смогла.

– Мам, значит, ты ошиблась, с Немым-то? – как будто мимоходом однажды поинтересовалась у матери Юлька. – Я уж думала – все. И ты тоже не особо надеялась, а он…

– Не я ошиблась, – возразила Настена. – Это мы с тобой там сделать ничего не могли, а Арина, видишь, спасла. А ты что, не рада, что у нее вышло? – нахмурилась лекарка. – Не вздумай обижаться, что не ты исцелила! Главное – помогло.

– И в мыслях нет! – замахала руками Юлька. – Счастье, что выжил, но… Арина как-то про бабку свою говорила… Может, научила она ее чему-то? – девчонка пожала плечами и вернулась к лежавшим перед ней на столе туесочкам со снадобьями. – То-то я гляжу, она и Красаву сразу окоротила, та от нее шарахается!.. А ты что, так и не вызнала, чем она его? Я не помню, чтобы ты хоть раз руки опустила, а всё обошлось. Это же ты им, – Юлька мотнула головой куда-то в сторону, – не говоришь никогда, что надежды нет, но я-то знаю, какая ты бываешь, когда есть хоть малая возможность спасти, а когда остается только к отцу Михаилу идти, просить причастить перед смертью и панихиду заказывать.

– Ты бабку ее не поминай! Не твое дело! – отрезала мать. – И расспрашивать не вздумай! Та бабка что меня, что Нинею смела и не заметила бы! И Арину она от нас до сих пор прикрывает. Я сама так не умею, не видела, но слышала, что бывает такое.

– Это как?! – Юлька перестала даже вид делать, что другим занята, уставилась на мать. – Она же померла давно…

– Померла, но и в посмертии свою любимицу защитила от всякого, кто попытается что-то вызнать против ее воли или навести морок. А может, и свои тайны так берегла. Сама знаешь, если спрашивать умеючи, и забытое расскажется. Но на этот раз получит волхва подарочек! – Настена разве что руки не потерла в предвкушении. – Сама Арина про это, похоже, и не ведает; такая защита во сне делается. А в ней самой ведовства нет, не научена.

– Но Немого вылечила же! И бабы к ней ходили…

– Ну да, жди, дозволила бы Анна языческий обряд проводить! – фыркнула Настена. – Нет, моя бабка про это тоже знала… Когда я в твоем возрасте была, она как-то рассказывала, что не наша это сила, а древняя. Древнее Светлых богов и христианской веры. От Великой Матери идет. От рождения каждой бабе дается, но вот пробудить ее и направить, куда надо, не каждая способна, да и не каждой требуется. И даром не проходит: уж очень много сил берет – душевных, а если их не хватит, так и телесных… Помнишь Андрюхину мать? Морена-то свое отхватить так и норовит, только зазевайся, потому спасти эта сила может только тех, ради чьего спасения себя не жалеют. Детей или любимых… Вон, как Арина.

– Но ведь она там не одна была… – встряла Юлька. – Ульяне-то что до Андрея? Или Верке? Или…

– Да не перебивай ты! – поморщилась Настёна. – Я это до сих пор сказками почитала, как мне бабка передавала, да только получается, что и в самом деле – сказка ложь, да в ней намек… Допытываться у баб и сама не стану, и тебе не советую, но думаю, что каждой, кто Андрюху лечил, что-то свое припекало… Каждая в самую глубину своей души заглянула и нашла там что-то… Как сказать-то? Ну, то, что с Арининой любовью по силе сравнилось, наверное… С каждой бабой такое случается, особенно когда детей задевает. Видать, им всем до зарезу понадобилось, чтобы он выжил, понимаешь? То ли надежда их поманила, то ли каялись за что-то… а может, и все вместе. У баб иной раз столько всего перемешается – замучаешься распутывать. Да и ни к чему.

– Пусть у баб, ладно… Но Елька с малявками-то?..

– Великая Мать всем поровну отмеряет, только просыпается у всех в разное время. Если вообще просыпается.

– Мам, а как же мы? Мы же лекарки… Почему тогда у нас такой силы нету? Или есть, но мы не умеем?.. – Юлька никак не могла понять, как это – сила лекарская, а им не подвластна?

– Я тогда точно так же бабку пытала, а она только рукой махнула: не лекарское это, дескать, дело: Макошь силой Великой Матери не распоряжается, потому и лечению такому научить нельзя. Та сила хоть и не враждебна нашей, лекарской, а все же помешать ей способна. Нельзя нам каждому болящему все свои силы отдавать, как другие бабы отдают одному-единственному, неподъемно это. Мы другим исцеляем, зато и помогаем многим.

Такой поворот разговора Юльку утешил, и она повернулась было к своим туескам, но Настена еще не закончила.

– Вот только за любые дары платить приходится. Арина одного Андрюху на ноги поставит – и тем счастлива, а с нас Макошь другую плату берет.

Юлька замерла, настороженно уставившись на мать.

– Ты никогда не думала, почему Макошь домашний очаг оберегает, а нам, жрицам ее, обычная бабья судьба заказана? Мы свою силу на всех болящих тратим, потому и не бывает у лекарок одного-единственного, любимого. Что-то одно выбирать приходится, и этот выбор – часть нашей платы.

* * *

И Елька, и Аринины сестренки немало гордились тем, что их допустили до такого важного дела наравне со взрослыми женщинами. Как-то во время своего очередного появления на посаде Елька завела с Ариной разговор, можно ли так же от любой другой болезни исцелять. Арина только руками развела:

– Не знаю я, Елюшка… Это же не лекарское умение – мы просто своей женской силой поделились, вот смерть и отступила. Даже не мы сами – это Пресвятая Богородица помогла. Все мы – Ее дети. А исцелять? Наверное, тоже можно… – засомневалась она. – Но не всегда и не всем оно доступно. И негоже Богородицу каждый раз беспокоить – на лечение лекарки есть. Разве уж совсем край придет…

Елька внимательно выслушала и, думая о чем-то своем, кивнула.

– Ага, поняла! Если только совсем плохо – и лекарки отступились… – и умчалась с просветлевшим лицом. Если бы Арина не была так занята с Андреем, то, наверное, заподозрила бы что-то не то, а так… Девчонка про лечение спрашивает? Правильно делает! Кто знает, как жизнь обернется, может, и ей когда-нибудь такое знание пригодится.

Спустя несколько дней понурые сестренки и Елька снова затеяли разговор про лечение.

– Арин… – Стешка заговорила первой, шмыгая носом и пряча глаза. – А что ты еще делала, когда мы дядьку Андрея лечили?

– Как что? – даже растерялась Арина. – Вы же сами все видели…

– И ничегошеньки больше? – продолжала допытываться младшая сестренка. Помялась и вдруг выдала: – Совсем-совсем не… ворожила?

– С чего ты взяла? – нахмурилась и встревожилась Арина: мало ей уже душу вытянули с ворожбой, так и эти туда же! Про то, что слухи ходят разные, она знала, и не нравились ей такие разговоры, хотя Анна сказала, что ратнинский священник вроде бы одобрил излечение воина, но кто его знает… Отец Геронтий точно душу бы вымотал подозрениями. – Как тебе глупость такая в голову пришла? Ну-ка, говорите, что это за вопросы такие? Кто подучил расспрашивать?

– Да никто не подучивал… Ты только не сердись, – поспешно встряла за младших подружек Елька. – Это мы сами решили… спросить… – и неожиданно выпалила. – Не получается у нас! Вот и не знаем – может, еще что надо делать?

– Что не получается? – Арина все еще ничего не понимала.

– Ну, лечить так, – вздохнула Стешка. – Мы пытались… Саввушку… Всем нашим десятком. Сидели-сидели возле него – и ничего. Мы хотели, чтобы он выздоровел, и Красаву из крепости прогнали! Противная она, вот!

– Ну-ка, рассказывайте все с самого начала! Елюшка, ты старшая – вот и докладывай, раз десяток помянула…

Елька пошмыгала носом, но рассказывать принялась обстоятельно и без утайки. Да, собственно, что там скрывать…

Малявки давно рвались в лазарет – помогать старшим девкам развлекать отроков. Их иной раз и допускали, но, случалось, и прочь отсылали. Особенно они опасались Юльку – та старших не могла прогнать, а вот их гоняла – и непонятно, по делу или просто настроение у нее испортилось. Спорить с лекаркой девчонки не решались, а потому старались проскользнуть к раненым, когда той поблизости не наблюдалось.

Как-то раз, когда они опять вертелись возле входа – Юлька тогда как раз куда-то отлучилась – и столкнулись с Красавой. Обычно при встречах девчонки отступали и спешили уйти от нее подальше, а та только посмеивалась, глядя на их испуг, а тут… Нет, вначале-то они сами струсили, но уж очень не хотели такой удобный случай упускать, да и в лазарете не Красава хозяйничала; она сама от Юльки таилась. Потому и не уступили на этот раз.

А вот дальше началось совсем удивительное: маленькая волхва, когда их увидела, на полушаге споткнулась! И вид у нее стал такой, как будто она с разгону обо что-то ударилась. Постояла, подумала, а потом развернулась и пошла прочь! Они сперва не поняли, что случилось, решили – случайно вышло, или просто она передумала из-за Юльки. А потом еще раз у собачьих клеток то же самое повторилось. Потом сами уже нарочно ее подловили и окончательно убедились – это она от них пятилась! Каждый раз, как их видела, так разворачивалась и уходила.

Причины столь неожиданного явления девчонок совсем не заботили – они откровенно обрадовались, что отныне не они от нее шарахаются, а она от них, но неприязнь никуда не делась. Да и сторонилась Красава только троих – Арининых сестренок и Ельку, подружки из десятка по-прежнему перед ней оставались беззащитны. Рада отроков и мужей не так опасалась – те-то сами никогда к девчонке не подходили и нарочно не задевали, а эта поганка никогда не упускала случая хоть как-то напугать дочку Плавы – власть свою проверяла.

Все знали, что в крепости внучка Великой Волхвы отиралась только из-за Саввушки. А если его вылечить, то она больше не нужна окажется, решили девчонки. Получилось же у них с дядькой Андреем? Конечно, там они вместе со старшими это делали, но ведь и Саввушка еще не взрослый муж, да и не от смерти они его спасать собрались, а только исцелить. Девчонкам казалось, что это намного проще.

К тому же вспомнили, как Анна с Ариной рассуждали про то, что присутствие девиц около раненых действует на тех благотворно. Вот и решили: девки с ранеными сидят и просто разговаривают и, выходит, тоже лечат? Значит, дело обычное и не столь хитрое – почему бы им и тут не попробовать?

Остальные, выслушав воодушевленных подружек, с готовностью согласились поучаствовать. Судя по всему, в заговор удалось вовлечь и кого-то из старших, так как им все-таки удалось несколько раз пробраться в комнату, где спал мальчишка, и устроить возле него «лечебные посиделки», но Арина не стала допытываться, кто им помог. Главное, что ничего у девчонок так и не получилось: Саввушке лучше не стало, хуже, впрочем, тоже – и то слава богу. А незадачливые «целительницы» пришли к Арине, надеясь выведать у нее неизвестные им тайны. Впрочем, они и сами не знали, на что грешить, в первую очередь, конечно, саму Красаву в кознях подозревали.

– Небось, выведала ворожбой, что мы затеяли, да специально навредила! – закончила рассказ Елька. – Противная… Правильно Юлька ее давеча в клетку загнала! Так ей и надо…

Арина вздохнула и печально оглядела девчонок. Ругать их было не за что, а что неразумны пока – так иные и взрослые бабы не понимают, чего уж с этих взять…

– Дурочки… Когда дядьку Андрея лечить помогали, вы для чего сюда напросились? Его спасать или от любопытства?

– Да ты что?! – задохнулись от возмущения сестренки. У Феньки аж слезы от обиды выступили. – Мы же его любим!

– И я люблю! – выпалила Елька. – Мы же помочь хотели! Я-то всегда знала, что он добрый… Он, когда никто не видел, мне свистульки делал! И вообще…

– Ну вот, – удовлетворенно кивнула Арина. – Вы его любите. И лечили мы все его любовью – только так и можно. А Саввушку вы любите?

Девчонки переглянулись.

– Ну… Жалко его.

– Наверное… он же совсем блажной… и не говорит…

– И помогать больным да несчастным надо… – промямлили они вразнобой.

– Ага, значит, помочь хотели? – прищурилась Арина. – Или все-таки Красаве гадость сделать? Из крепости ее убрать?

– Ты же сама говорила, чтобы мы от нее подальше держались? – захлопали глазами сестренки.

– И говорила, и еще скажу! Но тут не в ней дело, а в вас! Вы не Саввушку всем сердцем любили и жалели, вы Красаве зла желали. Так?

– Понятно… – вздохнула Елька. – Но теперь мы так, как надо попробуем… Чтоб, значит, его…

– Нет! – жестко оборвала Арина. – Не получилось у вас, и теперь уже не получится! Плава и Вея не пришли тогда не потому, что дядьке Андрею помочь не хотели – они в себе такой любви к нему не ощущали, неоткуда ей было взяться. И у вас неоткуда! А потому пускай Красава его дальше лечит. А что по крепости она теперь, как по змеиному болоту босиком ходит… – Арина усмехнулась, – не ваша вина. Ваше дело навсегда запомнить: злобой, завистью или ревностью ничего путного никогда не сделаете. Только сами в ответ то же самое получите. Радуйтесь, что вам на этот раз никак не вернулось; что ни себе, ни ему не навредили. А чудеса животворящие никакой ворожбой не делаются. Чудеса творит только Любовь.

Встречи с самой Великой Волхвой, которую ей напророчила Настена, Арина не боялась: не за что той было на нее гневаться. Вот ратнинский староста ее напугал, а о Нинее, особенно после разговоров с той же Настеной, она думала скорее с некоторой тревогой, как о чем-то непонятном и оттого опасном.

А потом и тревожиться стало некогда: из крепости прибежал Дударик, влетел в горницу, где Арина в очередной раз поила Андрея травяным настоем, набрал воздуха, чтобы завопить что-то по мальчишечьему обыкновению, но, наткнувшись на строгий взгляд хозяйки, сглотнул и тихо произнес:

– Тебя Анна Павловна зовет, как освободишься. Там… там… – замялся было он, но тут же выпалил: – Тебя боярыня Гредислава хочет видеть!

Глава 3

Покоем и благолепием жизнь в крепости никогда не отличалась, но тот день спозаранку понесся по кочкам. Бывает, ни с того ни с сего пойдет что-то одно наперекосяк, следом «подарки судьбы» начинают сыпаться, как из дырявого мешка, и хоть плачь, хоть смейся.

После подъема девки уже привычно побежали на зарядку. Не всем она нравилась, конечно, но на пользу пошла всем – Арина оказалась права. Млава и та за прошедшее время подтянулась: брюхо уже не тряслось так безобразно на каждом шагу, и хоть она пыхтела на бегу, как каша в печи, а от подруг не отставала, благо, сил хватало, несмотря на постоянные «голодовки». Главное же, что убедило Анну в пользе столь необычного для девиц занятия – порядка у них заметно прибавилось. Не такого строгого, конечно, к какому приучали отроков – он им и не требовался, но девчачьих взвизгов, надутых губ, толкотни и щипков исподтишка стало намного меньше.

Выйдя из терема, Анна проводила девчонок глазами и привычно заспешила по своим делам, кои требовалось переделать, пока воспитанницы, слава Богу, заняты; забот у боярыни не убывало, хоть ты сколько помощников ни заводи!

Первым ей на глаза попался разъяренный донельзя наставник Стерв, который широкими шагами пересекал двор и при этом рычал, как разбуженный зимой медведь, что само по себе ни в какие ворота не лезло. Точно так же, видимо, считала и Вея, потому изо всех сил и спешила вслед за мужем, безуспешно пытаясь удержать его; судя по ее встревоженному виду, не меньше чем от смертоубийства.

Анна удивилась: вывести Стерва из себя за все время его пребывания в крепости еще никому не удавалось. Даже Сучок, чьи попытки задиристо шуметь по любому поводу или вовсе без оного разбивались о невозмутимую ухмылку охотника, как-то не выдержал: «Да в бога душу тебя, Стерв, лешак ты упертый! Да что ж это такое, раздери тебя вдоль и наискось кочергой?! И не поругаешься с тобой в удовольствие – молчишь да лыбишься, пень бесчувственный, а я как дурак тут разоряюсь… Тьфу!»

Сейчас от глаз этого «пня бесчувственного» можно было лучину зажигать, а вокруг них дыбом топорщились и борода, и взлохмаченная шевелюра. Следом за отцом почти бегом бежал Яков в сопровождении пятерки отроков из подчиненного Стерву десятка разведчиков, взбудораженных не меньше своего наставника. Завершала это странное шествие, разумеется, Верка – ну куда же без нее, если намечается какой-то переполох? Говоруха, судя по всему, разрывалась между сочувствием и желанием расхохотаться, причем последнее явно одерживало верх.

Присутствие Верки, а самое главное – выражение ее лица остановило Анну, когда она решала: догнать, разобраться и наказать – или пусть обойдутся без нее? Конечно, любой беспорядок лучше предотвратить, чем потом разгребать его последствия – а тут размер безобразия намечался немалый, если уж Стерва так проняло. Тем более, что обычное женское любопытство подталкивало в том же направлении – если боярыня, так уже и не баба, что ли?

С другой стороны, именно что боярыня – и не пристало поддаваться бабьим слабостям и, как Говорухе, лезть в любую дырку затычкой. По крайней мере, у всех на глазах. Прикинув, куда именно пронеслась возбужденная толпа, Анна пошла ко второй от ворот башне, поднялась на помост и увидела, что не прогадала: обзор сверху открывался просто замечательный!

На отмели под стенами Ульяна чуть не с рассвета вовсю распоряжалась холопками, стирающими гору грязной одежды, которая ежедневно собиралась в крепости, а рядом с ними пристроилась младшая жена Стерва, не так давно тоже перебравшаяся в крепость. Вея как-то упоминала, что если бы не помощь Неключи, принявшей на себя все домашние хлопоты немаленького семейства, то заготовки на зиму для Младшей стражи пришлось бы поручить кому-нибудь другому, и еще неизвестно, где этого другого найти: Плава целый день с кухни не выходила, Илья – из своих складов носа не казал, а Арина, понятное дело, Андрея выхаживала. Другие же ратнинские бабы – жены наставников, несмотря на все разговоры и Веркины подначки, не спешили перебираться в крепость, и заботы боярыни Лисовиновой (или, скорее, Аньки Лисовинихи) их не волновали ни в коей мере – своих хватало.

В общем, как ни крути, а фактическое двоеженство Стерва Анну в какой-то степени устраивало, тем более, что Неключа, которую отец Михаил окрестил Надеждой, оказалась бабой не то чтобы затурканной, а незаметной и занималась исключительно делами домашними. Анна даже голос ее слышала не каждый день.

«Ну что там у них стряслось? Чем там Вея размахивает?»

Анна привстала на цыпочки, чтобы получше разглядеть происходящее, но толпа на берегу загораживала от нее и самого Стерва, и обеих его жен. Вот слышно было хорошо.

– …Пя-а-атна?! Я с тебя щас все пятна во всех местах вместе с кожей сведу, мамка ежовая! – бушевала Вея. – Ты меня спросить не могла, кулема лесная?! Я сколь раз тебя предупреждала?! И без тебя есть кому стирать! Нет, сама поперлась от усердия!

– Ой, ну Надюха! Огуляй тебя бугай! Ну, уморила! – Верка, в отличие от своей закадычной подружки, ругалась не зло, а скорее от избытка чувств, то и дело сбиваясь на откровенный хохот.

А вот сам Стерв и прибежавшие следом за ним мальчишки молча замерли на берегу возле кучи какого-то тряпья, хотя именно от них, а не от напирающей на нее Веи и веселящейся Верки в ужасе пятилась Неключа.

Холопки, ради внезапного развлечения побросавшие свою работу, сгрудились чуть в стороне и с любопытством наблюдали за происходящим, а Ульяна почему-то им в этом не препятствовала. Она, прикрыв ладонью рот, разглядывала те самые тряпки.

«Это кто же так одежду замусолил? Неужели давно не меняли? Куда наставники смотрят?» — мимоходом возмутилась Анна, продолжая прислушиваться к крикам на берегу.

– Мусор? В голове у тебя мусор! Заставь дуру молиться… Расстаралась! – Вея разорялась так, что ее голос наверняка и на другом конце посада слышали.

Неключа всхлипнула, попятилась, споткнулась обо что-то и с размаха шлепнулась на песок.

– Вея, да ты глянь, какая старательная! Она ж все завязочки развяза-а-ала! Не иначе полночи сидела! – заходилась от непонятного восторга Верка. – Мусор она выкинула… И пятна не отсти-и-ирываются!

– Верка, не лезь! И без тебя тошно, – Вея махнула на несчастную Неключу рукой и повернулась к Ульяне. – А ты-то чего? Аль не видела? Ты же баба разумная…

– А что я? – всплеснула та руками. – Мне что теперь, за всеми, кто тут на берегу одежку стирает, глядеть? У меня вон работы полные корзины – некогда по сторонам-то… Да и не видела я, чего там она полощет… Подумаешь, дело какое, – она повернулась к Стерву и мальчишкам. – Высохнет, да все назад воткнете и привяжете. Зато чистое будет…

Лица Стерва Анна видеть не могла, но ей хватило того, как Ульяна вздрогнула и подалась назад от его взгляда. Впрочем, жена бывшего обозника и перед Буреем, бывало, не робела.

– Стерв, да ты чего? Бешеный, право слово. Уймись! – замахала она на него руками. – Я ж не со зла…

Звукам, которые издал Стерв, наверняка и ратнинский обозный старшина позавидовал бы, но это оказались всего лишь цветочки. От «ягодок» же, которыми вдруг начал сыпать разъяренный наставник, надо думать, и рыба в реке побагровела. Ну, или, как Верка и отроки у ворот, восхищенно заслушалась. Обычно немногословный охотник подробно и с чувством сообщил всем присутствующим на берегу женщинам, что он думает о них самих, об их матерях, бабках и прабабках до пятого колена, а также обо всех бабах, начиная от самого сотворения мира, включая Богородицу и всех святых, которых он успел запомнить из проповедей отца Михаила. Анна поймала себя на том, что не без интереса прислушивается к забористым словесным кружевам, известным, оказывается, Стерву. Вот уж про кого не подумала бы!

«Нет, ну надо же! Даже от Корнея я такого никогда не слыхала – а уж на что ругатель! Ладно, Анюта, неча краснеть, лучше на ус мотай: в боярском деле и брань порой необходима. Вот как его сейчас заткнешь? Не оплеухой же – он, пожалуй, в ответ такого леща отвесит, не разбираясь, кто перед ним. Мне там смолчать – значит попустить. И хорошо, что я вроде как и не вижу, и не слышу – и останавливать его не мне придется. Хотя какой там останавливать – самой бы не зареготать вместе с Веркой».

Причину столь бурного возмущения Анна быстро поняла, и оттого сдерживать веселье стало еще труднее: в куче тряпья на песке она опознала предмет гордости всего десятка разведчиков и Стерва лично – удивительную одежку, которая делала их почти неразличимыми в лесу или густом кустарнике. Да какой там неразличимыми – обряженного в это одеяние разведчика можно было принять за бугорок на поляне и в полушаге пройти мимо, а то и наступить на него.

Эти наряды десяток смастерил себе сам после возвращения из-за болота. Бабам такое ответственное дело они не доверили и сидели не один день, превратив обычную одежду, разве что непонятного грязно-зеленого цвета с желтоватыми и серыми разводами, во что-то доселе немыслимое. Еще раньше лазутчики из-за болота почти в таком же облачении появлялись возле Ратного, но их тогда перебили и в село притащили. Стерв сразу же положил глаз на невиданные одеяния: для его подопечных в лесу лучше не придумаешь.

Как ни бранился на него воевода, но наставник разведчиков отспорил у Корнея для них право носить «этакое непотребство». Сотник покривился из-за вопиющего нарушения обычаев («С чего ему тогда вожжа под хвост попала? Сам столько обычаев уже порушил…»), но выгоду воинскую оценил и плюнул: «Хрен с вами, носите! Но только в лесу – чтоб глаза мои вас не видели!»

Но у тех чужаков наряды были просто пятнистые. Стерв же, лесом вскормленный и им живущий, подошел к делу творчески, а может, и за болотом что-то еще подсмотрел, но одежку эту он переделал на свой лад. Получилось невесть что: на голову приспособил непонятную помесь – то ли куколь монашеский (но того же непотребного цвета, что и все остальное), то ли воинский шлем, который закрывал лицо так, что только одни глаза и виднелись. Кроме того, выпросил у Верки ветхие лоскутки, не годившиеся даже на заплатки, покрасил их травяным соком и отваром коры и нашил на одежду везде, где можно и где нельзя. Страшилище страшилищем, даже Вея поначалу струхнула, когда увидела мужа с сыном обряженными в эдакое-то. Стерв после первой примерки остался чем-то недоволен и заставил мальчишек собрать лесного сора, всяких веточек-щепочек, и тоже приспособил к делу.

Со стороны казалось, что весь этот хлам пристроен поверх рубах и портов как на душу придется, но разведчики над этим рукодельем сидели не менее старательно и с тем же азартом, как и девки над кружевом: вязали-перевязывали, чего-то добавляли и переделывали. Наставник от них не отставал, добиваясь одному ему понятного совершенства. Отроки доделали свои лесные наряды всего несколько дней назад и берегли их пуще глаз, просто так по крепости в них не ходили – только на занятия в лес.

Эта учеба за один день успела стать притчей во языцех у населения крепости, когда к Анне, чуть не плача, пришли жаловаться бабы-холопки. Дескать, боятся теперь в лес ходить, вон, намедни по грибы отправились и едва богу душу не отдали, хоть и в знакомом месте были, совсем рядом с посадом. Отошла одна молодуха в кустики по нужде – специально погуще выбрала – и только присела, а тот «куст» ее бранью обложил и под зад пнул. Анна их, конечно, успокоила, объяснила, что учеба у отроков такая, но едва дождалась их ухода, чтоб нахохотаться вволю.

Вот эти-то замечательные одежки-невидимки Неключа, проявляя радение, оказывается, не только постирала – чтоб чистое отроки надевали! – но и все веточки-щепочки-лохматушки поотвязывала. Хорошо хоть пришитые отпороть не успела.

Отсмеявшись, Анна на это происшествие решила пока махнуть рукой – без нее разберутся. Вея – баба разумная, сама со своей семьей справится и уж как-нибудь успокоит мужа. Боярыню больше другое обеспокоило: она давно заметила, что день, начатый с такого переполоха, простым и обыденным удается редко – скорее всего, потом что-нибудь еще случится, этакое.

* * *

Нинею большинство обитателей крепости заметило в тот момент, когда Великая Волхва стояла на нижней ступеньке лестницы, ведущей в терем, и, не обращая внимания на обычный дневной шум и суматоху, осматривалась со снисходительным любопытством. Вот только входящей в крепость ее не видел никто: как потом ни допытывались наставники, ни дежурный десяток, ни работники, возводившие стену рядом с воротами, ничего вразумительного сказать не смогли.

– Никто не проходил, господин старший наставник! – дежурный урядник ел глазами Алексея, почему-то совсем не пугаясь его рыка.

Пожалуй, окажись сейчас в крепости кто посторонний, он и не понял бы, что же такого грозного или необычного было в этой добродушно улыбавшейся пожилой женщине и почему ее появление вызвало такой переполох и всеобщее внимание. Но посторонних не сыскалось, а все прочие отлично знали, кто перед ними, потому и замерли, как завороженные, кто где стоял, внезапно обнаружив присутствие рядом с собой той, чье имя устрашало не одно поколение обитателей лесной округи на несколько дней пути. Впрямую пялиться, правда, опасались (вдруг осерчает за что-то и превратит в змею или жабу!), но отвести от нее взгляд получалось ненадолго, а потом глаза сами собой возвращались обратно.

Выскочившая из терема девка-холопка побежала по какой-то надобности к ступенькам, собираясь спуститься вниз, но, увидев обернувшуюся на ее топот гостью, ойкнула, заполошно метнулась туда-сюда по гульбищу и скрылась внутри. Захлопнувшаяся за ней дверь оборвала возглас. Зазевавшийся подмастерье споткнулся на лестнице, спускаясь с недостроенной стены, свалился в кучу стружек, которую сгребал один из лесовиков, и разметал ее, а работник и не заметил: метла у него в руках дернулась как будто сама собой и шлепнула по морде пробегавшего мимо щенка. Тот шарахнулся в сторону, попал под ноги выглянувшему из-под лестницы мастеру, взвизгнул от пинка и рванул в сторону спасительных собачьих клеток.

А Великая Волхва и по совместительству боярыня Гредислава Всеславна никуда не торопилась, все так же наблюдая за всеобщей суетой, потом опустила глаза и заинтересовалась точеными столбиками, на которых лежали перила крыльца. Чтобы получше разглядеть их, отошла на шаг, откровенно любуясь искусной работой, спустилась со ступеньки и стала разглядывать балясины уже с другой стороны. Одобрительно покивала, подняла голову и засмотрелась на богато украшенные наличниками окна, необыкновенно большие по сравнению с привычными волоковыми оконцами.

В самом же тереме в это время царила суматоха. Холопка, первая заметившая волхву, ворвалась в горницу к Анне с воплем «Матушка-боярыня, там!.. Там!..»

– Ну что там еще? – Анна раздраженно повернулась к двери. – Опять Ворона упустили?

– Нет, там, на крыльце! Она! – Девка, размахивая руками, обрисовала что-то огромное.

– Кто – она? Млава, что ли?

Холопка, вовсе ошалевшая, молча замотала головой и, только когда Анна сердито нахмурилась, шепотом выдохнула: «Волхва».

К собственному удивлению, Анна сдержалась и не вскинулась с бабьей заполошенностью от такого известия. Только хмыкнула про себя, будто руками развела.

«Ну вот, дождалась, боярыня. Без тебя все решилось. Теперь уж никуда не денешься».

– Куда?! – она ухватила за косу рванувшуюся к двери девку, дернула, приводя ее в разум, и потребовала. – Доставай лучший наряд!

Холопка непонимающе уставилась на хозяйку, потом кивнула и опять двинулась к выходу из горницы.

– Да не твой, дура! Мой! Не в этом же мне гостью встречать! – и подтолкнула очумевшую девку к двери в спальный покой, где в сундуках хранилась одежда. – Тот, в котором я в прошлый раз в церковь ездила, вынимай.

Прибежавшая на зов Жива – девчонка, которую Анна выбрала себе для услуг еще в Ратном, отправилась на кухню с наказом для Плавы: накрыть в горнице стол, приличествующий для приема важной гостьи.

– Да скажи, пусть в заднюю дверь заходят, через подклет, чтоб на крыльце не суетились. Как мы с боярыней Гредиславой в терем вернемся, все уже на столе стоять должно!

«Успею. Нинея вежество блюдет: коли уж пришла незваной, то даст мне время и переодеться, и на стол накрыть.

А уж как в разговоре перед ней не оплошать – это ты сама постарайся, Аннушка… коли собираешься боярыней на самом деле стать, а не только называться».

Когда боярыня Анна Павловна выплыла на крыльцо, со стороны глядя, можно было решить, что она готовилась к этой встрече чуть не с рассвета: только раз надеванная рубаха с богатой вышивкой («Хорошо, что успела новую справить, с крестами в рисунке. Ну и что, что у предков такого узора не было! С Великой Волхвой разговаривать – никакая защита не помешает»), новая юбка с пришитой по низу узкой кружевной полоской – подарком младшей дочери («Подумаешь, один край неровный! Как будто так и надо!»), шелковый платок, привезенный весной из Турова… Серебро чуть не все из ларца выгребла, не для того, чтобы пыль в глаза пустить – богатством боярыню древнего рода не удивить! – а чтобы уважение показать и радость от встречи.

Вот только радоваться особо нечему было: перед гостьей навытяжку стоял отрок Киприан – один из тех, кого Анна недавно выбрала себе в опричники.

«Этого мне не хватало! Не приведи Господь, скажет что-нибудь лишнее: ей же никто противиться не может!»

Пару раз вздохнула глубоко, пока Нинея не заметила, засияла радушной улыбкой, не спеша спустилась с крыльца, подошла, поклонилась:

– Здрава будь, боярыня Гредислава!

– И тебе поздорову, Медвянушка! А ты ступай, ступай, – «добрая бабушка» обернулась к отроку, который топтался рядом, то ли в ожидании чего-то, то ли не смея удалиться без разрешения. – А Мишаня-то твой, я гляжу, правильно строится. Основательно, – продолжила она, оглядываясь с одобрительным видом. – Не узнать островок-то. Вон какой терем возвели! Не знала бы, решила, что этакая красота всегда здесь стояла.

– Да, терем невиданный. Но Мишаня только сказал, как он его себе видит, а строили уже твои работники, Гредислава Всеславна.

Гостья рассмеялась дробным старушечьим смехом:

– Да будет тебе, Медвянушка! А то я не знаю, на что мои лесовики способны! Ты лучше позови мне старшину твоих плотников – хочу посмотреть на мастера, который такие чудеса творить способен, да поблагодарить, что дал мне возможность на старости лет на эдакое полюбоваться.

– Звала, боярыня? – старшина плотницкой артели Сучок, во Христе Кондратий, отличался невысоким ростом, плешью во всю голову и независимым, если не сказать скандальным, нравом. Вот и сейчас он подошел к Анне, стоящей у нижней ступеньки крыльца, ведущего в терем, с таким видом, что ей захотелось либо оглянуться в поисках подходящего дрына – без лишних разговоров заехать наглецу по лбу, либо сразу же позвать пару отроков с кнутами.

«Странно, он что, Великую Волхву не замечает? Или просто не понял, кто рядом со мной стоит?»

Спустить такого безобразия, да еще на глазах у гостьи, Анна никак не могла, но не ругаться же с закупом? Вспомнив уроки ратнинского старосты, боярыня подпустила меду в голос и принялась озабоченно расспрашивать, споро ли идут работы, не терпят ли плотники какого ущерба, ладят ли с присланными боярыней Гредиславой Всеславной людьми?

На этих словах хозяйка покосилась на стоящую на крыльце Нинею и поразилась: ну, старушка себе и старушка, ничего удивительного, что Сучок не обратил на нее внимания.

«Вот, Анька, учись! Ты все пыжишься, стараешься выглядеть величаво: не приведи Господи, кто-то не поймет, что с боярыней говорит! А оказывается, и так тоже можно – знать бы только, для чего ей такое понадобилось? Ладно, все равно сейчас увижу…»

– Что же касается помостов для стрелков, про которые вы на днях у меня совета спрашивали, то придется вам, старшина, их переделывать. Да прежде обратись еще раз к наставникам Филимону и Титу – они мужи умудренные, не дадут вам опять в ошибку впасть… – Анна сейчас выглядела сущим ангелом терпеливости, а то, что Сучок скривился, только добавило ласки в ее голос, – ибо прежние, сам знаешь, негодны оказались, хоть твоей вины тут и нет – не строили такого раньше.

«Покривись, покривись у меня – впредь закаешься со мной свои шутки шутить, сморчок плешивый!»

– Вот и посоветуйся с людьми в воинском деле искушенными, – на этом боярыня закончила свой разговор с мастером. Тот уже было повернулся уйти, но из-за спины у Анны раздался властный голос:

– Здрав будь, старшина! Хозяйке своей ты отчет дал, а теперь ответь-ка мне!

Неустрашимый Сучок, бесстрашно выходивший с топором на трех вооруженных ратников, известный всем ругатель и забияка, застыл на миг, как будто заробел, но потом совладал с собой, развернулся и низко поклонился одетой в темное старухе, которую он поначалу почему-то не заметил:

– И тебе поздорову, боярыня.

– Ну, рассказывай, как ты, старшина, на моей земле и для моей дружины крепость ставишь, чтобы защищать меня и людей, под моей рукой пребывающих.

– Строим, боярыня, стараемся…

– Знаю я, как ты стараешься! – неожиданно молодо фыркнула Нинея. – Аж в моей веси слышно! Ты вот, Медвяна, недовольна, что я над своими людьми старшего не поставила… – повернулась она к хозяйке. – Что ж внучке-то моей не поверила? Она ведь тебе нужного человечка указала.

– Она-то указала, – пожала плечами Анна, – да он сам от своего старшинства отпирался, будто ему смертью за это грозили.

«Не хочет признаться, что в суете просто забыла старшего назначить?»

– Видать, не того поставила, – сокрушенно покачала головой Нинея.

«Господи, и голос, и вид такой, будто и в самом деле в недосмотре раскаивается. Вот только мне почему-то не верится – глаза вон как поблескивают, того и гляди, захихикает».

– Больно грозно у вас тут – заробел, видать, – волхва то ли упрекнула, то ли уколола с насмешкой.

«Вот и пойми ее! Напустила туману на пустом месте – дался ей тот старшой, будто других дел нету, важнее…»

– Да, стараюсь! По-другому не научен! – встрял в разговор двух боярынь Сучок, сейчас донельзя похожий на мелкого, но бойкого и драчливого петуха. – И не тебе меня моим ремеслом попрекать! А болотники твои поделом биты бывают. Худая работа хуже воровства!

«Батюшки мои! И как у него язык повернулся?!»

– Да он у тебя, Медвяна, храбр без меры! Со мной спорить берется, – добродушно хмыкнула гостья. – Только ты не думай, боярыня, что он дурак и совсем страху не ведает. Боится – и еще как! Правда, иные со страху в кисель обращаются, а твой старшина из тех, что с перепугу на кованую рать с голыми кулаками попрет. Глядишь, еще и в былину попадет.

Анна хотела было вмешаться и хоть как-то приструнить вконец обнаглевшего закупа, но Нинея остановила ее жестом – пустое, дескать.

– Коли ты у нас такой отважный, тогда ответствуй, как ты, старшина, довел дело до того, что твои люди с тобой работать отказываются?

– Не возводи напраслину, боярыня! – вздернул бороду Сучок, – не скажут такого мои артельные!

– Не скажут, – неожиданно согласилась с ним Нинея и тут же огорошила собеседника новым вопросом. – А ответь-ка ты мне, старшина, что скажут ратники воеводе, который по собственной воле отказывается от присланной ему на подмогу дружины? А?

Сучок намек понял, скривился, будто ему вместо наливного яблочка поднесли недоспелый дичок, а боярыня Гредислава продолжала:

– Ты мастер или дите капризное? Или ты своим делом не дорожишь? Я тебе людей прислала… Я тебе сотню работников прислала! Под твою руку! Нарочно выбирала покладистых, чтобы работа спорилась. А ты что устроил? До мордобоя довел?! Какой ты после этого старшина? Твое дело – людей к работе приставить, а не в драку с ними лезть! Ты командовать ими должен!

– Не воевода я, чтобы тысячные рати водить! – Сучок продолжал огрызаться, и не думая уступать. – Есть у меня моя артель – и хватит. А эта сотня… Не хватало мне мороки лешаков безруких делу учить! И без них забот на стройке полно.

– А ты и не должен сам во все встревать!

Сучок пенился, как забродившие на жаре помои, а волхва вроде бы того и не замечала. Не спорила, а наставляла и разъясняла. Спокойно и немного снисходительно. И артельный старшина перед ней смотрелся нашкодившим мальчишкой.

– Не-е, боярыня, не учи меня моему ремеслу! Чтобы крепость построить, каждому работнику все объяснить надобно, во все мелочи вникнуть!

– Вот потому-то ты и не управляешься, старшина, что своим мастерам не доверяешь, сам во все дырки суешься.

«Мотай на ус, Анька! Ты и сама тем же грешна».

От такой хулы на своих артельных Сучок и вовсе взвился – напрочь позабыл, что трусит:

– Да у меня в артели, чтоб ты знала, самолучшие мастера от Киева до Новгорода собрались!

– А что ж ты их тогда за руки хватаешь? Ты им не мать, а они не дети малые, чтобы за твой подол держаться. Как им в полную силу развернуться, если ты им их же дело доверить боишься?

– Но без пригляду-то нельзя! – не сдавался Сучок.

– Нельзя, конечно. Вот и пусть они – каждый на своем месте – и приглядывают за работниками, и тебе обо всех неполадках докладывают. Ты же видишь, как в дружине все устроено: одному сотнику за всем не уследить, у него на то десятники и полусотники поставлены. Сам говоришь, что у тебя мастера умелые – вот и поставь их десятниками над моими людьми, пусть учат и работу требуют. А твоя забота – общий надзор.

«Все верно говорит, но как же тяжело поверить, что твои люди и без твоей мелочной опеки управятся! Все время боюсь, что недосмотрят, упустят, неправильно сделают. Привыкла на усадьбе сама все проверять… Эх-х, хоть и учу девчонок своими руками ничего не делать – все только через холопов, а сама никак от этой привычки не избавлюсь. Видать, крепко въелся страх опять в нищету скатиться, когда и холопов-то, почитай, не оставалось, самой приходилось во все впрягаться…

Что ж, отвыкай, Аннушка – каждому времени свои привычки пристали. Вот и Сучку пришло время старые отбрасывать, коли мешают. Тяжелое занятие, по себе знаю. Хватит у него ума принять совет?

…Что значит «хватит?» Заставлю! Сколько голову ломала, что с этой оравой лесовиков делать, как не допустить до нового мордобоя… Теперь знаю – и пусть только этот паршивец попробует возражать!»

Плотник же изо всего сказанного волхвой услышал только одно: ему своими руками ничего делать нельзя. И не понравилось ему это чрезвычайно, ибо, что ни говори, мастером он был от Бога и работал не только для того, чтобы прокормиться, но и оттого, что душа красоты просила. Каким образом Нинея вызнала про старания Сучка сделать деревянный цветок, неизвестно – на то она и Великая Волхва. То ли сама в глазах у него прочитала, то ли кто из Буреевых холопок подслушал, как мастер однажды в сильном подпитии изливал душу ратнинскому обозному старшине, и ей передали, но огорошила она этим не только его, но и Анну. Боярыня Гредислава не стала выслушивать от Сучка все его «Да как же?» и «Непривычен я к такому!» и опять повернула разговор по-своему. Анна, которая про пьяные откровения на Буреевом подворье ничего не знала, так и не поняла, что к чему, хотя слушала внимательно.

– Как, по-твоему, старшина, совместимы ли красота и грязь?

– Ну и задачки ты задаешь, боярыня! – мастер от такого вопроса сбился со скандального тона и полез чесать в затылке, но опомнился, опустил руку и неуверенно произнес:

– Нет, наверное…

– Бывает, старшина. Бывает, но редко. Рассказывают, был когда-то то ли в Риме, то ли еще где боярин, который требовал от холопов, чтобы они прекрасные цветы в выгребную яму по одному бросали, а сам сидел рядом и любовался, как красота в помоях постепенно тонет…

Сучок открыл рот, собираясь произнести что-то явно неблагонравное, но передумал, закрыл и, уже не стесняясь общества двух боярынь, принялся остервенело скрести там, где роскошная плешь граничила с остатками русой шевелюры.

– Но ведь ты-то не из таких! Ты один из немногих, кто красоту не только чувствует, но и сам создавать способен! – волхва сделала вид, что не заметила попытки Сучка перебить ее. – Для тебя это вещи несовместимые. Так зачем же ты тогда сам себе душу руганью поганишь?

– Так как же иначе? От Одинца и Девы стройка без срамного слова не идет! – возопил возмущенный покушением на основу основ мастер. – И по загривку тупому или непонятливому поучить не грех! От пращуров так заведено!

– А храмы, которые вы ставите по обету? Ведь ни единого бранного слова за это время не говорите! Зарок в том даете!

– То храмы… – начал было плотник, но стушевался на полуслове и вновь принялся терзать свою лысину. А Нинея давила его дальше, даже не повышая голоса.

– А разве крепость – не храм? Храм жизни? Она людские жизни оберегать предназначена! Что же ты, мастер, поносным словом сам, заранее, защиту ее ослабляешь? Ты ведь каждый раз, когда бранишься, считай, гнилые бревна в стену укладываешь, ибо вред от ругани такой же, если не хуже! Вот и выходит, что ты красоту дела рук твоих сам на поругание Чернобогу отдаешь!

«Насчет брани – это она вовремя, сил нет его слушать».

– Не спорю, и брань красива бывает, когда к месту да по делу, а самое главное – в нужную сторону ведет.

«Да уж, батюшка-свекор сказанет иногда – и мертвый зайцем подскочит. А староста как мне на днях заворачивал? Разозлил – слов нет, но ведь как подхлестнул! Да я на одной злости, считай, этих плотничков в та-акую лужу макнула… Не сама, конечно, но ведь придумала и других на это дело сподвигла. Тит, конечно, и свою душеньку потешил, но и мне выгода… Вот и выходит, что Аристархова брань мои мысли в нужную сторону направила, а я уж сообразила, как желания наставников к своей пользе применить. Ха! Учись, Анька, коли с мужами дел имеешь – и это пригодится».

А волхва в это время продолжала раскатывать строптивого ругателя в тонкий блин:

– А вот если ты руганью просто душу отводишь, грязь из нее наружу выплескиваешь, то сам же свое дело помоями и мажешь! В душе грязи только больше становится, да не у тебя одного. Вот и выходит, что не красоту ты созидаешь, а Чернобогу требы кладешь!

«Ты гляди, он даже ростом меньше стал. Вон, и руки плетьми повисли… Накомандует такой, пожалуй».

– А вот теперь, старшина, слушай самое главное! – Нинея говорила Сучку, но Анне почему-то показалось, что эти слова предназначались и ей. – Правильное руководство людьми – та же красота. Если ты верно подобрал людей, расставил их на те места, где они принесут наибольшую пользу, позаботился, чтобы они имели все необходимое для работы, учел и продумал сотню мелочей, благодаря которым твои люди не из-под палки будут трудиться, а с душой и с выдумкой – потом ты получишь то, что сам, один, ни за что в жизни сотворить не сможешь, хоть в узел завяжись! Не своими руками красоту сотворишь – но своей волей! Тем, как ты людьми повелеваешь!

«Умеет объяснить! Правда, непонятно, причем тут красота, но это я потом еще подумаю».

Вид у мастера был озадаченный до крайности, и Анна ему поневоле посочувствовала, потому что прекрасно помнила, с каким трудом преодолевала внутренне сопротивление, выслушивая поучения свекра, ратнинского старосты или Филимона.

Волхва, похоже высказала все, что намеревалась и, не давая Сучку возможности продолжать спор, небрежным жестом отпустила его:

– Иди, подумай о моих словах на досуге.

* * *

С Сучком так никогда и никто не говорил. Даже регент церковного хора, про которого он рассказывал своим артельщикам да закадычному собутыльнику Бурею, и тот все больше на самостоятельное творение красоты упор делал. Непонятная и страшная волхва, владеющая душами лесовиков и, по слухам – всесильная, по сути, повторяла то же самое, что он когда-то слышал от того регента – по другому поводу и другими словами. И так сумела повернуть, что старшина явственно увидел то, что раньше ему и в голову не приходило.

Мастер с законной гордостью творца любовался на выросший во дворе крепости терем, но не задумывался, что точно так же можно выстраивать и отношения между людьми – не как получится, а по заранее продуманному плану и с заранее выбранной целью. По всему выходило, что у его собственных отношений с окружающими основа подгнившая, по его же недосмотру. Значит, чтобы дело сладилось, придется уже сложенное перебирать по бревнышку и заменять гниль добротным материалом, то есть пересматривать и перестраивать свое отношение к людям. А как, если оно уже улежалось и приросло? Ломать да переделывать? Непривычно, трудно и больно. Вот и вспоминал он слова Великой Волхвы снова и снова, выискивая решение там, куда до сих пор и не думал заглядывать.

* * *

Стоявшая рядом Анна только диву давалась, наблюдая за тем, как мгновенно Нинея меняла образы, превращаясь из доброй старушки в строгую хозяйку, в собеседницу, без слов понимающую тяготы, приходившиеся на долю любого творца, или в мудрую наставницу.

– Что, Медвяна, дивишься, почему я твоего мастера сразу же не окоротила, а позволила спорить со мной? – прищурилась на Анну волхва, когда тихий и задумчивый Сучок, пришибленный странным разговором, удалился прочь.

Пока Анна колебалась, кивнуть ли ей согласно или попробовать притвориться, что и сама все прекрасно поняла, Нинея не торопясь пошла вверх по ступенькам, не опираясь на перила, а мимоходом прикасаясь к точеным балясинам – как будто внучат по белобрысым затылкам ласково трепала. Укоряя себя за минутную растерянность, Анна поспешила за гостьей и чуть не наткнулась на нее: поднявшись на высокое крыльцо, боярыня Гредислава развернулась и с самого верха еще раз обозрела двор строившейся на ее земле крепости, так что Анне поневоле пришлось остановиться на две ступеньки ниже – и смотреть на Нинею снизу вверх.

«Боярыня Анна Павловна, да? Не ври себе, Анька! Вот она – боярыня, а ты пока так… щенок брехливый… Не тебе перед ней выкобениваться – она видит и тебя насквозь, и под тобой на сажень».

– Думаешь, намного проще было бы приказать ему поступить по-моему? И не пришлось бы нам с тобой выслушивать все, что он мне наперекор с перепугу нес, так? – снисходительно вопросила Нинея.

«Точно – насквозь видит».

– Что проще, возражать не собираюсь, но вот правильнее ли? Подумай сама.

– Когда человек берется за дело только потому, что ему так приказали… Нет, конечно, и тогда что-то путное получится, вот только… – Анна пожала плечами.

– Ну-у? – Нинея наклонила голову к плечу и уставилась на хозяйку с веселым любопытством.

– Вот только работы той сделают тютелька-в-тютельку столько, сколько отмерено, и времени это у работников займет столько, сколько отпущено – а не сколько на это дело потребно. Не раз за холопами примечала…

– Умница, Медвянушка! – гостья посторонилась и дала, наконец, возможность встать рядом с собой. – Я-то собиралась тебе это объяснять, а ты уже и сама поняла. Ну, а раз это поняла, то, может, знаешь, и почему так получается?

– Если берешься за дело, которое тебе нравится, ну, или если хотя бы умеешь его делать хорошо, то и работается в охотку, с душой.

– И это верно. Значит, если тебе надобно, чтобы твои люди вкладывали не только все свои силы, но и всю смекалку, а если потребуется, то и душу в то, что ты им делать велишь, то?..

Анна чуть было не улыбнулась волхве в ответ на ее недовысказанный вопрос, но вовремя спохватилась и ответила со всем вежеством:

– Чтобы человек за порученное ему дело со всей душой взялся, надо, чтобы он его своим почувствовал. А уж как этого добиться… Своих людей хорошенько узнать надо, чтобы заранее определить, у кого к чему склонность есть и что кому поручить.

«Нашла же я подход к наставникам – вон как Тит тогда из-за помоста душу отвел… Да и отроки после разговора в трапезной изо всех сил выкладываются. Вот с Лешей я промахнулась… Видать, не все про него знаю».

– Все-то ты понимаешь, Медвянушка, – «добрая бабушка» ласково похлопала руку Анны. – Теперь осталось научиться вовремя свои знания использовать. Вот и используй!

«Куда только делись и взгляд ласковый, и доброта из голоса? Будто прошлогоднюю медовую лепешку откусить пытаешься: вроде бы и сладко, но зубы обломать проще простого.

…Анюта, она все-таки Великая Волхва, а не старая нянюшка, от нее укор принять – меня не убудет».

– Прости, Гредислава Всеславовна, не могу постичь, что ты мне сейчас подсказать стараешься. Сделай милость, объясни.

– Ты, Медвяна, сейчас изо всех сил стараешься боярыней стать и многое уже правильно делаешь. Нашла себе помощниц, каждой ее часть от общих забот определила, и в их распоряжения не вмешиваешься – только отчета потом спрашиваешь. Но ведь у тебя в подчинении не только бабы, мужей тоже хватает.

То ли Анна при этих словах поморщилась, то ли еще как-то себя выдала, но волхва понимающе усмехнулась:

– Да, не всегда тебе можно в их дела встревать – а зачастую и вовсе нельзя, ибо не примут они женского вмешательства. Но самой во все вмешиваться нет никакой необходимости, коли у тебя есть мужи-помощники, пусть даже пока и неумелые, как тот же Сучок.

– Да какой же он неумелый?

– Я не про его плотницкое мастерство говорю, – досадливо отмахнулась Нинея. – У тебя Прошка со щенками лучше управляется, чем старшина с артелью. Вот и проведи его той дорогой, которая тебе, боярыне, уже знакома, чтобы и он ее тоже прошел.

– Закуп?

– А давно ли твой свекор коровам хвосты крутил, а? – съехидничала волхва. – Однако же сейчас и сотник, и воевода! Думай вперед, Медвяна – далеко вперед. Умный начальный человек своих людей не принижает, а поднимает, потому как они своим ростом и его вверх подталкивают. Лисовины большое дело затеяли, а в таких случаях верных и умелых помощников всегда не хватает. Вот и учи этого упрямца, тащи его в начальные люди. Хоть за бороду волоки, хоть плешь дальше проедай.

И тут же строгая наставница уступила место кому-то другому – Анна даже не успела понять, кому именно, настолько быстрой оказалась перемена:

– А сейчас вели позвать свою помощницу, Арину – мне на нее посмотреть надобно. Да пойдем уже в горницу, вон, холопки замаялись знаки подавать, что стол накрыт.

Короткое время, отпущенное ей на подготовку застолья для двух боярынь, Плава использовала с умом и без лишней суеты. В конце концов, волхва прибыла в гости не разносолами лакомиться, хотя пренебрегать предложенным угощением, разумеется, не стала. Что и как подается в крепостной трапезной здешним обитателям, она, без сомнения, и без того знала, но, блюдя вежество, благосклонно осмотрела расставленные на столе блюда с нарезанным копченым мясом и дичью и сокрушенно качнула головой при виде миски с соленьями. После слов стряпухи: «Испробуй, боярыня, на козьем молочке варили!» положила себе немного еще горячей каши и свежего творога с ягодами, а от придвинутого к ней поближе блюда со вчерашними пирогами отмахнулась: «Потом сама возьму».

Плава напоследок разлила по кружкам ягодный взвар и вопросительно взглянула на Анну – не надо ли еще чего?

– Благодарствую, Плавушка! Если что понадобится – позовем, а пока всего в достатке.

Повариха выпроводила помогавших ей холопок и вышла сама, притворив за собой дверь.

– Видишь, Медвяна, я права: ты сама уже научилась своих людей на нужные места расставлять… – Нинея ела не спеша, понемногу зачерпывая ложкой кашу, ждала, пока она остынет, и так же не спеша говорила: – Вон как ловко твоя старшая стряпуха управилась: мы с тобой всего ничего на улице проговорили, а у нее уже все готово, даже кашу для старухи успела сварить. Тебе, правда, повезло – Плава уже умелой поварихой сюда попала, да и покрутиться бабе в жизни довелось, так что учить ее почти и не приходится – сметливая, сама догадывается, что и как делать. Ну, а там, где у нее не получается, и подсказать не грех. И с другими помощницами примерно то же самое, так?

– Так, Гредислава Всеславна.

– Да ладно тебе величать меня, – неожиданно фыркнула волхва, – а то мы с тобой и до завтра разговор не закончим. Зови, как все, Нинеей. О чем я?.. Ах, да, про Сучка… Ты зря нос воротишь – дескать, закуп. Ежели с умом к делу подойти, да подтолкнуть вовремя и в нужном направлении, то таких артелей под его рукой не один десяток может работать. Вас, Лисовинов, обустраивать. Так что думай, Медвяна, думай.

– Я уже поняла, что язык раньше разума сболтнул, Гре… ой, Нинея.

– То-то же! – усмехнулась гостья, то ли порадовавшись догадливости Анны, то ли позабавившись ее оговоркой. – А что подсказывать и подталкивать не один год придется – так это не в тягость. Оглянуться не успеешь, как привыкнешь. На тебя вон сколько лет потратили – и не зря, коли ты в большухах не задержалась и аж в боярыни проскочила.

«Не поняла… Кто это на меня время тратил? Свекровь-покойница? Но нас же двое с Татьяной…»

Нинея, не глядя на растерявшуюся Анну, выскребла остатки каши, запила взваром и уже поверх кружки уставилась на хозяйку донельзя ехидными глазами.

– И нечего так на меня таращиться! Ты что, до сих пор уверена, что ни с того ни с сего смогла после смерти свекрови взвалить на себя ярмо большухи и – экая разумница! – тащить его? Вот еще! – В этот раз фырканью «старушки» могла бы позавидовать любая кобыла. – Готовили тебя в большухи, понимаешь? Го-то-ви-ли!

– К-как готовили? – ошалело пробормотала Анна.

– Ну, слава Светлым богам, хоть не спрашиваешь, кто готовил! А как? В точности не скажу, но предположить могу… Ну, чего молчишь? Спрашивай!

Анна не успела даже задуматься – язык опять подвел ее. Ну, и бабье любопытство тоже:

– А кто тебе про это сказал? Корней?

– Делать нам с ним нечего было – только его снох обсуждать! – на этот раз ехидство оказалось заметно разбавлено обычным старческим брюзжанием.

«Тьфу ты! Анька, дура, думай, что брякаешь! Надоест ей мою чушь слушать – у кого учиться тогда?»

– Не велика хитрость, – Нинея, однако, не казалась разочарованной бестолковостью своей «ученицы», наоборот, уселась на лавке поудобнее, настраиваясь на долгий разговор. – Не ты первая, не ты последняя. Да что там – тебе и самой давно пора озаботиться тем же и себе смену подбирать.

– Так не из кого пока готовить, – возразила Анна. – Мои старшие все равно в чужой род уйдут, а Мишаня еще не женат.

– А что, если в чужой род уйдут, так и готовить их не надо? – въедливо хмыкнула волхва. – Или ты хочешь это для их свекровей оставить? Свою-то не забыла?

– Не поняла… – Анна помотала головой. – Это что же, Аграфена меня заранее выбрала? Сама?

– Нет, кому следующей после смерти большухи вручать судьбу рода, мужи решают. Так что выбирал тебя Корней. Ну, и Аристарх ему помог – не без этого.

За время короткой застольной беседы Нинея умудрилась столько раз огорошить Анну, что та не успевала собирать разбегающиеся мысли, не то что обдумывать услышанное, но последнее высказывание вообще не лезло ни в какие ворота.

– Как это – мужи большуху выбирают? Это же испокон веку бабы меж собой решают! – От возмущения хозяйка даже поперхнулась.

– Ну что ты, что ты! Запей, запей вот квасом-то, – захлопотала волхва.

«Да что ж это деется-то? Ведь издевается, по глазам вижу, что издевается! И спорить с ней бесполезно – только лишний раз носом в лужу ткнет.

…А коли она так тебя тычет, значит, есть за что. Так что не ной, Анька, а слушай и учись: кто еще тебе это объяснит?

Но все равно, насчет выбора большухи это она… Ну, даже не знаю…»

Пока Анна глотала квас, пока успокаивала сбитое дыхание, ее собеседница в очередной раз успела сменить личину: теперь за столом не вредная старуха ехидничала над хозяйкой, но мудрая наставница поучала не слишком старательную ученицу.

– Ты думаешь, только бабы могут свои дела незаметно, исподтишка творить? Возьми хотя бы своего свекра: ты множество его деяний не то что не видишь – даже и не подозреваешь про них! Баба, которая считает, что может незаметно управлять мужами, права. Но трижды не права, если думает, что мужи управляют только приказами, открыто.

Умные мужи в этом ни в чем не уступают! Ты скандалом, сплетнями или как-то еще упираешься дни, недели, а то и месяцы, чтобы добиться своего, а Корней мимоходом, одной презрительной ухмылкой даст понять: вот это надо делать, а вот это – нет. И будут делать! И будут уверены, что сами так решили. Одним своим «кхе!», – Нинея настолько точно передразнила воеводу, что Анна не смогла сдержать улыбки, – презрительным или одобрительным, добьется того, что ему требуется. А что никто и не подумает про его вмешательство… Ну так ему и не надо – главное, чтобы все было сделано правильно и вовремя. Он же не власть показывает, а о деле заботится!

«И власть тоже… Иной раз как упрется – с места не сдвинешь! «Я так сказал!» – и хоть ты тресни!»

То ли Анна как-то выдала свои мысли, то ли ее возражения на поверхности лежали, но волхва даже додумать ей не дала – не то что высказаться:

– И даже если тебе иной раз кажется, что он настаивает на своем из одного упрямства, только чтобы себя потешить, будь уверена: у него для этого есть очень веские причины. Отчитываться же тебе он не собирается, и правильно делает. Чтобы понять начального человека, надо не только знать все то, что знает он. Гораздо труднее понимать все точно так же, как понимает он.

«Понимать точно так же… Что-то мне об этом и Аристарх, и Филимон твердили… Ну да, мы же с Ариной потом удивлялись, что Филимон, уж на что умный, а сам нас не так понимает. А все дела Корнея знать… Ой, нет, лучше не надо!»

Анна даже зажмурилась и головой потрясла, потом спохватилась и взглянула на собеседницу, но та, к счастью, отвлеклась, чтобы промочить горло взваром. Посмаковала с задумчивым видом размякшие ягоды и, видно, решила, что к уже сказанному можно добавить кое-что еще.

– А уж как Аристарх все это устраивает, тут даже и я тебе точно не скажу. Могу только предположить… Вспомни, что тебе Арина твоя рассказывала – как она перед воеводой и старостой стояла? Рассказывала ведь?

Анна только кивнула.

«Откуда она про это-то знает?»

– А ты сама? Вспомни себя, когда ты только в Ратное приехала! Ведь и тебя Аристарх наверняка наизнанку вывернул! Думаешь, его цены в Турове интересовали? Чего морщишься? Вспоминать не хочется? Ну, ты не у него, так у сотника все время на глазах была – тебя он и пожалеть мог.

Ехидство, опять проскользнувшее было в голосе Нинеи, тут же пропало.

– Ты думаешь, почему здесь, в Ратном, про Погорынье знают все? Да потому, что каждая из наших погорынских девок, которую привозят к вам невестой, вот так же перед старостой стояла – и не по одному разу! И из каждой он вытряхивает все, что она знает… И даже то, о чем она понятия не имеет, что знает! Кто где живет, кто кому родня, кто с кем враждует или, наоборот, в добрых отношениях… Где хорошие хозяева живут, где негодящие… Любая девица в своей семье краем уха все это и еще много чего слышала, а Аристарх спрашивать умеет. И из сплетен и бабьих пересудов выуживает немалый улов.

Знаешь, почему именно тебя, а не Татьяну в боярыни выбрали? Думаешь, только потому, что ты здоровьем крепче, детей у тебя больше и ты способна этот воз тянуть? Не-ет, тогда, когда тебя выбирали, никто еще не мог знать, что из вас обеих выйдет.

– А как же? – удивилась Анна.

– Помнишь, как Лавр себе жену раздобыл?

* * *

Те давние события Анна помнила весьма смутно – и не только потому, что с тех пор прошло много времени. Она сама тогда еще не успела привыкнуть к жизни в совершенно непривычном, непонятном и порой пугающем окружении, робела перед властной свекровью, до дрожи боялась грозного свекра и не всегда находила защиту и ободрение у сурового нравом мужа. Купеческая дочь, пусть и не избалованная строгой матерью, она частенько попадала впросак со своими городскими представлениями о том, что правильно, а что нет. Ратнинские же молодухи, да и бабы постарше не упускали случая уколоть прибывшую из стольного города красавицу. Сколько раз ей хотелось забиться в самый дальний чулан и вдоволь наплакаться – если уж пожаловаться некому! Только священник выслушивал внимательно и участливо, но всей помощи было: «Молись, дочь моя!» Ну, и прочее, не менее душеспасительное…

Поэтому, когда после таинственной отлучки Фрола, Лавра и Андрея деверь привез свою невесту, самую малость помладше Анны, она было порадовалась, что у нее наконец-то появилась подружка, но быстро разочаровалась. Нет, поговорить с Таней, конечно, можно было, но пересказ ратнинских сплетен, которые и без того немало отравляли жизнь, совсем не радовал, на расспросы о жизни в родительском доме та по большей части отмалчивалась (про отцовское проклятие Анна узнала гораздо позже), а обсуждать распоряжения и указания свекрови они обе отучились очень быстро.

Вот и получилось, что о похищении Татьяны Анна знала только то, что оно было, а что да как – представление имела самое смутное. Ну, помогали Лавру брат и младший родич, Андрей; ну, побили там кого-то – но не до смерти, кажется. И все. А потом рождение двойни и вовсе мысли в другую сторону направило. Только недавно из обмолвок Веи и Плавы выяснилось, что не так уж благостно тогда дело обошлось. Да и давнишнее проклятие Таниного отца не с пустого места взялось, если подумать.

Вот в отце-то, судя по рассказу волхвы, и оказалась загвоздка. Славомир люто, до звериной злобы ненавидел… Правда, Нинея не уточняла: то ли всех христиан скопом, то ли только ратнинцев – за насаждение того же христианства отнюдь не благолепными способами, то ли своего богами (и непонятно с чего сдуревшей младшей дочерью) данного свата – сотника тех самых окаянных «крестителей». Причем оказалось, что вражда началась не с похищения девицы из его рода, но тянулась много лет – а о причинах ее сейчас, пожалуй, уже никто и не знал, кроме самого Корнея. Ну, и его закадычного друга – Аристарха.

Откуда ратнинский староста прознал о готовящемся похищении, это его тайна, но он не просто помог «молодым остолопам» выкрасть девку; не велика хитрость, в конце концов – сколько веков молодые удальцы себе жен добывали именно так. Если похищение заранее не обговаривалось или (и такое случалось) крали девицу из откровенно враждебного рода, то старшие мужчины семьи прикрывали своих младших родичей: пропускали беглецов вперед, а сами садились на их след, в засаду. Дожидались разъяренных преследователей и самых быстрых, самых ловких, самых злых выбивали, ослабляя таким образом врагов. Случалось, нарочно из сильных родов девок крали, чтобы спровоцировать погоню и проредить неприятелей. Знали про это сами похитители или нет, неведомо. Очень может быть, что и не знали – до тех пор, пока им самим не приходилось повторять то же самое уже для следующего поколения.

Не Аристарх и не Корней такое придумали: из века в век, поколениями передавался такой способ укрепления своего рода и одновременно – ослабления врагов. С одной стороны, лили их кровь, а с другой – той же кровью себя укрепляли: если мужчины храбры и сильны, то и потомство от девиц из такого рода крепким родится. Хотя впрямую Нинея ничего не утверждала, но у Анны осталось ощущение, что не сам Лавр случайно себе невесту из Куньего городища нашел, а каким-то непонятным образом и тут оказался замешан ратнинский староста. А когда беглецы появились в Ратном, то Корней рвал и метал не из-за самого похищения, как все домашние тогда решили, а из-за того, что по какой-то причине Татьянин отец отказался от погони: то ли догадался о засаде и испугался, то ли решил сберечь своих сыновей, то ли еще почему.

* * *

– Аристарх всякое мог решить, но, кажется мне, именно он тогда и подсказал твоему свекру, что из Татьяны толку не выйдет. Если уж родной отец от нее отказался… Видать, знал что-то такое…

«Ох ты, Господи! Как же она это повернула-то… Выходит, что просчитались Корней с Аристархом, не ту жену для Лавра выбрали? Хоть и из сильного рода, но что-то у них не сложилось…

Или крутит волхва? Откуда я знаю, так ли оно тогда было на самом деле? Не Корнея же спрашивать… Хотя… Нет, не решусь…»

– Может, при разговоре он в ее душе какую-то слабину углядел, может, что-то она ему такое ненароком сказала, что у него сомнения появились… Не знаю. Но в одном можешь быть уверена: именно тогда ваш свекор и выбрал тебя, а не ее. А что ты об этом ничего не знаешь, так оно и неудивительно – незачем тебе об этом знать было.

– А почему же ты мне об этом говоришь? – Анна хоть и была ошарашена откровениями Нинеи, но любопытства сдержать не смогла. – Вдруг Корней поймет, что я знаю?

– Да и пусть! – благодушно махнула рукой та. – Сейчас уже можно. Вернее, теперь тебе об этом знать не только должно, но и необходимо. Пусть не завтра, не через месяц, но скоро и тебе придется точно так же выбирать ту, которая заступит на твое место. Сумеешь выбрать правильно – род Лисовинов разрастется и прославится, промахнешься – заглохнет, как и не было вас.

Что-то из того, что рассказывала Великая Волхва, казалось Анне настолько само собой разумеющимся, что она удивлялась, зачем об этом вообще говорить.

– Быть женой и матерью – большого ума и особых знаний не требуется, женщина и без этого свое место в семье понимает. Да, конечно, какие-то обычаи от семьи к семье разнятся, но немного, и любая баба знает, кто она, кому подчиняется и кто подчиняется ей.

– А что тут понимать? – пожала плечами Анна. – Детьми распоряжаться можешь, а тобой распоряжаются все остальные.

– И что изменилось, когда ты стала большухой?

«Ничего хорошего не помню, только тяжесть, которая меня придавила. Если раньше за спиной свекрови была, то тогда все самой решать приходилось. И отвечать за все – тоже самой».

– Ну, детьми я могла распоряжаться не только своими… Татьяна со всеми вопросами ко мне шла… А больше вроде бы ничего…

– У тебя просто не было тогда возможности заметить различие: на весь род две небольшие семьи. В больших же родах разница есть, и немалая. Если в семье бабе только её дети подчиняются, то большуха имеет право – да что там, обязана! – распоряжаться не только всеми детьми рода, но и всеми бабами, даже если они ей ровесницы. Мало того, и молодыми мужчинами тоже! Правда, тут до определенного предела, заступать за который нельзя – другие мужи на это непременно укажут.

«Ну да, Аристарх мне тогда так и сказал: с Кузькой мы сами разберёмся, есть средства, ты сюда не лезь. Это что же получается: староста про него как про молодого мужчину уже думает, а я с ним как большуха с ребенком обошлась? Сопляк же еще…»

– Но не только в подчинении дело, сама понимаешь, – продолжала разжевывать очевидное волхва. – Я о защите говорю. Мать, конечно, всегда и во всем защищает своих детей – и никто ей в этом перечить не смеет, даже боги порой отступают. Но ведь и сама она в защите нуждается, и эту защиту ей дают мужчины. Сначала – отец, дядья, старшие братья, если есть; после свадьбы – муж, свекор, другие родственники. А большуха? Кого она защищает, а?

– Ну-у, всех детей… – протянула Анна. – Потом – молодух, если мужья у них поумнеть не успели, или свекровь слишком придирчивая попалась…

«Хотя это еще как посмотреть, иной молодухе и добавить не помешает, чтобы лишнюю дурь побыстрее выбить. Меня свекровь не жалела и правильно делала. А сколько у нас молодых дур из куньевских появилось, даже считать не хочу. У самой руки к кнуту не раз тянулись…»

– Правильно говоришь, Медвяна, но не все. Иной раз и молодого мужа защищать приходится, если его на дурной девке женили. Обязанность большухи – вмешаться самой и не доводить дело до вмешательства главы рода. Бывает, что и перед старшими мужчинами надо свое слово сказать, чтобы они не рубили сгоряча, а с холодной головой разобрались, если случилось какое-то недоразумение. То есть, став старшей в роду, женщина получает слово и в каких-то мужских делах, если они всего рода касаются. Послушают ее или нет – это другое дело, но высказаться она может. Другую и слушать не станут.

«Ага, помню, когда батюшка-свекор объявил на все Ратное, что выделяет Андрею его долю, потом не только с Лавром и Андреем советовался, но и меня позвал, спрашивал, что и сколько потребуется для новой усадьбы. И сколько мы выделить можем. Про Татьяну и не вспомнил. Теперь понятно, почему».

Нинея замолчала, переводя дух после долгой речи, и Анна поспешила подлить ей еще взвара – промочить горло. Волхва ответила благодарственным кивком и продолжила:

– А вот теперь самое главное, что тебе понять и запомнить надо. И жена, и большуха имеют дело только с родней, в пределах рода, и заботятся только о своих близких. Но ты, становясь боярыней, должна была заметить, что вокруг тебя родни почти не осталось. И не вскидывайся мне возражать, дослушай сначала.

Знаю я, знаю, что все твои никуда не делись, рядом с тобой живут, но ты прикинь, сколько их – и сколько народу в крепости! И за всех ты в ответе! И пусть меж вами нет самомалейшей родственной связи, они все обязаны тебе подчиняться. И мужчины, и женщины! В крепости хватает народа старше тебя – и все равно они тебе подчиняются. Но просто так подчиняться никто не станет. Они с такого положения дел хотят свою выгоду поиметь: прежде всего защиту, и не только для себя, но и для своих семей. Но одной защиты мало, нужна еще выгода и сугубо хозяйственная.

Анна попыталась было задать вопрос, но Нинея только выставила ладонь – подожди, дескать, не перебивай.

– А ты подумай сама: если просто жена может подсказать своему мужу, чего у них в хозяйстве не хватает, чего требуется сделать или купить, и умный муж ее послушает, то большуха без всяких сомнений обязана следить за благополучием всего рода, в том числе и в делах торговых, и мудрый глава рода никогда не станет пренебрегать ее словами. Порой к ней прислушиваются даже в тех вопросах, к которым молодые мужчины не допущены. Не всегда она решает – но ее выслушивают и с ее мнением считаются. А уж в том, что касается выбора женихов или невест, так и тем более. Про боярыню же… опять мне говорить или сама сообразишь?

Анна не обратила внимания на ехидство, звучавшее в голосе гостьи, а мысленно перебирала возможные ответы. Наконец, решилась:

– Значит, мне надо поставить так, чтобы жизнь в крепости была не только безопасной для всех, но и подсказывать людям, кто чем может заработать?.. Нет, не дело это – мне разорваться придется, и все равно везде не поспею. Да и не во всем я разбираюсь, чтобы советы мастерам давать… Уж к воинам-то я точно не полезу – я им насоветую, пожалуй.

– Умница, Медвянушка! – заулыбалась Нинея. – Сама догадалась, мне и растолковывать ничего не пришлось! Никто, будь он хоть семи пядей во лбу, не может знать всего, да и не надо. Толковый начальный человек первым делом позаботится о том, чтобы собрать вокруг себя людей опытных, тех, кто разбирается в чем-то одном, но очень хорошо. Вот их-то и надо призывать для совета, если нужда придет. Первые такие помощники у тебя уже есть, хотя много их не бывает. Тут, правда, одна сложность есть: выслушивать-то их, конечно, необходимо, но решать все равно тебе. И отвечать тоже тебе. Только так – и не иначе.

«Ну да, примерно то же самое мне и Аристарх объяснял, про советчиков… Мало ли кто чего насоветует, кто искренне, не зная всего, что надо, а кто и из корысти. Эх, еще бы кто подсказал, знаю ли я все необходимое… или так и буду ошибаться, не разобравшись до конца…

Хватит ныть, Анька! Самой-то еще не тошно? Справлюсь, куда я денусь!»

Что-то в словах боярыни Гредиславы удивляло Анну, даже пугало, но было и такое, что душа категорически отказывалась принимать. Все это смешивалось самым причудливым образом в невообразимую кашу, в которой она судорожно пыталась разобраться, продолжая прислушиваться к словам Нинеи. Знакомая и привычная картина мира менялась на глазах и оказалась не то чтобы совсем чужой, но не такой, как виделось. И почему-то казалось Анне, что это только начало.

– Не пугайся ты так, – заметила волхва ее смятение. – Я слова не на ветер бросаю. Дай срок, пусть само в голове уляжется.

– Да я и половины не запомнила, наверное! – подосадовала на саму себя Анна.

– Не спеши. Придет время – само в памяти всплывет. Для тебя сейчас самое главное – осознать, как все обстоит на самом деле, а не так, как ты себе все это представляла. Потому и пришлось вернуться в прошлое, чтобы…

Гостья неожиданно оборвала свою речь на полуслове, прислушалась к шуршанию за дверью и опять резко переменилась.

«Да сколько же у нее личин? Ей только самострела сейчас не хватает: смотрит, как прицеливается… Кто там? Арина пришла, что ли? А чего тогда Нинея так подобралась?»

В дверь постучались, и в горницу зашла помощница Анны. Поздоровалась со старшими, улыбнулась, кивнула, отвечая на незаданный вопрос об Андрее – дескать, все хорошо. А потом спокойно и уверенно посмотрела прямо в глаза волхве.

«Батюшки! Куда что делось?!»

На лавке напротив Анны сидела не благообразная старушка, не страшная Великая Волхва, а Боярыня – такая, какой она сама пока что только мечтала стать.

«Анька, учись! Смотри и учись! Иначе так и помрешь дура дурой и посмешищем хорошо если только для одного Ратного! Не надуваться от спеси надо, не смотреть свысока на всех остальных, а… даже не знаю, какие тут слова подойдут… Ей никому ничего доказывать не надо – она сама все про себя знает. И другие тоже знают и не сомневаются в ее праве приказывать.

Не спеши, она говорит… Само, значит, придет… Эх, а надо-то сейчас! Что ж, придется, видать, и этому тоже учиться. Меняться самой, привыкать к себе – новой, и приучать к этому всех вокруг. И не сомневаться! Я смогу!

…А куда я денусь?»

За своими мыслями Анна не обратила внимания на короткий разговор между своей помощницей и волхвой. И последующие вопросы Нинеи и ответы Арины Анна не то чтобы совсем не слышала – они мимо нее прошли. Так, отложилось что-то на краю сознания – и все.

Встряхнули ее непривычные крики за окном. Шум во дворе крепости давно уже перестал удивлять, но на этот раз происходило нечто странное. Млава (уж ее-то ни с кем другим не спутаешь!) орала так, будто у нее последний кусок изо рта вырывают, а голоса отроков и наставников казались скорее недоуменными, чем разгневанными, – кто-то даже и хохотнул коротко. Да и сами девичьи вопли «Спасите!» звучали как-то не так. Не испуганно, а… торжествующе, что ли? Анна потрясла головой, прогоняя задумчивость, и сконфузилась, увидев понимающие глаза сидящей напротив нее волхвы.

– Наговорила я тебе сегодня… всякого, не один день думы разгребать придется, – отмахнулась от ее извинений Нинея. – Да и мне пора честь знать, загостевалась я у вас. Успеем еще наговориться.

Пока Анна и Арина прощались с гостьей, отроки дежурного десятка мигом запрягли лошадь в «воскресную» телегу, на которой девки обычно ездили в ратнинскую церковь, и один из них повез волхву восвояси.

Арина к этому времени разве что не приплясывала от нетерпения, и Анна не стала ее задерживать, отпустила к Андрею. Все-таки в первый раз она оставила его так надолго, пусть не одного, под присмотром, но все равно переживала – как он там. Тем более, что Анне и самой не терпелось узнать, что за странные крики вывели ее из задумчивости.

Виновницей переполоха и впрямь оказалась Млава. После памятной и ставшей уже почти былинной «битвы у ворот», когда дежурный десяток не смог справиться с разъяренными Млавой и ее мамашей, наставник Прокоп выполнил свое обещание: отроки подкрадывались к девкам, когда те этого не ждали, и нападали на них. Девица же должна была при этом не растеряться, а дать отпор. Устраивать драку, разумеется, никто не предполагал, достаточно было научить девок не застывать столбом с перепугу в случае такой оказии, а вырываться, нанося ущерб нападающему и производя как можно больше шума, убежать с громкими призывами о помощи.

Чтобы не смущать криками строителей и другой крепостной люд, занятия проводили в кустах на дальнем конце острова.

Млава, в результате той эпической битвы уверовавшая, что рукопашный бой – единственный учебный предмет, в котором она может превзойти других девок, на этих занятиях старалась вовсю. Даже обидное поражение в драке с Ксенией стало для толстухи скорее поводом удвоить свои усилия. Похвальное усердие не замедлило сказаться, но довольно своеобразно: после «учебного» нападения на нее то один, то другой отрок отправлялся в лазарет к Юльке с телесными повреждениями легкой, а случалось, даже и средней тяжести.

В конце концов, дело дошло до того, что охотники связываться с ней совсем перевелись. Мальчишки нахально уклонялись от своих «обязанностей» и предпочитали выбирать себе «жертвы» поспокойней. Дело тут было вовсе не в их трусости или неспособности сладить с толстухой, а в жестком приказе наставников: «Девок ни в коем случае не калечить и боевых приемов к ним не применять». А без этого с неуемной внучкой Луки Говоруна справиться не получалось.

Но Млава уже вошла во вкус и натуральным образом тосковала без «спарринг-партнеров». Все время, отведенное для этого урока, безутешная дева бродила по кустам, производя побольше шума, чтобы ее легче было найти, нарочно поворачивалась спиной к местам, удобным для засады, чтобы на нее способнее было напасть, и… ничего! Хоть плачь! С горя она попыталась приходить на помощь другим девицам, исправно зовущим на помощь, но это счастье оказалось недолгим: либо нападающий тут же смывался, либо предполагаемая жертва сама накидывалась на Млаву с бранью, а потом жаловалась наставнику, дескать, «эта толстуха мешает учиться».

Добром это кончиться не могло. Страдающая от вопиющей несправедливости – не дают заниматься тем, что как раз хорошо и получается! – Млава не удержалась и прямо посреди крепости с воплем «Спасите, люди добрые!!!» сама накинулась на зазевавшегося отрока, тащившего на кухню ведра с водой. Сбила его с ног, не обращая внимания на то, что парень рухнул мордой прямо в образовавшуюся лужу, плюхнулась на него сверху и, продолжая орать во всю глотку, принялась заламывать ему руки.

Прибежавшие на крики плотники остолбенели. То, что парни порой принуждают девиц силой… ко всякому, им было прекрасно известно, но чтобы девица парня, да на глазах у всех, да еще и призывая на помощь! Такого они не только не видали, но и не слыхали никогда! Их сомнения разрешил подоспевший Илья:

– Стойте! Не мешайте им, учение у них такое.

Обозный старшина, выдерживая паузу, орлом оглядел собравшихся, огладил бороду, вздел к небесам указательный перст и важно добавил:

– Великая наука! Корней сказал – дехренизация называется!

Млава, наконец, заметила зрителей и замерла, сидя на спине поверженного отрока. Впервые в жизни она уловила на себе уважительные взгляды взрослых мужчин, ибо Михаил и его ближники все-таки приучили артельщиков относиться к науке с надлежащим почтением!

Следствием произошедшего стало событие, которое навсегда осталось в летописи Академии Архангела Михаила: впервые в поруб, на репу и воду, была водворена девица, а не отрок. Анна одобрила наказание, наложенное наставником Филимоном в ее отсутствие, но попеняла при этом, что раз уж придумали учить, так и следили бы, чтоб отроки не отлынивали, потому как негоже оставлять девицу без учения. А потом еле добралась до своей горницы, чтобы нахохотаться там вволю.

Глава 4

Приглашениями от Великой Волхвы не пренебрегают, да и не каждый день их получают, потому Арина собиралась на встречу хоть и не долго, но и не второпях, старательно. Платье надела не праздничное, а то, в каком ее уже привыкли видеть в крепости, но к обычному наряду наставницы она добавила еще украшений. Зарукавья широкие, серебряные, с какими-то камнями руки оттягивали, несколько ниток бус вокруг шеи навертела, особо не задумываясь, а потом глянула на себя в серебряное зеркальце, еще матушкино, которое Ульяна нашла на пожарище и старательно отчистила, и ахнула, рассмеявшись.

«“Как женщина выглядит, так она себя и чувствует! Как женщина себя чувствует, так она и выглядит!” Сама же Анюте об этом твердила, бабкины слова повторяла, но собственный опыт надежнее. Теперь-то уж я это твердо знаю – вон как глаза блестят, куда там камням!»

Откуда-то пришла уверенность, что все происходит правильно – и дальше точно так же пойдет. Выздоровление Андрея само по себе придало ей сил, но, оказывается, не хватало вот такой небольшой женской радости – принарядиться, посмотреть на себя в зеркало и убедиться, что жизнь продолжается!

Перед уходом Арина еще раз заглянула в горницу к Андрею:

– Андрюш, я пойду?

После внимательного оценивающего взгляда, в котором промелькнула польстившая ей легкая досада (никуда не денешься, даже самый разумный из мужей все равно остается собственником!), он одобрительно кивнул.

«Понял! Понял, что я не суетность или тщеславие свое тешу, обвешиваясь украшениями, а праздную возвращение к жизни – его возвращение! Ну, и свое тоже – куда ж я без него?

Оно и лучше, что вышло неожиданно, как снег на голову, и я сама себя накрутить не успела…»

Встречи с Великой Волхвой она почему-то не боялась, скорее, любопытство разбирало: чем-то удивит или порадует? Может, потому, что отбоялась уже? Вот каждой встречи с Настеной до недавних пор Арина ждала со страхом, как приговора – сначала из-за своей бездетности, потом тряслась от ужаса, пока, наконец, лекарка решительно не объявила: «Будет жить твой Андрюха!» Есть предел, за которым чувство пережигается, выгорает и человек более не способен переживать его так же сильно. Вот у Арины страх и отболел.

Впрочем, нельзя сказать, что к желанию волхвы поговорить с ней Арина отнеслась совсем уж легкомысленно, напротив, она и не думала, что сможет тягаться с боярыней Гредиславой или противостоять ей хоть в чем-то. Понятно же: захочет та – сметет с дороги, не заметив. Только с чего бы ей этого хотеть?

Арина уже знала, что боярыня Гредислава считала Михайлу своим воеводой, во всем ему покровительствовала и помогала, значит, можно надеяться, что и остальных обитателей крепости во врагах не числила. То, что Нинея пожелала ее увидеть, Арина сочла почти что милостью, проявленной, похоже, из-за того, что ее, чужачку, приняли в род Лисовинов при необычных обстоятельствах.

Ну и наверняка волхва, так же как Аристарх, а потом Настена, хотела сама увидеть, есть в пришлой молодой вдове ведовство или нет, так что ждать какого-то испытания стоило непременно, вот только какого?

«Ну и что ж, что испытания – не жить теперь, что ли?»

И сама не заметила, как стала считать подобное естественным: чай, не в тихую заводь попала – в крепости, да еще с Лисовинами, покоя не дождешься, не волхва, так еще что-нибудь найдется.

Когда, постучавшись, Арина вошла в горницу к Анне да поклонилась по обычаю ей и ее гостье, то в первый миг почувствовала легкое разочарование. И сама не знала, почему, и чего, собственно, ожидала увидеть. Она бы, наверное, и слов нужных подобрать не смогла, но вот не так она Великую Волхву себе представляла, и все тут! В Турове Арине и боярынь ближних, и саму княгиню доводилось видеть не единожды, но сейчас-то не просто христианская боярыня или княгиня перед ней сидела, а волхва языческая. Великая Волхва! Казалось отчего-то, что она одним взглядом должна внушать то ли ужас, то ли трепет… Как Аристарх.

Словом, воображение Арину подвело: она приготовилась невесть к чему, и не просто приготовилась, а считала это само собой разумеющимся. Оказалось же все вполне знакомым и понятным, а потому и не страшным. Вроде бы…

Волхва оценивающе оглядела Арину, губы ее непонятно дрогнули – то ли улыбку удержала, то ли чуть не скривилась:

– Ну, здрава будь… вдова купеческая, – она пригляделась еще и удивленно вскинула брови. – Как тебя звать? Не пойму я что-то…

– Что? – растерялась от такого вопроса Арина.

«Разве она не знает, кого позвать велела?..»

– Бабка тебя как называла? – пояснила волхва.

«Ах, это она про языческое, домашнее… Надо же, а ведь и впрямь нет…Хотя…»

– Как и все, Ариной. Правда, в детстве Радуней звала, но совсем маленькую еще…

– Нет, не Радуня ты, – отмахнулась Нинея, задумчиво пожевала губами и непонятно протянула, – значит, время тогда еще не пришло… Посмотрим…

И в самом деле, давным-давно, когда подросшая Арина, желая подластиться к бабке, попросила по-прежнему называть себя детским именем, та только головой покачала:

– Радуней ты была, пока в поневу не впрыгнула. Забудь. Ариной нарекли, так и зовись, а имя… Будет нужда – само сыщется!

Волхва, судя по всему, что-то для себя решила, потому что заговорила совсем о другом:

– А вот обороняться от меня тебе нужды нет[1], – она показала глазами сначала на запястья Арины, потом перевела взгляд на грудь. Арина дернула было рукой, чтобы проверить, все ли в порядке с бусами, но сдержалась.

«Обороняться? От нее? Да кто я против Великой Волхвы?.. Нет, не то думаю… Это что же, она на меня напасть хотела, да мои зарукавья ей помешали? А я-то их совсем для другого надевала…»

– Бабка-то тебе снится, небось? – спросила Нинея и, обратившись в добрую старушку, ласково прищурилась на насторожившуюся молодую женщину. – Снится, я знаю! Ну, так ты ее слушай, когда снится – она плохого не посоветует. Я ее не знала, а все равно она, считай, сестра мне. Мы с ней друг друга и сейчас, через посмертие, чуем. Ты же ее не боялась? Вот и меня не бойся! Я тоже плохого не сделаю.

– Бояться? – Арина удивленно подняла брови. – Я перед тобой ни в чем не виновата…

Не успела остановиться, как с языка само слетело:

– Вот внучка твоя… Что же ты ее сама не окоротишь? Разве не знаешь, что она творит? Так и до беды недалеко…

– Ты о Красаве? Что с нее взять, мала еще, – сокрушенно вздохнула волхва. – Мне-то не повезло так, как твоей бабке, вот правнучку учу, – в ее голосе не слышалось ни раздражения, ни досады, скорее безразличие. – Я знаю, что с ней делать, когда придет время, а пока пусть все попробует. Она теперь страх узнала, это тоже на пользу. С бабкой твоей я про это поговорила бы – глядишь, толк бы какой вышел, ну так и она бы все поняла и меня попрекать не стала бы. А тебе… – волхва пожала плечами, – тебе меня учить нечему.

Арина закусила губу, принимая справедливость упрека. Царапнуло ее сейчас не явное пренебрежение к ней самой – тут Нинея права, не ей, недоучке, Великую Волхву поучать. Но ведь безразличие относилось прежде всего к Красаве.

«Когда время придет, значит, окоротит ее, а сейчас? Так, выходит, она эту малявку на людях, словно лиса лисенка на подранках натаскивает? Нет, даже не это… Не лиса лисенка, а охотник собачонку! А что она самой Красаве уготовила?»

Волхва немного помолчала, словно что-то прикидывая в уме, и вдруг огорошила:

– Ладно, раз уж ты ко мне попала, значит, этого Светлые боги пожелали. С бабкой твоей мне не довелось свидеться, но ради нее я тебе помогу. Может, это и мне зачтется, когда время придет. Такими знамениями не разбрасываются. Бабка твоя не дожила, значит, я тебе имя дам!

Не давая возможности возразить, она развязала мешочек на поясе, достала оттуда деревянную маленькую – в полпальца – грубо вырезанную фигурку птицы с растопыренными крыльями и протянула изумленной Арине:

– Через несколько дней я к тебе Красаву пришлю, она ко мне проводит. А до тех пор при себе эту птичку держи. Она твое имя предкам отнесет – и бабке твоей тоже.

Разговаривая с волхвой, Арина совершенно выпустила из внимания Анну, которая все это время так и сидела за столом, застыв в одной позе; кажется, даже на обращенное к ней приветствие не ответила. И только когда та при последних словах Нинеи пошевелилась и подняла глаза, Арина поняла, что боярыня пребывала в глубокой задумчивости.

«Господи, Царица Небесная, что же волхва ей наговорила такого, что Анна в себя прийти не может? Мне-то тогда чего от нее ждать?»

Ни слова не говоря, с отрешенным выражением лица, Анна рукой указала Арине на свободное место сбоку от Нинеи и кивнула на стол – мол, ты тут своя, садись к столу, угощайся, и, опершись подбородком на руки, приготовилась слушать дальше. Прежде чем сесть, Арина взяла полупустой кувшин, вопросительно взглянула на волхву, та подставила ей свою кружку и отпила глоток. Потом откинулась на подушку за спиной, оглядела сидящих перед ней женщин и заговорила размеренным тоном. Арина чуть не поперхнулась, услышав в ее голосе свои собственные интонации: именно так она разговаривала во время занятий со своими ученицами.

«Давно ли сама наставницей стала? У Великой Волхвы много чему можно научиться, так что радуйся – когда еще такой удобный случай выпадет! Анна-то не глупее тебя, а вон как слушает – значит, есть чего».

– Что, Медвяна, не получается у тебя во всем мужеским советам следовать? – вопросила волхва у боярыни и сама же себе ответила: – Знаю, что не получается. Или не так получается, как хотелось бы, и уж совсем не так, как у них самих. Не кори себя напрасно: ни у одной бабы и не получится, даже если все за мужами повторять и во всем им следовать. И пусть они ничего не таят, когда объясняют, но только ты все одно смысла того, что они делают, не постигнешь. Это для них само собой разумеется, они суть своих действий понимают, а мы можем только внешнее перенять, потому и выходит не так. Вот как если кто-то, шитью не обученный, будет точь-в-точь повторять твои движения, когда ты шьешь или вышиваешь, не понимая ни их смысла, ни предназначения иголки с ниткой, и не то что ничего путного не сошьет – только людей насмешит.

Да ты губы-то не поджимай – никто нас не слышит, – волхва махнула на Анну рукой. – Это я к тому, что для женщин нет ничего в моих словах обидного или унизительного. Такими нас Светлые боги создали. И нас, и весь мир вокруг. Видно, непосильно все одному на себе нести, вот и разделен весь мир на две половинки – мужскую и женскую. Одно другое дополняет, но отдельно, само по себе, не живет. И жизнь дальше не продолжится, если в этом двое не поучаствуют. Но не дано женщинам понять мужской сути, точно так же, как и мужи не способны проникнуть в суть женскую.

А потому и ты, Медвяна, в боярстве своем не мужей копируй, а восполняй то, на что они не способны по природе своей. И все, что тебе советуют, именно так и оценивай – тогда ясно станет, как стежки класть, – улыбнулась волхва. Арине даже показалось, что она едва не подмигнула Анне. А Нинея, отхлебнув из кружки отвара, продолжила:

– Мужи ведь, когда тебе советуют, про это не думают, да и думать так не способны, хотя и впрямь хотят тебе помочь. Так уж они своим естеством ограничены: половины мира не видят, самой важной, той, которая доступна только женщинам, ибо именно мы вынашиваем и продолжаем род людской.

Не будет его – вообще ничего не будет! А без него… Без него и боги не выживут – ни мои, Светлые, ни ваш – христианский… – Нинея взглядом остановила дернувшуюся было Анну и отмахнулась от поперхнувшейся от услышанного Арины. – Да не вскидывайтесь вы, не богохульствую я. Понятно, что люди без веры не живут, но наша вера в Богов и им силы добавляет. Это и попы ваши знают – зачем бы иначе они свою веру разносили как можно шире? То, что они считают ее единственно правильной и стремятся всем на то глаза открыть – это одна причина. Но есть еще и другая: чем больше народу в вашу веру обратится, тем и она сильнее, и сам Бог. А коли род людской прервется, то и вера умрет вместе с ним. Не живут боги без нашей веры в них.

Вот поэтому основой всего есть Род человеческий и самое главное в жизни – продолжить его, произвести потомство, вырастить его сильным, здоровым, умным, чтобы и оно, в свою очередь, могло сделать то же самое, чтобы род людской умножался. Женщины это понимают, это наше призвание.

А мужи сотворены так, что их дело – помогать, защищать и оберегать женщин и потомство. Им все для этого дано: сила, ум, храбрость. Но они же им и мешают, ибо отвлекают от главного. Мать ради своих детей забудет про что угодно – и про гордость, и про честь… Пустое все, если из-за этого умирают дети! Мужам же эти игрушки… Да-да, игрушки! И не надо на меня так смотреть! Так вот, мужам это баловство дороже жизни, они за него на смерть идут, дураки! Умирают сами и тем самым обрекают на смерть своих жен и детей, ибо не остается у них защитников.

Спорить с Великой Волхвой Арина и в мыслях не имела. Но и принимать все, что слышала, как непреложную истину, не получалось. То ли упрямство врожденное мешало, то ли еще что.

«Вроде и правильно все волхва говорит, но… Отчего душа ее слова не принимает? Батюшка-то, не раздумывая, нас собой прикрыл, да и Фома не из гордости на рожон полез, а дело своей жизни защищал… Или нет? Бывает, кто-то вымаливает или выкупает у татей свою жизнь, но таких купцы потом сторонятся, и дело с ними мало кто вести согласен, ибо надежды на труса нет. Но если бы Фома таким был, то жив остался бы, глядишь, и детки бы у нас появились… А какой пример сыновьям, если про их отца говорят – «трус»? Нет! Потом подумаю, сейчас голова кругом идет! Не дай Господи такой выбор делать…»

Разгорячившись столь длинной речью, волхва замолчала и припала к кружке, а потом, переведя дух, продолжила уже более спокойно:

– Вот вы тут крепость строите, отроков и девиц учите. Я вам помощников прислала и еще пришлю, ибо взялись вы за благое дело. Развернется Михайла, станет воеводой, вырастит себе ратников, и дети под защитой этого войска будут жить в большей безопасности, смогут выучиться, станут умнее, богаче, удачливее прочих и своих детей такими же вырастят, а значит, выполнят свое главное предначертание – продлят свой род.

Голос волхвы то убаюкивал, то встряхивал, ее слова то подтверждали когда-то услышанное от бабки или понятое самой Ариной, то вызывали желание поспорить – но она каждый раз прикусывала язык и продолжала слушать, чтобы, не дай бог, не пропустить чего-нибудь важного.

«Обдумать мы и потом сможем. И обсудить тоже».

Нинея постучала пальцами по столу, глядя куда-то перед собой прищуренными глазами – как будто целилась во что-то. Потом остро глянула на притихших слушательниц и, кивнув в ответ на какие-то свои мысли, продолжила:

– А если все предназначенное выполнять, то мир и дальше стоять будет. И неважно, какая вера – христианская или наша, языческая, если то, что делается, богам угодно. Одно меня тревожит: вижу я, что попы христианские мужской мир возвеличивают, а женский, наоборот, принижают и угнетают, не понимая, что один без другого существовать не сможет. Ну, не бывает света без тьмы, жара без холода или низа без верха. И не со зла они это делают, просто по сути своей мужской постичь не могут того, что только женщинам открывается.

Нет, в христианстве и бабы иные свое слово имеют, и настоятельницы монастырей есть, и монахини, но… Они, как вон Анна с боярством – многое у мужей перенимают и за ними повторяют. А это женский мир корежит, незаметно пока, не явно, но корежит и уродует. А когда женский мир убьют – и мужской изуродуется и в конце концов захиреет, превратится в убожество.

Но против попов не попрешь. Своей судьбы я вам не желаю, потому и предупреждаю: нельзя вам ни в малейшей степени наперекор христианству идти. Спросите, что же вам со всем этим делать? А ведь вы уже сами это знаете!

Нинея ткнула пальцем в оторопевшую от такого поворота Арину:

– Да-да, знаете! Оставили вам христиане щелочку! Слышали такое имя – Рея?

– Н-нет… – растерялась молодая женщина.

– А Кибела? Иштар? Тоже нет? Хотя, откуда – им далеко отсюда поклонялись, да и сейчас еще не забыли. Имена у них разные, но общее у них одно: все они – Матери богов. Как и христианская Богородица.

Нинея в упор смотрела на Арину. Боярыня Анна, задумавшись о своем, будто и не слышала ее. А, может, и впрямь не слышала, молодой наставнице сейчас не до того было: она не могла взгляд отвести от глаз волхвы, которая, казалось, теперь говорила только для нее.

– Помнишь, что я сказала – Бог един? Верховное божество у любого народа есть, кого ни возьми. По-иному его называют, по-разному славят, но общее, если хорошо поискать, в тех обрядах сохраняется. А вы что думали, поклонение Христу на пустом месте родилось? Не-ет, – неизвестно кому погрозила пальцем Нинея, – христиане многие языческие обряды и обычаи себе на службу поставили! Тот же крест и у язычников есть, но у нас он – символ Солнца. Вспомните, какими узорами детские рубашонки украшаются?

– Я сестренкам тоже кресты вышивала… – кивнула головой Арина, хотя видела – ее ответа старухе и не требуется. Но уж очень захотелось сказать хоть что-то… От себя самой, что ли? Чтобы понять, в своей ли она еще воле или уже в полной власти волхвы? Пока что она ничего такого не чувствовала и, чтобы окончательно в этом убедиться, уже увереннее добавила: – И матушка мне в детстве тоже… Но я думала…

– Ага, знаю я, что ты думала! – фыркнула старуха. – А сейчас еще подумай: ты своим сестренкам чего желала? Долгой и счастливой жизни или мучения на кресте, как у Христа?

«Да как же такого желать можно? Не приведи, Господи, накаркает!»

Арина коротко перекрестилась, а Нинея, глядя на нее, фыркнула еще раз, и продолжила свой «урок»:

– Так и с Богородицей – Матерью Бога. Христиане себе ее присвоили, как и многое другое. Но ничего плохого, а тем паче святотатственного, в этом нет, и ей это не в ущерб и не в обиду, если чтить ее продолжают по-прежнему, хоть и под другим именем.

«И опять, вроде и правильно всё говорит – ибо что может быть понятнее и привычнее почитания Матери – а с другой стороны… Что-то здесь не так… сразу не могу сообразить…»

– Так всегда было и всегда будет: новое приходит и берет себе на службу лучшее из того, что есть у предков. А если по невежеству, из гордыни или по злому умыслу люди все-таки пытаются против богов идти, то иногда им это удается… ненадолго… – волхва вдруг расплылась в ехидной улыбке. – Христиане и тут ничего нового не придумали: и до них глупцы рушили храмы богинь, пытаясь подмять под себя женский мир. Вот я вам сейчас одну быль расскажу…

Она повертела в руках пустую кружку, отмахнулась от предложения Арины налить еще, хмыкнув: «Не водяной, чай», отставила посудину, откинулась на подушку за спиной, и ее слушательницы приготовились к еще одному длинному рассказу.

– Когда-то давно построили эллины храм в городе Эфесе… Они там и сейчас живут, где их только нету… Посвятили тот храм богине-деве, Артемиде, и был он столь прекрасным, что люди приходили издалека, чтобы только взглянуть на него и поклониться богине. Но нашелся придурок, позавидовал красоте храма и величию той богини – поджег его… Старались жители Эфеса спасти свою святыню, но так и не смогли… Разрушился храм…

Но боги, если захотят, своего все равно добьются, не смертным их воле противиться. Прошло сколько-то веков, пришло на те земли христианство – и надо же такому случиться: именно в Эфесе собрались церковные иерархи и постановили, что отныне надлежит поклоняться не только Христу, но и Матери его.

Нинея воздела указательный палец в поучающем жесте и собиралась продолжить, но ее прервали самым бесцеремонным образом: в приоткрытое окно ворвался трубный глас Млавы, отчаянно взывающей:

– А-а-а-а! Спаси-и-ите! Помоги-и-ите, люди добрые!

* * *

Проведать своих учениц из девичьего десятка Арине не удалось – и без того она задержалась в крепости намного дольше, чем рассчитывала. Даже не стала узнавать, что там стряслось с Млавой, обратно летела – под ноги не смотрела: в голове мысли крутились. Разные.

Наговорила волхва – за три дня всего не передумаешь. Вроде ничего дурного не сказала, а на сердце все равно тревожно; вспомнился давний, еще до возвращения раненого Андрея, разговор с Филимоном.

«Ведь если подумать, то почти то же самое он нам тогда с Анной говорил, только другими словами. В том числе и про то, что надо девок непременно учить всем женским премудростям, но так, чтобы христианской вере не поперек. И про разницу мужеского и женского отношения к жизни тоже… Но волхва это так вывернула, что голова кругом пошла. А уж что она про богов рассказывала! И Анна ей не перечила, а ведь христианка ревностная – вон как строго следит, чтобы и девки, и все в крепости от христианского обычая ни в чем не отходили, а тут…

Хотя, конечно, волхва говорить говорит, но христианам-то помогает! Лесовики креститься собрались – а она и не возражает. И бабка моя никогда меня от веры Христовой не отвращала…

Но все равно надо еще обдумать все хорошенько и поостеречься… Что у нее на самом деле на уме – бог весть… И меня никаким мороком даже не пыталась заморочить, не то что староста… Брр…

Не бусы же с зарукавьями ей помешали, в конце-то концов!»

Арина и не заметила, как тут, в крепости, вместе с переменой привычного образа жизни постепенно изменился и образ ее мыслей. Что-то с ней произошло такое, что она осознавать начала, но как оценить, пока не знала. Да, разумеется, повзрослела – сказались испытания и свалившаяся ответственность за судьбы сестренок, и то, что она пережила и передумала после ранения Андрея. Но не только это.

Казалось, знакомый и понятный мир стал здесь открываться ей чуть-чуть иначе, оказался и больше, и многообразней, чем она могла себе представить. Раньше она видела перед собой только насущные дела и заботы, и вокруг них крутились все ее мысли. Да, собственно, что там бабе обдумывать-то – на все сложности жизни находились привычные ответы, что веками передавались от матерей к дочерям, разве что в особо трудных случаях Арина вспоминала бабкины уроки. А тут мало того, что появилась необходимость отвечать на вопросы, которые раньше и в голову не приходили, но оказалось, что и на старое, привычное, можно взглянуть иначе, да и решение порой находилось такое, что сама потом изумлялась: да как же додумалась?!

«Может, и впрямь я сюда не просто так, не сама по себе попала, а Пресвятая Богородица меня направила?..

Ну вот, опять закудахтала!.. А куда ты денешься-то? Как там Михайла говорил? Назвался груздем – полезай, куда засунули! Так что нечего теперь сыроежкой прикидываться, вот!»

С этим до дому и дошла, а там на завалинке ее ждал Андрей. Сам с крыльца спустился! Опирался на палку, что ему дед Семен вырезал, но сам! В первый раз!

Арина еще от калитки помахала Андрею рукой, он кивнул, указывая – садись. Она присела рядом с ним на завалинку, начала рассказывать про волхву, про то, что в крепости мельком успела узнать и увидеть: что за это время построено, да какие там еще изменения, жалея уже, что не задержалась и не узнала побольше. Упомянула про то, что Нинея обещала дать ей имя и что хотела вечером после отбоя к бабам сбегать, на кухне с ними посидеть, новости послушать.

Андрей внимательно слушал, время от времени одобрительно кивал, что-то просил уточнить, и Арина от внезапного открытия чуть на полуслове не замолкла: он точно так же и на Дударика смотрел, когда тот про прибытие полусотни докладывал!

«Ой! Да ведь мужи только друг с другом так свои дела обсуждают. Сколько раз видела: и свекор, и батюшка, да и Фома тоже. А со мной ни разу никто из них так не говорил. Да что со мной! Вообще ни с кем из баб! Нет, ну надо же! Получается, Андрей мое право признал? Может, и сам еще этого не понял и не думает об этом, но признал! Мы же сейчас не о домашних делах говорим – об общих…

И тут Филимон не угадал. Как он говорил-то? Мол, для бабы все только вокруг очага вертится, а прочее – не ее дело! Не этими словами, конечно, но смысл такой. И если баба все-таки выходит из этого круга, то по нужде какой или оттого, что не хватает чего-то. А вот и нет! Мне-то забот сейчас хватает, и не принуждает меня никто… Я сама!»

Она хотела продолжить разговор, как вдруг совсем новая, дня три назад прилаженная на место калитка с треском распахнулась, и во двор буквально ворвалась раскрасневшаяся и возбужденная Верка, волоча за руку Неключу, испуганную, всхлипывающую и расхристанную. У второй жены Стерва на пол-лица разливался характерный синеватый отек. Увидев, что хозяева сидят во дворе, Верка ринулась к ним, решительно подталкивая вперед свою спутницу:

– За Бога ради, спрячьте ее куда-нибудь! Скорее только, а то Вея его долго не удержит! – вместо приветствия выпалила она.

В этот момент с улицы донесся рев Стерва, и в ответ ему нестройные голоса отроков затянули песню. Вскоре мимо все еще распахнутой калитки, чеканя шаг, прошагал куда-то в сторону леса наставник разведчиков в рубахе, с перекинутыми через плечо портами, в шапке, лихо надвинутой на одно ухо, но опоясанный по всей форме и в сапогах. Следом за ним строем шли отроки, выкрикивая на ходу:

Не торопись-пись-пись,

Приободрись-дрись-дрись…

– Ну-ка – ну-ка? – Верка прислушалась к словам песни и даже привстала на месте, вытягивая шею, но десяток уже миновал калитку. Говоруха разочаровано махнула рукой. – А-а-а, это я уже слышала. Думала, может, еще чего новенького придумали… – и повернулась к потрясенным зрелищем хозяевам. – В первый раз вижу, чтобы наставник по собственной воле вот так вот цаплей вышагивал. Интересно, это он мальчишек сейчас учит или сам у них перенял?.. Пойти, посмотреть, Вея-то хоть жива там?

– Да чего мне станется? – невозмутимая Вея уже входила в калитку. – Неключа у вас? Пусть домой идет. Дернуло же тебя те веточки обратно пришивать! – хмыкнула она, обращаясь к Неключе.

– Так я ж как лучше хотела… – всхлипнула та. – Все как есть назад приладила…

– Угу, «назад», как же! А что там зачем – не понимаешь. Вот и получила без понимания, что получила. Он-то к тому времени уже успокоился. Почти… А тут ты со своим поделием… Да ладно, без смертоубийства обошлось, и хорошо. А Стерва теперь дней семь ждать нечего. Отойдет – вернется. Он всегда, когда расстроится или рассердится из-за чего-то, в лес уходит. Говорит, иначе сгоряча убить боится. Так-то он у нас добрый, – с усмешкой заключила она.

* * *

Вечером Арина все-таки прибежала в крепость, не усидела дома, тем более что Андрей напомнил и попросил зайти к Илье, чтобы тот передал его воинскую справу, которую в обозе привезли. Вошла в ворота и удивилась, что в крепости непривычно тихо – знакомого шума, смеха и песен со стороны терема не доносилось. Но решила, что все равно на кухне у баб все выяснит, а потому караульных расспрашивать не стала, а отправилась искать обозного старшину: тот был так занят, что домой на посад не каждый день приходил, а если и приходил, так совсем потемну. Вот и сейчас – Дударик уже вот-вот должен отбой продудеть, а Илью вместе с сыновьями она нашла на складе. Он что-то там мальцам растолковывал, а сам прямо на ходу жевал вяленого леща – видно, на ужин в трапезную так и не дошел. Выслушал ее и поперхнулся:

– Чего-о?! Сам сказал? Андрюха?!

– Да кто ж еще? – Арина не сразу сообразила, чему удивился обозник, а потом хихикнула. – Ой, дядька Илья, ну не словами же.

– А я уж подумал… – погрозил Арине пальцем Илья. – Предупреждать надо, а то чуть не подавился из-за тебя! Стало быть, совсем Андрюхе полегчало, раз про справу вспомнил – тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! Ну, и слава богу. Давно все в порядке, я велел вычистить, зачинить и сам еще присматривал, чтоб как следует делали. Да мальцы и сами расстарались, для наставника-то, – и старшина пообещал, что завтра с утра непременно все с отроками пришлет.

Подходя к кухне, Арина поняла, что бабы чем-то не на шутку взбудоражены – уж больно громкие голоса раздавались из-за двери. И не ошиблась: за бурным обсуждением даже ее появление заметили не сразу. У Плавы собрались все, кроме Анны. Наверное, ее и ожидали, потому что на звук открывающейся двери Верка повернулась с вопросом:

– Ну что там, Анна Пав… – но тут же поняла свою ошибку. – Арина?! Ну, ты вовремя! – расплылась она в улыбке. – Может, вернешься наконец? А то девки совсем от рук отбились: днем Млава за драку с отроком в поруб угодила, а вечером и остальные вместо посиделок настоящую рать учинили… Чуть до смертоубийства не дошло!

– Скажешь тоже! – махнула на нее рукой Вея. – Угомонили-то их быстро. Но и правда… денек сегодня выдался… Как начался с Неключиной постирушки, так и закончился… Битвой на прялках!

– Ага, нашлись тут, понимаешь, поляницы, огуляй их бугай! – фыркнула Говоруха. – Ну, ничего, Анна Павловна им дурь выбьет, небось. Сказку мы им, вишь, портянками разогнали…

И бабы наперебой принялись просвещать недоумевающую Арину о подвигах ее воспитанниц.

Насчет битвы Верка, конечно, по своему обыкновению преувеличила, но шум и в самом деле получился изрядный, даже до мордобоя дошло.

А ведь началось все вполне невинно, с мечтательной реплики одной из девиц – Манефы. Ведь и сказала-то негромко, да, как на грех, все остальные в это время умолкли, доедая ужин.

– Эх, девочки, вот я все думаю… Повезут нас в Туров, за кого там сосватают? Нас ведь и не спросят, люб или нет.

– А с какой стати у тебя спрашивать? – проглотив застрявший было в горле кусок, поинтересовалась Верка. – Ты-то сама как узнаешь – люб он тебе?

– Ну как… – девчонка, не ожидавшая ни вопроса, ни общего внимания, смутилась, но все-таки ответила: – Оно же сразу понятно… Вот в глаза взглянуть – и…

– Чего «и»-то? – Верка решительно отодвинула в сторону миску и привычно уперла руки в бока. За столом хоть и не очень удобно получалось, но она справилась, оглядела девиц и хмыкнула:

– В глаза, значит, глядеть будешь? И все? Давай уж, выкладывай, раз начала, чего ты там себе навоображала!

– Ну, не только в глаза, конечно… – Манька упрямо закусила губу и выпалила: – А что? Уводом-то ведь так в жены и берут, вон, как тетку Татьяну… Повезло же ей по любви! Может, и нам кому повезет… Чтоб встретился такой… Витязь в блестящих доспехах, да на коне резвом, и с ним – хоть на край света! И он подхватит на седло и увезет! Небось, наши отроки и не угонятся…

Говоруха раскрыла было рот, чтобы съехидничать насчет «везения» Татьяны, но вовремя прикусила язык: не стоило ей задевать еще одну лисовиновскую боярыню. Мало ли как к этому отнесется Анна? Вею же такие соображения не волновали:

– Повезло, значит? Ну-ну… Слышала я те басни, что у нас в Куньем про нее рассказывали, – она пренебрежительно махнула рукой. – Глянула красна девица на добра молодца, что ее от лютой смерти спас, и влюбились они друг в друга тут же и навсегда! Угу, как же! То-то Лавр сейчас пропадает где угодно, только не под боком у своей любови. Тоже мне, счастье!

Девчонки запереглядывались с одинаково ошалелым выражением лиц, пытаясь найти хоть какое-то возражение, только Анна-младшая и Мария еле заметно согласно кивнули: они семейную жизнь тетки наблюдали давно, правда, особо головы себе не морочили и только сейчас задумались. Вею же, что называется, понесло, и она, не стесняясь девиц – а что их стесняться, коли они все до единой близкая родня? – высказывала давно наболевшее:

– Она-то сбежала и думать про свой род забыла, и в мыслях не держала, что пустила по ветру то, что много поколений выстраивалось. Кто знает, сколько уговоров из-за ее дури сломалось, сколько людей на наш род обиделось? Ей и в голову не пришло, что отец за нее слово перед Светлыми богами давал – и нарушил его. Вот и получили мы то, что получили… Да не мы одни – все Кунье. Думаете, она только из-за беременности носа на улицу не кажет и дальше подворья одна не выходит? Ага, как же! Исстрадалась она, понимаешь! Это еще повезло, что отцовское проклятие на нее одну легло и род мужа не задело – а то бы не один род, а два благословения Светлых богов лишились. Да только, видать, и в самом деле Христос сильнее – ничего с Лисовиными не случилось.

При повторном упоминании языческих богов Анна было нахмурилась, и Верка на всякий случай поторопилась выручить подругу, увести разговор в безопасную сторону:

– Да погоди ты! – перебила она Вею и обернулась к Маньке. – Значит, увезет, говоришь? На резвом коне? А что потом?

Девчонка вздрогнула, раскрыла рот и, как и ожидала Верка, ничего сказать не смогла, только пискнула что-то невнятное. Говоруха же выждала чуток, не спуская с Маньки прищуренных глаз, а потом вдруг расслабилась и захихикала, поворачиваясь к женщинам, сидевшим за противоположным от девок концом стола:

– Ой, бабоньки, вы только представьте себе: увез ее, значит, этот витязь далеко-далеко… дай бог, чтоб не до ближайшего сеновала…

– Угу, а вслед им родительские проклятия несутся, – с горечью отозвалась Вея и вдруг ехидно хмыкнула. – Хорошо, если у него из-за них хоть какая-то мужская сила останется…

– Ой, да ладно тебе переживать-то! Не зря вон они, – Верка мотнула головой в сторону зарозовевшихся девиц, – не просто о муже мечтают, а о витязе. Чтоб на добром, значит, коне. Ну, понятно, без коня тут никак. Что у витязя в портах, и не разглядишь, а с конем точно не прогадаешь, – от ее циничной усмешки девчонки передернулись, а Верка уже пригорюнилась. – Вот только не слыхала я, чтоб от коней рожали… Или все-таки рожают, а?

– Ага, а дите новорожденное в портянки заворачивают, – в тон подруге поддакнула Вея.

– Не, ну ты скажешь тоже, в портянки!

– А во что же еще? Или, по-твоему, у витязя рубаха старая должна быть? Не из новой же, шелковой, пеленки делать! – Вея не на шутку возмутилась от кощунственного предположения.

Во всяком случае, слушательницам показалось именно так. Кто-то из девчонок побагровел, не поднимая глаз от миски, кто-то захихикал, прикрывая рот ладонью, а большая же часть ошалело переводила глаза с Верки на Вею.

– Не-е, подруга, ты что-то не то говоришь, – Верка озабоченно покачала головой. – Про рубаху ты, конечно, права – слов нет: у витязя что рубаха, что порты старыми да грязными не бывают – не положено. Но только и портянки не дело… Оно ж как у витязей заведено? Неужто ты думаешь, он в холщовых может ходить? – Верка аж всплеснула руками от изумления. – Тоже, небось, не простые, а из заморской ткани. И чтоб дух от них бы-ыл…

Верка покрутила головой, восторженно закатив глаза, а Вея сморщилась:

– Ну да, дух там…

– Медовый! – отрубила Верка.

– Как это: от портянок – и медовый?

– Да запросто! У них, у витязей, небось, все не как у обычных людей.

– Что верно, то верно, – поразмыслив самую малость, согласилась Вея. – Поди разбери, что у этого… на блестящем коне, на уме.

– Угу. Если просто обрюхатит да пинком под зад выставит – хоть и обидно, но невелика беда: род обратно примет и дите вырастит. Хуже, если в самом деле увезет неизвестно куда, так, что и с собаками потом не найдут. Поняли?

Верка нашла глазами дочь, сидевшую от нее наискосок, и погрозила ей пальцем:

– Смотри у меня! – и тут же подмигнула. – Не боись, Любава! Мы тебе такого жениха подыщем – все витязи обзавидуются. Да я любого наизнанку выверну, во все уголочки загляну, всю душу вытряхну, чтоб никаких сомнений не оставалось…

– Вот именно! – вклинилась в Веркин монолог Вея. – А то даже до нашей глуши доходили слухи про таких вот дурех, которых сманивали смазливые краснобаи да увозили потом… кого в Царьград, чтобы продать там на торгу неизвестно кому…

– …известно зачем, – надолго перебить Говоруху редко кому удавалось, а уж когда она в раж вошла, так и подавно. – Это если довезут до Царьграда-то, а не снасильничают до смерти…

– Ну да, по дороге и степняки, и гребцы на ладьях, и просто тати – и все до баб охочие. А порядок воинский… да хоть какой… не блюдут. Вот и доезжает до Царьграда – уж не знаю – хоть одна из сотни похищенных и увезенных.

Баб, что называется, понесло: их накрыло то блаженное состояние, когда нужные и правильные слова сами собой соскальзывают с языка, а ответ собеседнице сплетается на лету, еще до того, как она закончит говорить. В такие минуты беседа закручивается в самые невообразимые кренделя, рождаются самые красивые легенды и сочиняются самые невероятные сказки, как добрые, так и страшные, но от этого не менее поучительные.

Одна из таких сказок сейчас и вырастала перед девчонками, точнее, ее старательно и заботливо создавали опытные, немало побитые жизнью женщины, а их самозабвение и искренность заставляли слушательниц ещё сильнее верить их словам. Они не сговаривались заранее, а воспользовались подвернувшимся случаем, чтобы преподать дочерям и племянницам еще один жесткий, если не сказать – жестокий, но необходимый жизненный урок, по-своему повторяя и дополняя то, что несколько седмиц назад объяснял девкам Илья по дороге из Ратного.

Несмотря на то, что растили девчонок матери, крепко стоявшие на земле и к витанию в облаках не склонные, произошедшие за полгода разительные перемены в судьбе кое-кому из них головы все-таки вскружили. Хоть Анна и держала их в ежовых рукавицах, и пригрозила, что в Туров повезут не всех, а только самых лучших, но по извечной девичьей забывчивости угрозы довольно быстро из памяти выветрились, заслоненные блестящей перспективой выйти замуж даже не в Ратном, а в самом стольном городе! Да и пусть бы старались заслужить такое будущее, но вот с дурацкими баснями про витязей в сверкающих доспехах надо было что-то делать, и немедленно! Потому Верка и Вея и топтали самым безжалостным образом – то высмеивая, то пугая – заветные девичьи мечты.

– Ну, зачем вы так-то? Коли человек хороший, за ним и из дому можно податься. Иные вон даже в холопки готовы, – неожиданно вступила в разговор обычно молчаливая Ульяна. – Любящим сердцам, говорят, бедность не помеха…

Верка от удивления икнула и на некоторое время потеряла дар речи. Не ожидавшие такой поддержки девчонки воспрянули духом, кое-кто даже закивал, только боярышни Лисовиновы и Прасковья заметно скисли и, кажется, задумались. А Ульяна продолжала, слегка поджав губы:

– Да только откуда вы узнаете, что у того витязя на душе и за душой? Легче легкого обмануться, на блестящее позарившись. Да и большой вопрос еще, витязь он или тать? Тем тоже, бывает, богатая добыча перепадает – на один выезд покрасоваться перед вами хватит.

– Ну ты скажешь, тетка Ульяна! – возмутилась такими сомнениями Лушка.

– А то и скажу! – неожиданно рявкнула тихая жена обозного старшины. – Коли ты такая дура и, не раздумывая, готова бежать за кем ни попадя, это твое дело. Только не жди, что родители на твою дурь спокойно смотреть станут! Уводом, говоришь? А что Лука с убежавшей дочерью сделал, слышали, небось? Своей рукой порешил – как червоточину из яблока вырезал. И правильно сделал! Правильно!

– Почему? – пискнула Аксинья.

– Да потому! Нечего дурней плодить и род в придорожный сорняк переводить! Она только о себе думала – ну, и получила в ответ. Тоже, небось, о витязе мечтала… Чем ей Глеб не глянулся, спрашивается? Лавр Татьяну хотя бы не на пустое место уводил – за ним сильный род стоял, а эта куда разлетелась? В землянку в лесу, которую еще выкопать надо? Или под куст – волков к зиме кормить? Тетка Татьяна ваша тоже небось не думала об этом по молодости, за сказкой погнавшись, тут ей повезло. А сколько дур молодых об ту сказку себе лбы порасшибало? Она ведь и страшной может оказаться…

– Повезло, значит, говоришь? Сказка? – Плава, единственная из баб до сих пор вроде бы не обращавшая внимания на разговор, занятая своими делами, вдруг так грохнула горшок об стол, что едва его не разбила. – Ну-ну… Загляда[2] за сказкой погналась, а сказка за ней. И догнала… С-с-сказочники, тоже мне, – прошипела она со злостью.

– Ты про что это? – нахмурилась Вея.

– Про что, про что… Про батюшку твоего, чтоб ему! Он мечтал Корнея убить, а что получилось? Все Кунье за его мечту огнем да дымом заплатило! Сколько народу впустую полегло, род пресекся – нет его больше, одни Лисовины остались! А остальные… Это вам повезло, что им родня понадобилась, а то бы и вы сейчас не ужин здесь трескали, а хозяев ублажали. Если бы выжили. Что, не нравится? Нечего морды воротить! Витязи… Видели вы тех витязей, когда они в селище ворвались?!

– Тетка Плава, так это же наши ратнинские были, – попыталась было возразить Мария, – а не…

– Да какая разница! Ты вон их спроси, – повариха ткнула пальцем в сгрудившихся на одном конце стола куньевских девчонок, – какими они твоего дядьку да деда в первый раз увидели!

– Наши – не тати, а воины! – не выдержала Анька и тут же растерянно смолкла, глядя, как побледнели и притихли подруги, заново переживая тот ужас, который столько месяцев старательно загоняли на задворки памяти. Машка дернула Аньку за рукав, сестры переглянулись, впервые, наверное, не найдя слов. Может, поняли, наконец, что такое «молчание – золото», или подействовал пример матери: Анна не только не вступала в разговор, но, казалось, вообще не слушала, о чем идет речь. Во всяком случае, именно такое впечатление произвели ее первые слова.

– Когда мы в Ратное на службу по воскресеньям собираемся… Вы же знаете, как отроки, которые нас сопровождают и охраняют, изо всех сил стараются выглядеть нарядными… как брони начищают…

– Да уж, – хмыкнула Ульяна, – у меня каждый раз накануне душу наизнанку выворачивают: вынь да положь им все чистое… Один как-то попытался моим прачкам какое-то неотстиранное пятно в нос тыкать, орал, что он воин, а они холопки… А та холопка его матери полгода назад подругой была, жили по соседству. Воин…

– И ты ему спустила? – возмутилась Верка. – Да я бы…

– Остынь, – отмахнулась от нее Ульяна. – Без тебя вразумили. Прости, Анна, перебила я тебя…

– Вот-вот, – непонятно отозвалась боярыня. – А когда мы в Ратном к церкви едем, сколько ратнинских девок из калиток да поверх заборов выглядывают? Они же не только на вас, таких разряженных, злобятся, они в первую очередь по отрокам обмирают. Сколько матерей уже ко мне подкатывались с расспросами… Вы никогда не представляли, как они со стороны смотрятся? Отроки-то все в блестящих доспехах… Витязи – да и только.

Боярышни снова переглянулись, но опять промолчали, но кто-то из девчонок не удержался и удивленно ойкнул: «И правда!», но Анна не обращала на них внимания:

– Скажем, если вот так, на боевом коне да в доспехе тот же Павсирий проедет, а рядом с ним – Дмитрий, кто из них краше покажется и ласковее с седла улыбнется?

Боярышни дружно ухмыльнулись, и Мария возразила:

– Мам, ну кто же на Павку смотреть-то станет? Одно слово – Клюква…

– Это вы знаете, – не дала ей договорить Анна, – а стоило ему с десятком в Ратном разок появиться, так меня матери тамошних девок на выданье замучили расспросами: кто да откуда, да каков… И хорошо, что замучили. Я-то потерплю и свое слово матерям скажу. Недаром же он хоть и смотрится витязем, и конь при нем, и доспех, а замуж вас за него разве что за косу тащить.

– Правильно говоришь, – кивнула Верка. – Коли не матери, так задурил бы он какой-нито девке голову. А что, конь боевой есть, доспехи блестящие – тоже, чем не витязь? Все, как ты говоришь, – ткнула она пальцем в Манефу.

– Задумались? – Анна окинула девиц взглядом и повысила голос: – Это вы правильно… И впредь так же думайте, на что нужно обращать внимание, а что яйца выеденного не стоит. А то конь, доспехи… Вот нарветесь на такого Клюкву, только постарше да поопытнее, и не заметите, как он вам голову задурит.

– А я вот еще что скажу, – обращаясь к притихшим девчонкам, заговорила Вея. – Наши-то отроки для вас – кому родные братья, кому двоюродные. Для ратнинских девок они… ну, пусть будут витязями. А кем они показались таким же девчонкам, как вы, но там, за болотом? По макушку в грязи, с окровавленными мечами, злые и уставшие, только что убивавшие… Витязи сказочные? Или как? Это ведь одни и те же люди, только смотрят на них с разных сторон. В каждом человеке много разного намешано, и доброго, и злого, а вы пока хорошо если одну сторону видите, да и то вопрос – правильно ли…

– Ну, наши-то братья не станут девок… – осмелилась подать голос Проська.

– С чего это ты взяла? – развернулась к ней Анна. – Они все мужи, что отроки, что старцы. И не должно вам быть никакой разницы, кто перед вами – ратник или купец в собольих мехах…

– Или последний обозник, – негромко вставила Ульяна.

– Да хоть холоп, – кивнула боярыня, – главное, суть у них мужская. Забыли уже, о чем вам Илья толковал – про мужей и их речи? А уж после боя тем более всякое случается…

– Да уж, ласковых слов не дождетесь, – фыркнула Верка. – И винить их за это нельзя… Да, нельзя! – она придавила взглядом попытавшуюся возразить Галку и повторила вслед за боярыней: – Всякое случается!

– Ну, а с вами здесь они и позубоскалят, и песни споют… Но потом. Сильно потом… – завершила разговор Анна.

* * *

«Правильно бабы девок окоротили с их мечтами. Представляю, как эти дурехи надулись, да расстроились – еще бы! Впрочем, кто о добром молодце в их годы не грезил? Кто помечтательнее, так, бывает, словно о настоящем, только еще не встреченном, страдают и по ночам вздыхают.

Сама тем же самым в их возрасте грешила. Чтоб и собой хорош, и доблести невиданной, и вдобавок нравом покладист. Ну и, само собой, чтоб одну меня любил, всяко угождал, подарками баловал, да восхищенных глаз с меня, раскрасавицы, день и ночь не сводил. А где ж такого дурня сыскать, да чего с ним, блажным, потом делать, и не задумывалась. Мне, слава богу, повезло, Фому встретила.

Ну, на то и мечты девичьи, но не приведи Господи, если так замечтаются, что сами в них поверят да потом этот придуманный образ на живого мужа примутся натягивать. Вот тогда и получат… да не по мечтам, а по собственной морде, прости Господи! Это куда больнее и обиднее. И тогда уже ничего, кроме дерьма, в жизни не увидят. Так и останутся для них счастье и любовь сказкой бесплотной, а земное обернётся грязью и тягостью, которые можно терпеть, только сцепив зубы. Слабые сломаются, сильные ожесточатся. А хуже того – вовсе разуверятся, что бывают и счастье, и радость… И сказка! Да-да, сказка – самая настоящая, не придуманная… Бывает – я теперь это точно знаю!»

Почему-то вспомнилось, что ей Настена вещала про зверей, коих непременно укрощать надобно, и то, что Нинея сегодня сказала о мужах: дескать, в игрушки они играют.

«А ведь тот урок, что девки сегодня получили, при желании и так повернуть можно: как ни крутитесь, а все равно достанутся вам скоты неразумные. И надобно их бабам воспитывать да укрощать, хоть лаской, хоть таской, а все одно сказку не отыщешь – какая ж сказка рядом со скотом… Ну уж нет! А я тут тогда на что? И точно, засиделась я дома…»

А бабы тем временем продолжали рассказывать…

* * *

Из кухни девки выходили, словно наказанные, у Аньки и Аксиньи даже слезы на глазах блестели, непонятно, правда, то ли от обиды за порушенную мечту, то ли от злости. В первый раз они на вечерние посиделки не рвались: дружно пытались засесть у себя в горницах, отговариваясь тем, что вечера уже темные, а им кружева вязать надо. Боярыня, правда, это безобразие сразу же пресекла:

– Если уж вам так горит и в темноте работать – прялки берите, все равно на ощупь прядете. А в тереме зимой насидитесь.

Девчонки перечить не посмели, а посему за идею, поданную наполовину в шутку, ухватились. Правда, собирались они медленно и на гульбище появились, когда отроки их уже и ждать устали; и расположились по лавкам с такими кислыми физиономиями, будто у всех сразу зубы разболелись. Парни поначалу оживились, привычно подтянулись разбить девичью кучку, но остановились в недоумении: девчонки умудрились так отгородиться прялками, что между ними и не втиснешься.

Сидевшая с левого краю Манька поначалу выставила свою прялку вбок, как щит, так, что та чуть не падала с лавки, не давая никому возможности пристроиться рядом, хотя бы стоя или на корточках. Правда, тут же оказалось, что работать так неудобно – кудель оказалась под левой рукой, и тянуть из нее нить было непривычно, а веретено так и норовило вырваться из правой руки и помешать сидящей рядом Софье. Когда девчонкам в третий раз пришлось распутывать нитки, обкрутившиеся сразу вокруг двух веретен, Манефа зашипела от злости, но прялку-таки переставила под правую руку, зато сама сдвинулась на самый конец лавки, так что сесть рядом все равно никому не удалось бы.

– Мань, вы чего сегодня такие? – рядом с ней присел на корточки ее младший брат Тимофей. – Случилось чего?

– Ничего не случилось. Отстань! – процедила сквозь зубы девчонка. – Не мешай, видишь – занята я.

– Ну, как знаешь.

Тимофей в ответ пожал плечами, поднялся и отошел к музыкантам, где, не обращая никакого внимания на надутые девичьи физиономии, вовсю распоряжался Артемий. То, что сестра прошипела вслед Тимохе, он не расслышал за пронзительными звуками рожка.

Маньку нежелание брата поддержать ссору почему-то еще больше разозлило. Она подтолкнула локтем Софью и кивнула на отроков:

– Видала?

– А то как же! – фыркнула в ответ Софья, покосившись в сторону мальчишек даже не ехидно, а с отвращением. – Витязями себя воображают…

Не понимая, чем они успели так досадить девкам, парни только плечами пожали, но подружки продолжали обсуждать их, не понижая голоса:

– Ага, кольчуги начистить да на конях красоваться – это они завсегда… А у самих порты обделанные! – скривилась Манька.

Вот этого Тимофей спустить уже никак не мог. Сестра не просто капризничала, а прямо-таки позорила его перед друзьями. Тимоха снова повернулся к девкам.

– Ты чего несешь, дура? Постыдилась бы…

– А мне-то чего стыдиться?! – немедленно взвилась та. – Или ты уже себя мужем смысленным вообразил, чтоб мне тут указывать? Па-а-адумаешь, указчик… Сопли вытри!

– Совсем сдурела… – Тимоха, хоть и сжал кулаки, но все еще сдерживался, не понимая, что происходит с сестрой.

– Что, не нравится правду слушать?!

– Манька, заткнись, последний раз добром прошу!

– А то что? – Манефа отпихнула прялку в сторону – как раз в бок охнувшей от боли Софье, вскочила с лавки, по-бабьи уперлась кулаками в бока, смерила младшего брата (не велика разница – в год, но все-таки) презрительным взглядом и почти выплюнула ему в лицо. – Порты сперва смени, витязь! А то мы не знаем, как вы за болотом… в штаны наложили! Витязи сопливые в портах засра… – закончить она не успела, так как покатилась кубарем от братской оплеухи прямо под ноги своих подруг.

– Ополоумели вы сегодня, что ли? – недоуменно вопросил Тимоха, глядя, как загалдевшие девки выбираются из образовавшейся кучи-малы. – Вот дуры блажные…

Как раз в это мгновение Артюха, занятый с оркестром и не обращавший внимания на семейную перепалку брата и сестры у себя за спиной, повернулся к девчонкам, привычно взмахнул руками и – с самыми благими намерениями! – скомандовал:

– Запе-вай! – и ошарашенно замер, так как ответом ему послужил дружный вой разъяренных девиц, мало похожий на пение.

Тимоха хоть и разбирался с сестрой «по-братски», но не учел, что остальные-то девки ему тоже родня, да и старания наставниц сплотить девичий десяток даром не пропали: вскочив на ноги и не тратя более времени на скандал, они гуртом кинулись на мальчишку. В следующий миг Тимофея и двоих его приятелей, успевших подскочить на помощь, окружила разъяренная девчачья орава, жаждущая вцепиться обидчикам в волосы, выцарапать глаза, разодрать рожи и вообще – отомстить. За поругание и еще за что-нибудь – не важно.

Строгий приказ наставников – руки не распускать и девиц не калечить – никто не отменял, а братская оплеуха Тимофея в счет не шла. Парни, к счастью, не растерялись, и выстоять втроем против ошалевших девок могли достаточно продолжительное время без большого ущерба для себя, особо не утруждаясь, а только отмахиваясь, чтобы, не приведи Господи, не пришибить кого из «любящей родни».

Ни девки, ни тем более отроки не догадывались, что Анна заранее предполагала именно такую реакцию своих подопечных на весьма болезненный для них разговор. Более того, она сама спровоцировала ее, упомянув про песни, и потому сразу после ужина успела переговорить с Филимоном, а тот предупредил наставников, чтобы не вмешивались сразу, что бы ни происходило: девицам определенно требовалась хорошая встряска.

Дальше события покатились стремительно, как пущенная с крутой горы телега.

Девки, видя, что их напор разбивается, как об стену, о поставленную отроками оборону, приходили все в большую и большую ярость. Их лица превратились в рожи, перекошенные от злобы, а разинутые рты вопили что-то нечленораздельное. Анька и Проська подхватили свои прялки и попытались орудовать ими, как палицами. Отвязавшаяся кудель отлетела в сторону, запорошила глаза и заставила чихать половину оркестра, а вторую половину – отплевываться. Эти орудия им только мешали, но их примеру тут же попытались последовать и остальные, свалка окончательно превратилась в кучу-малу, девицы лезли друг на друга и наносили ущерб подругам и себе больше, чем противникам. Что именно происходило в центре, разобрать со стороны было сложно, наставники же, боярыня и подтянувшиеся на крики бабы вмешиваться не торопились. Только Глеб остановил дернувшихся было на выручку друзьям отроков, а остальные наставники окружили мельтешащую толпу редкой цепочкой, оттеснив женщин за спины.

Макар, за годы в обозе до совершенства отшлифовавший владение кнутом, стоял в десятке шагов от общей толпы и внимательно всматривался в рычавший и визжавший клубок. Быстрый взмах и – «Верунь, лови!» – кнут, как змея, обернулся в несколько витков вокруг поднятой в замахе руки тихони Ксении, не нанеся ей ущерба, и выдернул девчонку из толпы. Не успев толком понять, что произошло, растрепанная Ксюха полетела прямо в крепкие объятия жены Макара.

– Веретено отдай, чего вцепилась-то? – взглянув в ошалевшие глаза девчонки, Верка качнула головой, не колеблясь, отвесила той смачную оплеуху для просветления и назидания и переправила себе за спину – к подоспевшей с ведром воды Плаве. Целого ведра, правда, не понадобилось – хватило и ковша, который стряпуха ловко выплеснула прямо в лицо Ксении. Пока та отплевывалась и протирала глаза, Макар, Верка и Плава успели вытащить из свалки еще одну «воительницу».

С другого края примерно тем же занимался Прокоп, только он орудовал не кнутом, а, подхватив девичью косу крюком, накрутил ее на торчащий из культи стержень и осторожно, чтобы не свернуть шею, оттаскивал от кипевшей толпы Галку. В середину свалки юркой девчонке почему-то не удалось встрять, и она с пронзительным визгом прыгала у подруг за спиной, выискивая хоть малую щелку, в которую можно было бы ввинтиться и поучаствовать в побоище. Однорукий наставник передал свой «улов» Вее, и опять повернулся к дерущимся, выцеливая следующую добычу.

Чуть в стороне от него, широко расставив ноги, стоял Тит, вооруженный, как и Макар, кнутом – только он не растаскивал девчонок, а, наоборот, не подпускал к ним отроков, все еще рвущихся на помощь друзьям:

– Отставить! Вас там еще не хватало… Дежурный урядник где? Построить десятки!

Михайла в этот вечер, как на грех, засиделся в своей горнице и к началу побоища опоздал. То ли его кто-то позвал, то ли он сам, наконец, закончил с делами и вышел на гульбище, привлеченный слишком громким шумом. Постоял, облокотившись на перила и с любопытством разглядывая то, что творилось внизу, а потом вдруг громко высвистел какой-то сигнал – какой именно, бабы понять так и не смогли. Верка с недоумением обернулась на возглас Макара: «Круто берет!» – и на миг отвлеклась от очередного «улова» своего мужа.

Через несколько мгновений картина разительно изменилась: наставники, усмехаясь, свернули кнуты, а мальчишки, которые до этого лишь отмахивались от наскакивающих на них девиц, слаженно заработали даже не кулаками, а раскрытыми ладонями, точными короткими ударами отвешивая нападающим звонкие плюхи и затрещины, от которых те отлетали далеко в стороны. Трое отроков неспешно и сосредоточенно расчищали пространство перед собой под одобрительные смешки наблюдавших за развернувшимся «циркусом» товарищей.

– А-а-а-а! Титьку-у-у-у! – послышался чей-то то ли визг, то ли вой из середины побоища. – Срань помойная! За титьку-у-у-у!

В кричащей, разъяренной и расхристанной девке с перекошенным лицом и разбитым носом Анна с трудом опознала Машку – услышать ТАКОЕ от умницы Марии она и в страшном сне не предполагала. Рядом с Машкой оскалилась Анька, а с другой стороны металась Проська. Машка же, не переставая сыпать ругательствами, чуть отскочила назад, вздернула подол юбки и выхватила засапожник. Перехватив его, как учили на занятиях, вконец осатаневшая, она рванулась на своего обидчика, и… нож взлетел в воздух и упал под ноги Филимона, а девчонка шлепнулась на землю, визжа и хватаясь за вывернутую кисть. Тут же чьи-то руки подхватили ее за косу, вздернули и, сопровождаемая хорошим пинком боярышня тоже вылетела из схватки головой вперед и рухнула на кого-то из подруг.

– Ну, это уже не дело… – проворчал Мишка, разглядывая засапожник. – Порежутся ведь, дуры…

По дороге домой Арина обдумывала услышанное.

«Да уж… Пришлось нынче нашим отрокам отдуваться за всех «витязей» сразу, придуманных и не оправдавших девичьи надежды. Не мальчишкам девки в глаза вцепиться норовили, а тем самым своим мечтам девичьим… Хорошо, меня такая наука миновала – а если бы нет? Как бы я на батюшку потом смотрела или на брата? Не сейчас, конечно, а когда в возрасте девок была? Для меня-то они так и остались прежде всего защитниками. Потому, может быть, и в Андрее сумела увидеть то, чего он другим не показывал?… Не сломал бы во мне что-то вот ТАКОЙ урок? Не знаю…

И еще… Ведь девки-то свою злость и обиду выплеснули совсем не по-девичьи… В драку по-мужски кинулись, оттого и битыми оказались. Не перестарались ли мы с Анной, когда начали их строить, как отроков? С одной стороны, понимаю, что правильно, на пользу это, а с другой? Все же не воинов из них готовим… Но, с другой стороны, и это уметь надо: как жизнь повернет, неведомо…Я, когда училась из лука стрелять, не думала, что придется в людей, а если бы не научилась? Прялкой бы в татей кидалась?»

Что по поводу всего этого безобразия высказала своим воспитанницам боярыня, так и осталось тайной: на все расспросы Веи девчонки отмалчивались, как заговоренные. Теремные же холопки, когда Вея насела на них, ойкали, закатывали глаза и крестились, и даже с помощью Верки от них не удалось добиться ничего более вразумительного.

Впрочем, Верка недолго расстраивалась, ибо на следующее утро после побоища отвела душу, выдав девкам длинный и прочувствованный монолог про запутанные и порванные нитки и растрепанную перед теремом кудель, от которой при малейшем ветерке не один день отплевывались все, включая собак.

– Не, ты сама посуди, – с горячностью втолковывала она снова забежавшей через пару дней на кухонные посиделки Арине, – зря я, что ли, из-за той кудели перед Лукой наизнанку выворачивалась?! Ведь разве что на голову не вставала, пока с ним, окаянным, торговалась – а эти свиристелки мало того, что прялки друг о друга чуть не размочалили, так еще и все напряденное запутали и в землю затоптали. Ничего, я с них не слезу, пока они мне все до последней ниточки не соберут и распутают. А то, ишь, поляницы нашлись! Пусть спасибо скажут, что только затрещинами отделались! Это Михайла их еще пожалел! Чего удумали – за железо хвататься! Где-нибудь в другом месте их тем железом и приголубят, так что нечего привыкать…

– Нет, Вер, как раз пускай привыкают! – неожиданно возразила ей Арина. – Да, именно, пусть привыкают, что если уж доведет нужда за железо схватиться, то пощады им не будет. Когда по мужеской мерке отмеряют, тогда и стоять придется насмерть. Не приведи Господи, конечно…

Бабы построжели лицами, но никто не возразил, только Ульяна коротко перекрестилась.

* * *

Через несколько дней холопка сообщила Арине, что пришла Красава. И правда, внучка волхвы стояла у крыльца, под моросящим второй день дождем. Арина на нее глянула и пожалела: совсем дите еще, промокла, небось, хоть и дождь – одно название, и накидка на ней вроде справная. Но ведь под навес на крыльце не спряталась, а сверху хорошо заметно, как она нахохлилась. И страх ее в глаза бросался: губу закусила, глазами в сторону косит, а рукой в косу вцепилась, будто выдрать ее норовит – аж пальчики побелели.

– Бабуля тебя ждет, – буркнула девчонка, привычно забыв поздороваться. – Я провожу.

У Арины от такого известия сердце все-таки екнуло, хоть и ждала она его с того самого момента, как волхва ей деревянную птичку передала. Рука сама собой потянулась к мешочку на поясе, где хранилась фигурка – проверить, на месте, не потерялась ли? Но делать нечего, кивнула Красаве:

– Сейчас соберусь. Ты пока на кухню зайди, что ли, согрейся, – и поинтересовалась, – а что, здороваться тебе бабуля не велела?

– Не-ет… – растерянно захлопала было глазами Нинеина внучка, но тут же снова насупилась, помялась и с усилием выдавила из себя, – прости, тетка Арина, забылась. Здрава будь! – и даже поклонилась по обычаю.

«Ой, что творится-то! Никак, бабка ее все-таки взгрела, чтоб берегов не теряла? Правильно, конечно, негоже малявке спускать, только поможет ли?»

Арина слышала от Анны: из-за того, что отроки Красаву без спроса через реку переправляют, Корней с Аристархом ругались, а потому решила лишний раз мальчишек и наставников не обременять и попросила деда Семена, чтобы он их на тот берег в своей долбленке перевез. Семен предлагал довезти по воде прямо до того самого места, где расположена Нинеина весь: в лесу и без того сырость, и только задень куст – окатит с ног до головы, а дождь хоть и унялся, но, не ровен час, снова пойдет. Но Красава упрямо замотала головой:

– Бабуля велела по лесу идти. Надо так.

Против слова волхвы не поспоришь – вот Арина и не стала, да и дорогу, что ведет к Нинеиной веси, не мешало узнать. Однако пошли они совсем не по дороге: как только оказались на берегу, Красава свернула с натоптанного и наезженного пути в кусты, прошла шагов сто, остановилась и обернулась.

– Иди вперед. Видишь тропинку? По ней надо. Тут короче, – девчонка с явным удовольствием уставилась на свою спутницу, видимо, ожидая увидеть ее растерянность.

Непривычному человеку и впрямь могло показаться, что вокруг непролазный лес, но Арина-то не раз по звериным следам хаживала – батюшка обучил, поэтому едва приметную тропку она хорошо различила. Кивнула маленькой волхве и двинулась вперед, не оглядываясь.

Вначале Арина старалась не спешить, понимая, что девчонка, хоть и привычна к лесу, и сама ее сюда вывела, а все равно мала и за взрослой не угонится, но все-таки не рассчитала. Сама того не замечая, постепенно перешла на шаг, каким приноровилась ходить по лесу; на охоте-то с батюшкой за мужами поспевала, потому что скидок ей никогда не делали.

А тут еще пришлось то и дело уклоняться от мокрой листвы, да прыгать по корням, чтобы ноги не замочить и подол не изгваздать. Осенние дожди на лужи богаты, недаром говорят, что весной ведро выльешь – грязи с наперсток, а осенью наперсток плеснешь – и грязи с ведро. Опомнилась только когда услышала сзади сдавленный детский вскрик и звук падения. Оглянулась и охнула: девчонка, похоже, бежала за ней вприпрыжку, споткнулась о какой-то корень да шлепнулась со всего маху.

– Сильно убилась? – Арина присела возле Красавы, которая вскочила было на ноги, но тут же скорчилась, хватаясь за коленку. – Да не бойся, дай погляжу!

– Я и не боюсь! – возмущенно вскинулась та. – Ничего…

– И чего ты молчала? Окликнула бы… – покачала головой Арина, видя, как раскраснелась и запыхалась маленькая волхва. – Я же привыкла на охоте за мужами поспевать, а у них шаг широкий, ждать не будут. Да покажи ногу-то – не рассадила? Если что, подорожник приложим.

Красава хоть и пыхтела, как ежик, и иголками так же топорщилась, но все-таки послушно задрала подол, стала разглядывать ногу и не очень упиралась, когда Арина прощупывала ее колено. К счастью, никакой беды не случилось, даже ссадины не обнаружилось – разве что синяк вскочит. Ну, и одежку испачкала.

Но дальше девчонка шла, слегка прихрамывая, правда, Арина отправила ее вперед, чтобы самой опять не забыться и не опередить ее. Малявка из-за своего упрямства окликать не стала бы, а Арине пришлось бы все время на нее оборачиваться – вдвоем там никак не пройти. Красава засопела, надулась, но послушалась.

Арина шла следом, глядела на то, как напряжена спина девчушки, как она вздрагивала при каждом звуке, доносящемся сзади, непроизвольно пыталась втянуть голову в плечи, словно ждала, что ее ударят, ущипнут или еще какую гадость сделают, и с трудом удерживалась, чтобы не оборачиваться.

«Наверно, она не из вредности меня вперед послала, просто не хотела, чтобы я у нее за спиной оказалась. Ну, не любит она меня, понятно, но с чего так боится? Вон, словно щенок пришибленный. Не ударю же я ее, в самом деле?!»

Как бы ни относилась Арина к Красаве после всего, что о ней узнала, но сейчас никак не могла отделаться от обычной бабьей жалости к ребенку, которому приходится очень несладко.

«Даже в крепости она, как зверек дикий: не обижают ее, конечно, напротив, угождают, но любить-то по-настоящему никто не любит. Алексей из-за сына привечает, она у него в доме даже ночует, но что там за жизнь? И что там за дом без хозяйки? Сам хозяин больше в крепости, в доме на посаде вдовая холопка за хозяйством присматривает – молчаливая, угрюмая и запуганная. Она тоже в Красаве совсем не дите видит, а волхву.

Этой волхве еще в куклы играть, да к матушке ластиться… Материнский спрос часто оборачивается лаской, которую потом всю жизнь вспоминаешь с нежностью, а тут… Сирота… Как и мои сестренки… Ну так у них я есть, а к ее бабке-то, поди, не подластишься, на коленях не посидишь и на ухо свои тайны не пошепчешь…»

– Я гляжу, ты тут часто ходишь. Не страшно одной?

– Нет, – Красава, не оборачиваясь, пожала плечами. – Сама бойся – тут секач старый шастает. Я рытвины видела…

– Не здесь. Это к дубраве ближе. И волка я недавно слышала. Но они сейчас не опасны и сами нам на глаза не покажутся. Медведица вот только не забрела бы с медвежатами. Стерв говорил, что видел тут неподалеку, но трогать не стал.

– Та медведица у болота кормится… – отмахнулась Красава, – там сытнее. Да и лето кончается, вон, люди и то добрые…

Девчонка изо всех сил старалась показать, что ей ну просто совершенно наплевать, есть у нее кто за спиной или нет, но чувствовалось, что на самом деле ей спокойней слышать Аринин голос, чем просто молча идти впереди. Потому и разговор поддерживала, как могла.

– А раз все добрые, то ты-то чего такая сердитая?

– И вовсе я не сердитая! – Красава чуть не подпрыгнула от возмущения. Даже остановилась и ногой топнула.

– А ногами ты от доброты топаешь? – усмехнулась Арина. – Вон, лягушонку сейчас раздавишь.

– Где? – девчонка испуганно уставилась на тропинку, а потом надулась. – Врешь ты все, нет тут никаких лягух. Улитки только…

– А улиток давить можно? – улыбнулась Арина, глядя, как потешно, совсем по-девчоночьи ее маленькая провожатая приоткрыла рот и захлопала глазищами, в растерянности от такого поворота. – Подружку бы тебе, девонька…

– Да ничего твоим улиткам не сделается! – снова ощетинилась Красава. – Нашла кого жалеть! И подружек мне не надо никаких! Обойдусь! У меня Мишаня есть, вот! – и с вызовом уставилась на Арину, а та едва успела закусить губу и состроить серьезную гримасу, чтобы не рассмеяться.

– Пошли лучше, а то бабуля ругаться будет, что долго, – удовлетворенно буркнула девчонка, сочтя, что наконец-то сразила свою спутницу наповал, и не оборачиваясь затопала по тропинке.

«Да она же меня Михайлой стращала! Так мальцы задираются перед приятелями, которых сами победить в драке не могут: мол, не лезь, у меня брат старший есть – он тебе как задаст! Совсем еще малая! И ведь задела я ее, похоже, и впрямь ей без подружек плохо… Потому и к девчонкам моим она лезет, что хочется и колется, а дружить-то и не умеет. Волхва, поди, учит многому, но только не такому, вот и не получается у нее ничего. Она же всех пытается подчинить своей воле, а разве так подружишься?

А с другой стороны, какие подружки, если ей предстоит стать такой, как Нинея? Придется повелевать теми подружками, да и не только ими. Значит, нельзя ни к кому привязываться… Может, из-за этого моя бабка меня и пожалела? И учить не стала?..»

Ошибиться в том, какой именно дом в веси принадлежит Нинее, было бы невозможно при всем желании. Подворье волхвы сразу выделялось – Арина этого и ожидала. Ее другое поразило: то, что у волхвы, оказывается, еще дети есть, все младше Красавы. На первый взгляд ребятишки, как ребятишки – носы конопатые, вихры во все стороны торчат, мордахи загорелые. Они сидели у крыльца под навесом, перебирали что-то в корзинках – то ли грибы, то ли еще что. Красава только зыркнула на малышей, они сразу молча поднялись, подхватили свои туески-корзинки и ушли куда-то на задний двор. Ни писка обычного, ни любопытства к незнакомому человеку. Арина поежилась, глядя им вслед: что-то ей почудилось – аж мурашки по спине забегали. Или показалось?

А Красава уже тянула ее в дом, где, сидя за столом в натопленной горнице, ждала гостью Великая Волхва.

– Птицу принесла? – первое, что спросила Нинея, величественно кивнув в ответ на поклон. – На стол положи… Я ее сама потом отнесу, куда надобно – тебе этого не надо знать.

Волхва на краткий миг накрыла ладонью фигурку, которую Арина послушно положила перед ней, отняла руку, и на столе ничего не осталось, как не бывало. Но Арину это действо не поразило – напротив, разочаровало.

«Ой, тоже мне… А то я не знаю – не колдовство это вовсе! Бабка показывала, как такое сделать – невелика хитрость…»

– Ну уж, нельзя и позабавиться старухе на старости лет… Могла бы и уважить: хоть бы вид сделала, что удивилась, – ворчливо посетовала волхва, будто отвечая на ее мысли. Арина подняла глаза и встретилась с лукавым взглядом Нинеи. – Да ты не стой там столбом, накидку-то свою к печке повесь. И сама к столу садись. В лесу, небось, промозгло?

Нинея подождала, пока гостья присядет напротив нее, и только тогда продолжила:

– Имя тебе теперь – Ладислава. И бабка твоя в Светлом Ирии будет тебя так звать. Ты его кому ни попадя не называй. Медвяне скажем, а прочим и не нужно знать. Пусть все тебя крестильным и дальше величают. Разве что Люту непременно скажи. Ему надо знать. Вам с ним непросто придется… Лада тебе помогает, но ты с ним еще намаешься. Да не пугайся! – махнула она рукой на невольно вздрогнувшую при этих словах Арину. – Я твое счастье не оговариваю. Все у вас сложится. А не просто придется, потому как одиночка он. И в один день это не исправить. Знаешь, почему старики молодых оженить стараются сразу же, как они в возраст войдут? Потому что человек, как дерево – пока молодой саженец, куда его наклонишь – туда и расти станет, а как закостенеет – уже все. И если к тому времени, когда нрав сложился – это примерно годам к двадцати шести – двадцати семи – он не привык своим домом жить – беда. А Лют уже давно не отрок – тяжко ему придется себя переделывать, привыкать не самому за себя, а за семью отвечать, свой дом вести, а не бобылем по чужим углам скитаться. Но как это сделать – только тебе решать.

– Справлюсь! – улыбнулась Арина.

– Вот и справляйся! И помни: ты и сама этим спасаешься, и его спасаешь, – Нинея поджала губы. – Вы с ним оба припозднились: детишек-то у тебя еще не было? А хуже нет греха – пустоцветом прожить! – Арина пыталась было возразить, но волхва не дала ей рта открыть. – Грех это! И неважно, что не по своей воле. Все равно нету такому оправдания. В поле пустоцвет выпалывают безжалостно. И правильно! Иной раз и жалко его, мол, взору приятен или пахнет хорошо, но на самом деле опасен он. Потому что, как и остальные, кто плод приносит и род свой далее продолжает, свет себе забирает, а другим застит, и соки из земли тянет.

И у людей так же. Ибо единственное назначение всего живого – сохранение жизни, продление своего рода. Поэтому тут жалеть нельзя – выпалывать только. И не ужасайся! Запомни – нет добра и зла самого по себе. Нет хорошего или плохого самого по себе. Есть полезное и бесполезное… – Волхва прищурилась на Арину, у которой от такого откровения даже дух захватило. Не то чтобы она вовсе не соглашалась с Нинеей, но как-то это не могло уложиться в голове и все тут!

«Что значит – выпалывать? Живых-то людей?»

А волхва продолжала:

– Не нравится? Вижу – не нравится. Не по-людски, скажешь? И правильно – не от людей это идет, а от богов. Только они истинное назначение всего сущего знают. И им ведомо, для чего все сотворено, и какая у этого творения цель. А люди… Люди – только малая часть этого миропорядка и, как и все сущее на земле, должны свою коренную обязанность исполнять, или их выполют, как те сорняки на грядке. Вот и ты, если хочешь жить в ладу с богами и миром, должна эту обязанность знать и понимать, – Нинея резанула Арину взглядом. – А ведь боги тебя подталкивали к предназначенному, сюда выводили… Тебе изначально многое дано, не каждого так судьба одаривает, но дары эти не сами по себе – они знак воли божьей. И бабка твоя это поняла, учить взялась. Готовила, видно… Потому я Ладиславой тебя и нарекла: твой истинный путь нести лад в мир, Ладу славить. Богородицу. Не отречешься от него – все сбудется. И Медвяне на ее стезе этим поможешь. Поможешь, научишь и пожалеешь. Да, пожалеешь!

Отзываясь на недоумение, вспыхнувшее в глазах Арины, волхва сочувственно вздохнула, но приговор Анне мягче от этого не стал:

– У нее не было того, что у тебя с Лютом. Не было никогда – и уже не будет! Не дано! Хорошо хоть, ей этого сейчас и не надо, боярство заменит. Не во всем, конечно, но хоть как-нибудь. У иных и такой замены не находится. А ты, коли добро ей сделать хочешь, выбери как-нибудь время, когда никто тебя не потревожит, да и поплачь по ней…

Только не нарочно себя заставляй, а пусть оно само поплачется. Не как по покойнице, а как по бабе, у которой главного в жизни не случилось. Отобрали! Тебе от Богородицы за это добром воздастся. А вот как поплачешь по Медвяне, тогда и ее лучше понимать станешь. Понимать и жалеть. Ей без тебя свой путь не осилить, потому что только ты можешь вместо нее эту прореху заткнуть.

Арине вдруг так пронзительно стало жалко отсутствующую здесь Анну, которую волхва сейчас лишила даже надежды на счастье.

«Бедная… Да как же так? А Алексей? Неужто и с ним не судьба?..»

Не выдержала, так и спросила. Вернее, начала спрашивать:

– А как же?..

– А никак! – резко оборвала Нинея. – И он не сможет ей это вернуть, и она не сможет дать, что ему потребно. Хорошо, что она про это и думать себе не позволяет! Сейчас – не позволяет, а время придет – и вовсе заставит себя забыть, что вообще так можно. И вас, способных безоглядно любить, дурами и курицами посчитает… Ты не обижайся тогда на нее, ей так легче свое принять. Да впрочем, она этого и не выскажет, разве что ты сама поймешь.

Волхва, в который уже раз, тяжко вздохнула:

– А ты ей нужна! Что бы она потом ни подумала – нужна! Потому что без женского мира ей своей боярской стези не одолеть. А женский мир как раз вы и напитываете – те, у кого любовь и понимание в жизни случаются. Силой Великой Матери – Богородицы напитываете. Хоть вас и не много, но именно вы его хранительницы и спасительницы – без вас ему смерть и погибель. А прочие, кому так не повезло… Ну, они эту силу от вас получают, сколько смогут зачерпнуть и удержать. И то, если есть чем черпать… – задумчиво протянула Нинея. – У некоторых и того не остается, потому что даже просто взять эту благодать можно только той частью женской души, что еще не отмерла…

Арина почувствовала, как у нее против воли наворачиваются на глаза слезы, и, неведомо почему, само вдруг сказалось:

– А Юлька-то…

– Людмила? – удивленно вскинула брови Нинея. – Она тут при чем?

– Так она-то как же? Она как это переживет? Уж лучше и не знать, а то так и будет ей душу всю жизнь рвать…

– Сама убьет! – Нинея плотно сжала губы и потемнела лицом, резко состарившись. – Стезя ее такая, выдерет из сердца и заставит себя забыть, чтобы не рваться! Всю жизнь такое помнить – неподъемно…

«Господи… Горечь-то какая в ее словах… А только ли по Анне и Юльке она сейчас печалится или… по себе?»

– А… А ты? – вопрос, так же как тот, про Юльку, сорвался с губ сам собой. Спросила и испугалась. Нинея еще больше затвердела лицом и вдруг зло усмехнулась:

– А ты думаешь, откуда сила моя? – и в глазах полыхнуло такое… Боль, отвращение, злоба, еще что-то страшное и темное… Но все тут же исчезло, словно пыль тряпкой стерли – и не стало в горнице боярыни Гредиславы. На Арину смотрела старуха. Древняя, как тот сухой ветвистый и корявый вяз в три обхвата, что стоял у них в Дубравном за околицей.

– Людмила сама убьет в себе, а у меня… убили. Всех убили – и во мне – тоже. И потому сила моя – злая!

Теперь перед Ариной сидела совсем не старуха, показалось, что даже и не женщина, не человек из плоти и крови, а идол каменный. И слова звучали, словно камни падали:

– Но все они – даже мальчишки! – до конца свой долг выполнили. Как мужам и должно – нас с дочкой собой заслонили и спасли! А сила моя оттого злая, что я за них отомстить отомстила, но не простила! Никому и ничего не простила. И теперь мне себя сдерживать приходится, иначе все разнесу! И сама тогда сгину… Без следа! Ничего не останется, а это – самое страшное. Каждая из нас после себя что-то должна оставить. Бабка твоя вот тебя оставила. Не для нашего мира – для христианского, но оставила. А я…

Нинея усмехнулась, снова становясь сама собой.

– Не идет в руки – и все тут! А надо… Не должна такая сила пропасть или достаться первому встречному! Я уж Людмилу хотела у Макоши увести, было дело. Хоть и нехорошо так перебивать, да мне уж больно надо и времени почти не осталось. Думаешь, только ради того, что она уже выученная? Это хорошо, конечно… – теперь волхва подперла рукой подбородок и говорила уже без страсти, скорее, задумчиво: – Но выучить я и сама могу. Главное, что она – способна! Способна такую силу принять, преумножить и дальше понести, так же, как ты и я… А моим ни дочке, ни внучке, ни правнучке этого боги не дали! И мне словно кто поперек встает все время: она не пошла, да и ты уже другому миру принадлежишь. Каждому свое предназначено.

Как там христиане говорят? У каждого свой крест? И верят, что на том свете им за то награда положена… Слепцы! Ой, не каждый крест награды заслуживает, далеко не каждый. Иные на себя его по глупости взваливают, или по неумению, от лени душевной да неспособности мыслить. Волокут бездумно, как вол повозку, да еще и гордятся! Уверены, что воздастся. А за что там давать? И что это за жизнь такая, если живешь только ради того, чтобы после смерти награду получить? Жить надо здесь и сейчас, иначе зачем и кому ты ТАМ будешь нужен, если здесь ничего не совершил и ничему не научился, а только крест этот, надрываясь, волок, как скотина тягловая? Кто есть бог христианский? Творец! Создал людей по образу и подобию своему… Ну так и ТВОРИТЕ, а не прозябайте бессмысленно…

Нинея вдруг оборвала сама себя, прислушиваясь к чему-то.

– А вот и Медвяна пожаловала! Вовремя она – никак, опять дождь собирается? Ну, ничего, к вечеру, пока мы с вами побеседуем, он и пройдет…

Глава 5

Ох, и умела же Нинея шкуркой наизнанку вывернуть! Анна от прошлого разговора толком не отошла, а тут волхва еще добавила. С одной стороны, она вроде бы угадала все вопросы, которые Анна себе и задать-то толком не успела, или те, которые не решилась, а с другой… Не столько на них отвечала, сколько новые задавала. Всю дорогу до дому в голове у Анны крутились слова волхвы.

– …На боярской стезе тебе предстоит и в мужские дела влезать, а значит, неизбежно за грань женского мира переступать. Но помни, нельзя в себе женское растерять, потому что твоя сила в женском мире живет! Что тебя тут сотня отроков матушкой-боярыней зовет, и мальчишки чуть ли не молятся на тебя – на боярской стезе подмога, да еще какая. Именно – матушкой! То есть над всеми матерями – Мать. И девок ты учишь тоже, как мать. Ты четырех моих отроков под свою руку взяла… – Анна при этих словах словно в колодец ухнула.

«Кто из мальчишек ей сказал? Или не они, а кто-то другой? Поди, узнай…»

Но не успела толком испугаться, как Нинея огорошила:

– Пра-виль-но! Так и надо! – и даже ладонью по столу прихлопнула. – Ты хоть поняла, что сделала? Ты же матерью не для них самих стала – матерью Рода… Нового. Из своих-то родов они вышли, а душевная опора им нужна – вот в тебе они ее и нашли. И четверых тебе мало – надо не меньше двух десятков набрать, таких, как у Михайлы его опричники. Но эти только твоими будут, чтобы в случае нужды по твоему слову, не думая и никого более не спрашивая, поднялись против любой угрозы. Как сыны за мать поднимаются!

Сама знаешь: хорошая мать своих сыновей в смертный бой посылает только в случае крайней нужды, когда иного выхода нет. Вот и тебе так же должно! Мужи это право и без особой необходимости порой применяют – с них станется, их такими боги сотворили. Все норовят силой решить, разрубить узел, коли распутать его терпения не хватает. Мужам неведомо, какая сила в материнской власти таится. Это их власть у всех на виду, а твоя – мягкая, невидимая, как женской и положено. Знать про нее они знают, но не чувствуют. И в этом теперь тоже твоя сила…

Анна зажмурилась и зябко передернула плечами, отгоняя наваждение, покосилась на сидящую рядом с ней в повозке Арину. Возвращались они уже совсем в ночь, хорошо, что отроки, которые сопровождали ее к волхве, догадались с собой факелы прихватить – темнело-то рано. Ее помощница тоже явно о чем-то задумалась.

«Интересно, что ей волхва поведала, пока меня не было? Или у нее выспросила? А ведь Арина Нинею зацепила чем-то! Сильно зацепила – после того первого разговора в крепости. Не было еще случая, чтобы она кого-то сама к себе зазывала. Как она сказала-то?..»

В самом конце беседы, когда у Анны от всего услышанного голова уже пошла кругом и казалось, что жужжащие мысли, словно роящиеся пчелы, вот-вот начнут вылетать из ушей, Нинея вдруг насмешливо уставилась на нее, подперев голову рукой:

– Много я вам тут всего наговорила сегодня… Небось, думаешь, христианству противоречу да веру твою испытываю? Видела – думаешь… Зря. Своей судьбы я ни тебе, ни Ладиславе не желаю. А вот как ты с христианским миром совместить собираешься то, что сегодня услышала, сама решай. Что, не знаешь? – хмыкнула, легко прочитав на лице у Анны все ее невысказанные сомнения. – Зато вот она знает! – и неожиданно ткнула пальцем в Арину. – А чего не знает, то сердцем почувствует. У нее и спрашивай. В ней женский мир ой как силен!

А в крепости на боярыню, как и следовало ожидать, свалился ворох забот и привычные дела, которые вовек не переделаются и без нее никак не обойдутся. Ну да – стоит всего на полдня отъехать, так непременно что-нибудь да случится!

Хотя, честно признаться, это «случится» Анна сама себе и устроила. Ее давно волновал вопрос хоть и житейский, но такой, что не со всяким обсудишь. Отроки, в том числе и племянники, не говоря уж про Мишаню, возмужали, в возраст входят и, того и гляди, к обычным «радостям», сопровождавшим взросление мальчишек, добавится и еще одна – необходимость как-то удовлетворить естественную мужскую потребность.

Анна давно про это думала и с Ариной как-то советовалась, но все руки не доходили. А после Кузькиной выходки, с которой ей пришлось разбираться, помимо прочих выводов, которые она тогда сделала, было и понимание, что тянуть далее нельзя, нравится ей это или нет.

«Растут мальчишки, баб им надо, чтоб хоть этой дурью не маялись – других выше головы. А то ведь, неровен час, повлюбляются в кого ни попадя. Вон, Мишаня, на что разумен, и то из-за Юльки сколько головной боли! Любовь у них, видишь ли… Знаем мы, что за любовь в их годы – она обычно сеновалом вылечивается. Так что хочешь не хочешь, а надо и с остальными что-то делать.

В Ратном этим обычно старшие братья занимаются: договариваются с молодой вдовой, да и… А тут некому. Наставникам-то и в голову, небось, не придет озаботиться, хотя все сами через это прошли… Хотя… Хотела бы я посмотреть, как тот же Филимон уговаривает ратнинских вдовушек перебраться сюда. Или Прокоп… Тит – тот, пожалуй, и смог бы улестить, он кого угодно до полусмерти заговорит, сама проверяла. Но не просить же их об этакой услуге… Придется самой думать».

После того, как из-за болота привели большой полон, боярыня улучила время и сама съездила в Ратное, отобрала для различной работы среди холопок десятка полтора девок, ну, и молодых вдов пошустрее и посообразительнее. Ничего им прямо не сказала, разумеется, когда в крепость везла, но те и сами не растерялись.

Уж как и где они там устраивались, Анна не интересовалась. Попались бы – велела бы непременно выпороть, в основном за то, что попались. Но то, что отроки с их появлением стали спокойней, отметила. Ну, и ее доверенные среди холопок тоже подтвердили – не зря боярыня старалась, батюшку Корнея уламывала.

И все бы хорошо, но попалась в этом стаде одна паршивая овца. И не сказать, чтоб совсем дура, но уж, видно, уродилась такой – вечно во что-то вляпывалась. Хотя в крепость холопов из-за болота и не брали, но эту Анна в последний момент взяла, спасая от расправы в Ратном. Имени ее никто боярыне сказать так и не смог, ибо звали девку по прозвищу, весьма, надо сказать, многозначительному – Бахорка.[3]

Как выяснилось, еще в дороге она умудрилась попасться под руку молодому ратнику из десятка Фомы. Легко раненный в одном из последних боев, а потому не слишком обремененный обычными походными заботами и скучающий на телеге в обозе, малый заметил справную девку из полона и то ли от нечего делать, то ли просто в силу обычной мужеской кобелиной натуры, решил с ней развлечься. И потому не сильничал, а действовал «по-хорошему», то есть уговорами.

Уговорить-то уговорил, но ему и в страшном сне не могло присниться, что эта дурища всерьез в него втрескается. У парня дома жена молодая – только зимой свадьбу отгуляли. Естественно, в Ратном он про свою случайную зазнобу из полона моментально забыл, а если вспомнил, так, небось, только перекрестился, что не ему на жеребьевке досталась. Но Бахорка, как выяснилось, не забыла и попыталась продолжить знакомство, в результате чего была сильно бита ратненской молодухой, которой она от великого ума пыталась объяснить, что не дело бабе противиться решению Светлых богов. Как уж там супруги между собой разбирались – бог весть, а вот девку выпороли и отправили с Анной в крепость. «От греха», как сказал сотнику десятник незадачливого гуляки.

В крепости ее вначале приставили к кухне – в помощь Плаве. Но ненадолго: через два дня пришлось разбираться с дракой между ней и Евдохой, по слухам – из-за Швырка, к которому Бахорка попыталась мимоходом прижаться. Несмотря на то, что зачинщицей оказалась Евдоха, Плава хоть и оттаскала её за косы, но всё-таки предпочла оставить при кухне, а Бахорку пристроили к прачкам.

Не прошло и недели, как она снова отличилась: вечером, когда девки собрались на посиделки с парнями на гульбище, вдруг ни с того ни с сего туда же заявилась и новая холопка, что вообще ни в какие ворота не лезло. На нее поначалу и внимания особого не обратили – мало ли, может, по делу пришла или прислал кто. А она постояла в сторонке, оглядываясь, да вдруг подсела к одному из отроков, словно его суженая, чем ввергла его приятелей в веселье, девок в возмущенный ропот, а самого парня в немалое смущение, каковое он на ней и выместил, отвесив хорошую затрещину.

Пришлось вмешиваться наставникам, а девку за косу уволокла прочь Верка. Она же и доложила потом Анне, что Бахорка и впрямь напрочь не осознает некоторые вещи. То, что она теперь холопка, ей повторяли не раз, и пояс с неё сняли[4], но, похоже, она так и не поняла, что вести себя так же свободно, как раньше, ей нельзя.

– Что значит, не понимает? – оторопела Анна. – Пороли ее мало… Она что, блажная? Или бесноватая?

– Да нет, – хмыкнула Верка. – Не так чтобы. И на дуру вроде не похожа. Ну, чтоб слюни там текли, или билась головой, как Улька… Знаешь, Анна Павловна, – озадаченно покрутила головой Говоруха, – мне иной раз кажется, что она как не здесь живет. А к мужам и мальчишкам липнет не по распутству или бабьему голоду, а… ну, от всей души, что ли… На днях вон брякнула… – заржала вдруг она, – Мефодий, говорит, отучится, выкупит и женится на ней.

– Кто? – аж поперхнулась Анна. – Мефодий? А он тут при чем?

– Обещал, – воздев кверху указательный палец, глубокомысленно сообщила Верка, состроив торжественную физиономию. – Говорит, Лада благословила, и не ей воле Светлой богини противиться. Ага, где Лада и где наш торк…

На этом Верка не выдержала и снова заржала на всю крепость, всплескивая руками и хлопая себя по бокам.

Анна тогда применила единственно возможное в таком сложном случае средство, подсмотренное у Корнея:

– Пороть, пороть и пороть!

На том все вроде успокоилось, но, как выяснилось, как раз сегодня Бахорка опять отличилась. На этот раз она попалась под горячую руку Софье, ибо совершила немыслимое. Пользуясь отсутствием в крепости Анны и девичьего десятка – девки ушли заниматься рукопашным боем в дальний конец острова – она пробралась в пошивочную и примерила на себя одно из новых платьев. Даром что холопкам с них и пылинки сдувать не дозволялось. Софья ее там и обнаружила, после чего все, находившиеся поблизости, имели удовольствие лицезреть погоню разъяренной и вооруженной самострелом девчонки за растрепанной, в порванной рубахе и с хорошим фингалом под глазом холопкой, метавшейся по крепости в поисках убежища. К счастью, среди зрителей случился наставник Прокоп, быстро положивший конец этому циркусу, да и Софьин самострел оказался не заряженным, что облегчило ее, но не Бахоркину участь.

Едва удержавшись, чтобы не расхохотаться, Анна после доклада Макара только вздохнула.

– Да что ж с ней делать-то? Блажная ведь, как есть блажная. Уже и не знаю, как пороть – и так всю шкуру со спины спустили… Ладно! Пока эту дуру в самом деле никто не пришиб, отправить ее в стадо – доить да пастухам еду готовить. Коровы сейчас еще на вольном выпасе, пусть там с ними и обретается. Может, возле болота ей комары ума добавят? Ну, а потом что-нибудь придумаем. Больше ничего не стряслось?

К счастью, не стряслось. Просто случилось. Анну это мало касалось, хотя забот добавляло: Стерв, который до сих пор безвылазно пропадал в лесу со своими разведчиками, избывая расстройство от нечаянного надругательства над лешачьими нарядами, обнаружил, оказывается, двух беглецов из-за болота. Дед и мальчонка, оба христиане – видно, шли в Ратное, да с пути сбились. Деда задрал кабан – тот самый старый секач, который давно вблизи крепости бродил, но до сих пор ни на кого не нападал. Зверя разведчики подстрелили, а мальчонку, вместе с кабаньей тушей, доставили в крепость. Деда же увезли в Ратное – хоронить.

Туда же назавтра придется и мальчонку отправить: Аристарх велел любого, кто из-за болота появится, к нему привозить, для расспросов. Сегодня уже поздно, ночь на дворе, да и малец вряд ли много расскажет: вымотался за день. Ну, и сильно испуган.

Про мальчонку Анна вспомнила утром – так или иначе, а поглядеть на него стоило. Что там Аристарх у него вызнать хочет – его да Корнея касается, ей туда влезать без надобности, но потом все равно его придется в крепости или на посаде пристраивать. В Ратное разве что только холопом, а он христианин, сам к ним шел за помощью.

К тому же Макар накануне упомянул, что мальчишку приметил Кузька и наверняка захочет забрать его к себе в кузню. В таком случае к пришлецу тем более стоило присмотреться: оставлять племянника без присмотра боярыня не собиралась. С того самого момента в ее горнице, когда она увидела у него в глазах другого Кузьму, внука двух бешеных дедов – Корзня и Славомира, того, что прятался за всегдашней мальчишеской добродушной ухмылкой, воспринимать его, как прежде, уже не могла. А следовательно, и всех, кто возле него окажется, лучше держать под своей рукой.

Дым над кузней Анна увидела издалека: видно, работа кипела. Едва глаза продрали, и сразу к горну. До завтрака.

И в самом деле, все Кузькины помощники во главе с ним самим столпились вокруг наковальни. Но это явление привычное. Анну другое поразило.

Во-первых, на этот раз в центре всеобщего внимания находился не племянник, а незнакомый мальчонка чуть постарше Сеньки – видимо, как раз тот самый Тимофей. Он что-то делал, позвякивая инструментами и объясняя окружающим, а те зачарованно следили за его руками и время от времени задавали вопросы. А во-вторых, в этом избранном обществе ценителей кузнечного дела Анна, к собственному удивлению, обнаружила Ельку, которой, строго говоря, положено было сейчас находиться на зарядке с остальными девками. Младший девичий десяток сразу же по собственному желанию подхватил это начинание и выказывал на занятиях редкое рвение и старание, а тут, небывалое дело, сама «десятница» отлынивает! Хотя при этом одета как раз для зарядки – в порты.

Вся компания оказалась настолько увлечена тем, что делал пришлый малец, что появление боярыни оставалось незамеченным до тех пор, пока она, уже стоя за их спинами, не вопросила:

– А что, Евлампия, зарядка уже закончилась?

Елька, застигнутая появлением матери врасплох, ойкнула при звуках ее голоса и присела, втянув голову в плечи, но Анна уже повернулась к племяннику:

– Это и есть вчерашний найденыш? Кузьма, что ж ты порядок нарушаешь? Его сначала Юлия должна осмотреть, а ты его сразу к работе приставил. Да еще и голодного.

Кузька к появлению тетки отнесся спокойно и, судя по всему, никакой вины за собой не чувствовал. Он уже собрался обстоятельно ответить, даже рот приоткрыл, но внезапно мальчонка, на которого Анна даже не смотрела, вякнул от наковальни:

– Это я… сам… Не знал, что нельзя…

– Что? – Анна, да и все остальные, включая Ельку, повернулись в его сторону. Мальчонка слегка смутился, но смотрел прямо Анне в глаза – впрочем, не дерзко, а, скорее, слегка виновато. Вздохнул и пояснил:

– Я не нарочно…

– Что значит, не нарочно? – скорее машинально, чем осмысленно, спросила Анна и тут же поправилась: – Разве ты что-то негодное сделал? – и повернулась к Кузьке. – Кузьма? Что тут у тебя творится?

– Да годное он сделал, еще какое годное, тетка Анна! – усмехнулся Кузька. – Глянь, как сережки починил!

– Какие еще сережки?.. – боярыня хотела было отмахнуться, сейчас ее интересовало совсем другое, но увидев, что именно протягивает ей на ладони племянник, не смогла сдержать удивление. – Это чьи такие?

Ничего подобного она раньше не видела. Не только в крепости – вообще. А уж толк в украшениях она знала и как женщина, и, что не менее важно, как купеческая дочь.

– Да Анькины это, тетка Анна, – пояснил Кузьма. – Видишь, какие теперь стали? – и почему-то замялся. – Ну, мы тут… Решили их… Это…

Неожиданно голос подала Елька:

– Сережка сломалась, мам. Я у Аньки их взяла, померить только. А она упала и сломалась. Я сюда пришла, чтобы Кузька починил, а его не было. Зато Кузнечик… ой, Тимка… смотри, мам, как хорошо сделал – лучше, чем было, – затараторила она, умильно глядя на мать. – Может, Анька теперь ругаться не станет?

«Ага, доченька, все понятно. Ты сережки у сестры без спросу взяла, да сломала, хотела тайком починить и положить на место потихоньку? Взгреть бы тебя за это хорошенько, но не при всех же… Ну так, с другой стороны, уже хорошо, что не подкинула назад сломанную, пока никто не прознал. Да и Анька хороша – младшая сестра у нее, выходит, даже спросить боится: не только не даст, но еще и зашпыняет. Так… Ну, это дело семейное, успеем еще разобраться.

Но сережки-то как малец отделал! И впрямь – не узнала… Простенькие Анькины изукрасил так, что хоть княгине в подарок. И Лавр бы так не смог… А что он еще умеет?»

Анна взглянула на дочь, которая ожидала ее решения, затаив дыхание, и усмехнулась про себя.

«Вот лиса – решила мной от сестриного гнева заслониться. И ведь понимает, что при посторонних ее ругать не буду… Да и наказывать, пожалуй, тоже… А вот поучить… Она боярышня, ей мастер услугу оказал. А что тот мастер пока от горшка два вершка, так и она не бабка старая. Вырастут…

Вот и пусть она его теперь своим делает. Вон, переглядываются стоят, наверняка уже языками зацепились, а то и подружиться успели – в их возрасте это недолго.

А Кузька-то как загорелся! Он в Тимку теперь клещом вцепится. Да и Лавр, как увидит, не отстанет. Нет уж, родственнички дорогие, все я вам на откуп не отдам, мне свои мастера самой нужны! Пусть Елька постарается».

– Надо же, не сразу Анюткины узнала… – Анна повернулась к Тимофею, с интересом разглядывая его.

Вроде ничего особенного. Худенький, но не сказать, чтобы щуплый или болезненный, огромные то ли серые, то ли голубые глаза – в кузне не разберешь, темная челка до черных бровей. И конопушки на широких нездешних скулах. В толпе белобрысых ратнинских ребятишек такого ни с кем не спутаешь. Одет небогато, но добротно. Смотрит серьезно, старается казаться солидным, но чувствуется – шило в портах то еще сидит. Если не обращать внимания на мелкие внешние отличия, то мальчишка и мальчишка, вроде бы ничего удивительного. Кабы не его работа…

– Что скажешь, Кузьма? – обратилась она к племяннику. – Ты мастер – оцени.

Кузьма почесал макушку.

– Батя такого бы и не сделал… У Кузнечика вроде и похоже на то, что он делает, а все равно как-то по-другому. И инструмент у него свой. Такое не придумаешь на ходу. Знать надо.

«Ага. И еще видеть такое надо. Интересно, в какой глухомани такие вещи творят, о каких у нас и не слыхали? И где они сбывают товар, про какой в Турове понятия не имеют?»

– Кто тебя этому научил?

– Деда, – Тимка ответил сразу, не задумываясь.

«Ох, это ж каким мастером его дед был! Разрази того секача нелегкая! Ведь собиралась же велеть Стерву подстрелить его, от беды, да так и не сподобилась… Эх-х, что уж теперь… Хорошо хоть внука спасли. Если его к делу приставить, то и из него толк выйдет…»

– Я слышала, дед тоже христианином был? – перекрестилась Анна. – Царствие ему небесное… Еще чему-то научил? Или только сережки чинить можешь?

– Учил, – кивнул Тимка, не отводя глаз от боярыни. – И сам делать могу, если есть из чего… – подумал и добавил, – чинить даже сложнее, самому делать – проще…

Мальчишка отвечал без лишней робости, с готовностью, видно, очень хотел понравиться.

– Ладно, – Анна повернулась к дочери. – Раз уж тебе Тимофей помог, так и ты хозяйкой себя покажи. Отведи его в трапезную, скажи дневальному, чтоб накормили. Потом в лазарет, к Юлии своди… Ну а потом, коли наставник Макар освободится, так он в Ратное Тимофея повезет, а нет, так пусть при кузне пока побудет. Кузьма, присмотришь? Заодно дай ему чего-нибудь сделать… Пусть покажет, что еще умеет.

Елька радостно кивнула, уверенная, что вопрос с сережками на этом исчерпан, и дернулась было выполнять материнское распоряжение, но Анна не собиралась спускать ей провинность.

– А потом, доченька, ко мне зайди. Да Анюту с собой захвати… Сережки-то ей вернуть надобно.

Анна вышла из кузни и уже при солнечном свете, не удержавшись, снова принялась разглядывать украшения.

«Надо же! Ведь и впрямь, не узнаешь! Как червленое серебро на выпуклом рисунке заиграло! А дел-то, похоже, всего ничего, если такой малец играючи справился. И ведь не просто делал – других учил! Вон как у Кузьмы глаза горели, да и помощники его не зевали… Значит, и других тоже сможет научить? Думай, боярыня, где людей ещё и для этого дела искать!

Сережки – мелочь, наверняка он и еще что-то умеет. Расспросить его, что для работы надобно, сколько учеников к нему приставить и как скоро он их выучит. Мне же девок в Туров скоро везти. Подарки подарками, княгине там, её ближницам – это само собой. Но если матери женихов ТАКОЕ на моих девчонках увидят… Да в придачу к кружевам! У-у-у, что будет!

…Анька, цыц! Охолони! Шкура у медведя, конечно, добрая, но делить её, пока он в лесу… Для начала проследи, чтобы Макар мальчонку в Ратном не оставлял. Выспросит у него староста, что ему потребно, похоронит деда – и назад.

А работу его я потом сама Лавру покажу, иначе хрен его обратно дождусь, Лавр в него клещом вцепится, даже если сам про такое мастерство и слышал. Только ведь наверняка нет, иначе бы хоть словом да обмолвился, когда украшения для ратнинских колодцев ковал да хвастался, что еще и не так может.

Да и не для Лавра тут работа, хоть он и мастер, слов нет, – для златокузнеца. Ладно, Кузька все, что ему для работы потребно, выдаст, пусть Тимка себя покажет, а мы посмотрим. Кузнечик… Назвали же!»

Мечтать о будущей поездке в Туров и о том, как она поразит обитательниц стольного города невиданными украшениями, боярыня не собиралась. Что толку в мечтах? Такие вещи надо просчитывать, и весьма тщательно. А планировать, имея пока на руках всего лишь пару преображенных сережек, бессмысленно, посему, убрав украшения в кошель на поясе, Анна заспешила по делам и вспомнила про них только тогда, когда ближе к обеду к ней в горницу, постучавшись, вошла понурая Елька. Следом за младшей сестрой шествовала сердитая Анька.

Едва прикрыв за собой дверь, старшая дочь, явно чувствуя себя пострадавшей, а не обвиняемой, попыталась разразиться жалобами:

– Мам! Да что ж такое делается! Она мои сережки без спроса…

– Тихо, доченька, тихо! Целы твои сережки, – мать заговорила ласково, но Анюта, хорошо изучившая ее интонации, почувствовала неладное и насторожилась. Правда, тон сбавила, но вот обвинения при себе оставить не догадалась.

– Ну так без спроса же!

– Без спроса – это нехорошо, – согласилась Анна, – тут ты права. А вот в чем ты НЕ права, ты мне сама скажешь.

– Я?! – такого подвоха Анька явно не ожидала. – Да я-то тут при чем? Это она…

– С твоей сестрой разговор будет отдельный. С твоей сестрой, – с нажимом повторила Анна. – Вот и объясни мне, почему твоя сестра… младшая сестра с пустяшной просьбой боится к тебе подойти.

– Ничего себе – пустяшная!

– Выходит, тебе серебряная безделка дороже кровного родства, так?

– Мам, ну что ты сразу… – осадила назад девчонка.

– Так мне серебро главного не застит. А ты по жадности даже в таком пустяке свою собственную выгоду проглядела.

– Да какая с нее выгода! – покосившись на насупившуюся сестру, буркнула Анька. – Расстройство одно! Взяла, сломала… Да еще отдала чинить какому-то… Кузнечику… А у меня их всего-то две пары…

«Господи, как же я ее проглядела-то? И ведь такое не выбьешь, она САМА понять должна…»

– Вот-вот. Твоих две. А не держалась бы ты так за свое, не жадничала, вспомнила бы, что у тебя сестры есть, да предложила бы им поменяться… Сколько у вас тех сережек?

– По две пары… Ты же сама нам весной привезла…

– Опять неправильно, Анюта. Ты считаешь по отдельности, а я спрашиваю, сколько у вас вместе.

– Ой, шесть получается… – глаза Аньки загорелись, но тут же погасли. – Только они не дадут…

– Ты уверена?

– Анют, да ты только скажи, мне не жалко, – вмешалась посветлевшая Елька. – И у Машки тоже красивые… Мы же хоть каждый день меняться можем!

– И не только сережками!

«Ну, слава тебе, Господи, дошло!»

– И не только украшениями, – поправила Анна. – Я же не зря про кровное родство тебе напомнила. Вас пятеро – вот это богатство! У меня вон всего один брат, и то… Вы не знаете, а ведь это Никеша помог, когда мы несколько лет назад чуть по миру не пошли. Денег я у него не брала, дед ваш не простил бы, но за украшения он мне тогда хорошую цену дал, а то, что нам требовалось, за бесценок привозил. Не из жадности купеческой, а чтобы гордость лисовиновскую не топтать. Впрочем, если бы совсем край, и деньги бы взяла, и любую другую помощь, лишь бы семью из нищеты вытащить. Не пришлось, отвела Пресвятая Богородица беду, но если бы не братняя помощь, что бы с нами сталось – даже думать не хочется.

А сейчас Никеша мне своих сыновей доверил, знает, присмотрю за ними, как за своими. И это нас всего двое! А вас – пятеро! Сила-то какая, если вместе! Мы с дедом не вечные, рано или поздно вы без нас останетесь. Да вы у меня и впятером горы своротить способны, если загоритесь – посмотрите, какой воз Мишаня тянет! А у вас еще и двоюродные есть, и крестные братья… А ты – сережки…

– А что сережки? – обиделась вдруг Елька. – Мам, она же не видела, что Тимка с ними сделал! Покажи ей!

Молчание ошарашенной сестры при виде обновленных безделушек вполне вознаградило младшую боярышню Лисовинову за перенесенные переживания, но легкий характер всеобщей любимицы не давал ей сердиться или обижаться сколько-нибудь долго, тем более что на улице как раз заиграл рожок. Анна отпустила дочерей привести себя в порядок перед обедом и не удивилась, когда из коридора послышалось:

– А мне Тимка сказал, что это самая простая работа – он и красивее может сделать. Мне уже обещал! Мама сказала, что я теперь за него отвечаю.

Ответ Аньки донесся не сразу, видать, колебалась да раздумывала:

– Ель, а ты можешь сказать этому твоему… как его… Кузнечику, чтоб он и мне… ой, нам с Машкой что-нибудь сделал… Ну, чтобы ни у кого такого не было?

– Конечно, скажу. И тебе, и Машке. Тимка – он хороший.

«Хм-м, похоже, Елька после моего «ты за него отвечаешь» решила, что это она будет выбирать, кого до него допускать, а кто перебьется. Ну-ну, доченька… Хотя… у старших сестер есть холопки, которыми они распоряжаются, а у Ельки никого нет… Тимофей, конечно, не холоп, но уже стал ЕЕ человеком, пусть они этого по малолетству еще и не понимают. Ничего, поймут со временем, что значит ОТВЕЧАТЬ за кого-то. Да и старших сестриц она при случае по носу щелкнет, чтоб не слишком задирали.

Но с чего Анюта так из-за пустяшных сережек взъелась? Неужто запомнила, как я все серебро в доме выгребла и, чтобы не одалживаться, отдала Никеше за привезенные припасы? Оставила девчонкам самое бросовое, чтобы не ходили уж вовсе как голые… Ведь ничего тогда не спросила… Выходит, зря я тогда решила, что они с Марией еще малы, и не стала им ничего объяснять? А оно вон через сколько лет аукается… Только Маша в любую работу вгрызается, а Анюту в другую сторону перекосило – за то, что считает своим, мертвой хваткой держится. Оно и неплохо, правда, придется подправить так, чтобы в это «свое» входило то, что касается всего рода, а не только ее».

* * *

После того, как закончилась в основном постройка терема, посиделки, проходившие до того возле девичьей, плавно переместились к нему. На новеньком, еще пахнувшем свежеструганным деревом гульбище и около него и песни пели, и в игры играли, иной раз там же Мишаня свои сказки рассказывал – удивительные, до того неслыханные.

Анне нравились эти неспешные вечера, хотя порой они и выдавались хлопотными. Ну да ничего не поделаешь: сотня отроков сама по себе – тот еще котел с заботами, а коли туда полтора десятка девиц подмешать… Закипало порой так, что хоть крышкой накрывай, хоть переворачивай да выливай, пока само не убежало. Но и спокойные вечера тоже выдавались: девки чинно сидели по лавкам, вязали кружева или пряли – в конце августа темнело рано, и Анна запретила воспитанницам ломать глаза над тонкой работой. Отроки, кто пошустрее, притаскивали из трапезной скамьи и устраивались полукругом напротив, насколько хватало места.

Смешки, подначки, хихиканье постепенно заглушались рожками, свирелями, бубнами и еще какими-то гремящими, звякающими и шуршащими инструментами, названий которых Анна и не знала, но которые Артемий время от времени добавлял к оркестру, виртуозно вливая их звучание в общий поток. Наконец наступал момент, когда главный музыкант крепости устраивался сбоку от оркестра – так, чтобы видеть и играющих, и поющих, взмахивал руками, привлекая к себе всеобщее внимание, и начиналось Чудо.

Поначалу, когда оркестр состоял всего из нескольких мальчишек с рожками да бубнами, они играли, что называется, кто в лес, кто по дрова, вступая не в лад или прерывая наигрыш, если неопытному рожечнику не доставало дыхания. Но всего через несколько седмиц им хватало еле заметного знака от дирижера, чтобы дружно грянуть походную или плясовую, да так, что у слушателей дыхание перехватывало, и все разговоры сразу же прекращались. А уж когда Артюха на свирели выводил на пару с Дудариком какую-нибудь особо душевную мелодию, то и у баб порой слеза проблескивала.

Правда, несколько раз им приходилось прерывать свое выступление, а кое-что строго-настрого запретил исполнять… Прошка, объясняя свое требование тем, что, дескать, щенки еще не выросли, и от особо страдательной музыки начинают сильно переживать, громко выть, а на следующий день отказываются жрать, и девки с ними справиться не могут. Ну и вообще, хорошо, что сейчас лето, а то зимой и до беды недолго… Неча волков приманивать.

Петь в крепости любили, и пели все. Даже те, кого Господь голосом не наградил или дал такой, что им только пилы на лесопилке пугать – когда их точат. Таких за общим хором слышали только те, кто с ними рядом сидел или стоял, а остальные самозабвенно выводили слова песен – и хорошо знакомых всем с детства, от старших братьев и сестер, и новых, которые придумал или подсказал Мишаня.

Песни, которые отроки пели во время своих учебных походов, Артемий на посиделках благоразумно замалчивал, хотя знали их, конечно, все обитатели крепости, а Верка порой и вставляла в речь кое-что из этих песен, особенно когда разносила какую-нибудь нерадивую холопку. Говорили, что даже Ульяна как-то раз оскоромилась, выдала третьему десятку что-то особо хлесткое из походного набора, когда отроки сдали ее прачкам вконец изгвазданные порты с рубахами, а их десятник заикнулся насчет «чистое надо завтра утром».

Помимо всего прочего, была и еще одна причина, по которой Анна появлялась на посиделках, даже когда присматривать за девицами был не ее черед – Алексею, как и прочим наставникам, тоже приходилось в свою очередь приглядывать за порядком среди отроков.

После памятной обоим безобразной ссоры в день возвращения полусотни из-за болота они вроде бы помирились. Во всяком случае, со стороны казалось именно так, но Анна чувствовала, что трещина между ними до конца не затянулась. Один неправильный шаг, одно неосторожное слово – и все опять рухнет в стылую полынью, теперь уже навсегда. Обоим этого не хотелось, обоих страшило одиночество, вот и проводили они вечера, вроде бы наблюдая за своими подопечными, а на самом деле осторожно и бережно протягивая друг к другу тонкие ниточки из взглядов и улыбок, и штопая ими порванное полотно доверия и взаимопонимания.

Объяснил ли кто-нибудь Алексею, почему Анна так на него взъелась, она не знала, но ей самой не только Филимон растолковывал, в чем она была не права, но и Нинея своего добавила.

– У мужей своя правда! Не мог он иначе, он своим примером отроков учил, как долг выполнять – защищать и оберегать. Он в другом не прав: не выкобениваться ему надо было, а убить того старика, не раздумывая. Так часто получается, когда вместо того, чтобы свое дело делать, стараются себя показать, а потом либо выглядят смешно, либо в неприятности влипают.

Обычно в ответ на поддразнивающие взгляды Алексея она со строгим видом указывала глазами на девок – мол, уймись, не сейчас, а тут вдруг подумала, что никто и не сомневается: после того, как протрубят отбой, Алексей, притворяясь, что сторожится посторонних глаз, пойдет ночевать к ней. Все знают, наверное, включая Сенькин десяток – знают, но дружно делают вид, что в упор ничего не замечают. Анна не то чтобы себя обманывала на этот счет, нет, но до сих пор держалась за устоявшийся порядок, как за последний оплот, позволяющий ей сохранять видимость приличий и собственное достоинство. Во всяком случае, раньше она была в этом непоколебимо уверена.

Но кого ей бояться и от кого прятаться? Боярыне не пристало, как девке по сеновалам, скрываться!

Решение родилось само собой. Анна не отвела взгляда от глаз Алексея, напротив, ответила ему столь же откровенно весело, позабавившись мимоходом, как удивленно вскинул он брови. И словно кто-то на ухо сказал ее же голосом: «Ну, погоди, Лешка! Сейчас еще не так удивишься!»

Встала, у всех на глазах откровенно и грациозно потянулась, как лесная рысь, и с бесшабашным задором, не скрываясь ни от кого и никого не боясь, обратилась к Алексею, как будто каждый день это делала:

– А чего-то устала я, Алеша, сегодня. Пусть молодежь без нас тут продолжает. Спать хочу. Пойдем?

Что бы ни подумал в этот миг Алексей, но воин в любой обстановке не теряется. Вот и тут не подвел: глазом не моргнул, как будто только этого и ждал от нее, в один шаг оказался рядом, уверенно и по-хозяйски положил ей руку на плечи.

– Да и правда, Аннушка, пойдем… Засиделись мы с тобой что-то.

В моментально наступившей тишине, прерванной лишь коротким, как икота, девичьим нервным хихиканьем, за которое хохотушка явно получила от соседки локтем в бок, они чуть ли не танцевальным, специально отрепетированным движением уверенно повернулись, чтобы направиться к ее покоям.

И тут Анна прямо перед собой увидела все-все понимающие глаза сына. Михайла как раз спускался с крыльца, когда Анна поднималась со скамьи для своего сольного выступления, и теперь стоял у нее за спиной, с совершенно невозможным для подростка пониманием и сочувствием глядя на эту новую – без малейшего сомнения новую! – свободную и вмиг помолодевшую мать, не в первый раз убеждаясь, что как бы хорошо ты ни был знаком с женщиной, не все, ах, не все ты про нее знаешь и понимаешь.

Сына ли? Да с таким взглядом отцы на дочерей в день свадьбы смотрят…

Что испытывает отец новобрачной, когда молодой муж уводит ее из-за праздничного стола в спальню? Ведь его кровиночка, возможно, любимица, выросшая на руках и на глазах, болевшая, капризничавшая, радовавшая и огорчавшая, сделавшая первые шаги, сказавшая первое слово, впервые замеченная ненароком с парнем… И вот сейчас этот… будет делать с ней… ее страх, боль, кровь… Как это переносят отцы?

Анна, конечно, не могла даже предположить, что с помощью таких вот мыслей ее Мишаня… Да нет! – взрослый, битый жизнью, отнюдь не сентиментальный мужик, ровесник Корнея, едва ли уступавший ему в силе характера – Михаил Ратников, неимоверным усилием воли задвигает сейчас в дальний угол сознания природного Лисовина, давит зверские мужские инстинкты, всегда вылезающие, когда женщина с вот таким лицом уходит с другим мужчиной.

Сколько раз (немного, но и не единожды) слышал он раздававшиеся вслед таким парам самые гнусные выражения из чисто мужского лексикона, негромко прорывавшиеся сквозь сжатые зубы! Сам в таких случаях никогда не ругался, но и не осуждал ханжески, потому, что понимал: уже через несколько секунд из тех же уст могут раздаться и добрые пожелания. Просто матушка-природа требовала отдать дань памяти множеству поколений самцов, проливавших свою и чужую кровь в борьбе за самку. Гены, никуда от них не денешься!

А вот Рудный воевода всей своей мужской сутью, обострившейся соседством с такой женщиной, мгновенно почувствовал этот Мишкин «посыл» и, нимало не обинуясь его малолетством, ответил таким высверком зрачков, по сравнению с которым заваленные трупами выжженные половецкие кочевья показались просто детскими игрушками «в войнушку».

И, исполняя миллионолетний ритуал, молодой самец уступил зрелому и опытному бойцу. Мишка шагнул в сторону, склонился в полупоклоне и произвел изящно изогнутой рукой приглашающий жест – «позитура», более уместная для придворного кого-то из многочисленных Людовиков, чем для отрока Младшей стражи ратнинской сотни. Впрочем, в крепости некому было оценить этот анахронизм.

Лицо Алексея мгновенно сделалось приветливым, а Анна, прекрасно прочитавшая эту, в общем-то, ровным счетом ничего не означавшую игру двух мужчин, только и подумала мельком: «А Мишаня-то уже совсем взрослым стал».

Она поймала взгляд сына, совершенно по-девчачьи подмигнула ему и ничуть не удивилась, получив в ответ ласковое одобрение старшего и понимающего. Если она – девчонка, то почему же Мишане и не побыть немного мудрым старцем?

А еще шествие рука об руку с Алексеем под взглядами девиц и отроков напомнило ей собственную свадьбу с Фролом. Вот так же, на глазах у гостей, шли они в сени, где по обычаю приготовлена была для них постель на ржаных снопах, а рядом стояла скамья с блюдами и кувшином – мало ли, захотят молодые поесть или попить.

Ох, не до еды и не до питья ей тогда было! Материно напутствие: «Терпи, что бы муж ни делал, покорись, потом грех замолишь» – вдребезги разбивало все ее девичьи мечты, надежды и уверенность в том, что Фрол, такой ласковый, такой добрый, такой веселый, не может сделать ничего плохого. Сделал, да так, что священник, выслушавший по окончании свадебной гулянки исповедь Анны, сочувственно вздохнул.

Теперь-то Анна понимала, что повинны во всем были мужское нетерпение Фрола, а паче того – ее собственное незнание, страх, и вдолбленное представление о плотской любви как о грехе. Мать, с ее неистовым христианским фанатизмом сумела-таки вбить ей в голову представление о греховности и порочности всего телесного, не оставив места ничему светлому и чистому, и низводя то, что произошло на брачном ложе, почти до скотского положения. Анна долго еще была убеждена, что должна только терпеть и стыдиться этого, и не позволяла себе даже помыслить о наслаждении, и если бы не Лавр, до сих пребывала бы в этом заблуждении. А ведь жизнь с Фролом могла бы сложиться совсем по-другому… Эх, ее бы нынешние знания – да туда, в ушедшую молодость!

Нет, невозможно вернуться в прошлое, и вдвойне невозможно выбрать из него то, что хочется повторить или изменить, вычеркивая тягостные или горькие страницы. Никогда не знаешь, какой именно вчерашний опыт пригодится завтра, какие именно потери помогут оценить сегодняшние приобретения.

Сейчас у нее есть Алексей – вот он, рядом. И все знают, куда и зачем они идут. Но впервые вместо страха – нетерпеливое ожидание счастья, которое сбудется, непременно сбудется!

«Дай Господи – не в последний раз!»

* * *

Тревожный звук железа, гудящего от сильных и частых ударов, кошмаром ворвался в предутренний сон крепости. Анна, надеявшаяся утром, до подъема, урвать еще немножечко счастья, с трудом просыпалась после сумасшедшей ночи и недовольно поморщилась.

«Господи, да что там опять стряслось? Пожар, что ли? В кои-то веки могли бы в покое оставить…»

Но тут же подхватилась – в било бьют! Это не пожар, так тревогу объявляют! Его и повесили для такого случая – когда надо всех поднимать.

Алексей уже поспешно натягивал сапоги.

– Что там, Леш?

– Не знаю, – не оборачиваясь, буркнул он, опоясываясь уже на ходу.

В дверь настойчиво долбили кулаком. На пороге стоял дневальный из дежурного десятка.

– Боярыня Анна, дядька Алексей! Гонец из Ратного прискакал! Ляхи идут. Более ничего не знаю! – и помчался дальше.

Алексей вылетел следом, даже не прикрыв дверь – только загремели каблуки по деревянным половицам. Во дворе крепости Дударик повторил сигнал тревоги, а следом еще несколько: общий сбор, вызов дежурного урядника и еще какой-то – Анна в суматохе не расслышала.

И завертелось! Только накануне она сетовала, что никакого роздыха не видит, а оказалось, что до сих пор жизнь у нее была спокойная и благостная. Сейчас же ее из мирной, покойной, хоть и суетливой, жизни выдернули и швырнули в самый центр бури с грозой.

Младшая стража в полном составе и в сопровождении своего обоза по приказу воеводы уходила в Ратное. Вот когда сказался порядок, заведенный в крепости! Чего греха таить: не раз и не два и бабы, и другие обитатели крепости и посада втихаря костерили наставников за то, что они ни с того ни с сего вдруг поднимали посреди ночи отроков, выстраивали их на плацу и разносили за что-то, понятное им одним. И как после этого спать, скажите на милость? Это наставники не иначе с дури забавлялись, а остальные-то с раннего утра в заботах и хлопотах, им каждый час отдыха дорог.

Страшно подумать, какая бестолковщина могла бы сейчас твориться в крепости и вокруг нее, с учетом того, сколько народу одновременно металось по двору и строениям, собирая необходимое, седлая коней, запрягая их в телеги, на которые при этом что-то грузили. Однако никакого беспорядка в этих действиях не наблюдалось, напротив, все происходило слаженно, быстро, но без излишней суеты и недоразумений, обычных при погрузке хотя бы и торговых обозов. Будто не полтораста отроков каждый сам по себе сейчас двигались, а кто-то невидимый управлял всеми ими одновременно.

Но Анне было не до того, чтобы оценивать красоту и слаженность воинского порядка – на нее снова обрушилась вся тяжесть ответственности за остающуюся на нее крепость. И первой мыслью было – отроки-то уходят! Все, а не только первая полусотня, как недавно за болото! Значит, на караул у ворот да дневальными никого не останется? Девок с самострелами ставить?!

– Анна! – через двор от ворот к ней летела Арина. – Я девок по постам распределю, сменю часовых. Андрей велел!

– Андрей? – Анна не успела спросить, откуда он тут взялся, как увидела и самого Немого, сидевшего возле казармы на бревне, где обычно грелся на солнышке Филимон.

«Господи, как он сюда добрался-то? Краше в гроб кладут! Даже Арина не смогла его дома удержать… Но с другой стороны, все равно им теперь сюда перебираться, а так он хоть ей советом поможет. Сейчас каждый человек на счету!»

А Андрей поискал глазами Арину, сделал знак рукой куда-то в сторону, убедился, что она его поняла, кивнул, опять откинулся спиной на стенку и прикрыл глаза. Анну резанула досада:

«Андрей-то хоть и без голоса, а Арине подсказал, что делать! Лешка же вылетел, как нет меня… Я ж не у печки остаюсь слезы лить!»

Но расстраиваться еще и по этому поводу было некогда: конные уже строились возле парома, которым сегодня под присмотром Макара управляли Млава и Машка с Евой. Млава, заметно похудевшая за прошедшее время и только-только выпущенная из поруба, орудовала не хуже отрока, а Машка и Ева у нее на подхвате справлялись без дополнительных указаний, как будто каждый день этим занимались.

Только успела Анна подумать, что даже если девок часто менять, не осилят они столько конных перевезти, да обоз впридачу, а к парому уже спешили лесовики из артели строителей. Они и заменили девчонок на переправе.

На дороге к крепости показались первые телеги, загруженные пожитками обитателей посада. Анна оглянулась в поисках, кого бы послать, чтобы остановили, пока те не полезли на мостки – не до них сейчас. Ляхи еще и к Ратному не подошли, вначале надо на пароме войско и обоз переправить, потом уж посадских к себе принимать. Но посылать никого не пришлось: со стороны лисовиновского холма наперерез первой подводе чуть не бегом рванул седой старик – Аринин дед Семен. Да как рванул-то! Трое дюжих холопов за ним едва поспевали. Он, похоже, и без них управился бы: слов издалека не слышно, конечно, но Анна не сомневалась, что дядька Семен обложил незадачливого возницу в трибогадушумать. Телеги остановились на полдороге, Семен еще раз погрозил первому вознице палкой и вернулся к себе на холм – ему тоже хватало забот.

Ни с Алексеем, ни с Мишаней она толком не простилась, но переживать из-за этого времени не нашлось. Как и думать о том, много ли толку от девок с самострелами на воротах и недостроенных крепостных стенах, случись что. Ничего не должно случиться! Ратное врага остановит! Ну а если уж сотня не справится, то девки тем более ничего не сделают…

«Даже в мыслях об этом не заикайся! Не до страхов сейчас – думай, куда поселить ратнинских баб на сносях да с детишками. Отроки ушли, обе казармы свободны, но в них ещё прибраться надо. А то дух там… того… портяночный, не для беременных. Кто там у девок сегодня за старшую? Четверых из десятка отрядить холопками распоряжаться, чтобы к вечеру все помещения вычистили и приготовили к приезду баб с детьми. Еще двоих девчонок к прачкам приставить – для младенцев тряпья чистого много понадобится, мало ли – не все с собой из дома в спешке захватят. Ульяне тоже помощь нужна: ее на место мужа, на склад. Свои одеяла отроки с собой забрали, значит, надо приготовить взамен…

Ох ты, Господи! Нинея! Ведь и она сама с внучатами, и людишки ее тоже сюда переберутся. Ну, их тоже в казарму, туда, где и наши посадские поселятся, а волхву… нет, невместно ей с прочими… В терем? Нет, в пристройку – туда и вход отдельный, ей там спокойнее будет… Да и мне тоже.

Скотину в лес угнать – мало ли… Но там дед Семен справится, Арина сказала. Ратнинское стадо, должно быть, тоже сюда пригонят, значит, его на том берегу встретить и в лес подальше…Это лесовики подскажут, куда лучше. Надо из них провожатых пастухам дать… Эх, крепость-то и недостроена! Где эти плотники? Хотя…»

Анна нашла глазами Филимона, сидевшего на своём излюбленном месте, и направилась к нему.

– Значит, так, дядька Филимон! – увидела, как хитро блеснули глаза старого наставника ей в ответ и враз успокоилась – если уж он находит повод для усмешки, значит не так все и плохо? – и заговорила с ним спокойно и уверенно. – Отроки все в Ратное ушли, даже Сенькин десяток. Я так понимаю, мы тут с наставниками и девками остались? Арина девиц на посты расставила, но девок-то у меня всего пятнадцать душ, да бабы наши, да наставников четверо и Андрей с посада пришел. Как крепость оборонять будем?

– Да ты, Анюта никак воевать собралась? – хмыкнул в усы Филимон. – С девками?

– А хоть и с девками! – развела руками Анна. – Нет же никого больше… Может, кольчуга какая, или бронь осталась? Придется нам примерять…

– Как это, нет никого? – Филимон спокойно оперся на свою клюку и покачал головой. – То, что про оборону подумала – молодец, правильно. Ляхи не ляхи, а мало ли… Из-за болота, неровен час, кто забредет – надо настороже быть.

А вот наши силы ты посчитала не правильно. Плотники тебе что, не мужи разве? Тот же Сучок, когда с топором, за воина сойдет. Лесовики опять же. Все они охотники, из луков стрелять умеют. Однодеревки с собой многие из дому захватили, я давно выяснил. Ну и с бабами из Ратного кого-нибудь да пришлет Корней в охранении и нам в помощь, это уж будь надежна… Кольчуг сколько-то найдем, починить, правда, надо некоторые. Кузнец опять-таки у плотников есть, сможет ли? – Филимон с сомнением покрутил головой. – Но это разберемся… А девкам твоим те брони надевать – слезы одни. Непривычные они к их весу, даже самострелы свои в них толком не зарядят, да и выстрелить, случись что, не смогут. Вы с Ариной их тут, в крепости расставьте: порядок придется жестко соблюдать – народу-то прибудет много. Ну, а про все остальное, как думаешь?

– А никак! Я никак не думаю, и думать тут ничего не могу. Потому как и без меня есть кому. Тебе. А потому и повелеваю – будешь ты, дядька Филимон, моим воеводой, пока остальные не вернутся! Вот и думай! Ставь к делу плотников и лесовиков. А я пошла жилье готовить да припасы смотреть. Вот так!

Чем-то раздосадованная Говоруха, в сопровождении Стешки, Феньки и Рады, нагруженных, судя по всему, драными рубахами отроков, остановилась около боярыни.

– Анна Павловна, Макар мой, похоже, от расстройства последнего ума лишился.

– О Господи, да что случилось-то?

– Ну как же! Отроки опять воевать пошли, а он тут остался. Неймется ему, на подвиги потянуло! На коне сидеть не может, так на телегу влез, и меня за собой тянет!

– Не поняла… А ты-то тут каким боком? И куда он собрался? Что ему в Ратном делать? Вчера только вернулся…

– Да не в Ратное, в том-то и дело! – Верка озадаченно пожала плечами. – Вчера, как из села приехал, предупредил, что с утра надо в лес съездить, присмотреть делянку под огород. С чего ему в голову взбрело? Не ко времени же… А тут еще ляхи эти… Я уж решила, он передумает – до огородов ли сейчас? – а он, вон, видишь, уже в телеге сидит, меня дожидается. И уперся – куда там барану! – ничего слышать не хочет.

– Да он у тебя вроде всегда разумным был… – протянула Анна.

– Угу, был. Только, ты уж прости, я у него сейчас ничего выспрашивать не стану. Не хочет говорить – не надо, все равно потом узнаем. А не узнаем, значит и не нужно… У нас и свои бабьи тайны найдутся!

– Ладно, Господь с ним и его тайнами, не до них мне. И одного его, покалеченного, отпускать тоже не дело, так что езжай. Только постарайся вернуться пораньше, сама видишь, что тут творится.

Девчонки, стоявшие позади Верки, о чем-то зашушукались, и Анна обратила на них внимание:

– А чем это ты их нагрузила?

– Во, чуть не забыла от расстройства! – всплеснула руками Верка. – Мне Ульяна отдала старые рубахи, чиненые-перечиненые, живой нитки на них не осталось… Мы тут чего подумали-то: бабы из Ратного в спешке собираются, с собой много не возьмут, а младенцам пеленки нужны. Понятно, что надо бы из родительских рубах их делать, да где ж их здесь возьмешь?.. С другой стороны, наши-то отроки всем ратнинским ребятишкам сейчас защитники, не хуже отцов-дядьев, так что и их рубахи вполне сгодятся. А эти малявки с ними за сегодня как раз управятся.

Боярыня согласно кивнула, и девчонки заторопились в сторону пошивочной мастерской, насколько им позволяли охапки одежды в руках.

– Ты уж прости, я без тебя распорядилась, – несколько смущенно продолжила Верка, – у тебя сейчас и без них забот полон рот, а бегать по крепости эти малявки устанут быстро. И Рада… сама знаешь, она до сих пор пугается, чуть кто погромче заговорит… Вот я их и того… Пусть посидят в мастерской – и нужное дело сделают, и под ногами путаться не будут. Плаве и Арине я уже сказала.

«Ну что, боярыня, довольна? Чего, спрашивается, суетилась и людей дергала? Все и так все без тебя знают, сами все сделают… И зачем я им тут нужна? Лучше бы в тереме прибрала…»

Расстройство Анны настолько явственно выражалось на ее лице, что уже повернувшаяся было уйти Верка остановилась, дотронулась до ее руки и негромко проговорила:

– Не рви себе душу, Ань, все ты правильно делаешь. Вон какой воз нагрузила и с места стронула! Он теперь едет сам по себе, ты знай только правь, куда надо. А начнет набок заваливаться – мы все и руки, и спины подставим… Ой, Макар кнутом машет! Все, побежала я!

«Воз, значит, стронула… Ну да, пока грузила да с места его спихивала, думала, сдохну от натуги. А править… Нет, Верка ошиблась: я тут не для того, чтобы править – я слежу, чтобы оси тележные всегда смазаны были, чтобы тот воз не скрипел и на ухабах не рассыпался…

Ха! Вот и иди, боярыня, смазывай, да дегтя, дегтя не жалей! Во все места!»

Глава 6

Когда последняя телега с возвращавшимися домой ратнинскими бабами и детишками скрылась в лесу, а артельщики Сучка, помогавшие на переправе, причалили паром к берегу, где его по-хозяйски приняла Млава, назначенная старшей караула у ворот, Арина с облегчением перевела дух. Ну, кажется, все…

Хотя нет, не все, конечно: надо было как-то заново налаживать жизнь в крепости, приспосабливаться к тому, что теперь они должны обходиться сами – отроков в крепости, почитай, не осталось. Только Сенькин десяток да Прошка вернулись из Ратного после боя. Еще, сказали, есть двое раненых из Младшей стражи, но Настена их оставила у себя. А остальные ушли в поход – ляхов бить. И когда воротятся – неведомо. Да и сколько их воротится?

Но пока требовалось приготовить лазарет для раненых: сотня собиралась выбивать находников из Княжьего погоста. Туда, сказывали, немалые силы подтянулись – значит, легко с ними не сладить. Значит, вскоре повезут раненых.

Но, слава богу, хотя бы столпотворение закончилось, а то за эти дни крепость чуть не разнесло, как телегу о камни на крутом спуске. Вот уж чего Арина не ожидала, так это того, что строгий воинский порядок, когда ходят строем и делается все только по приказу старших или по рожку Дударика, станет ей казаться совершенно естественным и единственно правильным! Только для того, чтобы это оценить и прочувствовать, пришлось пережить настоящее нашествие.

Во-первых, бабы с детишками. Если детей много – с ними в доме счастье, но впору на стену лезть, когда в одном месте собралось около полусотни баб в тягостях – это если с холопками считать, да полторы сотни ребятишек – от совсем титешных до пятилеток – с матерями, разумеется. Аксинья, которую Арина приставила их опекать и присматривать за порядком, на что в детях души не чаяла и умела с ними управляться, а и та к вечеру едва глаза в кучку собирала от такой забавы.

Хорошо хоть ратнинские бабы прекрасно знали, что такое жизнь в воинском поселении и какие ограничения она накладывает. Как только они поняли, что на новом месте тоже придется соблюдать строгий распорядок, то и сами ему без особых споров подчинились, и остальных окоротили. Ну, и без вездесущей Верки не обошлось.

Уж когда она успела запустить в Ратном слух, что умудрилась поладить аж с самим Андрюхой Немым – грозой и ужасом тамошних баб, про то только она одна и ведала. Ну, может, еще жена Фаддея Чумы кое о чем догадывалась, ибо в благородном и возвышенном искусстве запускания сплетен ничем от Верки не отличалась. И обе они прекрасно умели оборачивать себе на пользу любые слухи.

В первый же вечер, после того как все более-менее устроились, Говоруха собрала наиболее толковых односельчанок.

– Значит, так, бабоньки! Сами понимаете, лясы нам точить некогда – забот полон рот, так что запоминайте с первого раза, что я вам щас скажу… – Верка покровительственно оглядывала слушательниц и многозначительно молчала, дожидаясь тишины и откровенно наслаждаясь общим вниманием. – Долго рассусоливать не буду, вы бабы все смысленные, что у нас в крепости делается, видели. Стены недостроены, работу пришлось прервать чуть ли не на полувздохе, так что канав изрядно успели вырыть, да и бревен вокруг полно. Споткнуться, упасть и зашибиться – раз плюнуть. Мужи, сколько могли, сегодня брёвна растащили поближе к стенам, и мостки из досок через канавы перекинули – но только туда, куда ходить можно. Ежели где нету – значит, вам и самим туда соваться незачем, а детей отпускать и вовсе опасно. Все поняли? – она еще раз обвела взглядом собравшихся.

Бабы ответили невнятным гулом, который Говоруха благосклонно приняла за согласие и продолжила свои объяснения. Если закрыть глаза и не вслушиваться слишком внимательно в ее слова, а также пренебречь таким пустяком, как высокий женский голос, можно было бы подумать, что перед бабами непонятно с чего держал речь ее рыжий тезка – настолько похожи были их интонации. Несколько раз она сбивалась с Луки Говоруна на Тита – наставник тоже был мастером говорить, и Верка с некоторых пор прилежно перенимала наиболее понравившиеся ей слова и обороты.

Впрочем, в этот раз долго разливаться она и в самом деле не стала: понимала, что измученным дорогой и неизвестностью женщинам не до нее. А чтобы ее слова запомнились, самое главное она припасла напоследок:

– Ну, про то, что мы с Андрюхой Немым помирились, вы все слышали, а его Арине я и вовсе самая близкая подруга, так что ежели кто чего сейчас не запомнил, я его попрошу – он вам все растолкует подробнее.

Сдавленное «свят-свят-свят» и «пронеси, Господи!» Верку вполне удовлетворило, а уточнять, что Андрей только сегодня утром в первый раз после ранения появился в крепости, да и то еле-еле пришел в себя после недолгого пути с посада, она благоразумно не стала.

Впечатленные наставлениями Говорухи бабы особых капризов или попыток самовольничать не допускали, благо, выделили им для житья всю бывшую девичью избу, даже из пошивочной Софья на это время свои иголки-утюги-выкройки убрала. Только деревянную бабу, которую Кузьма смастерил ей для примерки нарядов, оставила в углу да навешала на нее лоскутков – детишкам для кукол.

Еду из кухни женщины сами себе в девичью таскали – те, кому казалось диким питаться в общей трапезной; со стиркой управлялись Ульянины холопки, которым теперь не приходилось обстирывать отроков, а если еще чего кому требовалось – это у Ксении спрашивали. Там же при них и младший девичий десяток вертелся – Ксюше в помощь и на посылках у нее же. Детишкам на улице для забав и матерям для посиделок место отвели возле той же девичьей – благо, она в сторонке построена.

Тех баб, у кого срок уже большой или кто свое положение переносил тяжело, особо работой не трудили, только что за детворой следили да прибирались там, где сами и обитали. А те, кто скучал без дела, помогали в меру сил по хозяйству – кто Плаве на кухне, кто в пошивочной Верке, кто у Ульяны на подхвате. Вопросы при этом из ратнинских сыпались, как горох из прохудившегося мешка:

– А правда, что место на посаде под усадьбу дают всем желающим, кому сколько надо и задаром?

– А правда, что за то же место под усадьбу надо к Лисовинам в кабалу идти?

– А правда, что волхва по ночам из своей веси приходит и наводит на жителей посада порчу или, наоборот, отгоняет лесную нечисть?

– А правда, что волки, Прошкой обученные, сами ваше стадо стерегут?

– А правда, что Нинея обучила Аньку Лисовиниху оборачиваться лесной птицей, везде летать, все узнавать и волхве обо всем рассказывать? – об этом, правда, спрашивали шепотом и с оглядками.

– А правда…

И, наконец, самое главное и самое животрепещущее:

– А правда, что отрокам из Младшей стражи, когда они соберутся жениться, землю дадут – стройся, сколько душа пожелает, и на обустройство хозяйства всякого добра выделят, как Андрюхе Немому? И можно ли глянуть на его подворье? Ну, хоть одним глазком? Ну, хоть перед самым возвращением?

Арину, кстати говоря, подобными вопросами не донимали, да и вообще посматривали на нее со смесью откровенного любопытства, недоумения и плохо скрываемой опаски: «Чего это она в нем нашла и почему не боится? Может, тоже колдунья?»

Если раньше ее такое отношение задело бы, то сейчас ничего, кроме усмешки, не вызывало.

«Вот же дуры! А и пусть их, лишь бы ко мне со своими глупостями не лезли. Колдунья, значит? Ну и ладно. Завидуйте молча, бабоньки!»

Словом, после первой суматохи особых хлопот с ними и не случилось бы, кабы в первый же день по прибытии то ли из-за тряской дороги в телегах, то ли от переживаний сразу семеро баб не собрались рожать, причем трое – сильно раньше срока. Юлька было разбежалась забрать их к себе в лазарет, но нашла коса на камень! Бабы дружно встали на дыбы, причем не только роженицы, но и те, кому срок еще не приспел. Много чего ей наговорили…

– Рожать положено в бане! Ах, нет тут столько бань? А что у вас вообще есть?! В общий лазарет? Совсем девка рехнулась – там же мальчишки лежат! Вот когда рожать станешь, нас позови, мы тебя рядом с ранеными саму положим! На баб тебе наплевать – отроков пожалей, не выносят мужи бабьих криков!

Одну женщину Юлька бы уговорила, двух – сомнительно, но противостоять напору целой толпы быстро звереющих баб даже она, при всем своем упрямстве, не смогла. Тем более что Настена, по каким-то своим соображениям, роды принимать ей пока не дозволяла, разве что рассказывала все в подробностях.

Бани к приезду обоза из Ратного даже топить не стали: они хоть и располагались на острове, но на берегу, вне стен, а пока непонятно, что там с ляхами, Филимон запретил выпускать приезжих из крепости. Тем более, рожающих баб. Поэтому родственницы рожениц, с Веей во главе, быстренько освободили несколько небольших светелок, которые признали пригодными для самого ответственного в женской жизни действа, и приступили к их подготовке. Юлька пыталась было сунуться со своими указаниями насчёт чистоты, но ее тут же заткнули: «Свою мать рожать учи, а нас нечего!»

Больше всего женщин расстраивало, что только две из семи баб захватили с собой специальные родильные рушники; уж сами догадались или матери-свекрови в суматохе сборов сунули их – неважно. Служили те полотенца – длинные, с широкими вышитыми полосами узоров-оберегов по краям, не только для защиты рожающей женщины от всевозможных напастей: их перекидывали через балку, и во время потуг роженица что было сил вцеплялась в свисающие концы.

Когда обнаружилось это досадное упущение, Вея не стала тратить время на причитания, посетовала только, что в усадьбе на посаде спокойно лежит не единожды использованный рушник – не успели захватить его вместе со всем остальным добром. Неключа порывалась было «сбегать принести», но у ворот ее даже слушать не стали, завернули обратно. Пришлось обходиться теми, что девицы себе в приданое готовили.

Семеро родов одновременно – немалое испытание. В крепости в ту ночь спали только замученные дорогой ребятишки; мужи – от отроков до наставников – только ежились, слушая многоголосые бабьи стоны и крики. Ну, хоть в одном такое обилие женщин, собравшихся в небольшой крепости, пошло на пользу: на каждую роженицу не по одной помощнице пришлось.

В общем, родили.

На следующий день, ближе к вечеру, еще двое сподобились, и только двух младенцев из девяти, появившихся на свет в крепости, не удалось спасти… Юлька переживала чуть ли не сильнее их матерей, но ничьей вины в этом не было, разве что окаянных находников – из-за них бабоньки своих детишек не доносили.

Из Нинеиной веси, помимо ее обычных обитателей, под защиту крепости пришли и три семьи лесовиков, успевшие улизнуть буквально из-под самого носа у находников и нашедшие пристанище под крылом у волхвы. Жилье им выделили – как-никак ушедшие отроки освободили две казармы, и всех мужчин быстро приставили к хозяйственным работам, благо в крепости дел – за год не переделать. Филимон, в первый же день по просьбе боярыни принявший на себя обязанности воеводы, сам с ними разбираться не стал, поручил Сучку и его подручным. Строителям же каждая пара рук пригодилась, еще и не хватало.

Но мукой мученической оказалось заставить всех пришлых, включая их баб и детишек, соблюдать общий распорядок. И легло это как раз на плечи Арины и девок: именно им достались все те посты в крепости, где ранее стояли отроки. Порядок наводить, иногда применяя силу, тоже им пришлось. Уж больно непривычно и даже дико показалось тем, кто раньше в крепости не бывал, что тут надо вставать, когда девка (девка!), назначенная на какое-то там «дежурство», заорет на рассвете у входа в казарму звонким, хорошо поставленным в хоре голосом:

– Па-а-адъем!

И не просто вставать, неспешно почесываясь, а бодро трусить вместе со всеми к умывальникам, а то немытого и нечесаного могут и в трапезную не пустить. А туда тоже, как и везде вообще, надо идти не самому по себе, как захочется, а вместе со своим «десятком», к которому приписали, назначив старшого из своих же, не то останешься голодным. И спать приходилось ложиться не когда самому ляжется, а когда те же девки отбой объявят. И хрен после этого отбоя выйдешь на улицу из той «казярмы», куда тебя определили жить, чтобы посидеть на завалинке, почесать языками с соседями, точно так же сорванными нашествием из родной веси. А то и по ночному времени попробовать подкатиться к смазливой холопке.

И спорить лучше не затеваться: девки эти вреднючие – «дневальные», чуть что не по их, за самострелы хватаются. Мало того, что ночью никуда не выйдешь, так и днем в свободное время нельзя пошататься по крепости, куда хочешь, заглядывая в разные закоулки – любопытно же, сил нет! Везде такие же наглые девки с самострелами стоят (и кто сказал, что их всего полтора десятка?), пускают только если по делу идешь, а иначе и не суйся, а то опять же грозятся своей стрелялкой. Двое мужей попытались в первый день пожаловаться на этих нахалок Филимону, как старшему, так сами же в поруб и угодили на сутки. Те же девки их там и стерегли.

А самострелы у этих дур уже заряженные – не приведи Господи, дернется рука или сам болт за что-нибудь зацепится и слетит. И как-то не утешало, что те болты тупые: лесовики из артели Гаркуна их уже попробовали. Больше и сами не хотят, и вновь прибывшим отсоветовали.

В дополнение ко всем заботам и напастям оказалось, что куда-то пропала Нинея. Хоть и переживала Анна о том, как Великую Волхву принимать да обустраивать на время ее пребывания в крепости, но и она, и Арина сильно рассчитывали, что боярыня Гредислава поможет им управляться с той толпой народа, что собралась в крепости. И советом, и просто своим присутствием – те же лесовики при ней держались тише воды, ниже травы.

Сразу же, как только отроки отбыли в Ратное, за бабкой послали повозку, но назад в ней приехала Красава. Одна. Растерянная и испуганная: к Анне чуть не как к матери родной кинулась, только что за юбку не ухватилась. Оказалось, когда от пришедших в Нинеину весь лесовиков стало известно про находников, то именно ее решения все тамошние обитатели и потребовали – вернее, пожелали знать, что перед отбытием наказала волхва своей ученице. А никаких распоряжений про ляхов бабка и не оставила, потому как исчезла накануне, когда еще и в Ратном про них ничего не слыхали.

Вот так и довелось Красаве самой оценить обратную сторону той власти, которой она раньше только игралась за бабкиной спиной. Ответственность. Не по годам она ей пришлась и не по силам, и девчонку осознание этого придавило и напугало так, что она даже свой старый страх на время забыла.

Единственное, чего от нее добились, расспрашивая, так только того, что бабуля наутро после разговора с Анной и Ариной куда-то ушла вместе с пришедшими из леса мужами. Сказала, чтоб скоро назад ее не ждали. Остальных детишек надежной бабе из тамошних поселенцев передала под присмотр, и все, а та их потом вместе со своими в крепость привезла. Там же, рядом с ними, пристроилась и заметно притихшая Красава вместе с Саввушкой.

«Похоже, она никак не может понять, как это бабуля ее не предупредила о ляхах. Интересно, а что для нее страшнее? То, что бабка нарочно ей ничего не сказала и заставила саму решать, или то, что не знала про ляхов, когда уходила? Такого, кажется, Красава пока вовсе не допускает… А что будет, коли она поймет, что ее бабуля не всесильна и не все может знать наперед? Ох, надеюсь, Нинея и впрямь понимает, что делает…»

С первого же дня по постам, на которых раньше стояли отроки, девок расставляла Арина. Помогала им поначалу окорачивать лесовиков, наравне с остальными наставниками проверяла караулы, и вообще как-то незаметно оказалось, что она теперь вместе с мужами и воинскими делами заведует. Ну, в том, что девок касается, а это, почитай, весь внутренний распорядок в крепости. С внешними караулами и разъездами без них обходились, да еще от полуночи до рассвета девчонок мужи и отроки подменяли, а все прочее – на них.

Даже на ежедневных советах, куда Филимон с утра, еще до общего подъема, собирал наставников, ей пришлось присутствовать. Правда, там она в основном находилась при Андрее, так как понимала его лучше остальных и иной раз за него слово держала. Андрей ей вообще с самого первого дня все время подсказывал, как и что, а иногда, если лесовики сильно упрямились, просто вставал рядом: обычно при виде него у спорщиков возмущение резко убавлялось.

Выдернутая внезапно из покойной и размеренной жизни на посаде с Андреем и попавшая в эту круговерть, Арина не сразу осознала произошедшее. Не то что некогда посидеть на крылечке и обдумать происходящее – к вечеру не всегда вспоминала, ела она сегодня или нет. Просто впряглась без колебаний и тащила, как могла – и новые обязанности, и совершенно не бабью службу. По крепости носилась только что не бегом, и то потому, что невместно наставнице метаться, как девке заполошенной, а то бы и сорвалась иной раз. Но двигаться научилась совсем иначе, чем раньше: вместо плавной женской поступи появилась широкая походка, даже голос иначе звучал, когда отдавала приказы или отвечала на распоряжения Филимона: «Слушаюсь, господин воевода!»

А однажды заметила какой-то возмутительный непорядок на посту, где стоял один из немногочисленных отроков, оставшихся в крепости, машинально, не успев задуматься о том, что делает, с разбегу принялась отчитывать мальчишку, и тот, ни на миг не усомнившись в ее праве, вытянулся в струнку и только глазами хлопал.

– Сдашь пост и доложишь дежурному наставнику! – закончила она свой разнос. – Пусть он сам решает, какое тебе наказание назначить.

– Слушаюсь, госпожа наставница! Сдать пост и доложить дежурному наставнику о происшествии! – отчеканил отрок.

И только развернувшись, чтобы продолжить свой путь, увидела Филимона с Андреем, стоявших в сторонке и наблюдавших за ней. На миг смутилась, но Андрей глядел одобрительно, а Филимон усмехнулся в усы и слегка кивнул ей, мол, все правильно сделала.

Помчалась дальше и впервые за все время спохватилась, чуть не притормозила, да только некогда – на ходу думать пришлось:

«Ой, Господи, чего ж это я? В воинские дела сунулась… Не за свое же дело схватилась – на отрока налетела! А мужи, вместо того, чтобы шугануть бабу, вроде как одобрили?

Вот дурища, опомнилась! Как это не за свое? Ты ж в этих делах уже по маковку, девками командуешь, а они службу воинскую несут, значит, и ты тоже… И не заметила даже, а теперь пугаться поздно…

Пугаться? Да ничего подобного! От себя-то хоть не скрывай – нравится тебе такая жизнь! Не то, конечно, что отрок перед тобой, как перед Филимоном или Макаром тянется и пятнами идет, а то, что мужи тебя равной признают.

…И главное – Андрею это тоже, похоже, нравится».

Впрочем, совсем уж без подмоги Ратное их не оставило: баб и детишек не одних через лес отправили, а приставили к ним отроков, воинских учеников, которыми командовал их же ровесник, Веденя. Венедикт, если по крестильному имени. Правда, Венедиктом его только Филимон на построении назвал и то замялся, вспоминая.

Эти-то мальчишки их и выручали те несколько дней, пока находились в крепости, а то Арина и не знала бы, как разорвать пятнадцать девок на все недевичьи дела. И хотя ратнинские отроки оказались учены немного иначе, чем привыкли в крепости, но заведенный наставниками порядок освоили быстро. Одно только неладно вышло – самострелов у них не оказалось, да и откуда им быть? Потому-то воинские ученики и поглядывали с нескрываемой завистью на вооруженных девчонок, которые, разумеется, перед ратнинскими всячески выкобенивались. Казалось бы, врага ждут, до того ли? Но это взрослым не до того, а девкам – как раз.

Однако же надо признать, что девицы и сами подтянулись, красуясь перед приезжими. Даже Млава в строю стояла – любо-дорого посмотреть: плечи расправлены, подбородок вперед, спина прямая, живот втянут и рука на самостреле лежит – ни дать ни взять поляница.

За то время, пока Арины в крепости не было, Млава сильно похудела, и выправка у нее какая-никакая появилась. Словом, похорошела девка на глазах. На стройную березку она, конечно, не походила, скорее на крепкий дубок, тем более, что и росту, и ширине плеч иной отрок ее лет мог позавидовать. Но глаза на осунувшемся и утратившем блинообразную форму лице перестали казаться поросячьими, да и их взгляд обнаружил отнюдь не девичью суровость и твердость.

Ох, права оказалась Анна! Внучка Луки Говоруна, может, умом и не блистала, но родовые черты характера рыжего десятника о себе знать давали. Арина даже подумывать стала, что надо немного девку унять – не для ратной стези ее все-таки готовили. Но сейчас Млавин новый образ девы-воительницы пришелся как нельзя кстати. Впрочем, и остальные девицы изо всех сил принимали бравый вид перед прибывшими мальчишками и показывали чудеса воинской выправки, когда на разводе лихо отбивали шаг и отрывисто рапортовали, подражая отрокам:

– Слушаюсь, господин наставник!

Или:

– Разреши выполнять, наставница Арина!

На ратнинских отроков, похоже, все эти девчачьи коленца впечатление производили сильное, хотя и не такое восторженное, как надеялись сами девки. Мальчишки, правда, всячески показывали, что ничего особенного не происходит, и им решительно все равно, но зубами порой при виде этих задавак скрипели.

Наблюдая со стороны за молодежью, Арина вспомнила слова Нинеи про то, как раньше в Ратном пары подбирали и почему ратнинские старейшины вопреки обычаю, бытующему во всех остальных местах – женить отроков как можно раньше, запрещали парням заводить семьи до того, как станут ратниками и побывают в бою. Мол, не дело рожать от того, кто окажется плохим воином и сразу погибнет. Только самые сильные, способные позаботиться о своей семье, должны оставлять потомство – это укрепляет род и позволяет вырастить для сотни наилучших воинов. И, по словам волхвы, из-за того, что от этого обычая давно отошли, сотню ослабило.

Не только поэтому, разумеется – все одно к одному ложилось. Обычай-то и поменялся из-за того, что сотня стала приходить в упадок, а как поменялся, так и упадок усилился. А сейчас опять все менялось, и сотня, чтобы возродиться, потихоньку вспоминала старые обычаи? Взять хоть этих отроков…

Арина слышала, как наставники между собой говорили, мол, Лука старину возвращает: отобрал из сыновей ратников лучших отроков и стал их учить. Как посмотрел на Михайлу и его опричников, и сам взялся, хоть и боярин теперь, но ведь и десятник. Значит, не только о своей дружине думает – общим делом озаботился.

Может быть, и так – мужам виднее, что там и почему Лука затеял, но сейчас Арина в связи с этим про другое почему-то подумала. Выходит, именно эти отроки – лучшие в сотне? В крепости, как она уже успела разобраться, собраны не ратнинские мальчишки, кроме Михайлы и его братьев. Даже те, кого бояре прислали для своих дружин учить – или дети холопские, из куньевских, или из родичей-лесовиков. То есть не потомственные воины. А этот десяток – надежда сотни и продолжение ее воинских родов. И зачем сейчас их сюда на самом деле прислал староста? Только ли баб с детишками в дороге охранять?

«А что будет, если сотня находников не остановит? Ведь тогда придется уже тут бой принимать. Но если пришла такая сила, что и сотня бессильна, то тут тем более не отобьёмся. И тогда только бежать.

Но всем не уйти. А ведь наставники именно этих мальчишек с девчонками к бабам с детишками охраной приставят и отправят, а сами вместе со всеми, кто есть, останутся прикрывать их отход. Сколько смогут, столько продержатся, сами полягут, но им дадут возможность уйти. И никак иначе!

И еще неизвестно, выживут ли в таком случае беременные и кормящие бабы, с малыми детишками, если, не приведи Господи, придется по лесам бегством спасаться и потом на пустом месте заново жизнь налаживать. А вот у отроков с девицами надежда есть: они молодые, сильные, справятся. С них, стало быть, новое поселение пойдет и ими возродится.

Так кого на самом деле староста тут спасает и на кого надеется? И староста ли это придумал или тоже… Обычай старый? Мальчишкам про это, понятное дело, никто и не заикнется – они это потом поймут. И то, наверное, не все – те, кому самим ТАК решать доведется, а пока они уйдут в полной уверенности, что спасают женщин и детей».

От этой мысли Арине в первый момент не по себе стало – а не насочиняла ли лишнего? Ну, прислали отроков и прислали, а она невесть что выдумывает! Но оно все равно само думалось. Мало того, понимала, что только так и правильно. И ведь не спросишь ни у кого про это – даже у Андрея не решилась. Это их дело и их ноша. Мужей. И то, должно быть, не всех, а тех, кто решает. Должен кто-то и такие решения за всех принимать…

Как там Нинея говорила? Основная цель всего сущего – жизнь сохранить и продолжить. Но не свою собственную, а всего рода. Одиночки не выживают. Поэтому лишь та община имеет право на жизнь и будущее, в которой все в случае опасности или угрозы извне не о своем спасении думают, а об общем. А от тех, кто не может так сплотиться и вместе противостоять беде, ничего не остается на земле, как от пустоцветов. Даже памяти. Некому о них вспоминать.

А в целом, от всеобщего вынужденного четырехдневного сидения в крепости и польза некоторая получилась. Для того чтобы дурью никто не маялся или страхами и переживаниями себя же не накручивал, потребовалось людей занять делом.

Прежде всего, конечно, справлялись работы, необходимые для обороны: плотники и все свободные от караулов и дозоров мужи в первый же день споро заделали прогалы в крепостных стенах. Отстроить стены, как положено, конечно, они никак не успели бы, но Сучок со своими мастерами придумал в тех местах, где стен еще нет, сложить бревна в штабеля и укрепить их так, что вся крепость оказалась надежно обнесена хоть и временной, но вполне пригодной для обороны оградой. Ну, и телеги с пожитками беженцев расставили по указанию наставников не абы как, а чтобы при надобности ими можно было перегородить ворота и усилить оборону.

В самой крепости все завалы, что образовались в результате бурной деятельности артели, разобрали и расчистили проходы, так что когда беженцы наконец разъехались восвояси, в крепостном дворе образовалась немного непривычная пустота и невиданный доселе порядок. Все вычищено, выметено, и плахи в самых нужных местах по земле проложены, как мостовые в Турове – чтобы во время дождя грязь не месить.

И ров, отделяющий их от посада и той части острова, где еще не начинали строить крепостную стену, за эти дни наконец-то расчистили, углубили и расширили – такими-то силами. Бабьи работы тоже все, что могли только придумать, переделали: постирали-починили-пошили все, что можно. Вот только запасы подъели, но это поправимо. Главное, сотня ворога разбила!

Правда, все роженицы остались в крепости еще на седмицу, хоть и рвались вместе со всеми домой. Оно и понятно – душа-то болит, что там и как. Но тут уж Юлька воспротивилась, да и старшие женщины ее поддержали: нельзя сразу на телегах трястись, да и дома, как сообщили гонцы, не все ладно – пожар едва потушили, есть погорельцы, а среди сельчан – раненые и погибшие. Пусть уж лучше бабы с новорожденными тут еще хоть неделю побудут, в покое.

Именно из-за этого и случился новый переполох: не успели толком прийти в себя после отъезда ратнинцев, как из села опять целая толпа прибыла, во главе со старостой.

Когда прибежавшая с докладом Ева сообщила Анне о новых гостях, они с Ариной поначалу встревожились, не стряслось ли еще чего-то, и чуть не бегом кинулись к пристани. Но выяснилось, что это пожаловали родичи рожениц – отцы да будущие крестные из родни. С ними приехал и отец Симон, священник из Княжьего погоста. А что их староста сопровождал, так это понятно: воеводе некогда, у него перед походом и без того под ногами земля дымилась. Да и дело-то не воинское.

Аристарх и сообщил боярыне, что Младшая стража уже двинулась к Княжьему погосту, а сотня с обозом на пару дней задержалась, чтобы собраться – чай, не на несколько дней в поход идут. Потому отцы младенцев и решили наведаться в крепость, повидать перед уходом жен и детей и заодно окрестить их, пока есть кому. А то ведь отец Михаил, царствие ему небесное, погиб во время нападения находников, а отца Симона дома своя паства дожидалась; ему наверняка забот хватит после того, как оттуда татей выбьют.

Но если родня новорожденных хотела вернуться обратно в тот же вечер, потому что отцы – и крестные, и родные – собирались в поход, то священнику пришлось на несколько дней задержаться. Как только известие о его приезде распространилось по крепости, к нему вереницей потянулись просители, в основном освятить построенные дома – прямо в очередь выстроились. А помимо христиан, желавших исповедаться и причаститься, неожиданно обнаружились двенадцать язычников, пожелавших креститься, из числа присланных Нинеей на строительство, во главе с их старшиной – Гаркуном.

Арина чуть рот не разинула, узнав об этом. И когда это они успели проникнуться? Анна в ответ на её удивление разулыбалась, довольная: плотники уже просили боярыню посодействовать, замолвить словечко и перед священником, и, самое главное, перед воеводой. Гаркун мимоходом похвастался, что рядом с домами артельщиков скоро новая улица вырастет: с дозволения Корнея Агеича будущим христианам выделили место на посаде, чтобы им было куда со временем перевезти семьи.

От такого неожиданного рвения язычников отец Симон умилился и после окончания дневных работ долго с ними беседовал, разъясняя смысл христианского учения. Велел им выучить наизусть «Символ Веры» и «Отче наш», отчего лесовики слегка поскучнели и полезли чесать затылки. Возможно, кто-то из них и засомневался, стоит ли оно таких усилий, но тут встрял их старшой. Уж что он говорил, когда, размахивая руками, убеждал своих сомневающихся друзей, Арина не расслышала, но на тех подействовало – ни один назад не попятился.

Потом Плава, со слов Нила, пересказывала, как лесовики озадачили батюшку:

– Вот, святой отец, прими от нас, для твоих трудов!

– Что это? – отец Симон недоумённо разглядывал солидную белёсую охапку, которую после трапезы вывалили перед ним на стол Гаркун с кем-то из своих людей.

– Дык, это… береста, святой отец…

– Вижу, что не луб, но… для чего?

– Как «для чего?» – удивился в свою очередь Гаркун. – Ты же сам, отче, велел нам молитвы наизусть выучить! А с чего учить-то? Ты уж, сделай милость, запиши их нам, а уж я прослежу… – и старшой многозначительно покосился на подчинённых.

– Да куда столько на две молитвы?

– Дык, это… нам же на всех надо!

В общем, пришлось отцу Симону каждую молитву по дюжине раз переписать: лесовики были уверены, что заучивать можно только написанное рукой самого священника. Сколько там среди них было грамотеев, неизвестно, но потом Нил ругался, что «эти окаянцы» приставали к плотникам «насчёт поучить молитвы» и строго следили, чтобы будущие братья во Христе в самом деле читали «по писаному», а не проговаривали слова молитвы наизусть.

«Молитва – дело такое, вдруг что перепутаете…»

Андрей ещё недостаточно окреп после ранения и почти целые дни проводил на лавке около казармы. Очень уж удобное место оказалось: и солнышко пригревало, и большая часть крепостного двора отсюда просматривалась – недаром же Филимон его себе облюбовал. Арина иногда тоже присаживалась рядом: перевести дух, обменяться взглядами, а то и словом перекинуться – со старым наставником, разумеется, Андрея-то она и без слов понимала.

В один из таких моментов к ним подлетела Верка.

– Так и знала, что ты тут! – сообщила она Арине с довольным видом и ухватила её за рукав. – Идем! Дядька Аристарх с отцом Симоном тебя ждут.

– Зачем я им сдалась? – удивилась Арина, поднимаясь на ноги: если староста зовет, не откажешь. Да и Верка тянула.

– Да он… Ой, Андрей, ты чего? – Говоруха вздрогнула, выпустила-таки рукав Арининой рубахи, попятилась и обмахнула себя крестным знамением. – Да вот те крест, староста мне сам велел!

Арина едва сдержала улыбку: у Верки старый страх нет-нет, а все еще давал о себе знать. Андрей-то на нее просто вопросительно смотрит, а она уже невесть чего подумала…

– Вер, да Андрей тебя спрашивает – зачем Аристарх меня позвать велел? Или он не говорил?

– Ой, да разве ж я не сказала? – Верка с искренним изумлением всплеснула руками. – Вот трында-то заполошенная! Так Кузнечик же… И Андрея, наверное тоже надо?.. – задумалась вдруг она.

– Вер, да скажи толком, наконец!

– Да Тимофея нашего крестить! Макар крестным отцом будет, а как крестную мать искать спохватились, так Аристарх тебя и велел позвать… Я бы и сама, да нельзя же нам с Макаром вместе. Вот он и сказал – тебя. Ты же не откажешься? – тревожно взглянула она на Арину. – Хороший мальчонка-то…

Арина, растерявшаяся от внезапного предложения, посмотрела на Андрея. Он задумался всего на мгновение, потом чему-то усмехнулся глазами, кивнул ей одобрительно и поднялся на ноги, явно намереваясь идти с ними.

– Конечно, не откажу, Вер. И Андрей согласен.

В часовне отец Симон как раз подробно расспрашивал Тимку о том, каким молитвам учил его дед, и мальчишка с готовностью оттарабанил «Отче наш», «Пресвятая Троице, помилуй нас» и «Богородице Дево, радуйся». На Символе Веры, правда, в двух местах запнулся, но священник подсказал ему, а в конце доброжелательно покивал головой, повернувшись к будущим крёстным:

– Учили отрока хорошо, но и вам забот хватит. Вы обязанности его духовных родителей на себя берёте и вам теперь из сего отрока доброго христианина растить надлежит.

Но больше всего его почему-то заинтересовало, кто и как проводил службы в небольшой христианской общине, собранной в таинственной мастеровой слободе. Об этом отец Симон выспрашивал очень дотошно, особенно про крещение новых членов общины: детишки-то в семьях христиан-мастеровых рождались. Арина никак не могла понять, зачем ему это всё надо – ну, не из-за занудства нрава же? Впрочем, отец Симон достаточно быстро разрешил это недоумение: по каким-то мелким подробностям, которые назвал ему отрок, вспоминая крещение младших братишек и сестрёнок в семьях своих друзей, он определил, что обряд крещения тот всё-таки прошёл, но не до конца. Оставалась самая малость – но самая главная, которую мог провести только рукоположенный священник: помазание священным елеем. А на это времени надо гораздо меньше, не то что с лесовиками, которые про веру Христову почти ничего не знали.

В общем, пришлось Арине спешно шить Тимке крестильную рубаху – еле-еле управилась к назначенному священником сроку. О том, что именно ее крестник станет причиной многих удивительных событий, она в то время, пока шила-вышивала, даже представить себе не могла.

После того как, наконец, разобрались и с гостями, и с многочисленными крестинами, основной заботой для всех в крепости стали охота, рыбалка и грибы, благо они после дождей полезли, как хорошее тесто из кадки. Холопские детишки едва успевали лукошки таскать, а девки, в свободное от учебы и стояния на постах время, помогали управляться с заготовками. Сенькин десяток тоже без дела не оставался: и на тех же постах стоял, и вестовыми их гоняли, и по хозяйству помогали. А вскоре прибыли раненые с Княжьего погоста. Они же принесли весть, что купеческий десяток пропал. Живы, но где теперь блуждают – неведомо. Арина-то радовалась, что Гринька с Ленькой в безопасности, а тут вон какая беда!

Впрочем, спустя еще несколько дней прибыла ладья из-под Пинска – тоже привезла раненых. Самых тяжёлых, правда, в Ратном оставили, под боком у Настёны, а к Юльке мать отправила тех, кто потихоньку на поправку шёл. Девки из лазарета почти не вылезали – вот когда им Юлькины уроки пригодились!

Вот с ранеными-то и вернулись в крепость пропавшие купчата. Правда, называть их так теперь ни у кого язык не повернулся бы. Арина своих братьев едва узнала: вытянулись ещё выше (хотя, казалось бы, куда уж больше-то? и так на голову Арину переросли!), исхудали. И лица совсем не мальчишеские – сразу видно, что досталось им крепко.

Спасаясь от медведя, встреченного на берегу, они потом еще долго кружили по лесу почти на одном месте – искали друг друга. Только чудом с сотней разминулись. Голодать не голодали: осенью в лесу разве что совсем дурной голодным останется. Если бы не раненый Осьма на руках и не лихое время, когда с чужими людьми лучше не встречаться, так и ничего бы страшного, конечно.

Пока Стерв их всех разыскал и вывел к Горыни, сотня ушла дальше, и пришлось мальчишкам добираться до крепости самостоятельно. На берегу набрели на разграбленную ляхами весь. Людей там не оказалось – то ли в полон всех угнали, то ли сами ушли от греха и возвращаться пока опасались, зато нашлась брошенная в кустах долбленка. Осьме к тому времени совсем стало худо, так что тащить его на руках дальше – почти верная смерть.

Поэтому Ленька и Гринька решили рискнуть – спуститься вдвоем по реке к Давид-Городку, в надежде на то, что хороший знакомый, купец Ефим Сорока, сумел спастись во время нападения и не откажется помочь. Ну, или еще к кому из знакомых обратиться – Гринька с отцом там неоднократно бывал, да и к ним в Дубравное по делам тамошние купцы, случалось, заезжали. К счастью, Сорока оказался жив и на месте: купец успел вовремя спастись за стенами и в помощи не отказал – с их покойным батюшкой дружен был, дела общие вел, да и Ленькиного отца, дядьку Григория, знал неплохо. Вот он, едва выслушав отроков, и позаботился снарядить насад, дал им своих гребцов и кормщика, а они доставили всех кружным путём до Княжьего погоста, по дороге подобрав в условленном месте остальных. Ну а на Погосте ребят и вовсе, как своих встретили, даже где-то знахарку для Осьмы сыскали (не Настена, конечно, но тоже неплохо с ранами управляется, как выяснилось). А тут и ладьи с ранеными под Пинском подоспели.

Радость от встречи с братьями омрачали новости, привезенные прибывшими на ладье. Рассказывали, что в бою под Пинском полегло не менее половины отроков, а ещё не все раненые пережили дорогу домой – привезли матерям изувеченные тела сыновей…

Страшно представить, какой вой стоял в Ратном, в семьях, которые узнали о смертях своих детей. Из холопства, конечно, они их своими жизнями выкупили, но сыновей-то не воротишь. А ведь были еще и такие, кто выжил, но на всю жизнь остались калеками. Совсем же мальчишки…

Арина тихо радовалась, что после смерти отца Михаила отпала необходимость ездить на службу каждое воскресенье, да и дел в крепости столько, что некогда кататься туда-обратно: не хотела она глаза тех матерей видеть, ей своего горя от потери близких хватило… Правда, Михайла передал наказ, чтобы всех увечных отроков в крепость забирали, как только Настена позволит, мол, вернется – и им дело по силам найдет непременно, не бросит.

Арина за этими заботами с ног сбивалась, но умудрилась и про Тимку не забыть – как же, крестная! Первым делом узнала, грамотен ли отрок. Выяснилось, что и грамоте разумеет, и счет знает, и вообще многому учен такому, что и у него поучиться впору. С остальными ребятишками он сошелся быстро – и с сестренками ее, и с Любавой, и с прочими, что оставались в крепости – словно с самого начала жил тут.

Мало того, даже Красаву Арина как-то рядом с ним заметила. Издалека увидела, как они о чем-то разговаривали, и забеспокоилась – мало ли что вредная малявка удумает? Но присмотрелась и с удивлением поняла: Красава с Тимкой просто беседует! Стоит рядом и болтает запросто, как обычная девчонка ее возраста с приятелем – косу теребит, даже улыбнулась чему-то. Кузнечик, оказывается, даже с ней поладил… Вот уж диво! Неожиданная дружба – не дружба, но хотя бы приятельские отношения маленькой волхвы с найденышем и заинтересовала, и порадовала – глядишь, Красава так и оттает потихоньку. Тем более, ее бабка пока что так и не появилась.

Арина, несмотря на свою занятость, Тимке, пожалуй, и больше бы времени уделяла, но не хотела мешать Верке – та парнишку приняла вместо сына и изо всех сил старалась стать ему матерью. А тот родную и не помнил – умерла давно. Верку можно было понять: несмотря на ее всегдашнюю лихость и неунывающий нрав, она сильно переживала смерть детей, и больше всего то, что у них с Макаром нет сына. Да и сам Макар к мальчонке привязался не меньше своей жены, занимался с ним много и охотно, пока время позволяло: учеников у наставников в крепости почти не осталось – девки, купеческий десяток, да раненые, коим в себя ещё приходить и приходить.

Ко всем прочим Арининым тревогам ей еще и Андрей добавил, вольно или невольно. Хотя тут уж ничего не поделаешь – сама себе воина выбрала, а его разве удержишь?

Вообще-то, тут ей скорее следовало радоваться: с каждым днем, проведённым в крепости, Андрей словно обретал новые силы. Это только в первое время он на завалинке сидел, тем болееё что и Филимон там же частенько пристраивался.

Бывший ратник хоть и принял на себя все заботы воеводы, но для этого ему самому бегать по крепости было не обязательно, да и не по силам – на это при нем всегда находились приставленные посыльные. А там место удобное, чтобы находиться в центре событий и за всем, сколь возможно, присматривать.

Проходя мимо, Арина примечала: они о чем-то с Филимоном вроде как разговаривают. То есть, конечно, это Филимон говорил, но не просто так, а словно обсуждал с Андреем что-то. И, похоже, его понимал. Во всяком случае, Арину «толмачить» они не звали. Ну, так она давно заметила – все наставники и вообще воины его прекрасно понимают при необходимости. То есть, наверное, не все, конечно, но в том, что их дела касается, никто при общении с Андреем затруднения не испытывал.

Самому Андрею таких посиделок с Филимоном, видимо, и недоставало, поэтому вначале с трудом, опираясь на палочку, но постепенно все уверенней и уверенней он стал ежедневно обходить крепость – и посты проверял, и ногу разрабатывал. А скоро на палочку свою он уже не столько опирался, сколько в руке ее вертел, будто поигрывая. Иной раз и левой, покалеченной, ее перехватывал будто невзначай.

А в один прекрасный день Юлька, красная от возмущения и злющая, как оса, у которой гнездо разоряют – вот-вот взлетит и жалить начнет – налетела на Арину и негодующе зажужжала:

– Арина! Да что ж это такое?! Меня дядька Андрей не слушает – скажи хоть ты ему!..

– Что с ним? – встревоженная Арина поспешила за лекаркой, пытаясь на ходу выяснить у той подробности. – Да скажи, что случилось-то?

– Иди и сама глянь! – возмущенно сопя, пыхтела Юлька, увлекая Арину за собой. – За железо свое схватился! Мало ему…

И впрямь, на площадке, где отроки обычно занимались рукопашным боем, сейчас стоял Андрей с мечом в руке и медленно, но уверенно выписывал им в воздухе круги и петли. Резких движений он не делал, и чувствовалось, что пока еще ему тяжело. Очень. Рубаха вся темная от пота. Но в глазах – радость! Словно со старым другом встретился…

Увидел их с Юлькой и… Арине на миг показалось, что он сейчас своим взглядом ударит – тем самым, которым ТОГДА смотрел. Юлька, видимо, тоже что-то такое почувствовала, замерла на мгновение, но отступать не собиралась – повернулась требовательно к Арине:

– Скажи ему!

Но Арина не на нее глядела – на него. Вздохнула и…

– Андрей, чего ж ты меня не предупредил? Я бы воды согрела, умыться тебе… Сейчас у Плавы попрошу… – Взяла задохнувшуюся от возмущения девчонку за руку и почти силой увела прочь.

– …Да не в том дело, что совсем нельзя – нельзя еще в полную силу! – кипятилась Юлька. – Осторожно надобно! А он за меч…

– Так неужто воин не знает, как и что делать? Не впервой ему, поди, – вздохнула Арина. – И не в полную силу он – сама видела…

– Видела… – Юлька упрямо насупилась. – Зачем он меч-то взял? Хоть бы палкой вначале какой, что ли… И вообще!.. А ну вас!.. Ума все тут лишились, железо им всех дороже! Я-то думала, хоть ты… – запальчиво и не совсем понятно выкрикнула лекарка, отвернулась и пошла прочь.

Арина со вздохом посмотрела ей вслед и едва удержалась, чтобы не догнать; не послушает ведь – упрямая, сама все знает… Поспешила на кухню – воду-то для Андрея и впрямь надо было нагреть – но по дороге продолжала размышлять про Юльку и все случившееся сегодня.

«А Юлька-то и не про Андрея вовсе сейчас говорила – про Михайлу… Интересно, ей и вправду так уж важно было Андрея остановить или хотела убедиться, что я сумею это сделать? Ведь если я смогу, то и она научится, чтобы при случае применить?… Господи, не понимает она еще: нельзя между мужем и его судьбой вставать, никак нельзя! Этого никакая любовь не пересилит, а если на какое-то время пересилит, так и надорвётся рано или поздно!

А главное – выходит, что она Михайлу, такого, какой он есть, принять не готова. Ей его переделывать надо, пусть и с заботой о нем, вот как сейчас об Андрее, но переделать. Так, как ей самой правильным кажется…»

И уже привычно перекинулась мыслью к тому, к чему в последнее время вольно или невольно рано или поздно сводились все ее раздумья – к девичьей учебе. Иной раз наперед и не знала, о чем подумается: зацепится вот, как сейчас, за одно, а потом мысли постепенно перетекают к другому…

«Если даже Юлька этого не понимает, то остальные-то и подавно. Уж больно завлекательно им свою власть применить, а главное – переделать мужа, раз что-то в нем их представлениям о прекрасном не соответствует. Ладно бы хоть о правильном, так нет же – именно о прекрасном! Им же, дурочкам, сейчас такого, как есть, мало – им всего из себя совершенного, то есть придуманного подавай!»

Едва Андрей успел умыться и переодеть рубаху, в горницу постучались, а потом скромненько бочком протиснулись Фенька со Стешкой. Арина, глядя на сестренок, с трудом сдержала усмешку: все девчачьи хитрости на мордахах аршинными буквицами написаны. Стоят у дверей, мнутся, но при этом видно, что сюда со всех ног бежали, раскраснелись от нетерпения – зудит им чего-то. А сейчас стоят, вздыхают, усиленно корчат Андрею умильные и смущенные рожицы, глазами на него хлопают, носами шмыгают – он уже только что не растекся. Наверняка сейчас что-нибудь попросят. Причем непременно такое, чего им не положено, но очень хочется.

«Вот же поганки – совсем мелкие, а уже научились взрослым вертеть – быстро поняли, что дядька Андрей этим их «страданиям» сопротивляться не в силах! И ведь наверняка он сам понимает, что они хитрят и притворяются. Но все равно подыгрывает и не откажет им… Ох, мужи! Вот так они этих козявок балуют, а потом диву даются – откуда девки ломучие да капризные берутся и жены дурные? Отсюда и берутся, коли их никто вовремя не окоротит! Привыкнут вот так сызмальства, что их ужимки действуют, все им за них прощается и многое позволяется, и потом так же отроками и мужами вертеть пытаются. И сами же потом удивляются: за что оплеухи получают? Мужи и парни-ровесники – не дядьки и отцы, они-то кривлякам потакать не станут. А то, что в этаких малявках умиляет, в повзрослевших девицах смотрится отвратительно. Впрочем, иной муж и во взрослой жене ничего не замечает, особенно, если люба она ему. Это бабам друг друга такими заходами не обмануть!»

– Ну-ка, красавицы, хватит глазки строить! – насмешливо окликнула она сестренок. – Признавайтесь, чего у дядьки Андрея выпросить хотите?

Андрей поглядел на нее с легкой укоризной, а девчонки расстроенно насупились.

– Ну, Арин, ну зачем ты всегда наперед все угадываешь? – обиженно шмыгнула носом Фенька.

– И ничего не угадала! – дернула ее за рукав Стешка. – И ничего мы не выпросить… Просто спросить…

– Так разве я вам запрещаю? – вскинула брови Арина. – Наоборот, говорю – спрашивайте. Это вы в дверях чего-то мнетесь, как не свои.

– Ну так мы у дядьки Андрея про добычу хотели… Ой! – выпалила Фенька и тут же скривилась, так как получила чувствительный тычок от сестры.

– Что? – уже на самом деле удивилась Арина. – Какую-такую добычу?

– Из-за болота которая… Там проволока серебряная… – вздохнула сокрушенно Стешка, окончательно отбрасывая свои хитрости. Видно, младшая сестра своим признанием всю их задумку поломала.

– Какая ещё проволока? И вам-то откуда ведомо, что там вообще должно быть?

Арина всерьез встревожилась: с какой стати девчонки о той добыче вспомнили, да и откуда они знать могут, что там есть? Она сама понятия не имела, что именно передал Корней для Андрея. Нет, скотина да рухлядь, которой сразу требовалось в хозяйстве место найти – это одно. А вот серебро… Была среди прочего шкатулка, как раз вроде бы с ним. Но она ее, даже не приоткрыв, сразу же прибрала в сундук подальше, да и забыла – не до нее. Хотя надо было Андрею хотя бы сказать, конечно. Когда навалилось всё сразу, такие мелочи из головы вылетели.

«Неужели девчонки тайком залезли? Тогда совсем не дело – за такое придется их наказать так, чтобы на всю жизнь запомнили! И Андрея тут нельзя слушать – он-то за них еще заступаться вздумает! Вон, по глазам видно, уже и это спустить им готов!»

– Да у всех, кто за болото ходил, есть!.. – поспешно затараторили сестренки, перебивая друг друга.

– Любава слышала, как дядька Макар тетке Вере сказывал…

– Всем поровну поделили…

– Думали просто переплавить, а она!..

– Ага! А Кузнечик умеет…

– Он бабочку сделал боярыне показать. И сережки Любаве та-а-акие…

– Как живые. Только не тают… И нам обещал…

И закончили хором:

– Там ее совсем чуточку надо!

Вот теперь Арина уже ничего не понимала. Ну, кроме того, что сестренки тайком в вещах не рылись, и заподозрила она их в этом напрасно. А вот остальное требовало прояснения, да и Андрей заинтересовался всерьез. Пришлось вспоминать, в каком сундуке она ту шкатулку припрятала. Хорошо, Арина не стала отправлять обратно часть вещей, а оставила их в тереме, раз уж они всей семьёй в крепости остались, а не вернулись в дом на посаде вместе с холопами, дедом Семёном и Ульяной. Нашёлся и этот сундук. Шкатулка лежала в самом низу – сама ее туда пристроила поглубже.

И впрямь, в шкатулке среди прочего обнаружился моток серебряной проволоки – тонкой, словно льняная нить. Как стало понятно из ответов сестренок на Аринины уточняющие вопросы, эту проволоку между ратниками просто поделили поровну – на каждую долю довеском, потому что куда ее такую приспособить, никто не знал. Кое-кто, наверное, уже в слиток переплавил, а кто и так оставил – серебро, оно серебро и есть. Кто и зачем потратил немалые силы и умение, чтобы вытянуть его в нить (а нашли той проволоки, похоже, прилично, раз всем по хорошему моточку досталось), никого особенно не заинтересовало. Главное, что себе от нее пользы ратнинцы не видели, кроме как той, что можно будет по весу серебром на торгу с купцами рассчитываться.

Вот и Макару, как и всем остальным, такой моток достался в той доле, что наставникам с похода полагалась. А Тимка, благодаря такой же проволоке, что кто-то из наставников принес в переплавку, в самый первый день в крепости отличился – починил Анькины сережки, да так, что у всех девок засвербело и себе такое же получить.

Эту историю Арина совершенно пропустила и услышала сейчас впервые. И неудивительно: почти сразу же после этого в крепость примчался гонец из Ратного с известием о находниках – тут уже всем стало не до сережек, да и потом забот хватало. Даже боярыня Анна, похоже, забыла, что велела Тимке показать свое умение. Или не забыла, но решила, что пока не к спеху, ибо других, неотложных, дел полно.

Тем более, что и Лавр, и Кузька, способные дать оценку умению мальчишки, (который, как ни крути, не мастер еще по возрасту, и не подмастерье, а всего лишь ученик), ушли в поход. Правда, перед самым уходом то ли в шутку, то ли всерьез Кузьма велел Тимке в его отсутствие присматривать за кузней, и к тому, что тот там постоянно вертелся, разжигая горн, все уже привыкли. Мальчишка-то не баловством там занимался – делом.

Арина слышала, что ножи он точит хорошо – к нему многие обращались именно за этим, даже Юлька свой инструмент доверяла. А вот если кому что по хозяйству из кузнечного дела требовалось – на это у плотников кузнец имелся, Мудила, к нему и шли при нужде, но у того своя кузня оборудована, за крепостными стенами, возле лесопилки.

То, что младший девичий десяток и прочие ребятишки, включая Прошку и Красаву с Савушкой, в свободное время в кузне вместе с Тимкой частенько крутятся, тоже никого не удивляло, но чем они там все заняты, до поры до времени никто из взрослых толком не знал.

Сам же Тимка, оказывается, наказ боярыни показать свое умение не забыл, но вот способ его исполнить нашел не сразу. Моток серебряной проволоки, потребной ему для работы – все-таки не простой кусок железа. Тот, с помощью которого он починил сережку, Кузьма с помощниками перед своим уходом прибрали куда-то – может и хозяину вернули, так как переплавить не успели.

Серебряных сережек тоже больше взять негде было – к взрослым девкам из-за того, что им теперь приходилось и работать по хозяйству, и учиться, и караул нести, и раненых развлекать и обихаживать, хоть не подходи – разве что дикими рысями не рявкают, а кто и подзатыльник отвесит, не дослушав. Да и серебряные сережки имелись далеко не у всех – больше медные. А проволоки и вовсе у девок спрашивать не стоило.

Больше всех огорчался Прошка, который к собственному немалому изумлению получил долю с похода, как наставник, но сразу отдал все матери, а та, будучи бабой хозяйственной, уже из проволоки брусков наделала, чтобы удобнее расплачиваться – Прошка сам же по ее просьбе и ходил в Ратном с этим к Лавру.

Хорошо, Любава случайно подслушала разговор родителей, когда они обсуждали, как бы серебро переплавить. Вот тогда-то они с Тимкой и смогли уломать Верку дать ему хоть немножко, чтобы он смог показать боярыне своё умение. Тем более, все равно собрались переплавлять: что бы там отрок ни сделал, серебро-то серебром останется, никуда не денется, и, если изделие выйдет неудачным, то переплавить его ничуть не труднее, чем проволоку.

Верка выдала – совсем чуть-чуть, как уверяли девчонки, но и этого Тимке хватило с избытком. Всего через пару дней он сделал из малого кусочка чудо невиданное – бабочку. Фенька со Стешкой аж захлебывались от восторга, когда рассказывали – только что не летает, мол.

Но мало того – после этой работы проволока у Кузнечика еще осталась, и он, совсем шутя, прямо на глазах у изумленных девчонок, и без того ошалевших от явившейся им невиданной красоты, смастерил из остатков сережки для Любавы – в виде снежинок. Лежит на ладони чудо, кажется, дыхни – и растают. Ан нет!

Вот эти-то «снежинки» Феньку со Стешкой и добили. Ну ладно, бабочка – сложная работа, наверное, но тут! Прямо при них сделал! Из такого кусочка серебра, что не хватит лепешку медовую на торгу купить, получились сережки, от которых дух захватывает. Елька чуть не заплакала – ей-то и проволоки не у кого попросить, пока братья в походе, а сестренки сообразили – слышали же, что дядьке Андрею тоже долю привезли, значит, и у него серебро может быть… Оставалось только выпросить. Ну, совсем же чуточку надо! За этим и примчались.

Арина не слишком поверила восторгам девчонок, но посмотреть на эту невидаль надо было непременно. Никогда она не слышала о том, чтобы из одной серебряной проволоки что-то делалось, а уж в украшениях-то с детства разбиралась. Матушка покойная толк знала, да и муж потом привозил – вон, хотя бы ожерелье ее. Но и оно не из проволоки сделано.

Видела она узоры, на пластину напаянные, вроде того, что описывали малявки – тонкая работа, красиво очень. Издалека привозили купцы. Но чтобы так, без всякой основы, из одной только проволоки? И кто? Мальчишка же совсем – двенадцать лет всего минуло…

К ее удивлению, Андрей слушал рассказ девчонок с немалым интересом и тоже пожелал поглядеть. Ну, и проволоку с собой прихватил. У Арины вначале даже радостная мысль мелькнула: «Неужто мне что-то заказать догадается?.. Ведь если попрошу – сделает, конечно, но то дорого, что сам!..», но приглядевшись к нему повнимательнее, разочарованно вздохнула про себя: «Нет, не похоже. Что-то другое его заинтересовало…»

В кузне, кроме самого Тимки, обнаружился весь младший девичий десяток в полном составе, трое мальчишек из Сенькиных, и в дополнение к ним – Прошка.

Появление Арины, а тем более вошедшего следом за ней Андрея, вызвало легкий переполох среди этих ценителей Тимкиного мастерства. Арина перехватила несколько укоризненных взглядов в сторону сестренок: появления наставников тут не ждали. Прошка, поздоровавшись, поспешно куда-то засобирался, мальчишки из Сенькиного десятка вспомнили, что забежали по делу – ножи принесли наточить, и быстро исчезли за дверью. Засмущавшиеся девчонки из младшего девичьего (из них только Елька не слишком заробела и радостно встретила появление дядьки Андрея), судя по их физиономиям, и рады были бы тоже смыться вслед за отроками, но с ходу придумать предлога не сумели, а потому так и остались стоять, сбившись в кучку возле двери.

Сестренки не преувеличивали: то, что сотворил Кузнечик, и впрямь заслуживало всех их восторгов. Бабочка, которую Тимка протянул Арине на раскрытой ладони, заставила ее затаить дыхание и непроизвольно замереть в не меньшем, чем девчонки, обалдении – такого чуда она не ожидала. Да и не видела никогда ничего подобного. То, что это вышло из-под рук двенадцатилетнего мальчишки, просто в голове не укладывалось. Похожие на паутинку серебряные нити, словно вывязанные крючком в затейливое кружево, застыли в воздухе. Дунь – и полетит… Даже в руки это диво было страшно взять, так и казалось – сейчас сомнется от неловкого движения.

– Что это? – вопрос вырвался у нее непроизвольно, просто от удивления. Но Тимка ответил, как понял.

– Брошка. Ну, как фибула, к одежде цепляется, только там булавка еще защелкивается, вот за этот крючочек.

Он совершенно бестрепетно взял чудо-бабочку за крыло и перевернул, показывая, как закалывать и цеплять тонкую иголку. И вдруг протянул ее Арине:

– На, сама посмотри. Не уколись только, острая.

Арина, боясь неловким движением повредить невесомую вещицу, подставила ладонь, поймала на нее бабочку и вынесла на улицу, чтобы рассмотреть ее получше при дневном свете. Осенний день выдался облачным, но именно в тот момент, когда она появилась на пороге с фигуркой на ладони, солнце, словно тоже заинтересовавшееся невиданным мастерством, выглянуло в прогал между тучами и заиграло на серебряных нитях так, что и впрямь показалось – бабочка ожила и сейчас взлетит!

– Господи, красота-то какая! – выдохнула Арина, не в силах оторвать взгляд от удивительной броши, как ее назвал Тимка. А он стоял в дверях кузни и смотрел на этот бабий восторг с мальчишечьим, немного напускным, снисходительным недоумением, хотя и чувствовалось, что такая оценка его работы ему чрезвычайно польстила.

Арина бы еще долго могла любоваться этим кружевным волшебством, но перехватила взгляд Андрея, вернувший ее к реальности. Андрей глядел на серебряное чудо у нее в руке серьезно и заинтересованно, хотя мужи к бабьим безделушкам обычно такого интереса не проявляют. Ее потрясенного восторга он явно не разделял, и в его глазах читалось скорее озабоченное внимание.

Арина с легким вздохом оторвалась от любования бабочкой и повернулась к мастеру.

– Ты еще что-то такое же сделать сможешь? Девчонки про снежинки говорили…

– А! Это-то просто, – Тимка поискал глазами Любаву. – Вон, у Любавы в ушах уже. А это… – он кивнул на бабочку. – Тут главное – рисунок придумать. Нарисовать-то сложнее, чем потом делать, – признался он с легким вздохом. – Я этот по памяти быстро нарисовал, а свое придумывать еще не пробовал… Вообще-то я из проволоки почти всё могу сделать. Если хорошая проволока есть.

– Найдется, – кивнула Арина, уже не сомневаясь, что надо немедленно показать это Анне. – Ну-ка, Еля, зови-ка скорее сюда боярыню. Она это непременно должна увидеть. А проволоку сам вытянуть сможешь? – обернулась она к Тимке.

– Смогу, – уверенно кивнул мальчишка. Впрочем, нет, не мальчишка – Мастер. – У меня дедовы валки есть. Было бы серебро.

– Вот такое пойдёт? – Арина вытянула руку, показывая ему серебряное зарукавье. – На сколько его хватит?

– У-у-у-й…. на много. Это ж пластина, а из проволоки по размеру раз в пять больше получится. Можно даже гарнитур сделать. Но его лучше с камнями каким-нибудь.

– С камнями, говоришь? Будет тебе с камнями. Еля, зови боярыню!

Глава 7

Анна уже почти забыла про историю с сережками. Вернее, даже не забыла, а просто отодвинула куда-то на задворки памяти: тут бы вначале с неотложными делами управиться – чтоб этим треклятым находникам никогда домой не вернуться! Да и не верилось, что Тимофей, в его-то возрасте, многому обучен, хотя мальчишка явно способный, и его умение Лисовинам, безусловно, пригодится. Когда-нибудь.

Недаром же Кузьма перед уходом именно ему свою кузню доверил, вот боярыня и наставники и не возражали – пусть найдёныш там сейчас хозяйничает. Не бездельничает же – ножи вон точил, говорят, так, что сами потом режут – Плава только нахваливала.

«Вот вернется Лавр, пусть он с ним тогда и займется. Выучится, хороший мастер получится, Кузьке помощник. Тем более, Аринин крестник – свой, считай, лисовиновский. Арина хоть и не венчана еще с Андреем, но с ними уже и так все ясно. Самому Андрею пока ещё до Княжьего погоста не добраться, так что придётся ждать, пока в Ратное пришлют замену покойному отцу Михаилу. В том, что задержка только за этим, никто уже не сомневается. Даже он сам, слава тебе Господи – дошло, наконец!

Про Верку и говорить нечего: приняла мальчишку за долгожданного сына и расцвела, будто и впрямь сама его родила.

…А Тимофею потом можно поручить и еще какие-нибудь украшения обновить так же, как Анькины сережки. И будут у моих девок в Турове не только платья невиданные, кружева княжеские, но и украшения хоть куда…

Ладно, боярыня, помечтала и хватит. О другом надо думать: запасов на зиму много не бывает, а Филимон хоть и опытен, хоть и ни в чём его не упрекнёшь, но здоровье-то… Не надорвался бы в воеводах…»

А тут ещё и ратнинские бабы забот подкинули – даром что после вразумления Дарёны Анна старалась не вмешиваться в то, что происходит на лисовиновском подворье. С хозяйством-то Листвяна сама вполне управлялась, тем более что Дарену спровадили на новые выселки – там тоже пригляд требовался. Самое дело для бывшей большухи: она там полная хозяйка и, говорили, порядок держит строго – никто пикнуть не смеет.

«За все, похоже, оттягивается. Ну и пусть свою душеньку потешит – зато новая лисовиновская весь споро обустраивается, мы с Листвяной туда можем сами и не ездить – найдется, кого с поручением послать, если что потребуется – и пусть только попробует не выполнить! Но Дарена не дура, ей одного раза за глаза хватило, теперь и пробовать не станет. А попробует – Листвяна и без меня управится».

Ключница и впрямь уверенно правила немалым ратнинским хозяйством Лисовинов, сняв груз с Анны. При этом она и Татьяну в дальний угол не задвигала, а, напротив, подчеркнуто именовала боярыней и других к этому быстро приучила. Ну, и чересчур резвых молодух окоротила: теперь никому и в голову не пришло бы пренебрежительно отмахнуться от жены Лавра. Хотя с делами и просьбами все шли к Листе.

Но это касалось дел внутренних, лисовиновских, а вот когда речь зашла уже обо всём селе, Листвяна попросила совета боярыни.

«И правильно сделала! Хорошо, сразу сообразила, что силой ничего не решишь, а вопрос не простой. И непонятно, с какой стороны за него ухватиться…»

Анна выбралась в Ратное впервые с того момента, как сотня ушла в поход – раньше недосуг было. Но душа тянула: посмотреть, что делается в усадьбе после нападения находников, погибших односельчан помянуть – они же не только Ратное защищали, но и крепость тоже. Могиле отца Михаила поклониться – не чужим человеком он ей был, много лет и утешал, и наставлял. И в церкви помолиться перед иконами. Хоть и нет священника в Ратном, но храм-то остался.

Вот с церковью и случилась незадача… Вернее, не с церковью, а с Улькой – холопкой, которую Корней приставил убираться в храме и в доме священника. После нападения ляхов в суматохе про нее все забыли напрочь, а она так в каморке при церкви и осталась – вначале отцу Симону прислуживала, потом просто поддерживала порядок, прибиралась там и горевала по отцу Михаилу.

Как оказалось, девчонка при этом ничего не ела и почти не спала – только молилась, как потом у неё выяснили – пост, говорит, держала. Ну и чуть не уморила себя. Очень уж она привязалась к погибшему священнику. Оно и понятно: сирота, в Куньем жила в холопках с самого рождения, никогда слова доброго не слышала. Отец Михаил всех детей любил, а Ульку ещё и жалел: не то что наказать или обидеть – голоса ни разу не повысил, даже когда она по незнанию или от излишнего усердия делала что-то не так. Ну и наставлял её, разумеется.

Вот только результат такого отношения самого отца Михаила, останься он жив, изумил бы не на шутку. Девчонка не только прониклась верой Христовой, но и влюбилась в священника без памяти. Непонятно, чего в её чувствах было больше: то ли пыла недавней язычницы, узревшей свет истинной веры, то ли благодарности спасённого из проруби избитого щенка. Вряд ли там было что-то от плотской страсти, ибо Улька смотрела на отца Михаила, как на икону.

С его смертью жизнь для девчонки кончилась. О чём уж она думала, почему не подошла за советом и утешением к отцу Симону, прожившему в Ратном не менее недели, – бог весть. Но на второй день после отъезда священника Ульку буквально из петли вынула Алена. Вдова зашла в пристройку при церкви, чтобы прибраться да закрыть её до появления нового жильца – приедет же когда-нибудь новый священник из Турова, не оставят их без пастыря.

Алена тоже горевала по отцу Михаилу, как по родному, но при виде того непотребства, что чуть не отчудила дурная девка, разъярилась не на шутку: это ж надо было додуматься так опоганить церковь и жилище священника! А потому едва не прибила спасенную, приложив ее оплеухой так, что пришлось звать Настену – приводить дуру в чувство. Сама же Алена, испугавшись содеянного, Ульку потом и выхаживала.

Заодно растолковала ей и про грех самоубийства, и тем более про осквернение Божьего храма. Алёне вторила Настёна – она хоть и была язычницей, но добровольную смерть почитала не меньшим преступлением, чем христиане. Алёна предположила, что это сам отец Михаил с того света подсказал ей пойти в церковь как раз в нужный момент, чтобы не дать свершиться непоправимому. Мало того, что самоубийство осквернило бы церковь – оно навечно погубило бы душу самой Ульки, что отцу Михаилу, как её пастырю, на том свете обернулось бы великим бесчестьем и поношением, дескать, плохо он её учил и не тому, чему надобно.

Алёна с Настёной призвали Листвяну – решать, что делать с холопкой. А кого же еще? Корнея нет, Анна в крепости, Татьяне ни до чего дела нет, она от переездов в крепость и обратно еле-еле пришла в себя, а кто в усадьбе настоящая хозяйка, уже ни для кого секретом не являлось. Ключница вначале взъярилась: высечь дуру, чтоб кожа со спины лоскутами сошла, и на самой черной работе продыху не давать, чтобы глупостями себе голову не забивала!

Но тут Улька, осознавшая, наконец, какое преступление чуть не совершила, смиренно пала в ноги, прося как милости не прощения, а напротив, именно такого наказания, чтобы грех свой хоть частично искупить. Только об одном умоляла: дозволить ей ночевать после работы в прежнем месте – при церкви, ибо почитала молитву перед иконами более действенной. Грех-то тяжкий отмаливать надо, и присмотр все равно там нужен. Тут уже и Алена, как женщина чувствительная и добрая, несмотря на стати и характер, умилилась такой неожиданной кротости и заступилась за Ульку.

Листвяна пожала плечами, ограничилась умеренной поркой – «для вразумления», к работам приставила, но ночевать при церкви и убираться в ней же позволила. За время жизни в Ратном она уже поняла, что в дела христианские лучше с разбега не соваться: к вопросам веры и сам Корней серьезно подходил, и остальным спуску не давал. А потому уважила неизвестно откуда взявшееся благочестие девки – не во вред же оно. К тому же вернётся Корней из похода – непременно спросит, почему нарушили его распоряжение, да и Аристарх велел церковь в порядке содержать: нового священника рано или поздно всё равно в Ратное пришлют.

В общем, вроде бы все разрешилось ко всеобщему удовлетворению, но история неожиданно получила дальнейшее развитие. Улька, оставшаяся жить в чуланчике при церкви, больше никаких глупостей не творила, работала исправно, правда, молилась чуть не ночи напролёт и еще наотрез отказалась есть мясное и молочное. Голоса её почти не слышали, любой укор или брань девка сносила терпеливо и покорно, а за наказания только благодарила да улыбалась благостно. В общем, на Ульку все махнули рукой, мол, блаженная, и бог с ней. Пусть.

Но вскоре поползли слухи, что ей стал сниться покойный отец Михаил и во сне наставлял её, молитвы вместе с ней читал. Вначале Улька про это рассказала Алене, так как та после несостоявшегося самоубийства за ней приглядывала: мол, во сне батюшка иной раз и прихожан своих поминает. Вот Алену почему-то аж три ночи подряд – потому Улька ей и сказала. Дескать, ничего особенного, просто повторял: «вдовица Алена, да вдовица Алена» – и все. И еще притчу о блудном сыне рассказывал. Алена всполошилась и задумалась, к чему бы это. А на следующий день, как по заказу – явился из крепости Сучок, который не сумел после нападения ляхов навестить свою зазнобу сразу же.

Пораженная до глубины души таким совпадением, Алена поделилась им с бабами у колодца. Историю услышала Варвара с товарками и немедленно разнесла ее по Ратному, привычно и со знанием дела обогатив по пути новыми подробностями. Не то чтобы ей все сразу поверили: Варьку и ее таланты по части художественного трепа в Ратном хорошо знали, – но все равно задумались. Тем более Алена сам факт «предсказания от Ульки» всем интересующимся охотно подтверждала.

А ведь у ратнинских баб мужья и сыновья в поход ушли, и о них известий никаких нет. Когда день и ночь грызёт тревога за близких, женщины за любую соломинку цепляются. А вдруг и впрямь отец Михаил, которого в Ратном многие почитали почти за святого, с того света богомольной холопке вещает? Все же знают, что сны не просто так снятся. И потянулись бабоньки к Ульке в надежде на дальнейшие предсказания от отца Михаила.

Впрочем, особых откровений девка не изрекала, просто пересказывала все, что запоминала из своих снов. Как умела, так и пересказывала. То, что запомнила. А бабы уж сами искали этому толкование и объяснение. Может быть, и надоело бы им вскорости такое занятие, но тут случилось еще одно событие, которое само по себе незамеченным остаться никак не могло: в Ратное за каким-то делом явилась Верка. И, как у нее было теперь заведено, почти сразу же отправилась к колодцу, тем более что на этот раз новости у Говорухи для всех подруг и противниц были припасены просто сногшибательные.

– Ну что? Говорила я вам? – ещё издалека поприветствовала она судачивших у колодца баб. – Снято проклятие-то! Теперь точно – снято. И Андрюха нашими молитвами на поправку пошёл, и сына нам с Макаром Богородица послала. Она, не иначе! – и размашисто перекрестилась.

– Да ладно тебе брехать, Верка! Когда это ты родить-то успела? – насмешливо фыркнула Варвара. – Али сейчас в тягостях? И кто тебе про сына-то предсказал, сам Андрюха Немой, что ли?

– А ты маво кума не задевай! Мне-то он теперь, может, и Андрюха, а остальным – Андрей Кириллович! – торжествующе провозгласила Верка, наслаждаясь моментом.

Дошло не до всех и не сразу.

– Вер, да когда ты сына-то успела?.. – кто-то из баб попытался вернуться к выяснениям подробностей с «рождением» ребенка у не ходившей на сносях Говорухи (ну да, она в крепости жила, но не полгода же! Уж сто раз бы узнали, коли родила…), но ее немедленно перебила зашедшаяся от возмущения Варвара:

– Ку-у-ум? Верка, ну ты ври, да не завирайся! Это когда это ты ухитрилась к Немому в кумы проскользнуть?

– А вот тогда! – Верка радостно уперла руки в бока и победоносно, как полководец поле боя с поверженными вражьими сотнями, обвела взглядом присутствующих. – Сын у нас теперь с Макаром есть! Приемный. Тимофей. Макар мой ему отец крестный, а Андреева Арина – крестная. Значит, и с самим Андрюхой мы кумовья! Не верите – у тетки Беляны поспрошайте. Дядька Аристарх сам Макара с Ариной в крестные уговорил!

Над колодцем, наверное, впервые за все время его существования повисла гнетущая и густая, как кисель, тишина. Варька так и застыла с приоткрытым ртом, сраженная наповал, не хуже, чем у лавки при памятном скандале с Ариной, а остальные бабы растерянно переглядывались, пытаясь осознать услышанное.

Но всеобщее замешательство продлилось недолго. Где-то за тыном с громким карканьем взлетели вспугнутые неведомо чем вороны, залаяла собака из-за забора, и одна из Веркиных снох спросила слегка осипшим, вероятно, от нахлынувших на нее чувств, голосом:

– Вер, так это что, мы теперь Лисовинам родня, получается?..

– А то! Разве ж я не сказала? – с великолепным недоумением пожала Верка плечами. – Извиняй, Клавка, значит, запамятовала…

У этого события вскоре обнаружилось два серьезных последствия: во-первых, замолчала и похудела от расстройства Варька, во-вторых, кто-то из баб вспомнил, что уже три дня «отец Михаил» Улькиными устами вещал, кроме всего прочего, про некоего сына, который появится из ничего и возвеличит свою мать.

Улька и вправду что-то вроде того говорила. Она пересказывала свои сны весьма сумбурно и косноязычно, что никого не удивляло: недавняя лесовичка так и не научилась грамоте и молитвы запоминала с трудом, а что ей там снилось – и вовсе одному Богу ведомо. Все, разумеется, восприняли ее слова, как пересказ проповеди про рождение Иисуса, но вот теперь получалось, что это она так про приемного Веркиного сына им толковала?

Кто-то вспомнил, что и Веркино имя она упоминала. Вроде бы. Ну, во всяком случае, про Веру что-то точно говорила. Кое-кто и про Тимофея расслышал. Короче – понеслось. А когда из-под Пинска привезли раненых и те рассказали о страшном бое, в котором погибло немало отроков, само собой разумеется, многие вспомнили, как Улька несколько раз за последнее время поминала «кровь младенцев» и «битву света с тьмой».

Короче, холопка Улька в Ратном совершенно неожиданно стала фигурой значимой и многими почитаемой, так что даже Аристарх счел нужным поговорить про нее с Листвяной, а та, соответственно, с приехавшей Анной.

– Аристарх мне сказал: следить, чтоб она какой дури не несла, – недобро усмехнулась Листвяна. – Пусть только попробует! Прослежу, конечно…

– Да, может, и правда, ей видения… – с сомнением пожала плечами Анна. – Юродивые, бывает, пророчествуют… Хотя… почему именно Улька? Аристарх прав – выпороть ее и заставить молчать недолго, но если ее слушают…

– Если бы только слушали… Эти дуры подарки ей несут. Она отказывается принимать, так они мне да Татьяне суют, – развела Листвяна руками. – Мол, чтобы Улька отца Михаила про них спросила… А она, похоже, просто умом тронулась – не в себе девка. Да и не говорит она ничего такого – я нарочно с ними там сидела, слушала. Просто несет все подряд, что вспомнит из проповедей. Только перевирает их на свой лад. Бабы сами потом додумывают, как ее слова приложить к уже случившемуся. Она за один раз столько всего наговорит – там чего хочешь, то и услышишь. Я ее от всех дел по хозяйству освободила, не велика помощь с ее работы. Велела только за церковью присматривать да за кладбищем – могилки блюсти. Ну и бабам нашим следить наказала, чтобы не уморила себя голодом по дурости. Появится поп новый – пусть он и решает тогда, что с ней делать.

Уехала Анна с тяжелым чувством. Больше всего ее угнетало ощущение, что Листвяна права! Ну не может быть Улька пророчицей, никак не может! Но, с другой стороны, сны про отца Михаила она, похоже, и правда видит?

«Алена сама говорила: как толкнул ее кто, все бросила и в пустую церковь разве что не бегом побежала. Хорошо, пришла вовремя – успела девку из петли вытащить. А Улька, может, не умом тронулась, а истинное просветление у нее? Поди тут пойми… В Турове юродивые тоже на первый взгляд бесноватыми кажутся… Нет, Анька, не боярское это дело – тут священник решать должен. Подождём, пока нам из Турова вместо покойного отца Михаила нового пришлют, вот пусть он и разбирается. А у меня и своих забот полон рот».

Когда Елька примчалась к Анне и потащила за собой в кузню, посмотреть чего-то там, что сделал Кузнечик, боярыня только досадливо поморщилась – ну, не до того ей сейчас! Но дочь сказала, что и Арина ее просила прийти, и Андрей там ждет. Присутствие Андрея заставило Анну поторопиться: мужи бабьими безделушками редко интересуются, значит, и впрямь что-то важное.

Окончательно Анна убедилась в том, что не напрасно оторвалась от дел, когда заметила Макара, подходившего к кузне: и крестного отца сочли нужным позвать. За ним, разумеется, и Верка поспешала – ну как же без нее обойдется, коли речь зашла о её приёмыше!

Подойдя к дверям кузни, Анна застала их за разглядыванием чего-то, что держала в руках Арина возле раскрытого оконца. То, что Верка при этом громко ахала и восторгалась, не диво, но и Макар выглядел весьма заинтересованным.

А как взглянула, так и сама в первый миг едва удержалась от восторженного вздоха: похоже было, что серебристая кружевная бабочка вцепилась лапками в палец Арины и распустила крылышки, готовая взлететь… Никогда Анна не видела ничего подобного! Ни у заморских купцов на торгу, ни у купчих, ни у боярынь. Наверное, и у княгини такого не сыщется, хотя тут, конечно, трудно поручиться.

– Не делают такого! Не именно вот эту бабочку, – Арина взглянула на обомлевшую боярыню и продолжила: – а вообще таких вещей. У нас такого умения и не знают – чтобы из одной только проволоки узоры ваять. Нет, на пластинах узор греки, конечно, выкладывают и эмалью, бывает, покрывают. Дорогие вещи получаются, тяжелые, но чтоб вот так, как пух на одуванчике?.. Никогда не видела. И в Турове такого тоже никто не видел… Фома бы мне сказал…

Анна смотрела на стоящего в сторонке мальчишку, который, кажется, и не понимал даже, каким искусством владеет, а мысли сами в голове метались:

«Нет, надо же! Вот это? Малец сопливый сделал? Сам?!

Господи, так бы и смотрела, не отрываясь! Только куда же такое чудо приспособить? Ведь не ко всякому наряду подойдет… Разве что Аринину накидку заколоть? Вот! Именно! Надо непременно примерить и Софье показать…

Но если он такое за пару дней сделал, то, значит, к Турову может всем нашим девкам… И фибулы такие, и серьги… Если к платьям и кружевам еще и это диво… И княгине, княгине непременно в подарок! Если ей понравится… Ой, да кому оно не понравится!.. Тут же озолотиться можно!

Стой, Анька, выдохни и успокойся! Не спеши, тут как с кружевами, вдумчиво надо. Угу, вдумчиво… Ты на Верку глянь – до чего она додумается? Излишним рвением только испортит всё. Ну, ладно, в конце концов, подскажем, но вот хватит ли у них сил такое дело поднять? Ой, вряд ли… Опять же, Арина Тимке крёстная, а её в род давно приняли… Так что не обойтись им без Лисовинов. А как – договоримся, чай, не чужие.

…Ведь невесомая совсем – значит, серебра пошло всего ничего, меньше, чем за ленту на торгу заплатить. Стоить же такое может дороже каменьев – ни у кого и близко похожего нет! – а у нас будет. Так, проволоку из Ратного всю сюда заберу. Хорошо, Лавру с Кузьмой недосуг было её переплавлять. Надеюсь, и прочие, кому досталось, не переплавили еще. Цены этой проволоке не знают. Корней ругался, дескать, сколько серебра кто-то на баловство извел – и зачем? Была бы железная, хоть кольчуги латать сгодилась бы.

Вот мы у них эту проволоку по цене её веса и выкупим. Они бы ещё и за переплавку её в бруски кузнецам заплатили бы, а мы так купим. Я даже торговаться не стану – нельзя со своими. Всё равно выгоду многократную получим – и приданым для девок, и подарками для нужных людей».

– Так, значит, ты вот это за два дня сделал? – обратилась она, наконец, к самому виновнику переполоха.

– Не-а, дольше. Придумывать же пришлось… – Тимка что-то прикинул про себя. – Мож, неделю, но не целыми днями, а когда время было. А если только работу считать, то два вечера… Один – рисовал на бересте, а второй – делал. Днем-то некогда, – солидно пояснил он. Подумал и добавил: – На большее проволоки всё равно не хватало. И рисовать на бересте неудобно. На бумаге бы…

– Рисовал?.. – Анна с Ариной переглянулись.

Обычай рисовать завел в крепости Мишаня: на занятиях сначала сам простыми фигурками что-то изображал, а потом и отроков приучил. Софья увидела как-то и приноровилась зарисовывать новые узоры для вышивки и кружев – на память и посмотреть, всё ли ладно получится. Раньше-то все узоры из рук в руки передавали, от матери к дочери, от бабки к внучке, как от предков заведено.

Услыхав про рисование, неожиданно заинтересовался и Андрей, подал Арине какой-то знак.

– Рисунок у тебя сохранился? – кивнув Андрею, спросила она Тимку.

– Да вот… – Кузнечик пожал плечами, пошел в дальний конец кузни, вытащил откуда-то свернутую трубочкой бересту, бережно разгладил ее на наковальне и подал Арине. Андрей, а за ним и Макар подошли поближе и внимательно стали разглядывать сделанный стилом четкий рисунок.

Анна, разумеется, в стороне не осталась, полюбопытствовала. Заглянула Арине через плечо и удивилась еще раз: узор сам по себе замечательный, слов нет, но четкие уверенные линии, не робкие и прерывистые, как у Софьи и даже у Мишани, сразу выдавали опытную руку.

«Это ж сколько времени учиться надо, чтобы так уметь! В его-то годы!»

Но больше всего ее удивили цифры и буквы, которыми те линии помечены: совсем такие же, как она видела в записях сына!

«Значит, тому, что Мишаня знает, и впрямь где-то учат! Слава тебе, Господи! Хоть в этом облегчение – не происки нечистого тут, а знания. Пусть редкие – но всё-таки этому можно научиться, как чтению или письму, а не получить неизвестно от кого невесть как…»

– Кто тебя научил так рисовать? – снова задала Тимке вопрос Арина. И снова не от себя, а от Андрея. – Тоже дед?

– Папка. Отец, то есть, – поправился мальчишка, увидев удивленно вскинутые брови боярыни. – И деда тоже. Но ему недосуг всему самому учить – он мастер, – Кузнечик произнес слово «мастер» так, будто боярином повеличал. – А так Фифан учит – и рисовать, и чертить. Он же у нас школу ведет… Да до работы и не допустят, пока чертить не научишься. Узор вначале почувствовать надо, потом уже делать, а то только материал переводить.

– Фифан? Это что за имя такое? Сарацин, что ли? – насторожилась Анна. Если за болотом язычники – одно, это привычное, а если мусульмане?

Но Тимка помотал головой.

– Не-а. Фифан – он грек.

– Грек? Тоже христианин? Феофан, может?

– Так я и говорю – Фифан-грек, – пояснил Тимка. – Его боярин так прозвал, ну и мы тоже. А он злится. Только не сильно. Может и сам обозваться – он умеет обидно. А Фифан да, христианин. Он в Царьграде учился, да сбег.

– Так как же ваш боярин христиан терпит? Он же, я слышала, веру Христову искореняет?

– Боярин? – удивление Кузнечика было совершенно искренним. – Да нет, ему все равно: сам-то он никому не молится. На требы ходит, только жрец говорил – потому что так надо, а не потому, что верит. А так – молись кому хошь, пока это работе не мешает. Вот если кому вера поперек работы станет, тогда да… Ни жрец, ни ещё кто не защитит. Вон, Дамир однажды на башню, где флюгер, влез и по-магометански поутру голосить начал, петухов будить. Так боярин его к себе зазвал. Назад он с сыном тихий приехал, и больше по утрам не кричал. Я так дядьке Аристарху и сказал.

– Так это грек тебя так писать учил?

От Анны не укрылось, что Арина задала вопрос слишком поспешно и, кажется, тоже по требованию Андрея. Впрочем, боярыня и сама уже язык прикусила: если Аристарх спрашивал, ей лезть без надобности.

– Как – так? – Тимка уже понял, кому тут надо отвечать, и перевел взгляд с крестной матери на Андрея.

– Вот! – Арина показала на непонятные записи, сделанные на бересте.

– А-а… Это скоропись, – Тимка коротко глянул на рисунок и пожал плечами. – Быстрей выходит и проще: как слышится, так и пишется. Ну, почти. И слова отдельно пишутся – так их сокращать удобнее.

Андрей удовлетворённо кивнул головой, переглянулся с Макаром, и на этом мужчины, кажется, утратили интерес к происходящему. Боярыня решила, что пора брать дело в свои руки. Что там Андрей для себя выяснял – его дело, но и она услышала, что хотела.

– Значит, так, – Анна повернулась к Арине с Макаром. – Тимофей сирота, так что забота о нем на вас лежит, как крестных. Люди мы тут все свои, родня, теперь, почитай, – краем глаза она заметила, как чуть не поперхнулась, а потом расплылась от удовольствия при этих словах Верка, – так что Тимофея не оставим и не обидим. Но негоже, чтоб такой дар, как у него, по мелочам растрачивался. Да и работа его дорогого стоит.

Бумаги нет, но пергамент я ради такого случая дам, проволоку тоже найдём. К весне надо таких украшений наделать – девкам в приданое и нужным людям подарки. Сможешь? Пошли в пошивочную, – скомандовала она своим помощницам, – надо к платьям прикинуть вместе с Софьей, куда что пойдёт. Заодно и с Веры Софья мерки снимет – давно пора новое платье шить. Как раз к этой бабочке.

Анна повернулась к Тимке:

– Ты же и еще рисунки помнишь? Воинские занятия, разумеется, пропускать нельзя, ими и Кузьма не пренебрегает, но от другой работы мы тебя освободим. Будешь ты у нас теперь мастером-златокузнецом! – поощрительно улыбнулась она Кузнечику. – А к Софье в пошивочную ты забеги, она тебе покажет, что мы там делаем, глядишь, вместе с ней и придумаете ещё что-нибудь.

Анна, предчувствуя, как загорятся глаза Софьи, когда та увидит еще и такое дополнение к нарядам, повернулась, чтобы идти из кузни. Ошалевшая от свалившихся на неё перспектив Верка подхватилась следом, но неожиданно их остановила Арина. Голос у нее был удивленный и несколько растерянный.

– Погоди, боярыня! Не пойдет так…

Анна с недоумением обернулась и уже хотела недовольно одернуть свою помощницу, когда поняла – она опять не от себя, а от Андрея говорит. Он что-то еще объяснял ей жестами, а Арина «слушала» и кивала.

«Но Андрей же всегда только воинскими делами интересовался, в хозяйственные никогда не лез… А сейчас-то чего? И Макар на Андрея, как на спасителя, смотрит, будто не рад за крестника… Чего им не так? Видно же, что Тимке это нравится, его это. Да он на этих бабочках и снежинках столько заработает, сколько они с меча вовек не добудут!

Или опасаются, что он так от воинской стези оторвется? Но ремесло воину не помеха – Лавр-то с Кузькой в походы ходят…»

А Арина уже повернулась к Кузнечику.

– Тима, ты говоришь, это не сложная работа, – указала она на бабочку, которую теперь рассматривала Верка. – А какая тогда сложная? И что бы ты сам сделал, кабы тебе пергамент и проволоки дать побольше?

Андрей согласно кивнул, подтверждая вопрос, и протянул Кузнечику моток проволоки. Тот перевел взгляд с Арины на Андрея, потом посмотрел на Макара и Верку, покосился на Анну, задумался, уставившись куда-то в потолок, посопел, почесал в затылке и, наконец, солидно изрек, явно подражая кому-то:

– Кабы еще камни… – он окинул Арину изучающим взглядом. – Тебе бирюза пойдет. Я тогда гарнитур бы сделал…

– Что? – Это «что» Арина, Анна и Верка произнесли хором.

– Ну, такое… – Тимка повертел руками в воздухе, явно затрудняясь объяснить. – Серьги, ожерелье и кольцо – чтоб все похожее, с одним узором.

У Верки в глазах начинало разгораться нечто непонятное, но, без сомнения, сокрушительное.

«Кабы этот огонь Ратное с окрестностями не подпалил! Она, поди, уже княжьих соболей себе намечтала, не меньше».

Анна закусила губу.

«Так вот почему Арина меня не по имени назвала! Это Андрей обратился к боярыне – за разрешением начать новое дело при Лисовинах. Разрешением для себя, Арины, Макара и Верки – на дело, которое поднимет новых членов рода. А значит, и весь род.

Молодец, Андрей! А я-то за первым попавшимся погналась!.. Только где камни-то взять? Никеша грозился привезти янтарь… Его и на торгу в Турове купить можно, хоть и недёшево. Но это же заказывать надо, ждать, пока кто из Ратного в Туров поедет…

Тпруу! Куда несёшься, Анька? Ты же боярыня! Твоя работа – дела вершить, а делать их другие будут. Не лезь затычкой в каждую бочку – у тебя на то люди есть!»

– Будет тебе бирюза! Погоди, я сейчас! – Арина по-девчоночьи поспешно выскочила из кузни и куда-то умчалась. Андрей стоял с привычным невозмутимым видом, а Анна уже с новым интересом поглядела на Кузнечика. Пока Арина где-то бегала, можно было расспросить парнишку.

– Значит, тебя всему научили? А если поручу тебе делать разные украшения, сам справишься?

– Нет, не всему, – Тимка расстроенно шмыгнул носом. – Меня филиграни недавно учить начали. Да и без помощников трудно.

– Ну, помощников найдем, но их ведь тоже обучить сначала надо… – не ему, а сама себе задумчиво проговорила Анна. Но Тимка ответил:

– Там не трудно. Я научу. Можно даже девок – у некоторых хорошо выходит. Но это по филиграни. А по дереву, конечно, мастеров надо – шкатулку если там сделать, чтоб потом её украсить…

– Ты и этому сможешь научить?

– Ну да. Они же сами не знают, как делать.

Анна недоверчиво поглядела на Кузнечика, но мальчишка смотрел открыто, с некоторым недоумением, словно удивлялся, что приходится объяснять кому-то такие совершенно понятные и само собой разумеющиеся для него вещи.

Верка за его спиной умиленно всхлипнула, сложила руки, воздев глаза куда-то вверх, и молча зашевелила губами – то ли молилась, то ли подсчитывала что-то.

«Значит, серьги, ожерелья, эти, как их… гарнитуры… Хм-м, интересно, а как оно будет выглядеть? И на чём? Я что-то не помню такого – чтобы все украшения с одним узором… Скучно-то не покажется? Ладно, сделает – увидим. …Ха, а ещё ларцы под эти украшения, с тем же узором! Вот такого точно ни у кого нет!

Так, Анька, хватит мечтать! Опять мыслями разлетелась – как бы мимо важного с разгона не проскочить… В конце концов, боярыня ты или прачка? Вспомни, как с кружевами прикидывала, какие можно делать и кому их продавать. Так и тут надо, ведь то же самое. Не всё мужам дела вершить, один раз мы с бабами уже справились, и сейчас получится.

…Только пусть он сначала всё-таки этот гарнитур с камнями Арине сделает, а то шкуру неубитого медведя кроить не годится».

– Вот! – слегка запыхавшаяся Арина (ну, точно бегом бежала!) влетела в кузню и протянула Кузнечику массивные серебряные зарукавья с бирюзой. – Пойдут такие?

Она прищурилась на мальчишку и спросила:

– Не нравятся? Мне тоже… Но камни-то вроде неплохие и немаленькие. А серебро потом на что-нибудь тоже приспособишь.

– Камни еще обтачивать придется, – Тимка повертел в руках украшение, сосредоточенно рассматривая его со всех сторон. – Мне бы хоть одного помощника… Тогда за неделю сделаю, – он кивнул головой. – А из серебра потом ту же проволоку можно протянуть.

Андрей удовлетворенно кивнул, словно именно это и ожидал услышать, и снова требовательно поглядел на Арину.

– Тогда делай, – «перевела» она. Поглядела еще раз на Андрея, покосившегося в сторону замерших в уголке девчонок из младшего девичьего, и добавила, улыбнувшись: – Ну и этим стрекозам заодно. По сережкам.

– …Так ты говоришь, кума, что нет ни у кого такого?

Верка откровенно наслаждалась: и возможностью называть Арину кумой, и восторгами Веи и Плавы, восхищенно рассматривающих бабочку, нарочно принесенную для показа на посиделки на кухне, и тем, что разговор шел про Тимку, которого она уже иначе как «мой сыночек» и не называла.

– Ну, я такого еще не встречала, – осторожно ответила Арина, пожимая плечами. – Ни на торгу, ни чтоб на ком надетое… Но разве же за весь свет поручишься? Коли такие мастера есть и Тимофея кто-то научил, значит, и продавали уже где-то подобное… Хотя странно, что до нас не дошло. Иноземные купцы на торг чего только не везут – иной раз такие диковинки, что и непонятно, из чего оно делалось и для чего надобно, а тут…

– Вот и я удивляюсь, – кивнула Анна. – Но за болотом, сказывали, вообще чудес много. Такого, чего мы тут и не видывали. А продают все куда-то далеко. Вроде бы тамошний боярин самовольно сидит, без княжьей грамоты, а земля-то Туровская. Вот он от людей и таится, потому и не хочет, чтоб узнали, где такое делают. Да и на христиан гонения чинит, – Анна поджала губы. – Какой князь такое потерпит?

«Интересно, а точно ли таится от того, что без дозволения князя там сидит? Или ещё по какой причине?.. Впрочем, не моё это дело – пусть с ним мужи разбираются».

– Так вроде Тимка сказывает, что не сильно-то их гоняют, – встряла Верка. – Они-то с дедом ни от кого и не таились вовсе. И грек еще…

– Так чего они сбежали тогда? – покачала головой Анна. – Может, он и терпел мастеров за их умение. До поры до времени. А теперь и их черед пришел.

– Может, и так, – Верка спорить не была расположена, её сейчас волновал иной вопрос. – Главное, Тимочка мой у нас теперь! И скрываться нам нужды нет! А потому надо расстараться. Девкам да себе сделать чего посложнее, чтоб все рты разинули – это понятно. Но ведь сережек, какие мой сынок девчонкам играючи смастерил, можно воз запасти и на торгу продавать! Он же сказывал, что простенькое даже девки легко научатся. Неужто ему трех али четырех помощников не сыщется?

– Ты где воз серебра наберешь? – усмехнулась Анна. – Для начала проволоку надо бы скупить у тех, кто ее в бруски еще не успел переплавить, – она досадливо поморщилась. – Вот ещё морока – как её выкупать-то? Истинной-то цены ей мы не ведаем.

– А как бабы из-за той проволоки обижались! – хмыкнула Верка. – Ее же на все доли ратников и наставников по весу поделили, никто целиком на свою долю брать не хотел! Вроде как серебро, а что с нее? Сережки да цацки разные – одно, а тут… На торг везти – так неизвестно ещё, захочет ли там кто её по весу брать? Значит, переплавлять надо – морока. Спасибо, Кузьме недосуг было! Но у наставников ее немного. А вот в Ратном…

– Ту, что у Корнея, я возьму – девкам приданое сделать и княгине в подарок, это понятно, – задумчиво покивала Анна. – А вот прочие захотят ли продавать? Были бы мужи дома, Корней с ними договорился бы, а без хозяина не всякая большуха решится серебром распоряжаться. Хозяйка Луки точно не посмеет…

– Па-адумаешь, Лука! Было дело – и с ним торговались! – подбоченилась Верка. – И потом, он у нас не один. Его бабы, ясное дело, не рискнут без него в сундук с серебром залезть, но кое с кем поговорить можно. Да и мужи не все ушли… Аристарх тот же! Пускай потом Лука за упущенную выгоду сам себе бороду на усы наматывает!

– Ты с Аристархом сама договариваться поедешь или Макара своего пошлешь? – насмешливо хмыкнула Вея, оторвавшись, наконец, от разглядывания невиданного украшения и потянувшись за орешками. – Я к тому, что от Макара-то по-свойски за такое поменьше огребешь. Староста и прибить может, чтоб куда не надо нос не совала. Сама знаешь, не любят мужи, когда бабы начинают в их делах распоряжаться…

– А что Аристарх? – Верка прищурилась. – На Аристарха у нас Беляна имеется! Баба она или не баба, огуляй меня бугай! Она тоже до всякой такой красоты охочая. Да и он, чай, не дурак, староста наш. Поймет выгоду-то! Коли за такие вот, как у Любавы моей, сережки проволоки серебряной отдать три к одному, а за вот эту бабочку – и пять к одному, так всё равно потом с лихвой окупится! Такое на торгу продавать один к десяти – дешево.

И даже лучше, коли вначале Беляна его уломает – за старостой и остальные потянутся. Так что жди, Анна Павловна! Сами бабы нам эту проволоку принесут и еще кланяться станут, чтоб взяли! Дай только мне до Ратного добраться…

И впрямь, через несколько дней принаряженная Верка отправилась рано утром в Ратное. На ней красовался новый дорогой платок, сколотый под подбородком той самой бабочкой, светящейся серебряными искрами то ли от лучей неяркого утреннего осеннего солнца, то ли от пышущего в глазах Говорухи пламени, предвещающего нелегкие времена всем ее соперницам у колодца.

Анна поглядывала на разошедшуюся Верку с некоторой тревогой: похоже, от внезапно открывшихся радужных перспектив ту начало разгонять по кочкам и местами заносить.

«Ну, тут главная надежда на Макара: спокойный-то он спокойный, а жену в разум, если что, приведет быстренько. Хотя пока что все Веркины взбрыки идут на пользу делу, а там… Там посмотрим».

Говоруха воротилась из Ратного невероятно довольная собой и только глаза закатывала, когда рассказывала, как все село к ней сбежалось, да как снохи зеленели от зависти и чуть не в ногах валялись, упрашивая зла не поминать да не забывать их – не чужие же. Впрочем, присказку про снох можно было спокойно пропускать мимо ушей: это у Верки была тема вечная и всем давно набившая оскомину. …Как за её телегой чуть не до самых ворот, когда она уезжала, бежали бабы и совали в руки проволоку, да она сама брать не стала – велела с Анной договариваться.

Разумеется, зная Верку и ее недюжинные способности приукрашивать события, Анна не слишком-то поверила всему, что та наговорила. Но баб, похоже, новые украшения и впрямь впечатлили, и по Ратному потянулся слух о небывалом умении мальчишки-златокузнеца.

Те жёны, у кого мужья по какой-то причине не ушли с сотней в поход, сунулись было к ним за разрешением использовать часть серебряной проволоки, которая – надо же! – оказалась вовсе не безделицей, но мужи, как им и положено, от бабьей блажи отмахнулись. Поэтому первым сокрушительное воздействие этого слуха на ратнинцев и серьёзность их намерений неожиданно для Анны подтвердил не кто-нибудь, а старшина плотников, Сучок. Вернувшись в очередной раз от Алены, он пришел к боярыне и с несвойственным ему смущением попросил:

– Того… Этого… Бабочку в завитушках, короче. Или на что хватит. Алена кланялась и просила ей, значит, заказать… Передала все, как сказали – один к пяти чтобы, – и протянул моточек серебряной проволоки, видимо, доставшийся его зазнобе на долю вдовы ратника.

А еще через пару дней заявилась Тонька Лепеха. Уж как она со свекровью договорилась – бог весть. Может быть, та и вправду сама обеспокоилась судьбой внучки. На этот раз Антонина была тиха и скромна, аки голубица. Впрочем, сильное влияние на нее оказала встреча с родной дочерью. Подъехав к берегу, баба окликнула стоящих на том берегу в карауле девок, сразу приметив среди них возвышающуюся надо всеми голову Млавы. А та в ответ, вместо того, чтобы кинуться отвязывать паром, рявкнула на всю реку:

– Без приказа дежурного наставника не положено, маманя! Жди, ща вестового пошлю!

Когда, наконец, Антонина перебралась через реку к воротам крепости, рассмотрела свое чадушко поближе и кинулась к ней, то получила потрясение не менее сильное. Млава, похудевшая почти вполовину – только коса и глаза остались! – в воинском шлеме и с самострелом наперевес похожая на поляницу, категорически воспротивилась объятиям расчувствовавшейся родительницы и пояснила извиняющимся тоном:

– На карауле я, маманя. Не положено… Вот сменюсь, тогда можно.

Анне, принявшей ее в своем «кабинете», Антонина начала кланяться еще от порога, прося не гневаться за то, что нарушила ее приказ. Но ведь дело-то отлагательств не потерпит, и так боялась опоздать, а Луки нет, и когда явятся – неведомо. И вообще, она не сама, её свекровь послала. Если что, так она сразу и уедет.

Выдохнув эту тираду, она бережно развязала привезенный узелок с серебряной проволокой и просила не забыть ее сиротинушку Млавушку и сделать ей в приданное чудные украшения, которых, де, и княгини не носят (тут, вероятно, сказался Веркин безудержный треп у колодца), а она, Антонина, если что еще надо – отдарится. И заплатит, если серебра мало окажется или там каменья потребуются, но это уж когда Лука вернется – пока вот только проволока из вдовьей доли…

В результате это посещение крепости оказалось для Тоньки, не в пример прошлому разу, гораздо приятней. Во-первых, ей отвели горницу в девичьей, освободившейся после переезда девиц в терем – для отдыха и ожидания дочери, во-вторых, накормили в кухне Плавиной стряпней вместе со всеми, а в-третьих, позволили Млаве провести почти полдня с матерью, которую она не видела с того самого памятного всей крепости приезда «с гостинцами».

Уезжала расчувствовавшаяся Антонина, утирая счастливые слезы и беспрестанно крестясь и кланяясь всем встречным наставникам, с благодарностью за добро и ласку. Даже Гаркуну, попавшемуся ей на дороге, поклонилась, чем ввергла того в легкую оторопь. Недавний язычник еще не слишком разбирался в тонкостях новой веры и потому, после некоторых раздумий, похоже, принял это как некий неизвестный ему христианский обычай: почесав в затылке, поклонился и перекрестился в ответ. А потом перекрестил еще и Тоньку – на всякий случай.

А еще спустя несколько дней в крепость явился Аристарх. С непонятной усмешкой оглядел встретившую его у ворот Анну и кивнул, здороваясь:

– А ну-ка, боярыня, покажи мне своего найденыша, а то он у нас всех баб так перебаламутил, что никакого сладу нет. Да, и вели позвать сюда Арину и Верку с Макаром. И бирюльку эту пусть захватит, будь она неладна.

Анна уже давно не пыталась наперед угадывать, чего ждать от старосты; вот и сейчас пойди его пойми – сердится он или одобряет. Но, похоже, Верка и впрямь своей бабочкой немалый переполох там устроила, раз сам пожаловал.

Тем временем Аристарх неспешно направился в сторону кузни. Анне только и оставалось, что следовать за ним и маяться нехорошими предчувствиями.

«Дорогу-то старый хрен и без меня знает, а туда же – веди, боярыня… Ох, не заказ Тимке сделать приехал! Не с моим счастьем…»

– Ну, здрав будь, Тимка Кузнечик. Гляжу, совсем ты тут обжился, – добродушно прогудел от порога староста, еле протиснувшись в дверь кузни.

Тимка не сразу разглядел на свет, кто это лезет к нему в кузню, как медведь в берлогу, и только по голосу узнал гостя, радостно откликнувшись в ответ на приветствие.

– Здрав будь и ты, дядька Аристарх!

Анна не заходила в кузню с того самого дня, когда ее позвала сюда Елька посмотреть на бабочку, и теперь с удивлением обнаружила, что Кузнечик работал не один. Хотя она и помнила разговор про помощников, но не ожидала, что ими окажутся двое увечных отроков. У одного из них не сгибалась нога – хуже, чем у Макара, так что парень ходил с трудом. У второго и вовсе одного глаза не было – вытек. Оба они сидели у окна за столом, которого Анна раньше в кузне не видела, и что-то там делали. При появлении гостей отроки оторвались от своей работы, поднялись, чтобы поклониться пришедшим – еще бы, сам староста к ним пожаловал! И боярыня вместе с ним.

Аристарх тоже заметил помощников: подошел к ним, похмыкал, разглядывая что-то на столе.

– Это что ж – он вас научил? – кивнул староста на Тимку. – Затейливая канитель… А на что она такая надобна?

Анна подошла поближе и с интересом стала разглядывать узор, выложенный на доске из пенькового жгута. Получалось занятно, и незнакомый узор был хорош.

«Софье бы показать – она же не успокоится, пока себе не перерисует. Вот только куда такую разукрашенную доску приладить, не представляю. Если на ней что-то резать, то непременно попортишь. Разве только любоваться?»

А староста уже обернулся к ней, будто мысли подслушал.

– Анюта, глянь-ка. На что оно такое годится? Ты в бабьих забавах больше моего понимать должна.

– Не ведаю, – пожала она плечами. – Разве что на сундук поставить, да любоваться? Но красиво…

– То-то и оно, что красиво, – то ли передразнил, то ли согласился с ней Аристарх. – Арина, ты что скажешь? Верка, а ты чего мнешься? Иди-ка тоже сюда, а то глаза в стороны разбегутся – Макар разлюбит.

Анна и не заметила, что ее помощница уже здесь, а Верка остановилась у входа, но шею вытягивала – старалась оттуда разглядеть, что за новое диво там они рассматривают.

Бабы вертели чудные доски и так, и сяк, но ни к какому решению так и не пришли. Только Арина, приметившая на другом краю стола ещё одну доску, тоже с рисунком, но уже вырезанным по дереву, взяла ее в руки и стала сравнивать с теми, что были со жгутом.

– А вот эту можно как разделочную доску, пожалуй… – с сомнением проговорила она. – Но ножом-то по ней стучать жалко – узор-то какой! А вот это что?.. – и потянулась к небольшому ларцу без крышки. Взяла в руки и ахнула. – Так вот для чего! Это, значит, пенькой просто для пробы, чтобы учиться узор выкладывать и проволоку не запортить?

Она повернулась к Тимке, который молча ждал, к какому решению придут взрослые, не встревая в их разговор: его же не спрашивали.

– Тим, как ты догадался-то пенькой?..

– А как еще учить? – Тимка с недоумением пожал плечами. – Меня тоже так.

Он поглядел на ларец в руках крёстной, искусно отделанный проволокой так, что серебряный узор сливался с резным по капу, словно они составляли единое целое. Подумал и добавил:

– Ну, вообще-то это игрушки… Шкатулка для твоего гарнитура. А на самом деле такой узор по клинкам наносят, – и вздохнул. – Но это мне еще не доверяли…

– По клинкам? – Аристарх взял из рук Арины шкатулку и принялся рассматривать ее с удвоенным вниманием. – Дед тебя и по оружию учил?

– Отец. По клинкам он работал. И Дамир еще – он у нас оружейный мастер. А дед учил всему, что раньше надо. Сначала на песке узор, потом жгутом выкладывать, потом на бумаге, а когда руку набьёшь рисовать твердо – вот тогда по дереву резать доверят. У нас такими досками весь дом завешан, а оружие мне пока не давали. Клинки дорогие и делается каждый долго, а запортить запросто. На клинок вот такой узор, – Тимка покопался в листах бумаги и достал какой-то рисунок. – Деда велел придумать, я придумал, а дома так и не успел нарисовать…

Аристарх взял поданный ему Тимкой лист, развернул и откровенно залюбовался. Даже, кажется, забыл про все остальное. Жаль, ненадолго.

– Хорош клинок будет! – он с некоторым сожалением вернул лист Тимке. – Ну а бабьи цацки, это, значит, как ученье тебе? Но ведь тоже товар ходовой. Дорого шли? Торговали вы ими где? – при этом смотрел староста почему-то на Анну.

«А это уже в мой огород камешек… Как же – заказ решил сделать для Беляны… Раскатила губы! Дура ты, Анька! Ведь подумала же тогда – почему нет этого товара в Турове, раз мастера под боком. Есть, видно, причина и серьезная. Влипли!»

– Торговали? – от этого вопроса Тимка немного растерялся. Подумал и пожал плечами. – Да не знаю я… Забирали куда-то. Может, и продавали… Не самим же мастерам на торг ездить. Ну, иногда и на заказ делали. Как-то раз для жены ярла какого-то боярин велел. Говорил потом – понравилось ей сильно. Тоже гарнитур делали. Я тогда ещё мал был, только шкатулку сам украшал. А эта – тетке Арине. Уже почти готово – камни осталось вставить, да вот крышку закончить…

– Ларец тоже сам?

– Не, по дереву в артели свой мастер есть. И узор он резал – я показал только, как надо. Вот проволоку я сам вбивал. Они еще не могут, – кивнул он на отроков. – Но стараются. У них уже хорошо получается, скоро сами смогут не хуже.

Аристарх задумчиво покосился на отроков, кивнул, отвечая на свои мысли, и снова повернулся к Тимке.

– Ну, полработы дуракам не показывают. Мы не дураки вроде, но все равно – пусть твоя крестная потом сразу все оценит, когда доделаешь. А то ж изведется – и вот оно, и примерить еще нельзя. Опасно баб так дразнить – сон потеряют, а нам плешь проедят, – подмигнул он Тимке. – На-ка тебе лучше гостинец… Твой знакомец передал… – и он протянул мальчишке какой-то маленький горшочек, заткнутый деревянной пробкой. – Сказал, ты поймешь, для чего.

Тимка просиял и принял «гостинец», как будто медовый пряник получил. Откупорил пробку, заглянул внутрь. Потом высыпал чуть-чуть на ладонь и подпрыгнул.

– Ой! Неужели у Фифана получилось?!. Кирька, – закричал он одному из своих помощников, – бросай всё, разогревай печь, до желтого – щас проверим. Он же говорил – получится, а деда еще сомневался… Ой, спасибо, дядька Аристарх! – немного запоздало вспомнил он вежество и просительно посмотрел на старосту. – Можно? Я проверить только…

Аристарх поощрительно кивнул:

– Проверяй. Мне тоже интересно поглядеть, чего ради я тут по лесу бегаю, как молодой дурень… Долго проверять-то будешь?

– Не, быстро… Ща печь распалится только…

«Ну что, Анюта, опять вляпалась? Не спросил бы Андрей про «что посложнее», так и ахала бы над серёжками! Увидела, что под нос сунули, и счастлива до визга, а вперёд да по сторонам посмотреть не удосужилась.

По сторонам… Ой, мама!.. Анька, да когда ж ты перестанешь по-бабски мыслить?! Опять, как сорока, позарилась на внешнюю красоту да необычность – а что за этой красотой может стоять, и в голову не пришло прикинуть! Ну что бы тебе задуматься, отчего никто про такое умение не слыхивал! Чай, за болотом не дурнее тебя люди живут – а ведь не завалили хотя бы туровский торг своим товаром. Да что там туровский – вообще нигде такого не видели. ВООБЩЕ! И не позарились на возможную прибыль, как бы она велика не была…

Ты же сама дочь купеческая, знаешь, что такое возможно, только если та прибыль рука об руку со смертью ходит… Ох, Царица Небесная, спаси и сохрани! Ладно, сама дура-баба – но мальчонку-то во что втравили? От кого и от чего они с дедом убегали? В самом ли деле от гонений на христиан, или им там что пострашнее грозило?

…Ну, держись, боярыня, сейчас Аристарх тебе всё объяснит… Подробно да с приговорами… То-то он такой добрый сегодня».

Пока один из отроков по его поручению раздувал горн, Тимка извлек откуда-то небольшой литой цветок из серебра – не больше ногтя размером, видно, заготовленное на что-то украшение. Отсыпал в малую плошечку немного порошка из заветного кувшинчика, смочил его водой и осторожно деревянной палочкой нанес получившуюся смесь на заготовку. Подержал возле огня, дожидаясь пока высохнет и покроет все темной коркой, а потом на чем-то, похожем на лопатку, сунул в самый жар.

В кузне на некоторое время воцарилась тишина. Все, даже Аристарх, с неподдельным интересом ожидали, что же получится. Отроки, не осмеливаясь пролезть вперед старших, тянули шеи, как гуси. Тимка внимательно следил, что происходит на огне с его заготовкой, хотя Анне казалось, что и разглядеть-то там ничего невозможно – раскалилось все до красного. Огонь и огонь.

– Ага, эмаль оплавилась! – Кузнечик бережно вытащил из огня свое изделие и осторожно водрузил его на наковальню. – Ща – остыть должно только… – пояснил он зрителям.

Пока что ничего, кроме красного цвета, – причем нашлепка из мази была еще и грязноватого оттенка – Анна не заметила. Но постепенно изделие начало остывать, серебро становилось похожим на серебро, а то, что Тимка назвал эмалью, вначале поменяло цвет. Потом стало светлеть, и… изнутри проступил серебряный рисунок цветка – выгравированные прожилочки заиграли через прозрачную глазурь!

– Вот! – Тимка торжествующе оглядел присутствующих. – Прозрачная! У всех глухая, а у нас теперь такая есть! А деда не верил… Фифан с ней с позапрошлого года возился!..

– Два года, говоришь? – Аристарх прищурился. – Дорогие, небось, изделия-то будут? – он оглянулся на женщин. – Красиво? А, Анют? Видала такое?

– Да откуда? – Анна дёрнула плечом. – Тем более мало порошка-то – сколько его в том горшочке? Но коли такое достать – точно озолотиться можно…

– Ага, озолотиться, – кивнул староста. – Пока порошок этот к кому из других мастеров не попадет, и тот не поймет, как его готовить… Повторить, небось, проще, чем самому придумать… – и снова поглядел на Тимку. – Ну, а как ты думаешь, если Мирон ваш узнает, что Фифан тебе это передал, что он с греком сделает?

Тимка при этом вопросе словно с разбегу на стену налетел – у него даже лицо вытянулось.

– Нельзя это из слободы выносить… – вздохнул он и сразу сник – куда только торжествующая радость делась! – Фифана боярин трогать не велел, но его самого нет, а Мирон волю взял… Или сам убьет, или Торопа своего натравит. Деда говорил, Тороп зверь лютый…

– Так ведь и вы с дедом ушли и с собой вон всего унесли?

– Угу, – Тимка опустил голову. – Но я-то тут, а грек там… Да и не знает Мирон, где я. Мы с дедой тайно уходили… А Фифан знает? – он с надеждой вскинул голову.

– Теперь знает! – жестко сказал Аристарх. – И Мирон – тоже.

Тимка испуганно икнул, сдавленно ойкнул и зажал рот рукой. В его глазах отразился такой неприкрытый ужас, что даже Анне стало жутко. Сзади тихо охнула Верка.

– Откуда он узнал, дядька Аристарх? – проговорил побледневший Тимка даже не шепотом – одними губами.

Староста, не обращая внимания на его вопрос, повернулся к обмершей Верке, которая стояла, схватившись за щеки и выпучив глаза, как будто ей не хватало воздуха.

– Бабочку-то принесла? Давай сюда! – взял, не глядя, у бабы из дрожащих рук безделушку, положил себе на ладонь, поднял так, чтобы на серебряные завитушки упал свет из открытого окна и залюбовался, словно забыл обо всем. – Хороша! – наконец проговорил он. – Чудо! – и подал ее отроку. – Вот она и сказала…

– Что, разлетелась, дура безмозглая? Купчиха ты или боярыня, драть твою мать ногами поперек седла! Ты хоть понимаешь, что вы натворили? Тайком они шли с дедом – ТАЙКОМ! Укрыться у нас хотели! Не зря их боярин от людей скрывается, про ту слободу и у них мало кто знает в точности! За те знания на колья сажают и кожу сдирают живьем! Я со всеми, кого привели в полон, говорил: знают, что слобода есть, а что там – никто ничего толком не ведает. И безделиц этих в добыче не было – ни одной!

Задумалась бы хоть – почему, раз мастера такие имеются под боком, и дел всех – сопляку-подмастерью на один вечер. Ничего, кроме клинков, не нашли, и те не украшенные, хотя они и без того каждый, почитай, в цену половины Ратного. Проволоку только эту вот у жреца в тюках откопали. А мы ещё гадали, чего они за те тюки так бились. Думали, потому, что в них жреца добро, а теперь вот я уже сомневаюсь – не за проволоку ли эту?

И покупают за те знания не злато-серебро и не коней да скот – власть покупают. А власть дорого ценится, и людская жизнь тут так – недоразумение на пути у властителей. Не цена и не предмет торга – не купишь за эти тайны жизнь. Только смерть. За ваши радости бабские, за сережки эти – будь они прокляты! – такой кровью умыться можно, что сотня к пепелищу вернется!

Анна слушала Аристарха и понимала: что бы староста ей сейчас не сказал – все мало будет. Ну чего ей стоило остановиться и подумать? И Андрей не зря ее тогда останавливал… Не поняла! Отмахнулась…

И Верка тут не виновата – боярыня думать должна, во что всё выльется, а она за наживой погналась – кружева вспомнила… Чем-то теперь эта «бабья радость» обернется? И Тимке, и крепости… Да всему Ратному!

А Аристарх продолжал, как гвозди вколачивал:

– И так в Ратном неспокойно – кто-то холопов баламутит, и на выселках тоже… Теперь и вовсе взялись. А у меня хорошо если десяток воев наберется, вместе с новиками – те, кого за болотом ранили и кто к ляхам еще не очухался, да столько же увечных, кто даже в обоз не годен. Ну, отроки еще – Веденин десяток и Ерохины стрелки.

В Ратном-то я зачинщиков знаю уже – разберусь. Но и вы за своими холопами приглядывайте. И в Ратном им делать нечего, чтобы с нашими не снюхались и заразу эту к вам не перетащили. Не должны вроде бы, но мало ли. Впрочем, это не твое дело – про это я с Филимоном и Андреем еще говорить буду. Их и слушайся!

Староста припечатал кулаком по столу так, что казалось – столешница сейчас в щепы разлетится. Потом тяжело вздохнул, успокаиваясь.

– Ладно, Анька, не бабьи это дела, но приходится тебя ими нагружать – никуда не денешься. А побрякушки эти… Пусть делает. Не это, так еще что-нибудь придумает. Но пока Корней не вернулся – никому! Ничего! Даже краешком не показывай. Считай, слобода их тайная к тебе в крепость перебралась.

Кузнечика и всех, кто с ним рядом крутится – за стены не выпускать, беречь пуще глаз. Придут за ними, непременно придут… Ну, ничего, нам бы только до возвращения сотни продержаться. Может, и обойдется еще…

Вот тут-то Анна и испугалась по-настоящему. Никогда она еще Аристарха таким не видела! Даже не умом – нутром почуяла: не пугает он ее и не ругает сейчас – он от нее свой страх скрыть пытается. От нее и от себя…

Глава 8

После разноса, устроенного Анне Аристархом, боярыня не стала скрывать от Арины с Веркой ни причин его гнева, ни той опасности, которая над ними всеми нависла. Сам же староста потом долго о чем-то беседовал с Андреем, Макаром и Филимоном, а остальных наставников не позвали. И без Арины в этот раз обошлись: видать, Аристарх Андрея и без толмачей хорошо понимал.

Но бабам и так стало ясно, что и крепости, и Ратному грозила нешуточная беда. Верка ли в этом виновата – большой вопрос, хотя как раз сама Говоруха в этом не сомневалась, особенно после того, как ей потом еще и Макар от себя добавил. Что он ей наговорил – неизвестно, но Верка после этого задумалась о чем-то так, что несколько дней ее привычного задорного трепа, без которого ни одна оказия в крепости не обходилась, и не слышали. Нельзя сказать, что баба совсем упала духом, нет – не в ее это обычае, и не такое, поди, переживала, да и вернулось все вскоре на круги своя, ибо надолго Веркиного молчания не хватило. Но теперь в ней сквозь привычную лихость и веселую бесшабашность чувствовалось что-то иное, будто она на что-то решилась и теперь не отступится.

Сделанное Тимкой украшение – «гарнитур» этот самый – Арина сложила в шкатулку и засунула подальше. Хотя ожерелье, серьги и перстень и впрямь получились дивными – голубые искры на покрытых инеем ветках – но радости уже не вызывали, скорее тревогу. Может, ещё и потому, что в её сознании они всё равно оказались тесно связанными с Великой Волхвой. Неважно, что те зарукавья, на которые не так давно обратила внимание Нинея, исчезли, переплавленные и вытянутые в проволоку, а с ними наверняка пропало и заклятье – если волхва вообще его наложила, но неприятные воспоминания никуда не делись и снова и снова вылезали, в самый неподходящий момент.

Арина хотела даже вовсе от украшений отказаться, но обидеть и любимого, и крестника никак не могла: Андрей сам привел ее в кузню и велел при нем примерить, а Тимка именно для нее старался, не один день провёл за работой. И отроки, что ему теперь помогали и заодно учились мастерству, смотрели на неё и ждали, что она скажет. Для них это умение – надежда на будущее, если уж они воевать больше не могут.

Она никак не дала понять, что уже и не рада такому подарку: охала и восхищалась, как положено, и пирогов принесла ребятам, которые нарочно по такому случаю испекла Ульяна. А Андрей потом Тимке, посоветовавшись с Макаром, отдарился – коня привел. Сказал, воину без своего коня никак нельзя.

Анне тоже потребовалось посмотреть, как сотворённое Кузнечиком диво сочетается с тем платьем, что сшили для Арины и которое сейчас хранилось вместе с девичьими нарядами в пошивочной. Всё равно их пока надевать некуда было – после смерти отца Михаила торжественные выезды в ратнинскую церковь прекратились. Верка, разумеется, такие «смотрины» пропустить никак не могла и увязалась за боярыней и наставницей в мастерскую. Правда, разговор их касался не только и не столько украшений.

– В Ратном неспокойно… Я с Листвяной говорила: холопы, которых из-за болота привели, скалятся, – боярыня задумчиво разглядывала серебряное кружево. – У Листи, конечно, не забалуешься, мигом тот оскал с кровавыми соплями выкашляют, но ведь в селе на хозяйстве в основном бабы остались. Не все могут твердость проявить. Аристарх, конечно, при нужде и сам разберется, но его на всех не хватит. А в помощь ему – мужей с десяток да отроки. Хорошо, Корней строго-настрого запретил тех холопов в крепость брать… Вера, вы же с собой на посад привели холопскую семью тоже из старых?

– Из старых, Анна Павловна, – поспешно закивала Верка. – Макар из-за этого с братьями тогда поменялся… Ну так снохи-то мои, огуляй их бугай, хоть и дуры, прости Господи, да тоже ратнинские. Если что, и в ухо приложить смогут душевно, и за топор возьмутся при нужде. Но что-то мне тревожно за них – не чужие ведь… И сказать им ничего нельзя! – подосадовала она. – Макар обещал язык отрезать, коли ляпну чего, ну так я и сама это понимаю. Я тут, грешным делом, подумала, мож, племянников к себе забрать пока? Вроде как погостить…

– Даст бог – и не понадобится, – Анна поджала губы и переменила тему: – А такое ожерелье и впрямь ни за какие деньги не купишь. Это только в дар можно поднести. Поэтому пусть пока Тимофей своих помощников обучает, а там… Посмотрим, когда сотня вернется.

– То-то и оно, что обучает… – задумчиво проговорила Арина. – Мне пока некогда было как следует присмотреться, но то, что уже заметила… Не так он учит…

– Как это «не так»? – возмущённая Верка ринулась защищать приёмыша.

– Да погоди ты, Вер! – отмахнулась от неё Анна. – Ну-ка – ну-ка, что заметила?..

– Понимаете, у нас ведь в мастеровых семьях, да хоть и в купеческих, как принято? Мальчишку приставляют к подмастерью или отец его при себе держит, и он присматривается, что как делается, а ему потом объясняют, что для чего и почему. Это если вообще объясняют. А Тимка своим помощникам сначала объясняет, что для чего делается, а потом показывает, как это делается.

– Ну и что? – Верка никак не могла угомониться. – На себя посмотри! Ты ведь тоже девкам сначала объясняла, для чего им надо… Ой… Это что же получается?

– Вот-вот, поняла теперь?

– Выходит, у них там учат так же, как и мы тут? – заключила Анна. – Ещё одна академия, что ли? Не многовато ли?

– Нет, он говорил, школа там.

– Школа? У нас в Ратном школу для детей отец Михаил, царствие ему небесное, завел. А у них кто? Неужели жрецы? – нахмурилась боярыня. – Так Тимофей христианин…

– Да нет, не жрецы, Тимка говорит – мастера их учат. Ну, грек там есть – помните, Кузнечик про него рассказывал? Волхвовских наук там нет – я его первым делом расспросила. Из Святого писания им, конечно, ничего читать не давали, больше то, что для мастерства потребно. Еще из истории рассказывали – похоже на то, что Михайла отрокам пересказывал по вечерам. А молитвам да Писанию – это его уже дома дед сам обучал.

– Точно-точно, школа! – встряла Верка. – Я тоже слышала, Тимка Макару рассказывал. И никакие не жрецы! А грек… Разве ж грек язычником может быть? Может, он вообще из Турова, а то и из самого Царьграда от церкви на подвиг послан. Они ж, греки, все отродясь крещеные и сплошь монахи! Про отца Моисея какого-то, который за болотом проповедует, слыхали? Вот, мож, это тот грек и есть? Или его подручный. Эх, жаль, парнишка этот, который при Алексее состоит…

– Вер, да хватит тебе – чай, не у колодца, – остановила ее Анна. – И вообще – не наше это дело. Вот вернется Корней Агеич, пусть они с Аристархом и разбираются – кто там и что. А нам пока свое надо делать.

Арина и сама не понимала, что именно ее заинтересовало в заболотной мастеровой школе, про которую рассказывал крестник. Цепляло что-то – но что именно? Не могла определить. Даже для себя. Мысли все время к этому почему-то возвращались, хотя что, казалось бы, ей за дело до того, как учили там подмастерьев? Им-то тут совсем другое надобно, а вот же – привязалось и вертится что-то…

Возможно, она все-таки попыталась бы в этот раз проговорить боярыне свои сомнения вслух – глядишь, и получилось бы хоть самой понять, что именно ее цепляет, но тут в стоявшем в углу пошивочной огромном сундуке, где у Софьи хранились выкройки да обрезки, что-то громко зашебуршало и завозилось.

– Мыши! – охнула Верка. – Погрызут же!

– Да что их там – стая, что ли? – возмутилась Анна. – Не открывай пока! Сейчас позову кого-нибудь – перебить надо. Не самим же их ловить!

– Погоди, Вер! – забеспокоилась и Арина. – Не мышь это… Мыши так не возятся. Что-то крупное забралось… Может, Ворон?

Верка задумчиво остановилась.

– Да как туда Ворон залезет? – засомневалась она, но, подумав, фыркнула. – Впрочем, с него станется! Ну, я сейчас ему! – оглянувшись в поисках какого-нибудь орудия, подхватила в углу метлу и решительно откинула крышку сундука.

– Помилуй, матушка боярыня! Прости за ради Христа-а-а-а! Уй! Не убива-а-а-ай только! Не нарочно-о-о!..

Закрываясь руками от метлы, которой ее принялась охаживать разъяренная Верка, и хватая воздух ртом, как рыба, вытащенная на берег, из сундука вывалилась расхристанная, всклокоченная и красная, как после бани, холопка.

– Бахорка?! – Верка, и так пребывавшая отнюдь не в благодушном настроении, узнав девку, и вовсе зашлась от возмущения. – Ах ты, недотыра подзаборная! Лягуха шелудивая! Кто тебе позволил?!. Коровам хвосты крутить надоело? Бугай наш не глянулся? Или и он уже от тебя бегает? Хочешь навоз жрать, угребище лесное?! Кто позволил от стада уйти? – и перехватила метлу другим концом, явно намереваясь продолжить воспитание, но уже черенком, что непременно сулило бы несчастной Бахорке если не пробитую голову, то уж поломанные ребра точно.

– На конюшню! И пороть, пока дурь не выбьют! – Анна уже стояла у сундука, рассматривая, какой урон нанесен его содержимому. – Ведь задохнулась бы тут, дура, коли не услышали бы…

– Погоди, Анна! – Арина смотрела на холопку, забившуюся в угол и закрывающую голову руками, и чувствовала, как внутри поднимается что-то холодное и страшное, но смутно знакомое. Словно ударило все сразу – и пожар в родительском доме, и тот случай, когда она девок пыталась вывести из крепости, и то, как раненого Андрея привезли… – Она же у нас тут единственная из-за болота?

На этот раз не было страха или неуверенности, даже гнева не было. С совершенно холодным рассудком, точно понимая, что и зачем она делает, Арина шагнула вперед, отмахнувшись от Верки, намотала на руку Бахоркину косу и рывком вздернула ее вверх. Одного не поняла: как в руке оказался засапожник, который с некоторых пор по совету Андрея она всегда имела при себе. Приставила остро наточенный клинок к горлу девки так, что та и дыхнуть не решалась, и зашипела в самое лицо:

– Говори, сука, кто послал? Кто велел подслушивать? Говори, если жить хочешь!

– Никто… Сама… – просипела ошалевшая девка и пошла пятнами. – Никто, тетка Арина… Всеми богами… уй… Христом клянусь… Не хотела…

– Так богами или Христом? Волхв послал? – Арина вздернула руку с косой выше, Бахорка охнула и пролепетала побелевшими губами:

– Не… Дядька Семен…

– Чего?! Семен подслушивать велел? – Арина аккуратно нажала на нож, так, чтобы лезвие царапнуло кожу, не причинив вреда.

– Не надо! – взвизгнула холопка и поспешно пояснила. – Он на кухню… Молоко отвезти… А я тут… Прошка обождать велел…

– Прошка тебя сюда послал? Ну-ка, говори толком!

– Прошка лошадь смотрит – говорит, упряжь натерла. А тут нет никого… А я платья поглядеть… А тут услышала – боярыня…

– И ты в сундук поперлась? – Верка отшвырнула прочь метлу и, уперев руки в бока, напирала на девку с другого бока. – Изгадила там все! Ща Софью позовем, пусть она решает! Арина, да брось ты ее – вон, уже лужу под себя напрудила! Пусть моет теперь, а после разберемся…

– Да нет, тут не Софью, тут наставника Филимона надо звать, – Анна, прищурившись, рассматривала Бахорку. – Дура-то она дура, но как-то сумела сюда тайком пробраться, чтоб не видел никто, и в сундук залезть. Он у нас пока за воеводу, ему и решать, что с ней дальше делать!

Филимон, за которым посерьезневшая Верка ради такого случая сбегала сама, расспросив баб, оглядел девку и усмехнулся.

– Ну что, девонька? Сама все расскажешь мне, али палить тебе голову твою дурную, как кабанчику?

– Скажу-у-у-у! Батюшка-а-а, все скажу-у-у-у! – взвыла Бахорка, опять бухаясь в ноги, но теперь уже старику. – Чего прикажешь – скажу…

– Тьфу, дура! Чего прикажу – и так понятно, что скажешь, куда ты денешься? Мне надо чтоб все… ну, да ладно – поспрошаем. В поруб ее! И чтоб никого с ней рядом. Кого из девок приставить охранять ее?

Арина тут долго не раздумывала:

– Млаву.

Лучшей охранницы и придумать нельзя. Изменения, которые произошли с внучкой Луки за то время, пока она ее не видела, занятая заботой о раненом Андрее, коснулись не только внешнего облика девицы.

Огромное и, пожалуй, основное влияние на Млаву неожиданно оказала ее отсидка в порубе из-за нападения на отрока, случившегося как раз во время приезда Великой Волхвы. По всей видимости, воспоминание об этом славном деянии грело Млаву все трое суток пребывания в холодном узилище, поскольку на волю из темницы вышла уже не неуклюжая толстуха, а грозная воительница, коршуном поглядывавшая на попадавшихся ей по пути отроков, чем приводила их в немалое смущение: как с ней такой теперь обращаться? По шее не дашь – наставники не велят, да и чревато, а кулаки чешутся, ибо смотрит она не по-девичьи… Так и кажется, что задирается.

Мало того, и на девок, которые сами никогда такого наказания не удостаивались, она теперь смотрела с некоторым превосходством, а то и покровительственно. Еще бы! Это вам не порка и не лишение обеда – такое отличие ставило ее почти в один ряд с отроками! Да и сами девицы подлили масла в огонь разгорающегося Млавиного тщеславия: накинулись с расспросами, охали-ахали и смотрели с тихим ужасом и восхищением. По крайней мере, ей так казалось. И Млава изо всех сил старалась соответствовать своей новой славе, пренебрежительно усмехаясь:

– Да подумаешь! Поруб! Сидела я там. И не страшно вовсе. Только ночью что-то в углу возилось и рычало – мохнатое…

– Неужто домовой? – девчонки зажимали рты ладошками и в ужасе таращили глаза.

– Да не… Откуда в порубе домовой? Мож, еще какая нечисть. Ну а я что? Я его сначала ка-а-ак пну! А потом ещё кулаком врезала! Оно и заткнулось. Боялась я всяких…

Вот с тех пор Млава и переменилась: даже родная мать, уезжая из крепости, посматривала на свое чадо с некоторым испугом, хотя и обожание никуда не делось, разумеется. Что по этому поводу скажет по возвращении Лука, предугадать не представлялось возможным. В любом случае заключение девке пошло как будто на пользу – поумнеть особо, правда, не поумнела, но от прежней равнодушной сонливости, вывести из которой ее могла только еда, и следа не осталось.

Когда Млава, грозно нахмурившись и преисполнившись важности от оказанного ей доверия, увела чуть живую от страха холопку, а в пошивочную, наконец, ворвалась Софья, до крайности возбуждённая из-за учиненного там разора, Анна позвала Арину с Веркой в свою горницу.

– Ну что? Опять мы едва беды не наделали своими языками? – досадливо вздохнула она, оглядывая баб. – Мы хоть и немного наговорили, и что эта дура услышала, да чего еще поняла – неведомо, но… Впредь нам наука. И тут, выходит, говорить надо с оглядкой. Ну, не пускать же Бахорку в самом деле под нож?

– Да она же дурища просто! – вздохнула Верка. – Нет ума – вот и полезла. Чего она там услышала-то?

– Не важно, что дурища. Уши у нее не заложены. Получается, что любой человек может зайти туда, где ему быть не положено, и услышать то, что ему знать никак нельзя.

– Так кто же знал-то! – Верка поежилась. – Теперь и слова в простоте не скажи, выходит?

– Выходит! – Анна решительно хлопнула по столу ладонью. – Теперь – выходит. А насчёт простоты… – она усмехнулась. – Теперь либо так, либо в простоте, иначе не получится. Но тогда и все в простоте останется, не только разговоры. Выбирай сама.

Ты же ратнинская, знаешь, что жена десятника может сколько угодно языком трепать, но про мужнины дела слова не обронит. А коли обронит… хорошо, если муж десятничества не лишится. Что уж и как после этого он своей жене объяснять станет… М-да-а… Да что жена десятника! Ту же Варьку возьми – уж на что язык-помело, а ты хоть что-нибудь про Чуму от нее слыхала?

– Так то воинские дела! – Верка, похоже, обиделась. – Нешто Макар у меня ратником не был? Знаю – они все под острым железом ходят.

– Тогда должна понять, что мы теперь тоже, считай, под железом, – вздохнула Анна. – На виду мы. А в тех, кто на виду, всегда в первых целятся. И ладно ещё в нас – не приведи Господи, своей болтовнёй близких подставим под удар. Вот и приходится сто раз подумать, прежде чем рот открыть.

История с пронырливой Бахоркой, кроме последствия вполне предсказуемого – разноса дневальным и ужесточения дисциплины – имела еще и непредвиденные. Причём и в том, и другом случае – благодаря праведному гневу, которым воспылала Софья из-за того, что пошивочная большую часть времени находится без должной охраны. Девичья-то, считай, опустела: девчонки там только занимались, а жить так и остались в пристройке к женской половине терема.

После того как ей не удалось убедить наставников поставить караул у двери, ученица Анны решила исправить положение иначе: отправилась к Тимке в кузню и попросила сделать ей замок на дверь. Да понадежней. Замок Кузнечик изготовить не взялся, сказал – Кузьму надо ждать, но зато Софья, наконец, увидела те узоры, которые отроки делали на досках и… пропала! Упросила Анну позволить ей учиться рисованию у Тимки и с тех пор разрывалась между кузней и пошивочной.

А кроме того, до крайности раздосадованная, что ее святилище пока оставалось без должной охраны, она, по примеру своей наставницы, собрала девчонок-холопок, которых боярыня приставила ей в помощь, и расписала, какие кары им грозят, «ежели хоть кто-то, хоть одним пальчиком тронет» её драгоценные выкройки и рисунки. Ну и, конечно, перестаралась, ибо опыта в таком тонком деле ещё не имела. Наговорила с три короба: дескать, упросит наставницу Арину расспросить каждую, а Арину обмануть ни у Настёны, ни даже – вот ужас-то! – у самой волхвы не получается: всё насквозь прозревает и сразу же увидит, кто ей врёт. Мало того, поймёт, кто из несчастных девчонок только задумал ужасное преступление – попортить драгоценные платья.

А за такое – все знают! – боярыня с кого угодно шкуру спустит, и сам воевода Погорынский её в этом поддержит, ибо платья эти – дело весьма важное, самим боярином Корнеем одобренное! Бояричем Михаилом подсказанное! И тогда…

Что «тогда» – все и так видели: Бахорка-то уже сидела в порубе. И с ней уже не боярыня даже, а Филимон с Андреем разбирались – то есть тут простой поркой на конюшне никак не отделаешься. В результате две девки, заливаясь слезами и умоляя не губить, бухнулись Софье в ноги с признанием в страшном преступлении.

– Мы один ра-азик всего не удержа-ались…

– Чего?

– Не губи-и, боярышня!

Сквозь рёв и вой удалось разобрать, что дело давнее – «ещё когда все в Ратное в церковь ездили», «преступницы» улучили момент, когда весь девичий десяток увели на стрельбище и ни в пошивочной, ни по соседству никого не было.

– Мы посмотре-еть только!

– Хоть одним глазком! Мы и не трогали ничего-о!

– Не губи, боярышня!

Не ждавшая такого результата Софья растерялась не на шутку, в том числе и от «боярышни»: незаслуженное величание растеклось маслом по сердцу. Хорошо, она излишней девчачьей глупостью не отличалась и быстро сообразила, что показать холопкам – неважно, виновны они или нет – свою слабость и оставить всё без последствий никак нельзя. Но и пороть их у нее рука не поднималась, тем более что особо и не за что. Кроме того, были они совсем не чета Бахорке: старательные, далеко не дурные и раньше ни в чем негодном не замеченные. Одну из них она сама себе в помощницы приглядела – уж больно рукодельная.

Софья, не сумев ничего придумать сама, велела им сидеть в пошивочной и дожидаться ее решения, а сама пошла за советом к Арине. Пока нашла наставницу, пока та пыталась понять из сбивчивых объяснений, что произошло и кого надо пороть, «но рука не поднимается, а платья изгваздают, и вообще – непорядок же», матери «преступниц» дознались, какая беда нависла над их дочками.

В результате, подходя к девичьей, Арина с Софьей узрели не на шутку раздраженную и ничего не понимающую Анну, у которой в ногах валялись две испуганные и причитающие холопки. Бабы от ужаса не могли боярыне толком объяснить, в чем дело, только голосили да молили о прощении. А рядом еще и Плава стояла. Хмурая и непривычно смущенная, тиская в руках платок.

Арина прикрикнула на баб, чтобы успокоились – никто их дочек казнить не собирается, и пояснила Анне, в чем дело. Тут и Плава заговорила: оказывается, холопки эти – обе куньевские, ее бывшие соседки – умолили ее замолвить слово перед боярыней. Божились, что сами дочек выдерут нещадно, впредь подобного не допустят, что они-де ничего дурного и не замышляли – от озорства и любопытства едино. И от девичьей неистребимой тяги к нарядам, конечно – желали и себе сшить, разумеется, не такие платья, но хоть в чём-то похожие. И подтвердила, что девки эти, крещенные отцом Михаилом Гликерией и Пульхерией, – рукодельные, с детства искусно шьют и вышивают, всегда отличались тихим нравом и прилежны в работе.

– И что, сшили? – не удержалась Софья, которая из длинного монолога выхватила для себя самое интересное. – Неужто получилось?

– Да кто ж им даст полотно переводить?! – испуганно замахали руками матери. – Да разве ж у них такие получатся!

«Врут бабы! На всякий случай, надо понимать – чтоб дочкам больше не навредить. Вон, таращат глаза изо всех сил, чтобы убедительнее выглядеть, а сами-то ерзают».

– А ведь что-то они там сшили, – Арина оборвала холопок, вновь пытавшихся заголосить. – А ну, хватит! Сами говорите, что дочки у вас рукодельные – вот и несите сюда, хвалитесь, что у них вышло. Мы и поглядим, насколько они искусницы.

Уже в девичьей, ожидая возвращения баб, Анна насмешливо спросила озабоченную Софью:

– Ну что? Дозналась? Может, как докука какая в крепости случится, нам теперь сразу тебя звать? А то и виновников не сыщем? Это ж чем ты их так запугала, что они тебе, как на исповеди, все свои грехи выложили?

Девчонка только носом шмыгнула:

– Так я на будущее хотела. Застращать…

– Угу, от души постаралась – вон как бабы верещали. Не было мне мороки – ещё и с ними разбираться… – подосадовала боярыня. – И наказывать особо не за что, и дело давнее, но и без последствий теперь не оставишь, чтоб других не поваживать. Опять же, ты им, небось, все казни египетские посулила? И что с ними теперь делать прикажешь, а, торопыга?

– Ну, матерей наказывать и вовсе не за что. А вот девки… – протянула Арина задумчиво. – Будет им казнь египетская! – и она подмигнула расстроенной донельзя Софье. – А заодно и мастерице нашей наука, чтоб впредь думала, все ли выяснять надо? А то иной раз такое вылезает – замаешься обратно запихивать. И стоит ли то, что выяснила, на люди тянуть. Тебе девки-то ведь не при всех каялись?

– Нет. Они потом пришли… Видать, сами себя настращали и решили, что лучше уж так… Пока не дознался кто.

– Ну и хорошо. Значит, утешишь их: мол, уговорила боярыню да наставниц смилостивиться и сильно не гневаться. Тем более, ущерба они никакого не нанесли. Но если что… Сама сообразишь, что сказать?

– Соображу, тетка Арина! Спасибо! – повеселевшая Софья согласно закивала.

– Погоди благодарить, не подарок получаешь, – Арина обернулась к Анне. – Девки-то наверняка рукодельные, раз уже чего-то там сшили. А я вот чего думаю… не взять ли нам их в учебу? Не просто шить, а вообще всему. Ну, в холопский десяток. И наставница им уже готова, – кивнула она на Софью.

– Холопок?! В учёбу? – вскинула брови Анна – Хорошенькое наказание, ничего не скажешь!

– Ну так не в Туров замуж их готовить, конечно. Ты прикинь сама: платья, которые вы с Софьей шьете, без посторонней помощи и не наденешь, да и на голове тоже… Косы самой правильно уложить, гребень к ним приладить, чтоб держался как надо – наука целая. Здесь девки сами друг дружке помогают, а выйдут замуж, кто их там одевать и причесывать станет?

– Хм-м… Приданое им всё равно давать… – задумчиво протянула Анна.

– Вот именно! Приставить к ним по обученной девке-холопке… Если не ко всем, так хоть к боярышням, для начала. Ведь не в простые же семьи выдавать собираемся, а в Турове ой как оценят, если при наших невестах будут состоять такие холопки… И платье правильно надеть, и волосы уложить, как надо, да и новое платье по готовому образцу сшить, в случае надобности – не сюда же гонцов каждый раз гонять.

А главное, чтоб они знали правильное обхождение. Чтоб при боярыне или купчихе нашей такая девка дурой деревенской не выглядела, сопли рукавом не вытирала, а пригожа была, знала бы, как что подать, поднести, вежество и обхождение понимала: где в сторонке постоять, кому и как на вопрос ответить… А на какой и не отвечать, да хозяйке потом про иные расспросы рассказать.

– В Турове при купчихах да боярынях есть, конечно, свои помощницы, так что никого мы этим особо не удивим, но то, что из глухого лесного угла приедем со своими готовыми, да ещё обученными тому, о чём иная купчиха и понятия не имеет… Да они из своих рубах повыпрыгивают! – Анна представила себе эту картину, и глаза у неё заблестели. – А что? И выучим! Да не двух! Потом ещё подберем девок посообразительнее! И пусть они с утра в девичьих горницах моют, а потом у Софьи на подхвате… тоже учатся. Хм… Холопской науке?

Вот как, выходит и тут – наука, – Анна даже руками развела. – Значит, подавать, одевать, причесывать, платья шить… Что еще? Грамоте и Закону Божьему обязательно! А там посмотрим, чего ещё потребуется. Живут пусть тут, в каморке под лестницей, заодно и пошивочную постерегут. Софье хоть какое-то облегчение.

Пульхерия с Гликерией, обе лет по тринадцати, сидели в пошивочной зареванные и перепуганные почти до обморока. На вошедших Анну с Ариной они уставились с таким ужасом, будто их прямо сейчас казнят лютой смертью, и не сразу поняли, что от них хотят, а когда поняли, повалились в ноги, благодаря милостивую боярыню за доброту и великодушие. Анна, строго сдвинув брови, охладила их:

– Рано радуетесь, это вам не награда. Сейчас приведёте в порядок себя и своё новое жильё, тут, внизу. Сама проверю – чтоб всё выскоблили! Отныне вам надлежит быть всегда опрятными, – боярыня скептически оглядела зарёванные мордахи и замурзанные рубахи новых «учениц», – приветливыми и обходительными. За лень, небрежность, вид не надлежащий, за грубость или уныние наказывать буду так, что Бахорке позавидуете! Поняли?

Девки испуганно закивали и, получив позволение Анны, побежали приводить свое будущее жилье в порядок.

А в остальном жизнь шла своим чередом. Потихоньку выздоравливали раненые отроки, да и купеческий десяток – а с ним и Аринины братья – оставался в крепости. Купчата хоть немного освободили девок от дежурства на постах, а старший наставник Филимон велел усилить конные разъезды, в том числе и вокруг посада. Девиц же воинскому делу стали обучать серьезнее.

Большую часть времени они теперь проводили в занятиях верховой ездой, стрельбой да рукопашным боем. Анна хоть и морщилась, досадуя, что остальные занятия при этом ущемляются, но сама же составляла новое расписание.

Арина понимала: не от хорошей жизни мужи с девками возятся. Вон, даже Андрей иной раз подходил, что-то им показывал, руку ставил. А уж отроков и вовсе гоняли без снисхождения. Она и сама старательно училась, чему только могла; понимала: случись что – не за кого прятаться, самим придется за оружие взяться. Но все равно в глубине души до последнего надеялась, что обойдется и не пригодится им это умение. Тем более из Ратного пришло известие, что и сотня вроде бы уже скоро должна вернуться. Помощники Осьмы, бывшие по делам на Княжьем погосте, принесли слух: выбили, дескать, находников из княжества.

Да и Аристарха не зря столько лет старостой выбирали: он хорошо знал, как оберегать Ратное в отсутствие сотни, осмотрительным был и предусмотрительным. Вот и сейчас всех холопов, приведённых из-за болота, отправил из села подальше – засеки делать. А баб с детьми оставил и велел не выпускать их за тын. Когда про это стало известно, Арина перевела дух: ну, теперь уж точно обойдется…

Не обошлось.

* * *

Било в крепости загудело на рассвете: из Ратного верхом через лес примчался мальчонка с известием, что на выселках взбунтовались холопы.

Начали на новых, Дарениных, а потом подхватили и те, кто на засеках лес валил. Шли на Ратное всей толпой, семьи вызволять. Наверняка заранее сговорились, не просто так полыхнуло, не бывает таких совпадений! Да еще и Аристарх их невольно подтолкнул – за два дня до этого всех мужей и отроков постарше увел из села на загонную охоту. Вот и решились холопы: в селе остались одни бабы и детишки малые, старостиха Беляна за старшую и Листя у нее на подхвате. Ну, и увечные ратники – но их никто за бойцов давно не считал.

Мальчишку в крепость прислали толкового: все, что знал, подробно рассказал, как только пришел в себя после дороги по ночному осеннему лесу. То, что он поведал, совсем не радовало.

Бунт разгорелся с вечера, уже почти ночью. Что сталось с Дареной и другими бывшими там лисовиновскими бабами из куньевской родни – неизвестно, но тамошняя усадьба загорелась. А вот холопы, не пожелавшие примкнуть к бунтовщикам – со старых выселок, успели убежать. Они-то и принесли в Ратное известие о случившемся, хотя в селе со сторожевой вышки зарево уже к тому времени заметили и всполошились.

Беглецы рассказали, что бунтовщики собираются выручать свои семьи и что обозлены они не на шутку: надеются вырваться из полона и вернуться за болото. Вроде как там боярин обещался их принять и еще пожаловать, за то, что Ратному отомстят.

Ну, с заболотными всё понятно, но к ним еще и из куньевских кое-кто примкнул: кто-то очень вовремя пустил слух, что до весны всем припасов не хватит, с голоду пухнуть начнут, ясное дело – не хозяева, а холопы. И перемрут все – и старые, и малые. В общем, много чего им доброхоты нашептали, а перепуганные зловещими слухами бабы еще больше сами себе напридумывали.

Кто-то просто испугался идти против толпы, ибо несогласных бунтовать резали вместе с хозяевами. Самое же страшное, что в Ратном, как только по селу прокатился первый, еще невнятный слух, бабы-холопки, чьи мужья взбунтовались, тоже вскинулись. Когда малец выбирался из села, там крик до небес стоял, и кровь пролилась: ратнинские бабы за топоры и рогатины схватились, Листвяна своих девок с самострелами вывела, и лучниц в Ратном хватало. Чем дело закончилось, парнишка не ведал, не до того было – помчался в крепость за подмогой.

Вот тогда и пришел их черед на коней садиться – некому больше прийти на помощь Ратному. Отроков постарше, способных воевать, набралось только два десятка вместе с купеческими, да еще Сенькин десяток. И девки. И покалеченные наставники с Ариной. Анна тоже было с ними рванулась, да Филимон боярыню остановил. Он в отсутствие Алексея за воеводу распоряжался и сам в крепости тоже остался, к обороне ее готовить.

Анна сгоряча чуть спорить с ним не начала, да сдержала себя. Правда, это только Арина заметила и в первый раз порадовалась, что у нее самой детей пока нет. Каково Анне отправлять в бой не только десятилетнего сына, но и двух дочерей, она даже думать не хотела.

Сама Арина боялась, что Андрей ей прикажет остаться. И что тогда? Спорить с ним? Девок одних посылать? Он, кажется, уже и готов был, но… Так ничего и не сказал. Проверил только, как шлем на ней застегнут и конь оседлан, да велел подле себя держаться.

Девкам, как и самой Арине, шлемы из добычи, взятой за болотом, давно подобрали и подогнали, а вместо кольчуги у каждой был кожаный доспех. И не зря наставники гоняли их в такой тяжести не то что до седьмого пота, а чуть не до обмороков: все сидело привычно и движения не сковывало. И конь слушался каждого движения.

Мало того, нашлась ещё одна причина для беспокойства: в последний момент выяснилось, что Сучок с частью артели и старшиной лесовиков Гаркуном еще затемно ушли в Ратное, а с ними увязался Простыня. Сказали караульным, что тын смотреть, мол, к утру хотят успеть, но в такое время! Сучку-то верили, но… Мало ли? И посыльный их не встретил по дороге…

Хорошо, остальные лесовики на месте. Но коли бунт, то их и оставшихся плотников с собой брать никак нельзя. Против крепости лесовики не поднимутся – побоятся Нинеи, а под Ратным, кто их знает – вдруг ретивое взыграет?

Что в самом Ратном застанут? Сумели ли бабы холопок окоротить? Но показывать девчонкам свою тревогу никак нельзя, а потому Арина, когда переправились через Пивень и двинулись походным порядком в конном строю по двое – как-никак их набралось четыре десятка вместе с девками и Сенькиными «связными» – оглянулась на своих девчонок, подмигнула и скомандовала:

– Ну что насупились, поляницы? Мария, Анна! Запевайте! Про Лизавету, помните?

Боярышни, ставшие сейчас, что с ними нечасто случалось, неотличимо похожими друг на дружку из-за одинаково серьезного выражения лиц, встрепенулись, переглянулись и дружно грянули полюбившуюся еще на посиделках песню, хорошо ложившуюся на рысь, которой шли кони:

Ты ждешь, Лизавета,

От друга привета,

Ты не спишь до рассвета,

Все грустишь обо мне.

Отроки, услышав девичьи голоса и повинуясь знаку Андрея, не менее дружно подхватили, и над осенним сырым серым туманом, окутавшим лес, зазвучал хор в несколько десятков молодых глоток:

Одержим победу,

К тебе я приеду

На горячем вороном коне!

* * *

– Десяток, спешиться! С двух сторон от моста для стрельбы лёжа изготовиться! Мария справа! Анна слева! Самострелы к бою! Первые стреляют, вторые заряжают! По мосту! На пять шагов перед наставниками! Бей! Передвигаться ползком! Как учили! Из укрытия не высовываться!

Арина, не оборачиваясь, выкрикивала команды и, прикрывшись конем, непрерывно-плавным отлаженным движением натягивала тетиву, пускала стрелу и тут же доставала из-за спины следующую. Вот когда она по-настоящему оценила то, что Андрей выбрал ей из добычи боевого коня и велел с ним заниматься. Она не противилась: наставнице нельзя отставать от своих учениц, а тех верховой езде по-всякому обучали: и сидя боком по-женски, и в нормальных седлах. Но чем, кроме стати, такой конь отличался от ее Ласки, она поняла только тут, на стылом берегу Пивени: Мороз стоял, как влитой, только ушами прядал. Если бы не он, оказалась бы она сейчас на виду, открытая любому выстрелу: лук – не самострел, из него, как девки, лежа за перевернутыми телегами да упавшими стволами деревьев, не постреляешь. Хотя самострел и висел у седла вместе с запасными колчанами, но с луком она себя чувствовала уверенней, да и била из него дальше и точнее.

Конь и выручил, когда она увидела, как на телегу, стоящую на том берегу реки, лезет какой-то засранец – тоже с луком, да ещё и в воинском железе. И не поняла толком, как сумела выцепить его взглядом из общего месива возбужденных людей, которые с воем и криками метались перед мостом: навстречу им по шаткому настилу плечом к плечу двигались Андрей с Титом, расчищая себе путь мечами, плясавшими у них в руках. Чуть отстав от них, левой – здоровой – рукой, орудовал мечом Прокоп, а правой, где вместо кисти крюк, управлялся не хуже, чем оружием. Арина впервые видела, как мечники вот так, словно играючи, шли в бой, и мечи у них в руках летали. Зрелище красивое и завораживающее – кабы не смерть и кровь, что его сопровождали.

Толпа бестолково сбилась на мосту, мешая друг другу. Первыми упали те, кто попытался было топорами или еще чем-то, что попалось под руку, отмахнуться от неторопливо надвигавшихся на них воинов – только кровавые ошметки полетели в стороны. Оставшиеся и рады были бы убежать, да им мешал затор: на самом въезде на мост застряла телега, сверзившись одним колесом с настила, когда возница в панике попятился на берег. Лошадь бы и не дергалась – приучены они в таких случаях замирать и ждать, пока освободят, да кто-то сдуру стал ее охаживать кнутом, а тут еще запах крови и смерти ударил ей в ноздри – вот кобыла и забилась в оглоблях, добавляя неразберихи.

Арина мельком пожалела ее и сама удивилась своей жалости: люди вокруг гибнут, вон баба в кустах лежит с лицом, рассеченным боевым кнутом чуть не надвое, и дите рядом в крови ползает, а она тут про лошадь беспокоится! Хотя у той бабы подле руки топор валяется…

– В лошадь не попадите! Не виновата она…

Дай-то бог, чтоб девки случайно болт не всадили – нарочно-то никто животину не покалечит.

Лучник с телеги хотел остановить наступающих мечников: он сразу понял, что как только они освободят мост, два десятка конных с кнутами переберутся через реку, и тогда всему бунту конец. Хотя и без того у них что-то не задалось.

Конечно, двести человек холопов – хоть и вместе с бабами и детишками – из тех, кто работал на подсеках, да те, кто их на выселках поддержал – сила немалая, но ведь они толпа, а не воины. К тому же у многих в Ратном оставались дети и жены – за ними-то сейчас бунтовщики и ломились в ворота. Мало того, Аристарха и немногих мужей, способных воевать, в Ратном не было.

«Да чего же он, старый хрен, удумал? Какая сейчас охота?! Зачем он всех мужей из села увел? Сам же говорил: нам бы только сотни дождаться, Корней уже на подходе… Свежатинкой, что ли, воинов хотел встретить? Встретит теперь… Ладно, отобьемся… Вон, Листвяна на стене, как она с животом-то не боится? И Варвара рядом с ней, отсюда видать… Бабы-то в Ратном с луками и самострелами не хуже мужей управляются! И с дальнего конца, похоже, в село кто-то ломится…»

Что именно происходило у других ворот, Арина не видела, но поняла, что там тоже шел бой. Видимо, поэтому на мосту через Пивень и оказалось всего несколько человек, готовых и умеющих воевать – откуда они, кстати, взялись в толпе холопов? – а остальных просто гнали вперед, как скотину. Тому лучнику, что оказался перед мостом, ее стрела не дала даже выпрямиться, а следующие положили еще троих, попытавшихся подхватить своего товарища. Четвертый вой залез под телегу, когда убедился, что клятая баба и навесными бьет не менее прицельно, чем прямыми.

Именно лучников, хоть бы и с легкими охотничьими луками, она с самого начала опасалась более всего, но, к счастью, остальная часть холопов, бесновавшаяся на всем склоне пригорка, на вершине которого стояло Ратное, на воев совсем не походила. Просто обезумевшие люди, вооруженные топорами, вилами и дрекольем – в основном холопы, приведенные из-за болота, ну и кое-кто из старых. Поддались уговорам или побоялись воспротивиться бунтовщикам?

Вперемешку с людьми – угнанный скот и телеги, набитые добром, прихваченным, вероятно, на выселках, да еще орущие от страха дети. В общем, больше всего это напоминало то ли городской пожар, то ли торг, посреди которого бык сорвался с цепи.

Только воин, которого Арина положила, и те, кто был рядом с ним, из общей массы выделялись как соколы среди воробьёв. И шлемы на них надеты, и кольчуги справные – откуда они у холопов взялись бы? И лук боевой, не однодревка.

Теперь она внимательно высматривала, не мелькнут ли где еще в толпе возле реки воинские шлемы: кто-то ведь эту ораву сюда согнал, вон и у ворот кто-то холопами вовсю командовал. Да и телегу, на всякий случай, старалась из виду не упускать: убит лучник или ранен – неизвестно, но лук-то его вполне могут подобрать. Там, конечно, как раз самая давка образовалась – не до стрельбы, а если на телегу опять кто полезет, она успеет снять. Но то ли больше не нашлось там воинов, то ли изготовиться не смогли в общей суматохе – обошлось.

Тем временем отроки, деловито и размеренно, как на учении, орудуя боевыми кнутами, сгоняли в кучу тех, кто успел перебраться через Пивень. Бунтовщики кинулись врассыпную, увидев, как из леса на них несутся всадники, а что половина там девки и мелкота из Сенькиного десятка – не разглядели сразу: девки-то все в портах да в шлемах воинских. Прямо с седла и дали первый залп из самострелов, не разбирая, в кого чей болт попадет.

Крики раненых и умирающих отшвырнули толпу, рвавшуюся в лес, назад на мост, навстречу тем, кто пер с другого берега, стремясь поскорее переправить через не замерзшую еще толком реку семьи и телеги с добром. Это, судя по всему, были в основном беглые с выселок – их бабы и дети при них, на телегах. Им в Ратное не надо.

Похоже, тот лучник, которого Арина сбила с телеги, и его сообщники как раз и оказались у моста, а не рядом с воротами, потому что пытались таких умных остановить и от моста погнать обратно, под тын. Когда же увидели, что пришла подмога из крепости, решили заткнуть мост человеческой пробкой, но не преуспели: вопящая толпа рванула назад, спасаясь от мечников.

Арина не заметила, как стала отдавать команды девкам да сама бить людей, будто зверя на охоте. Её стрелы густо, одна к одной, ложились в толпу на мосту – на несколько шагов перед идущими воинами, расчищая им дорогу. Крик перешел в вой и визг, обезумевшие люди посыпались через перила в ледяную реку, над которой морозный дымкой клубился утренний туман. Завизжала на том берегу раненая свинья, в которую угодил улетевший мимо моста болт, вслед за ней остальное стадо рвануло врассыпную, топча людей и добавляя суматохи.

Иней на пожухшей траве на обоих берегах Пивени таял от лившейся на него крови.

– Арина! Уф, насилу мы с Макаром на телеге за вами поспели… Анна Павловна тебя велела держаться! – запыхавшаяся Верка встала рядом, споро изготавливая лук для стрельбы. Арина и не знала, что она тоже стрелять умеет.

– От моста их отгоняй… Лук-то у тебя откуда?

– Эт еще матушкин, – усмехнулась Верка и подмигнула. – Али я не ратнинская? Как ты, в глаз, не смогу, но по телеге с десяти шагов не промажу!

Говоруха вскинула лук. Может быть, меткости ей и не хватало, но силы и сноровки – вполне. Лишними ее стрелы не оказались.

Тем временем Андрей с Титом и Прокопом дошли до телеги, возле которой образовался главный затор, усугубляемый несчастной лошадью, храпящей и бьющейся в спутавшейся упряжи. Андрей, оказавшийся ближе всех к несчастной скотине, взмахнул мечом над ее головой. Арина чуть не вскрикнула, ожидая, что та рухнет под его ударом, но вместо этого упали сдерживавшие ее оглобли, и освобожденная животина галопом помчалась по настилу к берегу, сшибая остатки толпы с моста, а воины, легко перескочив через телегу, по расчищенному ошалевшей конягой настилу вышли на другой берег Пивени.

Там уже в дело пошли кнуты. Андрей с Титом сменили на них мечи, и вскоре перед ними образовался полукруг в десяток шагов, свободный от людей. В нём остались лежать двое замешкавшихся холопов с перебитыми спинами, да еще трое уползали с воем, оставляя за собой на жухлой траве окровавленный след. Андрей кивнул Титу с Прокопом, а сам отступил назад, к телеге, все еще перегораживавшей мост, двумя ударами кнута перешиб поручни напротив нее, подналег с другого края плечом и, расчищая проезд, столкнул ее в воду вместе со всеми пожитками, нагруженными рачительными хозяевами.

Арина вскочила в седло.

– Десяток, слушай мою команду! Взять коней и под их прикрытием на ту сторону по двое бегом! Вера, за мной держись! – и, вскинув наизготовку лук с наложенной на него стрелой, направила своего Мороза по освободившемуся мосту на другой берег.

Девки, прикрываясь конями – стрелков вроде больше не осталось, но лучше не рисковать – перебежали мост и заняли круговую оборону, пристроившись за брошенными отступившей толпой телегами, в том числе и за той, возле которой так и лежали трое неизвестных воев, убитых Ариниными стрелами. Четвертый куда-то пропал, только окровавленная стрела валялась там же; видно, раненого оттащили или сам ушел.

Бунтовщики, увидев, что дорога через мост им теперь окончательно недоступна, кинулись врассыпную. Бежали к лесу, побросав и скотину, и имущество, но несколько человек с совершенно обезумевшими лицами все-таки рванулись навстречу конным, вряд ли сами понимая цель этой самоубийственной атаки.

Они даже до наставников не успели добежать – Арина с Веркой встретили их стрелами, а девки болтами. И бабы с ратнинского тына подсобили: в тех, кто пытался повернуть к мосту, со стены густо полетели стрелы и болты.

Вот тут-то и обнаружились еще двое воев с луками: они из-под самого тына стреляли в отроков на переправе. Хорошо, в толчее прицелиться толком не получалось. Из нескольких стрел, что эти двое успели выпустить, всего две нанесли урон: одной ранило кого-то из мальчишек, а второй задело коня. К счастью, и того, и другого не сильно. Конем занялся Прошка, а отроком – Верка с Манькой. Тут и Арина, наконец, достала одного из лучников стрелой, а второго упокоила с тына одна из ратнинских баб. Больше у бунтовщиков стрелков либо не нашлось, либо те на все махнули рукой и вместе с остальными кинулись к лесу, спасаться, ибо ничего своими стрелами изменить не успевали.

Но отроки уже проскочили мост и помчались по склону, как загонщики с кнутами, заходя с боков, чтобы не дать бунтовщикам уйти в лес. Сгоняли их на луг перед Ратным, как стадо овец.

Трое же наставников верхами, расчищая себе дорогу кнутами, рванули вокруг тына – к противоположным воротам. Макар, свалив с какой-то телеги барахло, подхватил вожжи и, стеганув запряженную в нее кобылу, погнал туда же вскачь – колеса на ухабах чуть в стороны не отлетали.

Арина прикрикнула на девок, чтобы не расслаблялись: нельзя им сразу же от боя отходить, скрутит их, если решат, что все уже. Вот только не кончилось еще ничего, тем более, что по мосту еще проходил Сенькин десяток, поставленный охранять полон – тех, кого успели отловить на том берегу, пока наставники отбивали мост. Ощетинившись самострелами, мальчишки перегнали пленников, напирая на них конями, согнали в сторонку на берегу, заставили всех, не разбирая, лечь на землю лицом вниз и положить руки на затылок. Только одной бабе, с виду самой напуганной и заметно припадавшей при ходьбе на одну ногу, велели собрать титешных малышей, да сесть с ними в стороне, чтоб сама не дергалась и их утихомирила. Она, поспешно кивая, заковыляла выполнять приказ, благо детишек таких нашлось всего пятеро. Своих раненых и покалеченных кнутами, но еще живых, холопы сами перетащили и уложили тут же – некогда было пока с ними разбираться.

– Десяток! Из укрытий не подниматься! Разряженные самострелы зарядить! За тем берегом смотрите! На всякий случай… – скомандовала Арина девкам и, вскочив в седло, уже хотела направить коня в ту сторону, куда подались наставники, но тут неожиданно из леса на противоположном берегу вылетели двое всадников на взмыленных конях. Девки поспешно вскинули арбалеты, Сенькин десяток сомкнул ряды вокруг порученных их вниманию пленников. Арина тоже подняла свой лук, но, приглядевшись, поняла, что на конях сидят отроки. И знакомые – вон тот рыжий мальчишка у них в крепости точно был с десятком Ведени. Бронька, кажется. И второй парнишка тоже из Ратного.

Арина перевела дух: свои, а не подоспевшая помощь бунтовщикам. Мало ли – Аристарх вон говорил, что холопов подзуживают из-за болота.

«Неужто и они со старостой на охоте были, а теперь их в село послали зачем-то? Ну, слава богу! Значит, знают, где мужи, вот и пусть за старостой отправляются. Какая сейчас охота? Тут вон что творится!»

Отроки между тем осадили коней у опушки и растерянно замерли в седлах; похоже, для них все происходящее перед селом стало неожиданностью. Но Бронька узнал девок и Арину, потому что после короткого раздумья двинулся к мосту, а вот его приятель остался ждать у леса. Осторожничали мальцы, и правильно: весь берег кровью залили, трупы валялись, на мосту вообще месиво, а перед Ратным по лугу загонщики с кнутами гоняют бунтовщиков, как зайцев по полю.

Бронька, подъехав к мосту, снова остановился. Никого из мужей поблизости не оказалось, и Арина двинула коня ему навстречу.

– Что застыл, как Лотова жена, отрок честной? Слава богу, здесь еще не Содом и Гоморра, а Ратное. Но еле удержали… Староста где?

– Наставница Арина? – мальчишка то ли только сейчас вспомнил ее имя, то ли не знал, чего еще спросить. Замялся, снова глянул на побоище, сглотнул и выпалил:

– Тетка Настена где? Дядьку Аристарха ранили. Тяжело. Помереть может!

Известие о ранении Аристарха Арину ударило обухом по голове: где-то там в лесу тоже, выходит, бой идет? Неужто все-таки из-за болота напали?!

– Давай сюда! – она подала знак Броньке; не через реку же с ним перекрикиваться? Да он и сам уже направил коня через мост.

– Не знаю я, где сейчас Настена. Вряд ли дома отсиживается – видишь, что тут делается? Может, в Ратном? Там тоже сейчас раненых хватает… – она с сомнением оглянулась на ворота, бой от которых уже откатился, и сейчас около них толпились высыпавшие из-за тына бабы. – Вы-то с кем встретились? – спросила она о самом главном. – У нас тут, похоже, все заканчивается, может, отроков с вами послать? Наставников упредить надо…

– Да и у нас все уже, – Бронька махнул рукой своему приятелю, ожидавшему возле леса, подзывая его. – Отбились. Из-за болота шли три десятка, мы их там в засаде встретили, – пояснил он. – А тут что?

– Холопы бунт подняли.

– Уй, бл… Ой! Прости тетка Арина! – отрок поспешно прикрыл рукой рот, но Арине было уже не до того: Андрей, выехавший из-за тына, звал ее.

– Десяток! По коням! За мной! – она обернулась к мальчишкам. – Ну и вы за нами давайте, заодно и про Настену узнаете.

– Арина! Девок спешивай – с ранеными помочь надо! – еще издалека окликнул ее Макар и только потом разглядел ее спутника. – Бронька, твою кобылу за ногу! Ты откуда?!

– За Настеной я. Дядьку Аристарха посекли сильно. Ратники из-за болота шли, а мы их там остановили…

– Птццц… – так же как и Бронька только что, Макар оборвал почти сорвавшееся с языка ругательство. – На лисовиновской усадьбе она, туда всех раненых собрали, и Андрей поехал бабам помочь… Арина! И этих тогда туда давайте! На телеги их грузите – кто может, сам ушел. Сучка Алена на руках унесла. Плотники это наши… – пояснил он, поймав ее удивленный взгляд. – Раньше нас поспели. Они и не дали ворота вынести, а то бы беда. Вдесятером против толпы решились! Надо же… – Макар удивленно покрутил головой. – Долго продержались! А ведь так бы и полегли тут все, если б мы не поспели.

– Анна, Млава, Прасковья! Телеги, какие найдете запряженные, освобождайте и сюда гоните! Лошадей только успокойте. Остальные – к раненым. Мария за старшую… – распорядилась Арина, слезая с коня. – А мы-то еще думали, куда их ночью понесло… Как они узнали-то?

– Да хрен их знает! Спросим. Похоже, и не знали ничего, просто сюда шли. И Простыня с ними увязался… Его первого и убили… – Макар зло оскалился. – В самом Ратном целое побоище получилось. Бабы говорят, холопки детей ратников хотели похватать, да под их прикрытием выйти… Несколько холопов накануне пришли с подсек, мол, послали их за чем-то, а сами ночью своих баб подняли… Справились с ними, но раненые и убитые есть. Вон, у Луки родню…

Закончить Макар не успел. Млава, услыхав его слова, охнула и взвыла:

– Маманя, бабаня! А-а-а! – сметая все на пути, девка рванулась к своему коню и, прежде чем Макар или Арина успели ее остановить, вихрем помчалась к воротам, оглашая окрестности боевым воплем, словно в атаку шла. Только копья не хватало.

– Стой, дурища! – дернулся было следом Макар, но тут же с отвращением покосился на полуразбитую телегу, возле которой стоял, и плюнул с досады. – Тьфу! Арина, лови сама эту росомаху!

Впрочем, Арина и так уже взлетела в седло и ринулась догонять новоявленную «поляницу».

Несмотря на трагические события прошедшей ночи, явление Ратному обновленной Млавы не осталось незамеченным. Да и трудно было бы пропустить всадницу, во весь опор пронесшуюся с воплем по улицам села, с самострелом наперевес и мотающейся сзади рыжей косой. Арина догнала ее только возле самых ворот усадьбы, где проживала вдовая Тонька Лепеха со своей свекровью.

Не задерживаясь перед распахнутыми воротами, Млава влетела во двор, осадила коня возле самого крыльца и лихо соскочила с седла перед открытой нараспашку дверью:

– Падлы! Всех порешу!

Какой-то холоп, выскочивший из расположенной рядом с домом пристройки, подбежал к отчаянной наезднице, то ли пытаясь ее остановить, то ли взять у нее повод, но тут же рухнул, как подкошенный, от меткого удара прикладом самострела, которым сплеча попотчевала его разъяренная дева.

– Маманя! Живы?!

– Млавушка?! – Тонька Лепеха выкатилась на крыльцо и, попав в объятия любящей дочери, вытерла слезу умиления. – Да живы мы, живы! Напугала-то как! Я уж думала, опять началось… – всхлипнула она и тут увидела лежавшего на земле холопа, пострадавшего от Млавиного рвения при «обороне» родных.

– Да за что ж ты так Пантелея-то? – укоризненно возопила она, всплескивая руками. – Он же тебя с титешного возраста на руках…

– А? Пантелей?! – тут и Млава воззрилась, наконец, на свою жертву. – Да что ж ты под руку-то, не сказавшись?! Я уж думала… – посетовала она сокрушенно и смущенно шмыгнула носом. – Маманя…

– А чего ты в портах? – Тонька ошалело перевела взгляд с дочери на коня и охнула. – Неужто верхом? Млавушка… Как же так-то?

Арина, наблюдавшая от ворот прочувствованную встречу, поняла, что пора вмешиваться, тем более что к месту происшествия уже спешили со всех сторон остальные домашние, голося и причитая.

– Смир-р-рно! – нарочито грозно, чтобы не расхохотаться, рыкнула она. – Кто тебе разрешал оставить десяток? Приказа не слышала? Немедленно в седло и за мной!

То ли сработала уже вдолбленная на учебе привычка, то ли Млава и сама поняла, что от любвеобильной родни пора спасаться бегством, но, услышав строгий голос наставницы, с поразительной готовностью вытянулась, как на плацу, и поспешно рявкнула во всю глотку:

– Виновата, наставница Арина! Слушаюсь, наставница Арина! – и, не мешкая, взлетела в седло, если не орлицей, то, по крайней мере, и не курицей на насест, чем вызвала слаженный потрясенный вздох присутствующих, выражавший то ли всеобщее восхищение, то ли обалдение перед новой ипостасью домашней любимицы, то ли все вместе…

* * *

Раненых свозили и сводили, кто сам мог идти, на лисовиновское подворье. Настена устроила там настоящий лазарет: тех, кому требовалась ее помощь, оказалось слишком много, лекарке некогда было мотаться по всему селу.

Бунт вспыхнул разом почти на всех подворьях, где жили приведенные из-за болота холопские семьи. Кое-кто из куньевских тоже с какого-то перепугу вместе с ними дернулись. Даже у Лисовинов такие нашлись, но баба, что повела за собой остальных, сразу же и свалилась почти без головы: недаром у Листвяны в горнице на стене скрамасакс висел – им она ее по горлу и чиркнула, а остальных девки с самострелами окружили, повязали да в погребе заперли.

Листя со своими самострельщицами и остальных выручила – во многом благодаря именно им бунт в стенах Ратного подавили жестко и быстро, хотя совсем беды миновать не удалось – погибла Беляна. К ней бунтовщики ворвались в первую очередь, да не бабы – трое мужей. Видно, думали, что если подворье старосты захватить, то остальные не сумеют собраться и сообща дать отпор. Но старостиха встретила их с топором и успела-таки одного зарубить и еще одного покалечить, да разве же против мужей выстоишь? Достали вилами.

Кроме нее, еще пятерых убили в драке и семерых – во время штурма, причем двоих в воротах, когда их чуть не вынесли. Тут-то Сучок со своими плотниками и подоспел: если бы не они, все могло кончиться намного хуже. В той схватке полегли четверо артельных и Простыня, который неведомо зачем увязался за плотниками и за ними же в бой попёрся.

Тела всех погибших лежали возле церкви, накрытые дерюгой, над ними хлопотала Улька, читала какие-то молитвы. Ну, как умела, так и читала. У остальных пока что до мертвых руки не доходили – с живыми бы разобраться. Тем более что Настена, наскоро осмотрев самых тяжелых и дав распоряжение своей ученице, уехала с Бронькой.

Отроки, присланные за лекаркой, сменили коней и тут же рванули назад. Настену Броньке на седло подсадили – некогда телегу запрягать, да и вывозить раненых из леса способней на конных носилках. А без лекарки бабы да девки пока что остальных перевязывали и обихаживали, благо и бабы в Ратном дело с ранеными имели не раз, и девки Аринины у Юльки успели чему-то научиться. Ну, и помощница Настены, младшая дочка Фаддея Чумы, хоть и начала обучение у лекарки совсем недавно, и до Юльки ей еще далеко, но оказалась девчонкой толковой, в настоях и отварах худо-бедно уже разбиралась.

Как только спало напряжение боя, подступили другие хлопоты.

Во-первых, заблажили девки, причём каждая на свой лад. Не одну Млаву понесло невесть куда: Проська, а с ней еще трое, чьи матери и старшие сестры жили на сожжённых выселках, узнали среди холопов, согнанных в кучу на лугу перед Ратным, своих же бывших куньевских соседей, тех, кто с их матерями на тех выселках обитал. Еле остановили девок, когда они рванули дознаваться, что с их близкими. Наставники-то уже всё выяснили, только им пока говорить не хотели… Сожгли там всех, вместе с усадьбой. И хозяев, и холопов из старых, кто бунтовщиков не поддержал…

Девчонок затрясло так, что пришлось их по щекам хлестать, чтоб опомнились. По совету ключницы чуть не силой влили им в рот хмельного. Листвяна из запасов Корнея дала кувшин с крепчайшим пойлом, которое обжигало огнем, но помогло: девчонки едва прокашлялись и отдышались, как их разобрало, и бабы чуть не на руках отволокли их в дом отсыпаться.

Остальные вроде держались, хотя Арина сильно опасалась, что их тоже начнет трясти – после того как сами и убивали, и под смертью побывали; порты чуть не до колена в кровище угваздали, когда по мосту шли, да и потом не легче пришлось: погибшие на выселках – и им родня.

Но вроде обошлось. Хоть и грешно такому радоваться, но помогло то, что почти все они и нападение на родную весь, и гибель близких, и полон однажды уже пережили. Сама Арина крепилась только из-за девчонок – невместно наставнице на глазах у воспитанниц расползаться киселём! – да старалась не думать о том, в кого ее стрелы попадали в толпе. И только разобралась с Проськой, как вдруг накрыло Андрея!

Он, разумеется, и виду не показывал, что ему худо. Просто в сторонку отошел, враз побледнел, как снятое молоко, и стал по стеночке сползать! Хорошо, она увидела, кинулась, подхватила, а там и мужи подбежали – помогли завести в дом, снять доспех и уложить. Осмотрела его – нет, не ранен! Ну, не от переживаний же его так повело, чай, не девка!

Хорошо, быстро в себя пришёл, дали ему какого-то укрепляющего отвара, но слабость его настолько скрутила, что рукой шевельнуть не мог, не то что встать. Прокоп с Макаром, правда, Арину успокоили, сказали, что Немой просто не рассчитал сгоряча своих сил. Рановато ему пришлось воевать после ранения: мало того, что мечом и кнутом намахался так, что иной здоровый с ног свалился бы, да еще потом и телеги переворачивал, и раненых носил… Вот и не выдержал.

Настена, когда вернулась и его оглядела, то же самое подтвердила, хоть и ругалась при этом – и Корней бы, наверное, позавидовал. Велела неделю лежать, не вставая, есть побольше потрохов, да еще пару недель чтобы даже не думал за что-то тяжелое браться. Потихонечку расхаживаться надо.

А потом отволокла Арину в какой-то закуток и зашипела на ухо не хуже гадюки, которой на хвост наступили:

– Не вздумай к нему пока с любовью приставать! Погоди пару недель – соври чего-нибудь, коли сам полезет. Это дело у мужей силы забирает не меньше, чем война, поняла? Чего смутилась? Я дело говорю. Знаю я вас – после боя-то потянет, небось… После смертей всех к жизни тянет.

Арина аж губу закусила. Не от смущения, нет, – по больному Настена попала! И в крепости, и в Ратном, наверное, все давно были уверены, что они с Андреем живут как муж и жена. А вот и не было ничего еще! Не было и все тут! И не потому, что она противилась – не дура же, тем более все давно для себя решила.

Похоже, Андрей до сих пор не мог поверить, что счастье возможно, и боялся привыкнуть – вдруг оно исчезнет? За руку держал, обнимал, к волосам губами прижимался, случалось, смотрел так, что у любой женщины сердце бы ёкнуло. И всё! Хоть плачь! Но не Настене же сейчас про это рассказывать, тем более что она права – разбирает-то как! И именно после боя! Если бы он в силах был – сама бы его на сеновал потащила, ей-богу! Сколько дурака-то валять можно? Живые же оба… Но, видно, не судьба, опять ждать придется. Поэтому Арина только кивнула лекарке – пусть думает, что хочет, в конце концов.

* * *

Село, приходящее в себя после бунта, гудело до позднего вечера. В крепость послали гонца с известием, что отбились, но до завтра задержатся в Ратном – не в ночь же уходить! Кроме того, следовало дождаться возвращения воинов от болота, да и вообще помочь разобраться с бунтовщиками.

Холопов, собранных после боя на лугу перед воротами, и тех, кого отловили позже в лесу, связали да заперли в погребах и закутах понадежнее. Некоторые сами пришли, правда, уверяли, что они-де в бунте не участвовали – убежали с выселок, когда там началась резня, и прятались в лесу с семьями, чтоб их за болото не угнали. Правду говорили или себя выгораживали, предстояло выяснять. Ещё важнее было выяснить, все ли пришлые вои, которые командовали бунтовщиками, убиты или какие-то ушли, а то, не приведи Господи, среди остальных холопов затесались.

Так что пока под охрану посадили всех. Сторожили их вначале отроки, что прибыли из крепости, а к вечеру вернулись из леса ратнинские мужи с мальчишками. Аристарха привезли без памяти, но живого. Настена не обнадеживала, но и не похоже, чтобы вовсе отступилась. Уж Арина-то сразу приметила: не так лекарка держалась, когда Андрея привезли, значит, рано еще старосту хоронить, хоть и порубили его сильно. Говорили, Аристарх в одиночку чуть не десяток противников возле себя держал, пока к нему помощь не подоспела. Уже раненый, до последнего мечом махал и упал, когда кровью истек.

Вот когда мужи из леса вернулись, тогда всех в селе окончательно отпустило: бабы сразу оживились и собрались возле всё того же дисовиновского подворья, языками почесать. То, что в прошедшую ночь и днём казалось ужасом, теперь вспоминали со смехом.

– А Клавдюха-то, молодуха Сидора Рыбака, чего уделала, слышали? Одна от Сиротихи отбилась. Та с ножом на них…

– Да ты что? Сиротиха же коровища здоровая, Клавдюха против нее сопля соплей. А Дарья куда смотрела?

– Куда-куда… пока она за кочергу хваталась, Клавдюха кадку с тестом вздела да той на голову! И как подняла-то? Кадка-то тяжеленная! А потом уже и помощи не потребовалось, да и не могла Дарья…

– Чего не могла?

– Да от смеха угорала, пока Клавдюха Сиротиху – с кадкой на голове и всю в тесте – бодала ухватом, что тот козёл. А сама при этом слезами обливалась – говорит, из-за тебя, сука, сколько хлеба в помои, меня матушка-свекровь убьет…

– И чего Дарья?

– Отсмеялась и насилу сноху успокоила… Ничё, слёзы бабе не в укор, главное, не растерялась! Даром, что молодая совсем.

– Ну так ратнинская же! Наших не замай!

И то, как какая-то баба с перепугу в колодец сиганула – прятаться, еле дуру оттуда достали. И каким чудом жива осталась? Как-то удачно у нее получилось там зацепиться, а как – и сама не помнила.

И то, что Лушка Безлепа совершенно неожиданно для всех проявила невиданную отвагу, рванувшись на помощь своей соседке, которая от холопок, пытавшихся добраться до ее детей, в одиночку отбивалась дрыном.

Если бы не Лушка, поди, и не отбилась бы, а та орлицей налетела, вцепилась клещом в зачинщицу и всю морду ей о бревенчатую стену избы раскровянила в блин – лупила и мутузила, пока не отобрали.

– Вот те и Лушка! Квашня квашней, а тут…

– Как за своё вцепилась…

– Так ведь и правда за своё! Она ж не кого-нибудь, а Желаниху метелила!

– Желаниху? Эт за которой она тогда по селу с кочергой гонялась и грозилась в болоте утопить?

– А то! Её кобель плешивый к той холопке давно подкатывал, а тут Лушка и дорвалася!

– Да неужто? Вот же повезло бабе! Эх, знать бы заранее – кобеля её на выселки перед походом на недельку сплавили бы погулять, так она одна всех тамошних у ворот, поди, положила бы!

– А то! И воев бы снесла мимоходом, чтоб не мешали!

– Надо будет теперь сотника просить, чтоб он её плешивца отдельно поблагодарил.

– Эт за что же?

– Как за что? За то самое – за правильный выбор! Спасибо, он не к соседке под юбку полез, а к холопке – с понятием человек!

Удивила и Егорова жена. Холопки к ней шли за детьми и ничего не опасались. Поди, больше ожидали получить отпор от старшей дочери, чем от хозяйки; что Марьяна у Егора зашуганная и от любой толпы шарахается, в селе знали все, тем более холопки про свою хозяйку. Что там у них случилось, бог весть, но когда бабы младшую дочку потащили из постели, то мать не выдержала, схватилась за нож. Те от неожиданности и отмахнуться не успели: Марьяна одной в шею сзади ударила, а второй, когда она на шум оглянулась, нож по рукоять в глаз всадила. На третью бабу уже старшие дочери навалились – так и отбились. Все бы ничего, но как бы бабонька теперь последнего разума не лишилась – без памяти лежит в горячке, никого не узнаёт. Настена сказала – оклемается, но не скоро. Может, тогда и вовсе от своего страха излечится, если повезет. А пока ей только хороший уход нужен.

Вспомнили бабы и про Ульку-Молитвенницу. Как водится, сошлись на том, что в ее снах предсказывался именно бунт, только они тогда не поняли. Вроде бы видела она, как покойный отец Михаил с молитвой обходил Ратное, а в это время враги из-за тына ломились, и бой шел. Когда она этот сон пересказывала, бабы были уверены, что ей в очередной раз снится нападение ляхов, а выходит, вон оно что! Предупреждал их так отец Михаил – и с того света берёг Ратное.

И сама Улька с иконой всем под ноги лезла, когда бунтовщики в ворота рвались, молитвы бормотала – просила отца Михаила помочь. Тогда-то её гнали и отмахивались, а ведь Сучка с его людьми она первая заметила.

Кто-то из артельных в себя пришел, рассказал: у Сучка зуб с вечера заболел, аж подвывал, бедолага. Они всё равно в Ратное собирались, тын перед ремонтом проверять, что ли, а он из-за боли не стал дожидаться утра, как уговаривались, погнал своих артельных среди ночи через лес, к Настене спешил, а сейчас вон лежит, и не до зуба ему. Правда, Алена сказала – выбили и больной, и ещё пару, но это и не важно. Главное, вовремя плотники поспели, чтоб ворота отстоять. Не иначе, отец Михаил их и привел.

Разговорились бабы, выпуская в смешках пережитые напряжение и ужас. Вот и про бой, в котором старосту ранили, стали языки чесать, хоть и с оглядкой. То, что про охоту Аристарх нарочно сказал, и мужи на самом деле шли засаду устраивать, уже все поняли. Но слухи про то, что там случилось, разнеслись немыслимые – вероятно, мальчишки наговорили всякого. А потом бабы еще от себя напридумывали, и если вначале шептались, то очень скоро заговорили вслух, мол, старосте лес наворожил. Потому и узнал он, что придут ратники из-за болота.

Мало того – встретили их именно в том месте, где он указал. Потому и засаду сумели устроить заранее, и побили находников малыми силами. Воинские ученики да десяток ратников, из которых одна половина увечных, другая после ранений ещё не оправилась, положили три десятка воев. А кого не побили, тех в лесу потом мертвыми сыскали – кого с пробитыми головами, а кого будто медведь заломал.

Взрослые воины на все расспросы отмалчивались и отмахивались, хотя баб сильно не окорачивали, а у самого старосты и не спросить – он без памяти. А был бы в памяти, к нему никто бы лезть и подавно не рискнул, тем более сейчас, когда Беляна его, продырявленная вилами, возле церкви лежит не похороненная. И как ему сказать, когда очнется?..

А ночью пошел снег. Первый выпал, да так, что засыпало все вокруг. Арина под утро во двор выскочила и замерла у дверей – словно пухом лебяжьим накрыло село. На всех столбах нашлепками белые шапки, деревья будто в меду вываляли и в тот пух окунули. Светло почти как днем, хотя до рассвета еще далеко – солнце только чуть подсветило небо над лесом. И тишина – аж уши заложило…

* * *

Из Ратного уходили на следующий день, после обеда. Девки, как и отроки, верхом в походном строю. Серьезные, но гордые собой невероятно: они тоже в бою побывали и не просто так сейчас в седлах в мужских портах да с самострелами за спиной красовались на виду у всего Ратного, вышедшего их проводить, а по полному праву. Не скажешь, что это они совсем недавно, приезжая в церковь, дразнили ратнинских – крутили хвостами в невиданных платьях. И у ратнинских баб с девками, что смотрели сейчас на них без привычной завистливой досады, и у всего девичьего десятка совсем другие лица были.

Арина тоже ехала с ними верхом в полном облачении – с оружием, в шлеме и в доспехе, хотя предпочла бы в санях, рядом с Андреем. Он хоть и пришел в себя настолько, что мог передвигаться без посторонней помощи, но о том, чтобы в седло сесть, и речи не шло.

«Эх, вот бы и мне сейчас возле него по морозцу под тулупом пригреться! Но нельзя – и так осталось всего двое наставников, способных сидеть в седлах – Прокоп и Тит».

Макар с Андреем ехал в санях, за возницу, хотя видно было: все бы сейчас отдал, чтобы Верке своей вожжи сунуть и вот так, верхом гарцевать… Но из-за ноги не может. Зато сама Верка всем довольна – и тем, что успела повоевать, и тем, что родня вся цела, и даже первым морозцем, схватившимся по снегу, тоже довольна. Щеки, как яблоки наливные, зарумянились, и глаза горят.

Несмотря ни на что, выглядел их выезд внушительно: из Ратного вышли четыре десятка воев в конном строю по два, и несколько груженых саней – прямо войско с обозом!

«Обоз» и впрямь собрался неожиданно большой. Во-первых, помимо Макаровых саней, пришлось лошадей еще запрягать и сажать за возниц отроков: забирали раненых в бою плотников, а из них никто легко не отделался. Только Сучка оставили Алене выхаживать, ну так попробовал бы кто его у нее забрать!

А остальные, даже те, кто еле языком ворочал, решили домой, в крепость, по снежку добираться, тем более, с такой охраной, мол – все спокойнее. Настена, осмотрев их, не препятствовала, только велела под Юлькин надзор сразу же отдать: ранены почти все тяжело, хоть угрозы жизни и не было. Разместили их на двух санях, с удобством устроили на сене да укрыли потеплее.

А во-вторых, жены Прокопа и Тита наконец сподобились перебраться в недавно отстроенные дома на посаде – тоже потому, что в сопровождении четырех десятков по лесу ехать спокойно и безопасно. Когда еще такой случай представится? Ну и нагрузились, естественно – одними санями не отделались: и детей увезти, и вещи необходимые, и скотину с собой гнали. И холопов на новое хозяйство прихватили, а те тоже не с одной котомкой в дорогу двинулись.

Бабы донимали вопросами Верку, ибо мужья их были заняты при отроках, отвлекаться им некогда, вот хозяйкам и пришлось самим разбираться, что да как. Говоруха почувствовала себя не иначе как обозным старшиной – во всяком случае, именно она вовсю распоряжалась, куда кому свои сани ставить и за кем держаться, да что в дороге делать, если велят остановиться.

В общем, тронулись.

Когда последние сани съехали с моста и на него вступили первые всадники из замыкающего десятка, раздался пронзительный свист со стороны Ратного. Еще не смолкли заливистые трели, как Прокоп рявкнул:

– Десяток, ко мне! Самострелы к бою!..

И снова свист, но уже иначе, словно успокаивая. Еще до того, как Прокоп скомандовал отбой, Арина облегченно перевела дух – обошлось… Но все-таки, что там у них случилось?

Из-за тына, со стороны, где располагалась Настенина избушка, выехал конный разъезд – семь всадников. Спокойно ехали, как у себя дома… Арина напряглась было, но тут увидела, как заулыбался Прокоп, махнул рукой отрокам, чтобы возвращались на мост, откинул за спину самострел и пустил коня навстречу всадникам.

Сотня вернулась!

Глава 9

«Не лезь не в свои дела, баба!» – эти слова Алексея звучали в ушах Анны, пока она наблюдала, как хмурый Андрей поправлял подшлемник на голове Арины, а потом проверял, правильно ли она застегнула под подбородком ремень шлема.

«Не лезь? Что ж тогда Андрей-то Арину на бой снаряжает? САМ! Ведь знает, что всякое может случиться, и не уследит он за ней – да и не станет следить; он другим будет занят. Вполне мог бы поставить над девками того же Прокопа, а Арину оставить со мной… Только какая же из неё наставница, если девчонки на смерть идут, а она за их спинами отсиживается? Конечно, наставники у нас хоть и покалеченные, но всё же воины, и на себя главный удар примут, а девки только если самострелами им подсобят, но кто ж знает, как оно там обернётся? И Андрюха это прекрасно понимает – но ведь и глазом не моргнул… Видел её в деле, знает, на что она способна – и доверяет ей.

А мне Лёшка никогда ТАК доверять не станет… и не потому, что в деле не видел – ему это даже в голову не придёт. Вон, когда на ляхов уходил – только позвали, и сразу же про всё забыл, и про меня в первую очередь. Какой там шлем поправить!.. А ведь как соловьём разливался! “Не живут такие, как ты, моя лапушка, только домашними заботами!” Угу, ровно до тех пор, пока это его самого не коснётся. “Не лезь не в свои дела, баба!”»

Завидуя счастью и удаче Арины, Анна, тем не менее, больше радовалась за родича, ибо в этой паре удача была обоюдна. Арине повезло встретить мужчину, не только равного ей по силе духа, но и не испугавшегося этого равенства с женщиной, которое иные мужи сочли бы унизительным. Она же, в ответ на такое отношение, щедро, иной раз даже истово, делилась с ним своим душевным теплом, изгоняя холод из его промороженной души.

«Было бы понятно и правильно, если бы она сияла только рядом с ним, добираясь до самых тёмных уголков его души. Но ведь она не только ему светит, не с ним одним делится своей красотой! Боюсь, хлебнёт она ещё из-за своей щедрости – не все способны её понять. Вон, Глеб сразу перья распушил, а ведь он не один такой. Хорошо, у неё Андрей есть – не охотник, а защитник. Вот и пусть они всегда рядом будут, нельзя их разлучать – им обоим друг без друга никак…»

Мимоходом вспомнив Глеба, на короткий срок поставленного Корнеем наставником для отроков, Анна вздохнула с облегчением: воевода поставил, воевода и забрал его обратно в Ратное, избавив невестку от лишних переживаний за своих подопечных – мало ли что этому бабнику придёт в голову… Или ещё куда.

Вот Глеб – или любой другой муж – при виде счастья Андрея не просто позавидовал бы ему, но и непременно попытался бы отбить у него Арину. Ну, или хотя бы подумал об этом. И это правильно, ибо соперничество за бабу заложено в мужской натуре самой природой.

У женщин не так. Анна никогда не думала об Андрее как о своём мужчине – для неё он был ещё одним членом семьи. А потому, даже печалясь, что никогда не познает такого полного слияния с душой любимого, она завидовала своей помощнице белой завистью, но ни малейшего побуждения разрушить недоступное ей самой счастье у неё не возникло. «Не мой мужчина, и никогда моим не будет» – осознание этого факта погасило женское соперничество в зародыше, и Анна радовалась за родича, да и просто близкого человека – и за его женщину.

Хотя, конечно, по-всякому бывает. Иной бабе чужой муж и с приплатой не нужен, предложат – шарахнется от него. Но погасить свет счастья в глазах той, которую по какой-то, неведомой ей самой причине, она сочла соперницей, такая почтёт делом вполне допустимым. А вместо объяснения скажет разве что: «А чего она!»

Старательно забивая себе голову размышлениями, которые не имели никакого отношения к тому, что в это время творилось вокруг неё, Анна изо всех сил давила рвущийся наружу совершенно детский крик: «И я с вами!»

НЕЛЬЗЯ! Боярыня должна оставаться в крепости и являть собой вид, пропади он пропадом!

В который уже раз за недолгое время Анна провожала уходящих в бой, а сама оставалась. И пусть теперешних вольных или невольных защитников так и недостроенных стен насчитывалось немало, но лесовики, присланные Нинеей в помощь артели – слабая замена даже недоученным отрокам.

«И какая, скажите на милость, нечистая носит этих плотников, с их старшиной во главе? Они хотя бы имеют представление, как крепости оборонять, случись что. Сотня ушла, Мишани тоже нет, а за болотом осиное гнездо разворошили.

…Только вернитесь все! Только вернитесь!»

– Мам, они вернутся, да? – от шёпота Ельки Анна чуть не подпрыгнула. Обернулась, чтобы рявкнуть что-то вроде «Не смей даже думать!..», и осеклась: младшая дочь смотрела на неё требовательно, серьёзно, но без единой слезинки, да и вопрос звучал совсем не плаксиво.

«Она же опять проводила Сёмушку. Второй раз меньше чем за полгода… Мишаню тоже провожала, но тут-то ушёл брат-близнец. Маша с Анютой с младенчества друг друга чувствовали и понимали, и эти двое так же».

Анна прижала к себе младшую дочь – единственного оставшегося с ней ребёнка, прикоснулась губами к её макушке и так же негромко ответила:

– Вернутся! Пусть только попробуют не вернуться! Сама выпорю.

Елька хихикнула, потёрлась носом о материнскую руку и повернулась к стоящим тут же Арининым сестрёнкам. Стешка с Фенькой во все глаза смотрели на боярыню, пытаясь понять, обнадёжила та их подругу или пригрозила наказанием. Елька ещё раз хихикнула и, подталкивая девчонок перед собой, повела их вниз с башни у ворот – именно там они стояли, глядя вслед последним защитникам Ратного.

Анна ещё раз прошептала молитву Пресвятой Богородице и тоже спустилась с башни, но в течение дня нет-нет да и посматривала на Ельку, страшась увидеть у неё на лице следы слёз, испуга или горя. Однако дочь была спокойна, собранна, привычно командовала своим младшим девичьим десятком, а заодно и всей остальной мелкотой, которая собралась в крепости – и её спокойствие раз за разом передавалось матери. Крик мальчишки-гонца, раздавшийся в темноте с той стороны реки – «Отбились!» – Анна восприняла уже как само собой разумеющееся.

Но только когда наставники сообщили, что перед самым их отбытием из Ратного вернулась домой сотня, на боярыню накатило настоящее облегчение: словно в зимний день после тяжкой работы на морозе вошла в протопленную избу. Прокоп перед отъездом успел всего лишь коротко переговорить с вернувшимися из похода ратнинцами. Те передали, что Мишани и его отроков вместе с сотней нет, и когда они прибудут – никто не знает. Ну, хоть жив – уже камень с сердца. Вроде бы в Турове задержались, а почему и для чего – неведомо.

Понятно, что ни наставнику расспрашивать в подробностях некогда, ни у ратников не было никакого настроения просвещать его: прибыли домой, называется. К похоронам. У кого жёны раненые, а то и погибшие, дети перепуганные – и по всем закутам запертые бунтовщики суда ждут.

На Дарениных выселках даже хоронить некого: сгорели все, кто там был в доме – до сих пор пепелище тлеет, счастье еще, что огонь на лес не перекинулся. Осиротевшие девчонки – Прасковья, Манефа, Катерина и Лукерья – не захотели остаться на поминки в Ратном, в крепость попросились.

«Со своими да на обжитом месте спокойнее, а поминки Плава и здесь соберет, тем более что и этого недотёпу, мужа её, и погибших плотников тоже помянуть надо. И нечего девчонкам смотреть, что Корней с бунтовщиками сделает. Да и никому бы того не видеть, но тут уж не отвертеться: холопам острастка нужна, а ратнинцам хоть сколько-то жажду мести кровью залить. А девчонки мои… хватит и того, что Прасковью еле угомонили – всё рвалась голыми руками задавить тех, кто её мать заживо жёг… Арина сказала: удавила бы, не поморщилась…. А что с ней потом сталось бы?

Нет, пусть здесь в крепости сидят, братьев из похода дожидаются. И без них кровь рекой польется, и головы у виновных полетят – жизнь длинная, успеют насмотреться. Сотник к самому разбору поспел: сколько могил придётся копать! Да ещё лучший друг в бреду мечется… Не будет никому пощады.

Небось, один Бурей и доволен – ему такое в радость, лучше хмельного – душу отвести после похода».

А на следующий день прибыл верховой с приказом от сотника: наставнику Филимону и Анне прибыть в Ратное. Боярыня не сомневалась, что одним днем эта поездка не обернется. Хорошо, Арина теперь в крепости – на нее и оставила все дела.

Въехав на лисовиновское подворье, Анна не сразу поверила своим глазам: рядом с Корнеем на крыльце стояла боярыня Гредислава. Когда Нинея успела вернуться, откуда узнала про бунт и как попала в Ратное – непонятно. Анна даже перекрестилась в первый момент: не морок ли? Нет, в самом деле волхва. И взгляд у неё такой, что захотелось не вопросы ей задавать, а сразу же развернуть возницу обратно или, по крайней мере, спрятаться в санях под тулуп.

Корней и вовсе был страшен. Уж каким только своего свекра Анна ни видела: и в гневе, и в ярости, и в отчаянии, когда после ранения думал, что отвоевался, но такого – еще никогда.

Однако воевода с Великой Волхвой, едва кивнув в ответ на её приветствие, отправились куда-то со двора, а Анна, не скрывая облегчения, что им не до нее, пошла в дом. Там ключница и вывалила на неё целую кучу новостей, по большей части непонятных, а то и неприятных.

Алексей, оказывается, привел из похода с собой дружину: набрал где-то чужаков. Корней вроде их принял, отвел им пока в усадьбе место в пристройке на задах, а что дальше – посмотрим. Не до них сейчас.

Аристарх в себя так и не пришел, но в бреду все время Корнея поминает и почему-то Мишаню. Но поминает как-то странно, так, что даже Настена, которая возле него хлопотала, всполошилась и нарочно присылала среди ночи за воеводой мальчонку. Что староста Корнея зовет все время, как раз понятно: они всё-таки с детства не разлей вода, но вот что он сказать хочет, никто так и не догадался.

То говорит, что боярин едет, и успеть надо, а то убьют его, мол, дело уже решенное, то ругается и наказывает: поперед всего боярича сберегите, это за ним приходили. Потому Корней и ярится – никак не поймёт, о чем это старый друг даже из беспамятства пытается его предупредить.

Анне от таких пророчеств чуть не поплохело: Аристарх зря не скажет даже в бреду, видно, знает что-то.

«Боярича сберегите… За Мишаней шли! Господи, хоть бы Аристарх очнулся да объяснил, чего и кого остерегаться!

Спаси и сохрани, Царица Небесная, отвела беду – далеко Мишаня, не достать его. Побыстрее бы вернулся – выжечь ту заразу. Чтобы даже помыслить не смели моего сына тронуть!»

И Нинея ничем не помогла: сказала, староста жить будет, но пока он в себя не пришёл, она ничего сделать не может – не выяснить у беспамятного. Похоже, волхва встревожилась не меньше Корнея, хотя про Мишаню вроде бы успокоила. Твердо сказала: с ним как раз все хорошо, князем он обласкан и домой вернётся с каким-то важным известием.

С самого утра в стороне от Ратного, там, где еще весной для учения отроков построили потешную усадьбу, готовился к пытошным трудам Бурей – туда к нему холопов и сгоняли. Легкой смерти им не дадут.

Накануне Нинея сказала: вначале, что надобно, она и без Бурея сама вызнает, заодно укажет виновных, тех, на ком кровь. Кажется, бунтовщики были уверены, что лучше уж им к Бурею в лапы попасть. Во всяком случае, когда воевода объявил, что определять, кто в чём и насколько виноват, будет боярыня Гредислава Всеславна, над Ратным взвился такой вопль! Бывалые мужи выли от ужаса, а кто послабее духом, те и вовсе визжали и под себя гадили – куда там свиньям под ножом. Видать, знают про волхву что-то такое, что в Ратном либо не слышали вовсе, либо постарались забыть: село христианское, что им Велесова волхва!

Но всё равно, когда Нинея проходила мимо связанных холопов, выстроенных между тыном и рекой и окружённых конниками, ратнинцы своих баб с детишками по усадьбам разогнали – от беды подальше. Волхва же шла не спеша, внимательно всматривалась в лица, губы её порой шевелились – то ли тихо спрашивала что-то, то ли заклятье какое накладывала. Ни один не посмел от неё взгляд спрятать. Тех, на кого она указывала, хватали и волокли в сторону, чтобы потом отогнать к Бурею. Двум или трём бабам сказала что-то, будто укорила – и тоже велела к Бурею тащить. Мимо большинства же прошла ровным шагом, не останавливаясь, даже не посмотрела на них, только бросила воеводе: «Этих дур – в кнуты, авось поумнеют!»

– Ты что же, сама всё это видела? Не спряталась вместе с остальными? – не удержавшись, спросила Анна Листвяну и тут же пожалела – таким взглядом одарила её ключница.

«Ох, бабонька, чует моё сердце, насмотрелась ты в жизни такого, что и Великую Волхву не испугаешься… И пытками да казнями тебя не удивишь и не застращаешь. С такими глазами впору самой пытать, даром что на сносях…»

Корней вернулся уже в темноте, к счастью, без Нинеи. Пусть волхва ни на кого из Лисовинов и не гневалась, всё равно все домашние от страха заранее попрятались по щелям, боялись лишний раз вздохнуть. Но, слава богу, пронесло. А уж когда за спиной свёкра Анна увидела в дверях знакомую фигуру, у неё и вовсе от сердца отлегло.

«Лёшка! Живой! Не раненый!»

Воевода был мрачен и неразговорчив, только мотнул головой – поздоровался – и протопал вверх по лестнице в свою горницу. Почти сразу же следом метнулась Листвяна, а через малое время – холопка с полным подносом снеди.

Того, что произошло потом, Анна никак не ожидала. Прежде всего от себя.

Она так и не смогла вспомнить, сколько раз ни пыталась, кто из них первым шагнул навстречу, протянул руку, сказал: «Пойдём?» Всплывали какие-то обрывки: как почти бежала по запутанным переходам разросшейся усадьбы и тянула Алексея за руку, как он торопил её, подталкивая в спину на крутой лестнице. А потом за ними захлопнулась дверь её горницы, и – пустота. В памяти не осталось ничего внятного, только жар, жадные губы, вездесущие руки Алексея и досада, что у неё самой рук всего две. И оглушительный грохот в ушах, заглушавший его рык и её то ли вой, то ли стон. А может, и то, и другое вместе – какая разница?

Он убивал сам – она посылала в бой своих детей и умирала от страха, он проливал кровь – она ужасалась ранам и врачевала их, он преследовал врагов, посягнувших на их дом – она оставалась в этом доме и берегла его покой, как умела и насколько хватало сил, чтобы воинам было куда вернуться. Разные во всём, сейчас на какое-то время они стали единым целым, торжествуя победу Жизни и Любви над Смертью.

Постепенно успокаиваясь, Алексей ощупал голову, придуриваясь, взвыл, дотронувшись до уха:

– И как не откусила, а, лапушка?

– Ухо – ладно, заживёт. Зато я тебе всё остальное целым оставила, – лениво парировала Анна. – Давай я его тебе поцелую, и всё заживёт.

– Что поцелуешь? Ухо? Или всё остальное?

– Ну, будет, будет тебе, охальник…

Так, перебрасываясь вроде бы ничего не значащими словами, они устроились поудобнее, Алексей подгрёб её себе под бок, прижал и, наконец, заснул.

«Ну что, Анюта, получила? Детей вырастила, не одного мужчину попробовала, а что ТАКОЕ возможно, и не подозревала. Боярыня, тоже мне – царапалась, как кошка дикая, небось, у Лёшки вся спина драная… Совсем себя потеряла. Спросил бы кто, как меня зовут – и имени своего не вспомнила бы… Ой, да ладно, себе-то не ври… Ты бы не только вопроса – и грома небесного не услышала бы. Интересно, по всей усадьбе меня слышали или нет? А-а, плевать…»

Как Алексей встал и собирался, она не слышала, проснулась уже по свету, от ойканья холопки: девка держала в руках порванную рубаху Анны и круглыми глазами таращилась на болтающиеся куски ткани.

– Ну, чего вопишь? – потягиваясь, недовольно пробурчала боярыня. – Свежую приготовь. Да не мельтеши ты! Кыш отсюда – сама позову!

«Вот, значит, чего добивался от меня Фрол каждый раз, когда возвращался из похода. Вот чего он ждал, а я… А я, дурёха, разве что сучки на потолке не считала, всё боялась в грех впасть – спасибо матушке за её наставления. Сколько раз я себя одёргивала! Ведь было же, было – ещё чуть и сорвалась бы, потеряла бы и рассудок, и память… Нет, испугалась, матушкин голос услышала, как она мне про смертные грехи талдычила – и не взлетела, как сегодняшней ночью. А ведь давным-давно могла это счастье познать. Глядишь, и повернулась бы у нас с Фролом жизнь совсем по-другому… Эх, да что теперь гадать да матушку поминать, царствие ей небесное. Сама дурой была, сама и расхлёбывала потом столько лет.

Если бы не Лавр, так до сих пор и не поняла бы, какая это радость. И не только телесная, но и духовная – если мужчина рядом правильный. Как там в Писании? «Телом своим поклоняюсь тебе…» Вот он и поклонялся…»

Воспоминания, которыми ни с кем не поделишься, но от того не менее сладкие… Счастлива женщина, у которой они есть, даже если того самого мужчины давно нет рядом, а порой и вообще уже нет на свете. Эти воспоминания накапливаются по крупицам – у кого-то за несколько встреч, у кого-то за долгие годы, и потом бережно перебираются до конца жизни, с улыбкой или слезами – как получится. Бывает, что и с тем, и с другим одновременно. И говорит тогда своим внучкам сморщенная бабка: «Ах, какая у меня любовь была! Жаль, он, дурачок, помер рано».

Анне пока некого было вспоминать со слезами – разве что Фрола, и то больше с досадой на свою глупость, зато она перестала прятать от самой себя радость и счастье, пусть и недолгое, которое подарил ей деверь, перестала стыдиться их. Сознательно, без стеснения, положила первые крупицы сладких воспоминаний в ларец памяти. Страх позорного разоблачения истаял, осознание греховности этой связи ушло после слов Татьяны, даже боль от потери ребёнка понемногу притупилась со временем. И хоть пламя страсти отгорело, однако от него остался не седой пепел или чёрные угли, а яркие искры, тепло которых согревало душу, а вспышки разгоняли мрак тяжёлых и горьких воспоминаний – каждой женщине судьба отмеряет их, не скупясь.

«Телом своим поклоняюсь… Совсем недавно мы с Лёшкой наперебой повторяли друг другу эти слова из Писания… Вроде и ощущала я себя тогда свободной, а сейчас понимаю – не то. Не до конца. Что-то держало, заставляло не только говорить вполголоса, но и чувствовать так же – не в полную силу. Да и сейчас наверняка не до конца понимаю – так, только начала осознавать… Потому и слова Нинеи тогда мимо меня пролетели: такое только после собственного опыта доходит…»

* * *

– До сих пор терзаешься, что все знают про тебя и Лавра?

Вопрос волхвы застал Анну врасплох: ведь совсем о другом говорили, все больше о боярском, а тут старуха словно кипятком в лицо плеснула. Даже Арина вздрогнула и сочувственно покосилась на боярыню, видно, тоже не ожидала, что Нинея при ней о таком языком брякнет. Впрочем, волхва не «брякает», а изрекает, и если уж вытащила потаенное наружу, да еще при свидетельнице, значит, сделала это нарочно. Но зачем? Не косточки же собеседнице перемывать – чай, не у колодца.

А Нинея, насмешливо поглядев на Анну, зардевшуюся не столько от стыда, сколько с досады, только пренебрежительно махнула рукой:

– Брось! Пустое! И хорошо, что знают! То, что этот петух туровский, приказчик брата твоего, перья распустив, вокруг тебя хороводился у всех на виду – тоже хорошо! А то, что Мишаня ему потом морду набил – еще лучше, и неважно, что не из-за тебя, а за дело. Кабы не было такого – впору слухи самой пускать у колодца, а тут сынок тебе будто нарочно подгадал.

Вот взгляни на Корнея – чем он берет? Тем, что он среди мужей первый. Не только как воин – в нем мужское начало, мужская сила проявляется сильнее, чем в других, потому они его за вожака и признают. Да-да, и не кривись – для мужей это важнее, чем тебе кажется. Ты от кого-нибудь из односельчан слыхала хоть слово неодобрения из-за Листвяны? Наоборот, завидуют, хотя вроде бы обычное дело – подумаешь, еще одна полонянка. Но она сама его выбрала – старика, калеку одноногого, и помяни мое слово: если придется, она любому его врагу в глотку зубами вцепится, из последних сил прикроет. Не потому, что он воевода и боярин – просто такова его мужская сила. Потому он мужским миром и правит.

А твоя сила – женская. Тебе женский мир возглавлять и им управлять. И в тебе женское начало должно точно так же проявляться – чтобы у всех, кто на тебя смотрит, дух захватывало! Так, чтобы никому в голову не пришло усомниться в твоем праве стоять рядом с вожаками и почти на равных с ними дела вершить.

Под твоей рукой уже сейчас полторы сотни сыновей ходит, а скоро ещё добавятся. Вот и почувствуй себя наилучшей матерью среди матерей! Не бери пример с мужей, что бы они тебе не говорили. Не мужеское в себе пестуй, а превзойди всех баб женским началом – тогда и женским миром так же сможешь править, как Корней сотней. Мало того – женский мир и оружием, и опорой тебе станет. Тогда и в обычных бабьих делах в твоем праве никто не усомнится.

Запомни: тебе – можно! С Алексеем не вздумай даже мысли про грех допускать! Это твое ПРАВО, право лучшей бабы – во всем лучшей! Не он тебе свет в окошке, а ты ему. Об этом всегда помни – тогда и он в это поверит. И тогда никто даже не помыслит, что тебе такое невместно: шипеть в спину станут, злостью и завистью изойдут, но – не усомнятся!

И замуж за него выходить тебе не обязательно, мало ли мужей на свете…

* * *

«Значит, мне можно? Вот так вот, себя забывая, отдаваться тому, что накатывает неизвестно откуда? Как я в первый раз испугалась, когда будто в тёмный омут меня засасывало! Решила, дурёха, что меня сейчас нечистый заберёт… А сегодня и думать про это забыла: не в омут меня потянуло – в небеса подкинуло…

Шипеть и завидовать, говоришь… Да я уже давно не обращаю на гадюк внимания, так что не привыкать. А насчёт «света в окошке»… Поживём – увидим. Нинея – бабка мудрая, зарекаться не стану…»

Весь день Анна не могла понять: то ли и в самом деле обитатели усадьбы посматривают на неё как-то по-новому, то ли ей это мерещится. Так ничего и не надумала, и, в конце концов, плюнула, решила не морочить себе голову ерундой. А вечером, встречая злющего свёкра, вернувшегося после целого дня допросов и пыток бунтовщиков, поразилась мгновенной перемене, коей сама и стала причиной. Увидев её, Корней чуть не споткнулся от неожиданности, но не закашлялся по-стариковски, а подтянулся, молодецки крякнул, подкрутил ус и, бормоча что-то похожее на «Ну-ну!», бодро затопал вверх по лестнице. Листвяна, наблюдавшая за сотником с благостной улыбкой, неожиданно подмигнула своей боярыне и степенно последовала за ним.

* * *

«…Кто только меня не учил, чему только не учили, а хоть бы один старый хрен упомянул, что и ТАКИЕ обязанности выполнять придётся!

Ну что, Анюта, не хватило ума вовремя отбрыкаться от боярства – принимай, как должное, что и ЭТО к твоему боярскому месту прилагается. Власть не разбирает – мужчина ты или женщина, не делает скидок на слабость. Взялась вершить дела наравне с мужами – плати! И ЭТО тоже входит в цену…»

Заводил бунта и тех, на ком оказалась кровь ратнинцев, казнили на берегу Пивени, на мостках, излаженных специально для этого. Бурей лютовал с кнутом так, словно никак не мог напиться крови. Едва схватившийся лед на реке покрылся неровными красными потеками. Иные молодухи, особенно пришлые, не из коренных ратнинских, сомлевали от зрелища и воплей, но их встряхивали родственники, они растирали лицо снегом, стояли и смотрели дальше. Только беременных баб родня на берег не допустила: они сидели по домам, но всё слышали.

Тех же холопов, которые по какой-то причине оказались замешаны в бунте, но сами оружия не поднимали и кровь не пролили – разве что свою собственную, и ту по дурости, – выгнали и поставили, связанных, на колени близ места казни. Их участь Корней еще не решил. На мостках, ухмыляясь, ожидал очередную жертву взмокший от работы горбун: крики умирающих и вой приговорённых к смерти, пока их волокли к палачу, его не смущали.

Анне пришлось с начала и до конца казни выстоять у всех на виду. Их там трое было – Лисовинов: глава рода, боярин и воевода Корней Агеич, его сын Лавр и его вдовая невестка.

Андрею и в голову не пришло рассчитывать силы, пока подавляли бунт, и он опять свалился. Хорошо, не заживших ран на нём не было, а то бы Настёна ему сама голову свернула. Во всяком случае, так она заявила, когда укладывала его на сани и наказывала Арине не выпускать суженого из постели не меньше двух седмиц. Выслушав двусмысленную тираду лекарки, Арина и глазом не моргнула, со всей серьёзностью пообещав приложить к этому все усилия.

Так что Андрей, несмотря на всю досаду сотника, на казни присутствовать не мог. Старшие внуки и принятые в род отроки ещё не вернулись из похода. Корней было приказал привезти из крепости внучек, хотя бы старших, но тут Анна встала на дыбы.

– И так девок еле-еле угомонили! Нам их в Туров везти, а кого мы там покажем – благовоспитанных девиц на выданье или рысей бешеных?

– Так уж и рысей? – попробовал настоять на своём сотник. – Вон, в прошлый раз, когда Михайловых ослушников казнили, все твои девки позеленели. Или забыла, как сама же их по щекам хлестала, чтоб не сомлели?

В другой раз Анна, может, и не осмелилась бы возражать свёкру, но тут она была в своём праве: девчонок к замужеству испокон веков готовили женщины и вмешательства мужчин в такие тонкие дела они не потерпели бы.

– И так пришлось их от холопок за косы оттаскивать, чтобы не порвали! Прасковья вконец осатанела, да и Мария с Анной от неё не отставали. Даже тихоня Аксинья чуть глаза кому-то не выдавила – хорошо, вовремя углядели. Их в разум ещё приводить и приводить, а насмотрятся на казни – опять им глаза кровью застит? Нет уж, не надо мне такого счастья!

И воевода отступил:

– Ладно, делай, как знаешь. Но сама чтоб непременно была!

«Незачем девчонок сюда тащить, обойдётся Корней и без них. Хорошо, у нас тогда хоть немного времени было, успели им встречу приготовить, встряхнули их от кровавого морока».

* * *

Мальчишка-гонец, посланный в крепость, как только стих бой за Ратное, передал, что от бунтовщиков отбились, что все живы-здоровы, но вернутся только назавтра. Тяжесть, висевшая над оставшимися в крепости, растаяла, и кто-то из баб спросил:

– Ну что, надо нашим защитникам встречу готовить – как тогда, летом, когда из-за болота первая полусотня вернулась?

Надо, конечно, надо! И неважно, что всей рати – девки, да младший десяток, да купеческий. Несколько отроков, которых Юлька не пустила в поход вместе с Младшей стражей, дела не меняли. Ну, ещё покалеченные наставники. Неважно это! Они всё равно – воины, и уходили защищать свой дом от врага. А воинов, вернувшихся из похода, надлежит встречать.

В прошлый раз первую полусотню встречала толпа девок да вторая полусотня. Сейчас у ворот стояла жиденькая стайка младшего девичьего десятка, зато подпирала их толпа лесовиков – строителей крепости, да вместо кваса Плава приготовила горячий сбитень – по зимнему времени после долгой дороги лучше не придумаешь.

Надо было видеть глаза мальчишек из младшего десятка, когда, приняв доклад наставника Прокопа и почествовав старших, боярыня Анна Павловна с поклоном подносила и им ковш со сбитнем, а потом из толпы встречающих выступали их ровесницы, брали коня под уздцы – уж кто как умел! – и вели в ворота. Как взрослых воев! Сначала ошеломлённые, а потом донельзя гордые лица ещё даже не отроков – мальчишек, развёрнутые плечи, высоко поднятые головы… И горящие глаза мужчин, вернувшихся домой из первого в своей жизни боя с первой в жизни победой!

Но не менее торжественно выглядели и девчонки, встречавшие их. Первой шагнула навстречу брату Елька – такая же прямая, с гордо поднятой головой и сверкающими глазами. Следом за младшим бояричем двигался Тимка, и Анна не успела задуматься, кто выйдет к нему, недавно появившемуся в крепости, как из толпы, не менее гордая, чем Елька, выплыла Любава.

«Ну да, он же ей крёстный брат!»

Аринины сестрёнки, хоть и совсем малявки, тоже прониклись важностью действа. Правда, из-за малого роста и недостатка силёнок вести коня ни Стешка, ни Фенька не смогли бы, но хоть за узду подержались. Главное, они тоже встречали воинов. В первый раз в жизни!

Но самое большое потрясение ждало девичий десяток. Навстречу их наставнице вышли – ни много ни мало – Мудила и Плинфа – мастера из строительной артели Сучка. Поклонились Арине, взяли под уздцы её коня и повели к воротам. За ними, не спеша, с подобающей такому торжественному случаю неторопливостью из толпы выходили остальные мастера и подмастерья, а потом и их помощники – рядовые строители крепости, так же кланялись девицам и вели их коней в ворота. Те самые лесовики, которые на чём свет стоит кляли «этих дурёх, которым только бы из своих стрелялок честным мужам грозить»!

Тут уж проняло не только девчонок, но даже Анну. Ну не ждала она такого от пришлых, пригнанных по воле Нинеи мужей! И ведь не сговаривались – само всё так получилось! Хорошо, что их много было: хватило на всех – и на девиц, и на купеческий десяток, и на нескольких отроков Младшей стражи.

Такое попрание мыслимых и немыслимых обычаев и запретов встряхнуло девчонок и вернуло их к более-менее нормальному состоянию лучше любого разноса. И всяко лучше испытанного женского средства – слёз до самозабвения. Ну, а щёлкнуть потом по слишком уж задранным кверху носам не так и трудно.

* * *

В кои веки Анна радовалась ненастью: ледяной ветер бил по щекам, скрывая бледность, которую усилием воли с лица никак не прогонишь. И ни уйти, ни зажмуриться, ни отвернуться хоть на миг она себе не позволила. Единственный раз брезгливо поморщилась, когда взгляд упал на новоявленных дружинников Алексея: накануне казни их поставили стеречь запертых в чьём-то овине приговорённых к казни, полумёртвых от пыток холопок, и здоровые, полные сил вояки чуть не всю ночь насиловали беспомощных баб.

«У себя в логове ни один зверь не гадит, а эти… А что эти? Им Ратное не дом родной, чужаки они здесь. А Алексей их не остановил… Выходит, ему Ратное домом не стало и он здесь чужой?»

Слева от Анны возвышался Лавр. Не лицо, а личина каменная.

«У него же на выселках не одна зазноба была, может, к какой и всей душой прилепился. Одна из них, говорят – беременная, вместе с Дарёной сгорела, другая где-то там, в толпе, ждёт своей очереди к Бурею. А он даже не сморгнул, когда приговор услышал. И представлять себе не хочу, каково ему сейчас…»

С другой стороны стоял Корней. Анна скосила глаза на свёкра и испугалась – настолько резко тот постарел. Но порыв ветра бросил в лицо снежную крупу, Корней сморгнул, встряхнул головой и снова застыл, но выглядел уже не дряхлой развалиной, а грозным вершителем правосудия.

«А ведь всё на тоненькой ниточке висело… Если бы плотники не подоспели и не полегли у ворот чуть не все… Если бы Аристарх каким-то образом не прознал о подмоге бунтовщикам, идущей из-за болота, и вместе с оставшимися в селе стариками и мальчишками не перебил их из засады… Если бы, если бы, если бы… И стояла бы ты сейчас на пепелище, боярыня из погорелого села…

А если, не приведи Господи, погибнет Корней, то неужели всё рухнет? Нет! Не знаю, когда, как, не знаю где, но не дам!!! Всё сделаю, чтобы удержать, на всё пойду, но удержу, пока Мишаня не возмужает! Пресвятая Богородица, поддержи, дай мне силы! Извернусь, вывернусь, через всё переступлю, но мои дети холопами под кнуты не лягут!»

Воевода решил для пущего урока не втискивать всё действо в один день, тем более что Ратное жаждало мести, а заодно и зрелища. Казни продолжались три дня, потому что даже Бурей не смог бы забить кнутом три десятка человек без роздыха. Помимо всего прочего, такое решение было продиктовано ещё и сугубо практическими соображениями: наказание для части холопов заключалось в том, что их во время казни держали на коленях на снегу. Рачительные хозяева сошлись на том, что если казнить всех приговорённых за один присест, то за это время стоящие на коленях либо обморозятся, либо простудятся. И какие из них после этого работники? Нахлебников потом кормить?

И все три дня Анна стояла на берегу Пивени между свёкром и деверем и молчала, не отводя взгляда от окровавленных мостков, а потом величественно возвращалась на лисовиновскую усадьбу, поднималась в свою горницу и уже там, за закрытой дверью, падала без сил и без мыслей. И слёз тоже уже не было.

Отлёживалась, согревалась и шла в трапезную на женской половине – сидеть во главе стола, слушать какие-то разговоры, кому-то что-то отвечать. Спасало одно – все бабы пребывали сейчас не в том настроении, чтобы лясы точить; молчали, вспоминали погибших и то, с чего всё началось. Большинство склонялось к тому, что Дарёна сама виновата: на свободе, дескать, так рьяно взялась наводить порядок на выселках, что затиранила всех, кто там жил – и вольных, и холопов. «За что и сама погибла, и других с собой потащила. Совсем как её покойный свёкор. С кем поведёшься…»

«Вот так вот наслушаешься и поневоле задумаешься: а может, и в самом деле Славомирово наследие сказывается? Только себя не обманешь, Анюта, эта смерть на твоей совести: если бы ты с Листвяной тогда Дарёну не взнуздала, стала бы она так на выселках лютовать? Не знаю… Но и оставлять всё без изменений нельзя было – закончилось бы всё расколом внутри рода. И не отмолишь такой грех, рано или поздно придётся за него расплачиваться. Дай бог, чтобы цена оказалась по силам…»

Вечером накануне возвращения в крепость к Анне в горницу постучалась Листвяна.

– Дозволь, боярыня? Совета хочу спросить… – громко начала она и, получив разрешение, жестом велела стоящей у неё за спиной холопке войти в горницу и поставить на стол поднос с кувшином и какими-то заедками в небольших мисках. Дождалась, пока девка выйдет, оглянулась по сторонам, вошла сама и плотно прикрыла за собой дверь. – Беда у нас, Анна Павловна, – негромко проговорила она.

Не склонная к пустым тревогам ключница выглядела настолько озабоченной, что Анна не стала ходить вокруг да около.

– Говори!

– Корней велел убить отроков!

…Воевода всё-таки решил судьбу полонённых бунтовщиков, по крайне мере куньевских, чьи сыновья учились в Академии Архангела Михаила. Во время смурных застолий по вечерам после казней бабы ломали головы, какая вожжа попала под хвост бывшим односельчанам. К тому же Анна напомнила, что боярин во всеуслышание подтвердил обещание своего внука освободить семьи тех, кого ранят или убьют, равно как и тех, кто отличится на службе в Младшей страже. Так нет – несколько баб, наслушавшись шепотков, носившихся среди холопов, оказались в толпе, которая рвалась из Ратного неизвестно куда.

Мало того, двое самых заполошных ещё и своих мужей подбили, прихватив что-то из хозяйского добра, ломануться к воротам. Повезло – застряли в давке на узких улочках села, не попали за тын, под болты и стрелы, которыми девичий десяток и ратнинские бабы выкашивали одуревшую толпу. Их счастье, что не подняли руки ни на кого из хозяйских семей: не нашла Великая Волхва на них крови, потому и оставили их в живых. Зато в той же давке у двоих дур насмерть затоптали младших ребятишек. Погибших детей бабы дружно жалели, а на матерей злились: «Лучше бы сами там легли, дурищи! Своими руками, считай, детишек погубили!»

Ратнинцы, опоздавшие к подавлению бунта и разгорячённые казнями, потребовали от сотника примерного наказания провинившихся, не разбирая, у кого там сыновья в Младшей страже служат или вообще погибли: оказывается, несколько семей уже должны были перевести на посад к крепости – ждали только возвращения боярича Михаила. В сложившихся обстоятельствах не казнить родню отроков Младшей стражи воевода не мог, а казнить – значило своими руками слепить себе новых кровников. Это Корней понимал прекрасно. Вот и измыслил, как наказать бунтовщиков и сразу же от возможных кровников избавиться.

– Как вернётся Младшая стража из похода – этих отроков и порешат. Прямо в воротах.

– Откуда знаешь?

– Подслушала! – ничуть не смущаясь, Листвяна не отводила взгляда от лица Анны. – Корней вчера вечером призвал к себе Алексея, а мне велел принести им квасу да проследить, чтобы никто чужой к двери ненароком не прислонился. Вот я и… проследила.

«Правду говорит или?.. А зачем ей врать? Не простит Корней бунта… Но ведь и Мишаня своих не отдаст. Схлестнутся ведь! А Алексей тут при чём? Ничего не понимаю!»

– Та-ак… А мне про то зачем говоришь?

– А то непонятно? Нельзя до такого допускать. Если Михайла при всех поперек слова воеводы пойдет – не будет назад пути. Корней тогда и захочет, а не простит, даже если Михайла потом повинится. Это уже не внук деду не подчинится, а сотник воеводе. Такое промеж них только кровь решит. Большая кровь. Бунт детскими игрушками покажется. Ты хочешь, чтобы сотня приступом на крепость пошла или крепость на Ратное? – Листвяна положила руку на живот. – Вот и я не хочу дитя на пепелище рожать. Они друг друга порежут, а победившего найдётся кому добить. Сама, небось, видела: только ослабь хватку – кинутся и разорвут… Думай, боярыня. В этом деле меня Корней не послушает, а Михайла тебе сын. Думай.

«Верю. Не хочу ей верить, но не верить не могу. Листвяна баба умная, но такого не измыслила бы, да и незачем ей. Она же не о себе – о своих детях печется. И не только о том, которого носит, а обо всех: если род Лисовинов сгинет, то и им не жить, а в сильном роду всем место найдётся, не только Корнеевому ребёнку.

Но почему Корней решился на такое? Ведь не может не понимать, что это разрыв с Мишаней! Надеется обвести его вокруг пальца? Но Мишаня же не простит, никогда не простит, что его заставили нарушить данное слово! Он же тогда без войска останется: кто ему поверит, если он своих людей без вины казнить позволит и не отомстит за них? Значит… опять кровь?

Господи, всего ничего боярыней побыла, но кто бы знал, как я устала от крови! Пресвятая Богородица, вразуми, подскажи, что мне сделать, как исхитриться, чтобы в этот раз дело миром решилось!

…Ну не верю я, что Корней сам до такого додумался – наверняка надавили на него. Знать бы ещё, в чём и как… Нет, не дело думаешь, не это сейчас главное, это потом…И Аристарха рядом с ним сейчас нет – тот наверняка нашёл бы выход. Эх, Анюта, привыкла, что Аристарх тебя выручает, когда сама ничего не можешь сделать? Вот и отвыкай теперь – староста не вечен, дай бог ему хотя бы на ноги встать.

…Узнаю, кто Корнея заставил против внука пойти – не пожалею сил, но небо с овчинку я им устрою!»

– А как именно боярин собирается всё это сотворить, не знаешь?

Листвяна неожиданно замялась.

– Он Алексею приказал… Как Младшая стража из похода вернётся, расставить своих людей не на виду, но так, чтобы им было сподручно стрелять по отрокам…

«По Мишане? И он согласился?! Ну, Лёшка!!!»

– А почему Алексею?

– Его люди чужие здесь… чтобы кровь между Ратным и крепостью не легла. Сотник же понимает, что Михайла всё равно потом отомстит… А этих не жалко – не свои.

– А как они узнают, в кого стрелять? Вдруг не того?..

– Для того их семьи и держат, как наживку. Давеча прибегал холоп Аристарха, Гришка Бредень, шепнул, что их на подворье у старосты в какой-то овин загнали, подальше от остальных. А когда Младшая стража на дороге появится, их и выставят связанных у самых ворот, на виду у отроков. Кто дёрнется, того и…

– Ясно…

В дверь неожиданно постучали, и, не дождавшись ответа хозяйки, в горницу вошёл Алексей. При виде Листвяны скривился, хотел что-то сказать, но Анна, будто продолжая прерванный разговор, хлопнула ладонью по столу и поднялась на ноги.

– …Что не стала скрывать непорядок, хвалю. Рассудила ты правильно, но не дело холопке указывать членам рода. Боярыня Татьяна сама за всем проследить не может, так что не грех и мне вмешаться, помочь ей. Проводи-ка меня.

Листвяна отступила к двери, слегка поклонилась и пошла вперёд. Анна последовала за ней, но на пороге обернулась к Алексею, слегка пожала плечами и развела руками, дескать, «сам видишь, вся в хлопотах, ничего не поделаешь». И прикрыла за собой дверь, не сказав ему ни слова.

* * *

Так бывает. Вроде бы всё хорошо, но по капельке, по крошке, копятся мелочи, такие, что женщина их либо не замечает, либо, если заметит, пожмёт плечами – «ерунда какая». Но если их вовремя не выметать, то они год за годом собираются и однажды неожиданно обрушиваются обвалом. И то ли те крошки засыпают всё, что было хорошего, то ли, наоборот, те капли глаза промывают, но к женщине вдруг приходит понимание: «Я не хочу, не могу, боюсь стариться рядом с этим мужчиной!»

Тогда из дома уходит тепло – и не вернёшь его. В лучшем случае вместо него поселяется равнодушие. Хуже, когда раздражение. И совсем тяжко, если ненависть. И ничего уже не исправить, не вернуться назад и не изменить в прошлом. Живи с тем, что есть здесь и сейчас. Или рви всё, что связывает, и начинай жизнь сначала, сколько бы тебе не было лет.

У Анны за спиной, по счастью, не накопились многие годы, прожитые рядом с Алексеем, не было общих воспоминаний, горестей и радостей. Только надежды – на несбывшееся счастье. Правда, с ними расставаться как раз труднее всего, но тут уж приходилось выбирать: или воплощать свои собственные мечты, или надежды всего рода.

Вот только тяжесть, накопившуюся за несколько месяцев на душе, составляли не крошки, а увесистые булыжники, и хоть было их не так уж и много, но давили они изрядно. А последняя глыба так и вовсе растёрла в пыль остатки надежды: покушение на будущее, а то и жизнь своего сына Анна никому бы не простила. Хорошо хоть не успела связать себя с ним неразрывными узами – но даже если бы и успела, её бы это сейчас не остановило.

«Значит, «не лезь не в свои дела, баба»? Так, Лёшенька?

Вот уж нет уж! Я в воинские дела не суюсь, что там тебе воевода приказал, да как ты приказ выполнишь – не моего ума дело. Но, тот приказ выполняя, ты собираешься убить моих детей. Да, моих детей! Я помню, как ты хмыкал, когда меня называли «матушка-боярыня», как ухмылялся. Ты ведь всегда только про «боярыню» слышал, а про «матушку» мимо ушей пропускал. А зря, ой, зря! Если «боярыня» льстит, то «матушка» такую ответственность налагает! И Нинея о том же толковала…»

Свежевыпавший снег шуршал под полозьями саней и приглушал размеренный топот копыт. Закутавшись в тулуп и прикрыв для тепла ноги овчиной, Анна то перебирала в памяти разговор с Листвяной, то опять вспоминала поучение Нинеи.

– Для жены и для большухи что самое главное? – волхва вроде говорила о том же, что и Аристарх, и Корней с Филимоном, но по-иному, с другой стороны. – Благополучие семейного очага, малого – на одну семью, или большого – на весь род. А для тебя сейчас?

– Ну, забота о роде Лисовинов – это понятно, но только этого мало, – задумчиво протянула Анна. – С нами же сейчас сколько народу связано! И мы от них тоже зависим… Значит, не только о роде думать надо, но о… Обо всем Погорынье, да?

– Умница! – удовлетворенно кивнула Нинея. – Для тебя сейчас, если хочешь знать, твоим родом стало все Погорынье. Да не пугайся ты так, – хмыкнула она, – если сразу все правильно понимаешь, значит, научишься. Ну, сколько-то шишек набьешь, конечно, куда ж без них. Тут важно вовремя понять, что не так сделала, и не упорствовать, а исправить ошибку. А главное – сама себя за ошибки не грызи, на это и без тебя желающие найдутся. «На ошибках учатся» – не пустые слова.

На этот раз – Анна была уверена – она всё решила правильно. И про Алексея тоже.

«Так-то, Анюта: подтолкнули тебя мужи вверх, заставили осознать себя боярыней Погорынской – вот и учись отвечать за всё сама. А уж за детей – в первую очередь. Боярыня ты там или нет – неважно, сейчас самое главное, что ты прежде всего – Мать, а все отроки в крепости – твои дети, тебе их растить и защищать. Даже и от старших мужей, ежели те по своему мужескому разумению да гордости только и могут, что переть напролом, покуда шею не свернут – не себе, так другим. Невместно им, вишь, искать обходные пути, дескать, поперёк воинской чести это. Ну и пусть свою честь холят и лелеют, лишь бы не мешали мне мальчиков моих спасти. Нельзя мне сейчас ошибаться…

А Алексей… «Не лезь, баба!» Вот и не полезу. У меня своих забот полон рот – твоими молитвами, между прочим. В общем, ты там как знаешь, но я отроков на смерть не отдам, хоть ты тресни! И спиной к тебе поворачиваться отныне остерегусь – мало ли какой ещё приказ ты получишь! Ведь ни вчера вечером, ни сегодня, пока собиралась, так и не подошёл, не предупредил… У тебя гордость чешется, а я должна спокойно ждать, пока ты Мишаню под стрелы подставляешь? Обойдёшься! Или, может, ты за этот клятый приказ сам ухватился? Чтобы стравить между собой Ратное и Младшую стражу, а потом добить уцелевших? Полтора десятка мечей – это сила, особенно если её никто не сдерживает. Угу, а меня, значит, бедную сиротинушку, ты потом приголубишь и утешишь… Ишь, разбежался!

…Так, Анюта, побесилась и хватит. Теперь думай: что ты можешь сделать?

Понятно, что сама я Лёхиных «орлов» не остановлю, но как мальчишек от их стрел уберечь, пока не знаю. Ладно, всё равно прежде всего надо Мишаню предупредить. Нинея говорила, Младшая стража со дня на день возвращается, значит, мешкать нельзя – придётся посылать гонца в Княжий погост, чтобы там Мишаню встретил. Причём гонец должен быть надёжный и из Лисовинов: сотника его приказ не красит, но у него на то свои причины есть, а я их достоверно не знаю. Вот и не стану сор из избы выносить, внутри рода разберёмся. Значит…»

Въезжая в ворота крепости, Анна бросила дежурному уряднику:

– Боярича Семёна ко мне. И с ним вместе – отроков купеческого десятка Григория и Леонида.

– Матушка-боярыня! Урядник младшего десятка Семён Лисовин по твоему приказанию прибыл!

– Матушка-боярыня, отрок купеческого десятка Григорий…

– …отрок Леонид по твоему приказанию прибыл!

– Звала, матушка?

– Звала, детушки, звала…

Боярыня смотрела благостно и умиротворённо, хотя сын разглядел-таки в её глазах некоторую толику… нет, не тревоги, но беспокойства. И тут же насторожился.

– Случилось что, матушка?

– А вам того, что было, мало, что ли? – изумилась Анна. – Уже заскучали? Ну, вот и славно…

Сенька, знающий наперечёт все матушкины улыбки, встревожился: уж очень ехидной ему показалась эта. Правда, сказать он ничего не успел.

– Священник наш, отец Михаил, погиб ещё летом, а нового, сами знаете, нам пока не прислали. Поэтому отправляю я вас в Княжий погост, чтобы заказать отцу Симону молебен о благополучном возвращении бояричей Лисовинов и всей Младшей стражи из похода и передать ему наши дары.

Мальчишки переглянулись, перекрестились вслед за боярыней, но промолчали и опять уставились на неё.

– Время нынче неспокойное, не всех ещё беглых холопов ратнинская сотня по лесам выловила, но наставники вас хвалят. Хоть вы и из купеческого десятка, а не из Младшей стражи, но в походе себя показали справными воинами, так что я на вас надеюсь. Старшим у вас назначаю боярича Лисовина.

Сенька порозовел, подтянулся, а Лёнька с Гринькой опять переглянулись и кивнули.

– В Ратном заедете на усадьбу Лисовинов, доложите воеводе, куда и зачем я вас послала. Может, он от себя захочет добавить даров, да и сопровождение вам даст, хотя бы на часть пути. Вы, – Анна указала на старших мальчишек, – сейчас идите к Плаве, получите припасы и соберите, что надо в дорогу, а я пока напишу грамотку для погостного священника да отдам её бояричу Семёну.

– Дозволь идти, боярыня?

Отроки вытянулись и после кивка боярыни вышли, а Анна повернулась к сыну.

– Воевода приказал Алексею и его дружине убить наших отроков – тех, у кого семьи в бунте замешаны.

– Чего? – вытаращился Сенька.

– Молчи! – оборвала она. – Слушай и запоминай. Потом Мишане повторишь всё слово в слово. Значит, так: Корнея кто-то заставляет казнить несколько семей бунтовщиков, у которых сыновья пошли в Младшую стражу. Кто, как, зачем – пока не знаю, Мишаня вернётся – разберёмся…

«Откуда мне всё это известно, да что я об этом безобразии думаю – сейчас неважно. Главное, что Мишане нельзя со своими людьми заходить в Ратное: Алексей своих в засаду сразу за воротами посадит. А уж как они там исхитрятся пройти мимо, да так, чтобы за ними погоню не послали – пусть думают. И у Мишани голова светлая, и взрослые ратники с ним есть – сообразят».

Семён смотрел на мать огромными круглыми глазами, пытаясь уложить в сознании вставшую на дыбы действительность. Не надеясь на память ошеломлённого сына, Анна заставила его два раза повторить то, что надо сказать старшему брату. Напоследок, выйдя из-за стола, подошла к Сеньке и встряхнула его за плечи:

– Никому, слышишь – НИКОМУ! – не говори ни слова! Даже на исповеди! Только Мишане, с глазу на глаз! Для всех остальных – боярыня послала вас с дарами к отцу Симону, заказать молебен о благополучном возвращении сына и всей Младшей стражи из похода. И всё! Деду тем более не говори. Станет бурчать, ругаться, что я из ума выжила – пусть. Не перечь. Для тебя сейчас важно одно: встретить брата и всё передать ему. Понял?

– Понял, матушка. Всё сделаю, как велишь, – почему-то шёпотом ответил мальчишка.

– Ну, вот и славно! – Анна присела на лавку, так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. – Ты же у меня молодец, Сёмушка. Скоро Мишаню догонишь, – вздохнула, поцеловала в лоб, на миг прижала его к себе, развернула к двери и легонько подтолкнула в спину. – Ступай, собирайся.

«Что-то не получается у меня тихой жизни, хоть ты тресни! Господь одно за другим испытания подкидывает, как будто проверяет, на что ещё я способна. Или готовит к чему-то… Эх, знать бы, к чему! А если и тут Нинея права?..»

В памяти сам собой всплыл не очень давний разговор с волхвой; всего-то несколько раз встречались, а боярыня Гредислава столько всего вываливала Анне на голову, что упомнить всё сразу невозможно. Одно хорошо – умела старая учить: её наставления сами собой вспоминались, и каждый раз к случаю. Вот и теперь…

– Тихо и мирно только гнить можно, а жизнь роста требует. Остановишься – считай, начала умирать. Вот подумай сама: создадите вы Погорынское воеводство богатое, заживет тут народ хорошо… Что, никто глаз не положит? Никто не захочет себе отхапать? Да оттяпают, не успеете оглянуться! Значит, надо силу копить. До каких пор, спросишь, где предел? Могу подсказать только одно: нельзя становиться сильнее князя…

Нинея подняла вверх указательный палец, подчёркивая важность своих слов, и тут же, противореча себе, неожиданно хихикнула:

– Да и то, если нужно, то можно! Только хвастать своей силой не стоит, завистники да наушники не переводятся. А тебе, чтобы противостоять им да вовремя беду от Погорынского воеводства отводить, в стольный город не наезжать надо, а жить там. Постоянно. Врастать в Туров, своей там становиться – и не одной, а со своими людьми…

«Выходит, то, о чем я несколько месяцев назад даже мечтать боялась, на самом деле и не мечты вовсе, а необходимость… Господи, быстро-то как! Слишком быстро – я еще тут не обжилась и не устроилась, а меня опять вперед толкают. Неужели так всегда теперь будет? Не остановиться…»

Декабрь 2012 г. – декабрь 2016 г.

Санкт-Петербург,

Орехово-Зуево,

Воронеж

Примечания

1

Согласно языческим верованиям славян вырез горловины, низ рукавов и подол одежды являлись границей между телом человека и внешним миром, которую надо охранять, вышивая защитные знаки и надевая украшения, которые изначально являлись оберегами.

2

Загляда – языческое имя Татьяны, жены Лавра (см. «Отрок. Женское оружие», гл. 9).

3

Бахорка – прозвище, производное от глагола «бахороваць» – распутничать. См. «Тураўскi слоўнiк», т. 1. Минск, «Наука и техника», 1982.

4

Холопки, в отличие от свободных женщин, пояс не носили.

Content

Евгений Красницкий, Елена Кузнецова, Ирина Град
Сотник: Уроки Великой Волхвы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Примечания