Гудрун Паузеванг

Облако

Несколько слов от редакции

Вы держите в руках необычную книгу. Книгу о том, чего (слава богу!) не произошло. Но могло бы и всё ещё может случиться в любой момент. Повести Гудрун Паузеванг почти тридцать лет. Случись описанное здесь тогда, в 1987-м, — реальная трагедия буква в букву повторила бы вымышленную.

Тридцать лет назад мир потрясла Чернобыльская катастрофа — авария на атомной электростанции в Советском Союзе.

Из-за аварии 5 млн га земель стали непригодными для сельского хозяйства — больше, чем целая Дания или Швейцария. Вокруг АЭС — 30-километровая зона отчуждения, уничтожены и захоронены сотни мелких населённых пунктов. Выброшенные из разрушенного реактора продукты деления ядерного топлива разлетелись по воздуху на огромные территории, и радиоактивное загрязнение затронуло деревни, города и страны в сотнях и даже тысячах километров от Чернобыля. По сути, трагедия коснулась всей Европы. Сразу же после катастрофы погиб 31 человек, а 600 тысяч ликвидаторов, принимавших участие в тушении пожаров и расчистке, получили высокие дозы радиации. Более 8,4 млн жителей Белоруссии, Украины и России подверглись облучению, и 400 тысячам из них пришлось переселиться.

Отношение к Чернобыльской катастрофе мировых политиков и рядовых граждан заставило немецкую писательницу Гудрун Паузеванг создать эту книгу — пронзительную и страшную, как сигнал атомной тревоги. Книгу-предупреждение.

С самого зарождения атомной энергетики в мире не утихают споры о безопасности использования атомных реакторов, об их незащищённости перед силами стихии и зависимости от «человеческого фактора».

Многое изменилось за тридцать лет — уровень техники, законодательство, образ мыслей обывателя. Остались в истории политики, изменились границы и названия государств. Но многое осталось неизменным. И не только в Германии. Недавняя авария на японской АЭС «Фукусима-1» только подтверждает это.

Главной героине повести, пятнадцатилетней немецкой девочке, и в наше время есть что сказать о равнодушии и беспечности, о мужестве и об ответственности за наш общий дом.

Сейчас мы уже не можем сказать, что мы ничего не знали

Они не справились

Что делать? Покупать пастеризованное молоко или консервированное в банках?

Мы этого не знаем.

Учитывать срок годности или биологический период полураспада?

Мы этого не знаем.

Зонтик или душ?

Мы этого не знаем.

Подвержены дети опасности в 23 раза больше, чем взрослые, или всего в 17 раз?

Мы этого не знаем.

Речь идёт о гораздо большем, чем употребление быстрозамороженных продуктов или вопрос безопасности потребления листового шпината в соответствующих регионах.

Наши политики прикинулись мёртвыми.

Ни звука от господ, которые обычно любят поговорить.

Когда водители грузовых фур однажды протестовали против волокиты с обработкой грузов на границе, господин Штраус отправился в кризисный регион. На броневике.

Если теперь нельзя отпустить ребёнка на детскую площадку; если крестьяне вынуждены закапывать в землю урожай овощей; если люди подвергаются прямой опасности облучения — значит, повсюду царит административный вакуум.

Государство скрылось из виду.

Почему?

Сохраняйте спокойствие, только без паники, забудьте — развитие атомной энергетики под угрозу не ставить!

Лишь один просит слова — господин Циммерман. Он ругает русских. Они, мол, ведут безответственную и бесчеловечную информационную политику, потому что на уме у них лишь одно: сохраняйте спокойствие, только без паники, забудьте — развитие атомной энергетики под угрозу не ставить!

Канцлер дал указание: все учреждения засекретили параметры облучения.

В настоящее время почти в 30 странах в эксплуатации находятся 350 ядерных реакторов. Два из них вышли из строя с катастрофическими последствиями.

Один в Гаррисберге, другой — в Чернобыле.

Теперь ещё больше людей умрёт от рака. У многих людей патологически изменится наследственность, о чём они даже не подозревают. Увеличится армия калек и получателей социального пособия. Загрязняющие вещества останутся в пищевой цепи.

Мы накапливаем их в себе.

Ошибки свойственны нашему миру

Абсолютной безопасности нет.

Любая техника имеет изъяны.

Людям свойственно ошибаться.

Не учитывать вероятность сбоя — безответственно и бесчеловечно.

Атомная энергетика делает ставку на технически безукоризненные станции, которые не выходят из строя.

Но они дали сбой.

Допустим, немецкие атомные электростанции вдвойне надёжнее русских.

Тогда это будет случаться не раз в четыре года, а раз в восемь лет.

А Брокдорф находится в 60 километрах от Гамбурга, Вексельдорф — лишь в 130 километрах от Мюнхена.

Кто будет эвакуировать жителей Гамбурга и куда?

Эвакуируют мюнхенцев на Капри?

А франкфурктцев на Канарские острова?

Каждый будет предоставлен сам себе.

Как уже в этот раз.

Политики снова окажутся бессильны. Они станут успокаивать и умиротворять.

Только никакой паники, скажут они.

Наши опасения им понятны, скажут они, но совершенно излишни.

Главное, чтобы всё шло как раньше, скажут они.

Только теперь ещё безопаснее.

Атомная энергетика создаёт рабочие места, скажут они.

Умиротворение невежд.

Они ничего не видят.

Они ничего не слышат.

Они ничему не учатся.

Они научились только тому, как выигрывать выборы.

Чему научились мы?

Недостаточно протестовать против информационного хаоса и успокоительной дымовой завесы правительства. Недостаточно требовать большей защиты и безопасности. Недостаточно, потому что нам продемонстрировали так ярко как никогда до какой степени политики не способны совладать с трудной ситуацией.

(При этом Чернобыль — следствие аварии. Представим себе, что будет, если взорвутся атомные боеголовки.)

Переселяться? Эмигрировать?

Но куда?

Теперь мы уже не сможем сказать, будто ничего не знали.

Мы не сможем бежать.

Мир всё в большей степени становится нашей собственной тюрьмой.

Тюрьмой атомного прогресса.

Если мы сегодня ничего против этого не предпримем, завтра вы будете «благодарить» нас за наше молчание и «благоразумие».

Каждый должен подумать, что он может сделать. Каждый на своём месте.

На этот раз мы ничего не забудем.

* * *

Эта заметка появилась 23 мая 1986 года, через месяц после аварии на Чернобыльской АЭС, в немецком еженедельнике Die Zeit («Время»).

Её авторы — друзья — семеро мужчин и женщин.

С ответственностью, как она трактуется законом о СМИ, заметку проиллюстрировала Инге Архей-Шолль, сестра Ганса и Софи Шолль (участников группы подпольного сопротивления в Третьем рейхе).

Глава первая

В эту пятницу с утра дул сильный ветер. Глянув в окно, Янна-Берта увидела, как блестят на солнце молодые берёзовые листочки. Тени ветвей плясали на асфальте школьного двора. Цветущие вишни осыпались метелью лепестков. Небо было ярко-синим. По нему плыли белоснежные и лёгкие, словно вата, редкие облака. Для майского утра было невероятно тепло.

Внезапно взвыла сирена. Господин Бенциг, учитель французского, прервал объяснение новой темы прямо посередине фразы и посмотрел на часы.

— Без девяти одиннадцать, — сказал он. — Странное время для учебной тревоги. И в газете об этом ничего не говорилось.

— Это атомная тревога! — крикнул Эльмар, первый ученик в классе.

— Вероятно, об этом всё же где-то сообщалось, я просто проглядел, — сказал господин Бенциг. — Продолжим.

Но едва он вернулся к прерванной мысли, как в динамике школьного радио щёлкнуло. Все уставились на маленький квадрат над дверью. Раздался голос не секретарши, а самого директора:

— Только что была объявлена атомная тревога. Занятия прекращаются немедленно. Всем учащимся срочно разойтись по домам.

Ещё несколько фраз потонули в разразившемся диком шуме. Все бросились к окнам, пытаясь что-нибудь разглядеть.

— Понимаешь, что это значит? — спросила Майке, подруга Янны-Берты.

Янна-Берта покачала головой. Она почувствовала, что у неё холодеют руки. Произошло что-то страшное. Но что? Она подумала об Ули, своём братишке.

— Идите домой, — сказал господин Бенциг.

Из коридора доносился шум: взволнованные выкрики, торопливые шаги, стук дверей.

— Что происходит?! — воскликнула Янна-Берта.

Господин Бенциг пожал плечами.

— Я знаю не больше вашего, — сказал он. — Идите же наконец! Поторопитесь! Но не теряйте головы.

— Скорее всего, это учения, максимально приближенные к реальной катастрофе, — заявил Эльмар, нарочито спокойно собирая сумку.

Но господин Бенциг нахмурился.

— Я знал бы об этом, — сказал он с сомнением.

Кто-то распахнул дверь и пулей вылетел наружу.

Остальные бросились следом. В коридоре царило чудовищное столпотворение. Несколько учеников пытались пробиться против течения. Янна-Берта узнала среди них Ингрид из параллельного класса. Ингрид жила в Рёне. Янна-Берта часто болтала с ней на переменках.

— Сейчас нет автобусов на Утриххаузен! — крикнула Ингрид. — Только через полтора часа. Я позвоню домой, чтобы меня забрали.

Перед секретариатом тоже толпились ученики. Не скоро ей удастся позвонить. Янна-Берта хотела остаться с подругой, но не смогла противостоять потоку, уносящему её к лестнице. Она вцепилась в руку Майке, пока их несло вниз, ступенька за ступенькой. Гвалт всё нарастал. Внизу, в вестибюле, кто-то выкрикнул:

— Графенрайнфельд! Тревога в Графенрайнфельде!

Янна-Берта попыталась вспомнить: Графенрайнфельд — не там ли атомная электростанция?

Когда она выходила из школы, мимо неё прошмыгнули несколько малышей. Не глядя по сторонам, они бросились через улицу. Взвизгнули шины. Водитель отчаянно засигналил и выругался вслед ребятишкам. Очевидно, он ещё ничего не знал.

Перед пешеходной зеброй Янна-Берта остановилась в нерешительности.

— Мой автобус тоже не скоро пойдёт, — сказала она.

— Давай пока ко мне, — предложила Майке.

Янна-Берта помотала головой, отказываясь.

— Ты что, в Шлиц пешком собралась?

— Родители сегодня в Швайнфурте, — объяснила Янна-Берта. — У папы там совещание. А мама с Каем у бабушки. Они только завтра вернутся. Ули один дома. Мне надо к нему.

В этот момент мимо проходил Ларс, Ларс из Шлица. Он был старшеклассником и в школу приезжал на машине.

— Привет, Янна-Берта! — крикнул он. — Хочешь, подвезу?

Она торопливо кивнула, попрощалась с Майке и поспешила за ним.

В машину сели ещё трое парней из Шлица, все старшеклассники. Янну-Берту посадили спереди. Ларс тронул с места, не дожидаясь, пока она пристегнётся.

— Сегодня можешь не стараться, — сказал Ларс. — Сегодня хоть ноги в окно вывешивай, ни одну собаку это не интересует. А полицию — в последнюю очередь.

— Если они так резко посылают нас домой, возможно, на АЭС серьёзное ЧП, — сказал один из сидевших позади парней.

— А тут ещё радио, как назло, не работает, — пробурчал Ларс.

ЧП на атомной станции… Янна-Берта вспомнила: тогда, после аварии на русской АЭС, тоже говорили о ЧП. Неделями. Тогда она ещё училась в начальной школе, и для неё так и осталось непонятным то, что учитель пытался втолковать им про «бэры», «беккерели» и радиоактивное излучение. Она запомнила только название атомной электростанции — Чернобыль. И до неё дошло, что теперь небо и земля, и прежде всего — дождь, каким-то образом отравлены. В дождливые дни их не выпускали во двор на переменках. Логично. Но потом, после уроков, их отправляли домой прямо под этот отравленный дождь. В первый день дошло до слёз — Янна-Берта отказывалась покидать здание школы. Ведь дождь был ядовитый! В конце концов её, всхлипывающую, доставила на своей машине учительница, жившая по соседству, и бабушка Берта назвала внучку «глупышкой». Дождь вовсе не ядовитый, сказала она, и всё, что учитель рассказывал, просто глупости.

Сейчас Янне-Берте было уже четырнадцать, она училась в девятом классе и знала гораздо больше. ЧП на АЭС означает, что на атомной электростанции произошёл выброс радиации в опасных дозах. И такая атомная электростанция находилась в Графенрайнфельде. Насколько это далеко на самом деле?

Ларс срезал путь — решил проскочить по Мариенштрассе, чтобы избежать четырёх светофоров. Это был тихий район элитной застройки. Но сегодня перед старым «опелем» Ларса выстроилось несколько машин, да и за ним раздавались нетерпеливые сигналы, хотя его скорость была уже больше шестидесяти километров в час.

На заднем сиденье спорили о типе Графенрайнфельдского реактора и о том, что в таком реакторе могло выйти из строя. То и дело слышалось «Чернобыль, Гаррисберг», «топливные стержни», «охлаждающая жидкость» и «напорные резервуары». Янне-Берте четверо старшеклассников казались экспертами по атомной энергетике. Сама она никогда не проявляла особого интереса к физике. Но знала, что атомные электростанции таят в себе опасность. После чернобыльской катастрофы она побывала с родителями на разных демонстрациях и очень хорошо всё запомнила. Тогда дошло до крупной ссоры между родителями и дедушкой с бабушкой. Бабушка Берта и дедушка Ханс-Георг считали, что без ядерной энергии просто невозможно обойтись. Что это принадлежность современной жизни, как автомобиль или телевизор. А чернобыльская авария не имеет к немецким АЭС ни малейшего отношения. Кроме того, демонстрациями ничего не добьёшься, это просто сборища романтиков и анархистов. Яростнее всего они ополчились на маму — они были убеждены, что именно благодаря ей папе приходят в голову такие дурацкие идеи.

— Мы воспитывали нашего Хартмута так, чтобы он обеими ногами стоял на земле, — в одном из жарких споров заявил дедушка Ханс-Георг. — И вот тебе на!

Там, где Мариенштрассе упирается в Низигерштрассе, образовалась пробка. Обычно её тут никогда не бывало.

— Чистой воды паника, — сухо заметил Ларс. — Все рвутся на автобан.

В своё время родители Янны-Берты участвовали в организации гражданской инициативы против использования ядерной энергии. Но со временем о Чернобыле практически забыли. Атомные электростанции в Германии продолжали работать без каких-либо заметных инцидентов, и гражданская инициатива постепенно сошла на нет.

— Одного Чернобыля недостаточно, — сказал как-то отец. — Наши граждане оторвут свою задницу от кресла, только если что-нибудь случится здесь.

Теперь Янна-Берта вспомнила, почему название «Графенрайнфельд» показалось ей таким знакомым: однажды мама копировала и распространяла листовки для гражданской инициативы. Янна-Берта ей помогала. На листовках были указаны места расположения всех немецких атомных электростанций. Одна из них называлась Графенрайнфельд. Янна-Берта не могла в точности припомнить, где это, но уж наверняка где-то не очень далеко.

Ули сейчас, наверное, спешит домой из школы, подумала она с тревогой.

Янна-Берта опустила стекло. Гремели жалюзи на окнах, люди в спешке покидали дома. По другой стороне улицы бежала женщина с двумя маленькими детьми. Одного она держала на руках, другого тащила за собой. В нижнем этаже дома открылось окно, из него выскочила кошка.

Когда они наконец миновали перекресток и выехали из города в сторону Глезерцелля, им почти перестали попадаться встречные машины. Зато их всё время обгоняли, и ещё до въезда в Глезерцелль за ними образовалась целая колонна.

— Они едут по шоссе, потому что скоро все автобаны будут забиты, — высказался кто-то с заднего сиденья.

— Если действительно станет опасно, мы улетим, — сказал Ларс.

Янна-Берта знала, что у отца Ларса есть спортивный планер, стоящий на аэродроме в Вернгесе. Однажды он пригласил её отца полетать над Шлицем.

— Готов поспорить — мой народец уже чемоданы пакует, — сказал один из парней. — Помешались на безопасности. А бабушка ещё прихватит с собой какой-нибудь самый бредовый хлам — ночнички или огородную тяпку!

Янна-Берта подумала о двух своих бабушках: о Йо, маминой маме, и о бабушке Берте, папиной маме. Йо была медсестрой в Швайнфурте и каждые вторые выходные проводила на демонстрациях. Она слегка действовала на нервы своим вечным «Всем нам нужно меняться…», своими вегетарианскими заскоками и идеей фикс, что жить надо просто. Но с ней Янна-Берта чувствовала себя на равных. Она могла участвовать в дискуссиях. И Йо жила так очаровательно-небрежно!

Бабушка Берта из Шлица жила совершенно иначе. Она словно вышла из детских книжек. Рядом с ней лучше всего было чувствовать себя маленькой! И чем меньше, тем лучше. Она так любила баловать и заботиться, и она знала столько старинных историй и песен. Большинство, правда, печально-прекрасных, хотя Янна-Берта зачастую понимала их лишь наполовину. Но даже когда они становились печально-жутковатыми, ей никогда не случалось испугаться по-настоящему. С бабушкой Бертой она была в полной безопасности. С ней добро было отчётливо видно и оно побеждало, а зло было ещё отчётливее и оно всегда терпело поражение. У бабушки Берты с этим — однозначно. У неё во всём строгий порядок, от запрета грубых слов в её присутствии до аккуратных стопок белья в шкафу. И она не была бы бабушкой Бертой, если бы на каждую прогулку, даже в изумительно солнечный день, не брала с собой зонтик. У «зелёных» она находила «прямо-таки полное отсутствие манер», а когда дедушка Ханс-Георг и папа заводили спор о политике, она удалялась на кухню. Её вафли были лучшими в мире.

Уже неделю бабушка Берта и дедушка Ханс-Георг находились на Майорке. Наверное, как раз сейчас они гуляли под пальмами. Янна-Берта очень скучала по бабушке. Хотя последнее время часто на неё сердилась. Бабушка Берта просто не хотела понять, что четырнадцатилетняя Янна-Берта уже имеет право голоса. Например, если речь идёт о политике.

— Да ладно тебе, Янночка, — мягко останавливала она, стоило Янне-Берте хоть слово вставить.

Стала бы сегодня бабушка Берта упаковывать всякую дребедень? Янна-Берта сомневалась. С одной стороны, бабушка Берта перенесла все тяготы военного времени. С другой, всякий раз, как только дедушка Ханс-Георг заговаривал об этом, она обрывала его:

— Молчи! Слышать больше не желаю об этих ужасных вещах!

Когда проезжали через маленькую деревушку в долине реки Фульда, Янна-Берта увидела, как на другой стороне улицы остановился школьный автобус, из которого высыпала ребятня. Самых младших поджидали взволнованные матери. У неё сжалось сердце при мысли о второкласснике Ули. Добрался ли он уже до дома? Но дома-то никого нет!

— Не сказать, что у малышей грустный вид, — заметил Ларс. — Радуются, что уроки отменили.

Надеюсь, он сразу пошёл домой, подумала Янна-Берта, а то ещё придётся его искать…

Они всё так четко распланировали. Сперва мама колебалась, оставлять Ули с Янной-Бертой или нет. Но папа засмеялся и сказал:

— Уж два дня она как-нибудь сможет позаботиться о своём брате. Ей ведь скоро пятнадцать!

И Ули тоже очень просил. Он поклялся, что будет слушаться Янну-Берту так же, как маму.

Тогда мама согласилась.

— Буду звонить каждый вечер, — объявила она.

Папа снова засмеялся:

— Их всего-то два. В субботу вечером мы уже вернёмся.

Вчера, в четверг, всё прошло как по маслу. В школе было всего три урока. Ключ от дома на красном кожаном шнурке мама повесила Ули на шею, и он его не потерял. Дома он сразу же сделал уроки. Когда тремя часами позже Янна-Берта пришла из школы, он уже почистил картошку и накрыл на стол. Вечером мама позвонила от Йо из Швайнфурта, и Янна-Берта доложила ей, что всё в полном порядке.

— Не забудь дать ему с собой завтрак, — сказала мама.

А Кай ещё пролепетал в трубку, что они с Йо кормили уток. Последней с ней говорила Йо. Она вообще не понимала, с чего это мама переживает по поводу Янны-Берты и Ули. Когда ей самой было тринадцать, ей пришлось обихаживать троих младших, пока мама лежала в роддоме, ожидая пятого ребёнка. Отец Йо был солдатом, и ему ни разу не дали отпуск с фронта.

Янна-Берта не забыла про школьный завтрак, а сегодня они собирались приготовить картофельные оладьи. Ули просто обожал их. Страшно ли ему сейчас?

— А сколько вообще до этого Графенрайнфельда? — спросила Янна-Берта.

Один из ребят прикинул, что километров семьдесят, другой — что восемьдесят. По прямой. До смешного ничтожное расстояние, Янна-Берта это понимала. Разве до Чернобыля не было полторы тысячи километров?

— Ты забываешь о ветре, — сказал Ларс. — Всё зависит от ветра. Для нас опасен лишь юго-восточный ветер, а его у нас практически не бывает. У нас почти всегда задувает с запада.

— А как же до нас дошёл заражённый воздух из Чернобыля? — поинтересовалась Янна-Берта.

Молчание. Потом они заговорили о воздействии вращения Земли и об атмосферных воздушных потоках.

— Как глупо, что радио не работает, — сказал Ларс. — Там наверняка каждые пять минут сообщают о направлении ветра.

— А может, и нет, — возразили ему. — Они там сейчас все силы приложат, чтобы предотвратить панику. Я вам расскажу, как всё пойдёт: нам периодически будут сообщать, что никаких причин для беспокойства нет и что у них всё под контролем. По принципу «Сохранять спокойствие — первейшая обязанность гражданина».

— Почему бы нам не остановиться и самим не выяснить направление ветра? — предложила Янна-Берта.

Ларс резко съехал на парковочную площадку перед Гемменскими прудами, выскочил из машины и взмахнул носовым платком.

— Вот дерьмо, он действительно юго-восточный!

Он быстро сел за руль, поднял стекло и, бешено сигналя, втиснулся в поток машин, движущихся по шоссе на север.

— Если ветер и правда юго-восточный, — сказал сидевший на заднем сиденье парень, — то эта зараза будет здесь через два часа.

— Не болтай чепуху! — буркнул Ларс.

— Чепуху? Мы от Фульды сюда двадцать минут пилили, а кто знает, когда это случилось. Может, уже несколько часов назад! Тогда, считай, нас уже накрыло…

Деревню Гартерсхаузен они миновали в полном молчании. С поля выезжал трактор, волочивший прицеп из-под навоза, женщина энергично размахивала руками, подавая сигналы трактористу. На окне шевелилась занавеска. Похоже, тут никто не занимался упаковкой вещей.

Янна-Берта попыталась представить себе географическую карту. Графенрайнфельд должен находиться на юго-востоке. Нет, она никогда не была сильна в географии. Как раз на днях папа только головой покачал, когда она предположила, что Эрланген находится в горах Оденвальд. Не опозорится ли она, если спросит?

Они миновали Иллерсхаузен, последнюю деревню перед Шлицем. Тут люди выносили из домов чемоданы и загружали свои машины. Не успела Янна-Берта задать вопрос, как тут же получила готовый ответ.

— В Швайнфурте сейчас уже наверняка никого нет, если только служба спасения оперативно сработала.

— Почему именно в Швайнфурте? — испуганно спросила Янна-Берта.

— Ну и вопросы у тебя, — сказал Ларс, нервно покусывая нижнюю губу. — Да потому, что Швайнфурт находится совсем рядом с Графенрайнфельдом. Или Графенрайнфельд рядом со Швайнфуртом. Как тебе больше нравится.

Янна-Берта затаила дыхание.

— Если там у них серьёзное ЧП, то можешь о службе спасения забыть, — высказался парень за её спиной. — Тогда им в Швайнфурте разве что могильщики понадобятся да специалисты по пересадке костного мозга.

— Только в Швайнфурте? Ты уверен? — угрюмо поинтересовался Ларс.

— В Швайнфурте… в Швайнфурте сегодня мои родители, — проговорила Янна-Берта.

Все четверо парней притихли. Они ехали через возвышенность у Пфордта.

Янна-Берта думала о своих родителях. Папа худощавый, с тёмной бородкой, очень загорелый; когда он смеётся, в уголках глаз собираются мелкие морщинки, которые она так любит. Мама на три сантиметра выше папы, кареглазая блондинка и ужасная хохотушка.

— Может, они ещё успели уехать вовремя, — сказал один из ребят.

Янну-Берту словно током тряхнуло при мысли о том, что и Кай тоже находился в Швайнфурте — младшенький в семье, ему ещё и трёх не было, общий любимец! И Йо тоже там!

Очевидно, произошло нечто чудовищное. Но при этом всё выглядело таким мирным, обыденным — совершенно обычный тёплый весенний ветреный день. Вишни уже почти отцвели. Вокруг деревень стояли в полном цвету яблони. Светились сочной желтизной рапсовые поля. Через две недели Троица.

— Живите, — взмолилась про себя Янна-Берта. — Пожалуйста, будьте живы!

Она вонзила ногти в ладонь — до боли. Этот приём она использовала ещё маленькой девочкой, когда зубной врач сверлил ей зубы.

Наконец добрались до Шлица. Ларс жил в одном из первых домов. Его мать бросилась наперерез машине, делая знак остановиться.

— Ларс не может сейчас развозить вас по домам! — крикнула она.

Янна-Берта вылезла. Она словно оцепенела. За ней выбрались трое парней и, бросив короткое «Пока!», разбежались каждый в свою сторону. Янна-Берта пробормотала «спасибо», но Ларс, не слушая, уже спешил вслед за матерью.

Янна-Берта подняла глаза. Там наверху, на склоне горы над городом, стоял их дом. Ули, скорее всего, уже ждал её. В десяти минутах хода. Если бежать, то это минут восемь, даже семь… Она припустила что было сил.

Глава вторая

Вот и он, островерхий, утопающий в зелени, за группой берёзок. Солнце отражалось в окне её комнаты, цвела — в этом году пышно как никогда — герань на балконе дедушки и бабушки. Бабушкина гордость. Они, наверное, узнают всё из газет.

Ули выскочил на нижний балкон и помахал ей.

— Нас домой отправили! — крикнул он. — Вроде как воздух заразный! Очень сильно! И ещё Альмут звонила, сказала, что мы должны спуститься в подвал. Я уже начал тереть картошку!

За балконной дверью слышалась классическая музыка. Работало радио. Янна-Берта взбежала на крутой склон, перепрыгивая сразу через несколько ступенек. Ули поджидал её у открытой двери. Она отшвырнула школьную сумку и бросилась в гостиную.

— Они всё время передают про какое-то облако, — взволнованно сообщил Ули. — И оно вроде как заразное. Но я не очень понял — в каком смысле.

Музыка так гремела, что Янна-Берта с трудом разбирала его слова. Она метнулась в кухню и уменьшила громкость.

— Я знаю, что случилось, — сказала она.

— Такое уже однажды показывали по телеку, — вспомнил Ули. — Там что-то взорвалось, а потом…

— Звонила только Альмут? — перебила его Янна-Берта.

— Телефон ещё раз звонил, но я в это время лазил в подвал за картошкой. А когда поднялся, уже положили трубку.

— Это наверняка был папа, — вздохнула Янна-Берта. — Или мама. Ну почему ты не попытался успеть?

— Со всей картошкой?

— Осёл! — рявкнула на него Янна-Берта.

— Мы же собирались картофельные оладьи делать, — обиженно засопел Ули.

Янна-Берта быстро подошла к телефону и набрала номер Йо со швайнфуртским кодом. Но услышала лишь гудки и своё прерывистое дыхание.

Ули тоже хотелось послушать. Они чуть не столкнулись головами. Янна-Берта положила трубку, потом набрала номер Альмут.

Альмут была её любимой родственницей — мамина младшая сестра, учительница. Замужем за Райнхардом, тоже учителем. Они преподавали в Гаммельбурге, а жили в Бад-Киссингене.

Но и по этому номеру никто не отвечал. Естественно, ведь Альмут и Райнхард обычно в это время в школе.

Янне-Берте пришло в голову страшное подозрение: не находится ли Гаммельбург и Бад-Киссинген где-то южнее Фульды? Во всяком случае, она точно знала, что они всегда проезжали Фульду, когда ездили к Альмут.

Она достала с книжной полки атлас и торопливо полистала в поисках нужной страницы.

— Я пойду картошку тереть, — шмыгнул носом Ули и исчез в кухне.

Янна-Берта снова склонилась над атласом. Гаммельбург и Бад-Киссинген располагались недалеко от Графенрайнфельда. Она попыталась собраться с мыслями. Всего двадцать километров! Альмут звонила и посоветовала спуститься в подвал. Может, она сама теперь тоже в подвале? Альмут ждала ребёнка.

— Они опять что-то передают! — крикнул Ули.

Янна-Берта снова метнулась в кухню. Ули вертел ручки радио. С оглушительной громкостью на всю квартиру неслось:

— Штаб по чрезвычайным ситуациям административ ного округа Нижняя Франкония/Вюрцбург оглашает следующее распоряжение. Как уже сообщалось, в результате серьёзной аварии на атомной электростанции Графенрайнфельд произошла утечка радиоактивных веществ. По этой причине в некоторых районах, находящихся в непосредственной близости от АЭС, населению необходимо строго соблюдать меры безопасности. Жителям надлежит немедленно покинуть следующие населённые пункты…

— Что они там говорят? — спросил Ули.

— Да помолчи ты! — снова рявкнула Янна-Берта.

Она разобрала слово «Швайнфурт». Бад-Киссинген и Гаммельбург тоже были названы. За ними и другие места. Она уменьшила громкость. К ручке прилипло несколько сырых картофельных стружек.

— Владельцев автотранспорта просим подвозить до ближайшего сборного пункта пожилых соседей, инвалидов, а также матерей с маленькими детьми, — услышала Янна-Берта.

И после паузы:

— Те, у кого нет транспортных средств, должны самым коротким путём направиться к ближайшей школе, спортзалу, общинному центру, церкви или другому пункту сбора, оставаться там и ждать отправления. Покидая квартиру, берите с собой только самое необходимое! К этому относится…

Радио «Бавария-3».

Янна-Берта попыталась найти гессенскую радиостанцию. Но едва голос диктора умолк, как через балконную дверь в комнату ворвался надсадный рёв громкоговорителя полицейской машины. Ули тут же выскочил на балкон, следом за ним — Янна-Берта. Они перегнулись через перила.

Машина ехала по Вокзальной улице, они отлично её видели.

— Внимание, внимание! Говорит полиция! Сегодня около десяти часов на атомной электростанции Графенрайнфельд под Швайнфуртом произошла ядерно-техническая авария. Мы настоятельно призываем население Шлица, а также всего округа Фогельсберг в целях защиты собственного здоровья незамедлительно укрыться в герметичных помещениях и плотно закрыть все окна и двери. Отключите вентиляционные устройства и кондиционеры. Питайтесь по возможности только имеющимися в доме консервированными продуктами — из жестяных или стеклянных банок или иных пыленепроницаемых упаковок! Срочно заприте ваших домашних животных в доме или сарае. Скармливайте домашним животным лишь заготовленный фураж, складированный в доме, сарае или хлеву. Включите радио или телевизор. Проинформируйте ваших соседей по дому. Это профилактические меры! Повода для паники нет. Не теряйте спокойствия и благоразумия. О возможных дополнительных мерах предосторожности вы будете своевременно уведомлены…

Громкоговоритель смолк.

— Альмут тоже об этом говорила! — выпалил Ули. — Надо спуститься в подвал и закрыть двери и окна. А все остальные уезжают.

Он показал на лежащий внизу городок, откуда доносился шум. Это машины сгрудились у выезда на Вокзальную улицу и непрерывно гудели. Там образовался затор. Перед окружным Сбербанком столкнулись две легковушки. Янна-Берта слышала крики. И у развилки на Лаутербах произошла массовая авария. Машины объезжали несчастливые островки, тяжело переваливаясь через бордюр тротуара. Шоссе на запад, в сторону Лаутербаха, было забито. Но самый плотный транспортный поток двигался на север. Очевидно, многие пытались пробиться на автобан Вюрцбург — Кассель.

Внизу у гаража усаживалось в доверху набитую вещами машину семейство Зольтау. На заднем сиденье, зажатая между сумками и картонками, едва виднелась пожилая госпожа Гайберт. Из бокового окна высунулась голова госпожи Зольтау.

— Уж не собираетесь ли вы тут остаться? — крикнула она снизу. — Эта гадость того и гляди здесь окажется!

Янна-Берта услышала гневный окрик господина Зольтау:

— Закрыть окно!

Госпожа Зольтау втянула голову, окно закрылось, автомобиль покатился вниз по улице и скрылся за углом.

— Почему они уезжают? — спросил Ули.

— Они боятся, — ответила Янна-Берта.

— А мы? — спросил Ули.

Янна-Берта сглотнула комок в горле.

— Мы — нет, — ответила она, не глядя на Ули.

Она попыталась осмыслить ситуацию. У них были только велосипеды. Можно ли на них спастись от юго-восточного ветра? Она взглянула на лиственницу в соседнем саду. Её ветви колыхались. Ветер не утихал. Вдруг он переменил направление? Она подняла над головой носовой платок. Его по-прежнему сдувало в сторону северо-запада. Чуть больше к северу, чем к западу.

Тут Янне-Берте вспомнились противоатомные убежища. Может, стоит всё-таки устроиться в подвале?

— Мы остаёмся или уезжаем? — напирал Ули. — Если остаёмся, я пойду дальше картошку тереть. Есть-то уже хочется…

Альмут посоветовала спрятаться в подвале, полиция — тоже. Бабушкин подвал со съестными припасами годился для этого, наверное, лучше всего. Он находился с задней стороны дома и уходил глубоко в горный склон. Там у бабушки Берты стояли целые ряды консервных жестянок, закатанных стеклянных банок с соленьями и баночек с джемами, а ещё множество упаковок муки, сухого молока, сахарного песка, макарон — словом, всё, что может долго храниться. Она всегда тщательно следила за тем, чтобы всего этого было в достатке. Дедушка Ханс-Георг называл это комплексом хомяка, но папа однажды объяснил Янне-Берте, что бабушка привыкла делать запасы во время последней мировой войны. Тогда это было правильно и необходимо.

Янна-Берта взглянула на часы. Прошёл ровно час и три минуты, как она вышла из школы.

— Мы остаёмся, — заявила она решительно. — В подвале.

Ули кивнул и хотел уже идти в кухню. Но Янна-Берта сказала, что сейчас нет времени на картофельные оладьи, и велела ему собирать столовые приборы и посуду для подвала. Сама она побежала по всему дому, чтобы закрыть все окна и двери. В бабушкином подвале не было ни одного окна, только люк в смежное помещение, окна в котором она закрыла особенно тщательно. Ули снова врубил кухонное радио на полную мощность.

Новое сообщение донеслось до подвала:

— Всем жителям Северной Баварии и Восточного Гессена! Просим не покидать места проживания, пока этого не потребуют компетентные органы! Все районы, находящиеся в зоне повышенной опасности, подлежат эвакуации. Те, кто попытается выехать несанкционированно, препятствуют нормальному движению транспорта и, следовательно, организованной эвакуации. В целях обеспечения беспрепятственного хода эвакуации органам полиции приказано принимать самые жесткие меры в отношении любого рода нарушителей. Будьте сознательны!

— Выключи! — крикнула Янна-Берта снизу. — А то телефон не услышим!

Ули выключил радио, нахлобучил на голову миску и потащил в подвал кастрюлю, нагруженную ножами, вилками, ложками и консервной открывалкой.

Янна-Берта забежала в комнату Ули, похватала из шкафа джинсы, нижнее бельё, футболки, два свитера, запихнула всё в большой пластиковый пакет, стянула с кровати одеяло с подушками и отнесла к двери в бабушкин подвал. Потом она опять сгоняла наверх и стащила в подвал матрас, лихорадочно прикидывая, что ещё, помимо постельных принадлежностей, одежды и еды, могло бы им понадобиться. Свечи? Могут отключить электричество. Парочка книг. Настольные игры. Игрушки для Ули. Главное — плюшевый мишка. Ули без него спать не ляжет! Вода — что там с водой? Запыхавшись, она побежала за своими постельными принадлежностями.

— А если надо будет в туалет? — крикнул снизу Ули, укладывая свой матрас рядом с бабушкиным ящиком для картошки. На матрас он набросил своё пуховое одеяло.

О туалете Янна-Берта ещё не думала. Можно ли им будет подниматься для этого наверх или надо запастись ведром с крышкой? Выдержат ли они такую вонь?

Резко зазвонил телефон. Янна-Берта бросилась в гостиную. Это была госпожа Йордан, их соседка.

— Неужели вы одни, Господи помилуй? — воскликнула она. — Я видела вас на балконе. Мы с минуты на минуту уезжаем. Приходите, у нас ещё есть место!

— Нет, — сказала Янна-Берта. — Мы должны остаться. Мы спустимся в подвал.

— Это вам родители велели? — спросила госпожа Йордан. — Ну, надеюсь, они знают, что делают.

Она положила трубку.

Обиделась, наверное, подумала Янна-Берта. Не успела она дойти до лестницы, как телефон затрезвонил снова. Это была мама.

— Янна-Берта! — окликнула она очень странным голосом. — Это ты? Слава богу! Я уже два раза звонила, но никто не брал трубку…

— Я только что пришла, — ответила Янна-Берта. — Так нам оставаться в подвале или нет? Другие все уезжают!

— Нет! — крикнула мама. — Только не в подвал! Там тоже опасно! Это проникает всюду. Вам надо как можно скорее уезжать! Лучше с Зольтау…

— Они уже уехали, — сказала Янна-Берта.

— …или с Йорданами, или с Гофманами, или с Манхольтами! Позвони им и попроси, чтоб взяли вас собой. Они наверняка не откажут! Они не знают, что вы дома одни, иначе давно забрали бы вас.

— Хорошо, мама, я позвоню им, — сказала Янна-Берта. — А где мы с вами встретимся?

— Возьми в моём письменном столе зелёную записную книжку, — торопливо проговорила мама. — Там все адреса и телефоны. Хельга в Гамбурге — на первый случай, слышишь? И деньги возьми, чтоб не приходилось всё время одалживаться. В левом ящике стола! Действуй, вам надо срочно выбираться, да и мелочь у меня заканчивается.

— А разве ты не от Йо звонишь? — удивилась Янна-Берта.

— Мы на вокзале, ждём посадки, — ответила мама. — Они пустили спецпоезда. С ближайшим или со следующим нас отправят.

Янна-Берта услышала, как плачет Кай.

— А папа? — спросила Янна-Берта. Она почувствовала, как у неё бешено забилось сердце.

— Он был на совещании, когда это началось, — поспешно объяснила мама. — Он не сможет найти нас здесь. Наверняка он давно уехал.

— А Йо? — не отставала Янна-Берта.

— Не задавай столько вопросов, детка, мы только теряем время! — прокричала мама срывающимся голосом. — Йо где-то с бригадой Красного Креста. Они вызвали её сразу же, как объявили тревогу. Здесь всё вверх дном…

— Но ведь облако давно над вами! — крикнула в трубку Янна-Берта.

— Уезжайте! — закричала мама. — Уезжайте же, бога ра…

На этом разговор оборвался. В трубке послышался треск. Янна-Берта какое-то время вслушивалась, прижимая её к уху. Потом положила.

— Ну? — спросил Ули, вылезая весь взмокший из подвала. — Кто это был-то?

— Мама, — ответила Янна-Берта. — С ними всё в порядке. Она говорит, что в подвале оставаться нельзя. Нам надо уехать с кем-нибудь.

Она выбежала на балкон и перегнулась через перила. Йорданов уже след простыл. Она с облегчением вернулась к телефону и позвонила Манхольтам. Но никто не отвечал.

— Зачем только мы тащили всё это вниз? — сердито пробурчал Ули.

Янна-Берта позвонила Гофманам. Трубку взяла Тина Гофман. В начальной школе они учились в одном классе.

— Мы остаёмся, — сказала Тина, — в подвале. Давайте к нам! Дать тебе маму?

Но Янне-Берте не хотелось говорить с Тининой мамой. Она коротко попрощалась и бросила трубку.

— Мы сами поедем, — сказала она. — На велосипедах.

Ули просиял. Он любил кататься на велосипеде. Янна-Берта велела ему принести из подвала пластиковый пакет с его одеждой и надеть куртку, затем вытряхнула все вещи из своей школьной сумки, засунула туда пару брюк, футболку и несколько комплектов нижнего белья, затем добавила пакет с нарезанным хлебом и упаковку сыра из холодильника. В карман на молнии она сунула мамин кошелёк и записную книжку. Увидев, как Ули решительно обнял своего мишку, она лишь безропотно кивнула. Ясно ведь, что без него Ули с места не тронется. Потом она быстро заперла балконную дверь, взяла свою куртку и вместе с Ули выбежала из дома. Ей пришлось поторапливать брата. Они вывели велосипеды из гаража. Янна-Берта закрепила пакет с одеждой, медвежонка и куртку на багажнике Ули, а школьную сумку — на своём, и они покатили прочь.

— Не отставай от меня! — бросила она Ули. Проверила время. Двенадцать сорок четыре. С момента объявления тревоги не прошло и двух часов, но они показались ей вечностью.

Когда они уже подъезжали к месту, где петляющая по склону дорожка выходит на улицу, Ули взволнованно крикнул:

— А кто теперь будет кормить Коко?

Коко был волнистый попугайчик дедушки Ханса-Георга. Его клетка висела в их с бабушкой комнате. Ули твёрдо пообещал добросовестно кормить его и ухаживать за ним, пока они на Майорке. До сих пор так и было. Даже сегодня после школы, перед тем как он начал тереть картофель.

— Никто! — крикнула в ответ Янна-Берта. — Теперь это не важно!

— Нет, важно! — возмутился Ули.

Он уже затормозил, слез с велосипеда и развернул его в обратную сторону.

— Вернись! — рявкнула Янна-Берта. Она догнала его и приказала:

— Ехать за мной! Слышишь? Ты просто ничего не соображаешь, тупица!

Ули расплакался, но снова сел на велосипед и поехал следом.

Глава третья

Вокзальную улицу удалось пересечь с большим трудом. В южном направлении проезжая часть была почти пустой, зато в противоположную сторону одна за другой летели машины. Янна-Берта жестами остановила ближайшую, чтобы Ули мог спокойно перебраться на другую сторону. Водитель негодующе засигналил. Янна-Берта узнала его — он тренировал начинающих в клубе настольного тенниса. Сейчас, проезжая мимо и набирая скорость, он глянул на них волком.

Ехать вдоль колонны машин на расстоянии меньше метра было непросто. Водители и не думали, как положено, огибать велосипедистов, потому что слева мчались, сигналя, самые нетерпеливые.

Янна-Берта велела Ули ехать впереди, чтобы он всё время был перед глазами.

В Хюцдорфе, сразу за Шлицем, из боковой улочки выехали два автомобиля. За одним из них с лаем бежала собака. Машина исчезла вдали, и животное, жалобно скуля, прекратило погоню. Ули пришлось резко затормозить, чтоб не сбить собаку.

Он хотел приласкать её, но та огрызнулась, и он снова поспешил за Янной-Бертой.

— Всё равно как мы с Коко, — пробормотал Ули, и Янна-Берта заметила в его глазах слёзы.

На дороге было много знакомых ребят. Они кричали в открытые окна: «Привет, Ули! Привет, Янна-Берта!» Мимо них в полном составе проследовали семьи Хаймбахов, Эггелингов, Шмидтов, Треттнеров.

— Янна-Берта! — окликнула её госпожа Треттнер. — Где ваши родители? Нельзя же вам одним…

Янна-Берта успела разглядеть, как та пытается в чём-то убедить своего мужа.

Мимо проехали зубной врач, приветливый служащий Сбербанка, продавщица мясной лавки, всегда угощавшая ломтиком колбаски Кая и Ули, когда мама брала их с собой за покупками. Учительница Ули помахала им. Почтальон тоже проехал мимо, но не в жёлтом почтовом фургончике, а на своей личной машине. Некоторые отворачивались, узнав их, другие виновато пожимали плечами. В машинах не было ни малейшего местечка, все были забиты по самую крышу.

Перед автозаправкой очередь машин выстроилась в два ряда. Солнце сияло в безоблачном небе. Было совсем по-летнему тепло. Ули ныл, что хочет пить. Янна-Берта разрешила ему попить из канавы между деревнями Хюцдорф и Квек. Чистая там вода или нет — теперь не имело значения. Она тоже пила её. Они черпали воду горстями и сполоснули разгорячённые лица.

— Давай скорее! — торопила Янна-Берта.

— А я ещё никакого облака не вижу, — недовольно проворчал Ули, но всё же влез на велосипед и закрутил педалями.

Машина за машиной. Знакомые номера со всех окрестностей — Фульда, Фогельсбург, Бад-Нойштадт на Заале, Бад-Киссинген и, то и дело, Швайнфурт. Легковушки, грузовики, автобусы и мотоциклы. Как-то над ними пролетел полицейский вертолёт. Через закрытые окна машин доносилось невнятное бормотание радио. На верхнем багажнике одного старенького «гольфа» Янна-Берта заметила ночное туалетное кресло. Таким пользовалась бабушка Берта, когда лежала в больнице. Янна-Берта попыталась заглянуть внутрь салона, но стёкла отсвечивали, и машина ехала слишком быстро.

Квек, Римбах, Обервегфурт — деревушки среди мирного пейзажа. Долина Фульды — плоский участок дороги, ехать — одно удовольствие. Но уже сразу за Римбахом Ули начал уставать. Янне-Берте приходилось всё время поторапливать его. Было двадцать пять минут второго.

— Мне надо передохнуть, — взмолился Ули. — Хоть пять минуточек. Колени болят. И есть очень хочется.

Но Янна-Берта гнала его дальше, пока где-то между Римбахом и Обервегфуртом он не расплакался. А они не одолели ещё и полпути до Бад-Херсфельда. Оттуда Янна-Берта рассчитывала уехать поездом. Она знала, что там останавливается проходящий поезд на Гамбург. В Гамбурге жила Хельга — папина сестра.

— Ты просто слабак! — бросила в сердцах Янна-Берта. Но всё-таки дала ему пятиминутную передышку и достала хлеб с сыром. Ули бросил велосипед на траву и сам повалился рядом. Она протянула ему бутерброд с сыром и, пока он жадно глотал, стояла над ним и нервно поглядывала.

— Давай живей! — торопила она.

Волосы Ули растрепались, лицо было грязным от пота и пыли. Казалось, он вот-вот заснёт — глаза закрывались сами собой.

Янна-Берта вгляделась в небо на юге. Потом обратила внимание, что машины за её спиной едут гораздо медленнее. Ули тоже поднял голову.

— Пробка, — сказал он.

— Поехали, — скомандовала Янна-Берта. — Теперь мы быстрее. Пусть посмотрят, как мы будем обгонять их на двух колёсах.

Ули пришёл в восторг от этой мысли, вскочил в седло и с новыми силами нажал на педали. Янна-Берта с трудом поспевала за ним. Он гордо поглядывал на лица за стёклами автомобилей. Колонна всё замедляла ход, пока наконец не поползла с пешеходной скоростью. Какая-то мамаша переругивалась с мальчиком, ровесником Ули: он приоткрыл дверцу и писал прямо на ходу. Один водитель грозил другому, обогнавшему его и пытавшемуся тут же втиснуться прямо перед его машиной. Какая-то женщина опустила боковое стекло и, тыча пальцем в южную сторону, кричала:

— Вон оно! Оно идёт!

Она уверяла, что чувствует какой-то странный запах. Груднички орали во весь голос, матери прижимали к себе детей. В одной из машин молились.

Когда Янна-Берта и Ули добрались до въезда в деревню Обервегфурт, колонна пришла в движение — машины сворачивали направо и устремлялись по мосту через Фульду на другую сторону долины, чтобы там снова повернуть на север. Янна-Берта отлично знала все уголки долины. Она занималась в кружке следопытов в Бад-Херсфельде. Вот уже два года по пятницам во второй половине дня она путешествовала по этим дорогам на автобусе, а если было не слишком жарко — на велосипеде.

— Мы тоже через мост поедем? — крикнул Ули.

Янна-Берта ответила отрицательно. Дорога по противоположному склону, шедшая на север, была слишком узкой. Там машины оттеснят их в кювет.

На шоссе уже обе полосы были забиты еле ползущим транспортом. Встречных машин не наблюдалось. Да и кому нужно на юг, прямо под облако?

Они нагнали туалетное кресло. Теперь оно стояло на обочине. Старая женщина в цветастом халате сидела на нём, другая, помоложе, склонилась над ней, прикрывая от посторонних взглядов. Ведра под креслом не было. Старушка стонала.

Между Обервегфуртом и Унтервегфуртом с багажника Ули свалился мишка. Янна-Берта с трудом приладила его снова, проклиная про себя эту ухмыляющуюся плюшевую животину.

Вскоре на горизонте показался мост, по которому автобан пересекал долину Фульды. Но Янна-Берта и Ули не смотрели вдаль, они рассматривали машины, не так давно проносившиеся мимо них, а теперь застрявшие в пробке. За Унтервегфуртом они сами обогнали владельца супермаркета, почтальона, учительницу Ули, продавщицу из мясной лавки…

— Вы что, одни тут? — спросила учительница в щёлку приспущенного стекла.

Когда Ули кивнул, она воскликнула:

— Давайте сюда! Если сесть на чемоданы и пригнуть голову, места хватит!

— Нет, — крикнул в ответ Ули, — мы теперь быстрее вас!

Там, где дорога упиралась в федеральную трассу № 62, Янна-Берта увидела, почему транспорт еле движется. Сдвоенная колонна доползала до автобана и застывала там. На мосту образовалось одностороннее движение. По той полосе, что шла через Фульду и Швайнфурт на Вюрцбург, транспорт полз в противоположном направлении.

— Посмотри на мост! — крикнула она Ули. — Совсем с ума посходили!

На соединении федеральной трассы с автобаном несколько полицейских пытались навести хоть какой-то порядок. Но их указаниям следовали лишь немногие водители. Полицейские суетились между машинами, ругаясь и размахивая руками. Выглядели они жалко. Янна-Берта была удивлена — она всегда уважала полицию и не привыкла видеть её беспомощной. На развязке, выводящей шоссе на автобан, движение замерло. По автобану катился сплошной поток, и почти никто не пропускал машины, пытающиеся встроиться в него. Внизу нарастал хаос.

Громко кричала женщина за рулём маленького «фиата», оттёртого на обочину, с заднего сиденья ей вторили трое детишек. Другие две машины стояли, намертво заклинив друг друга. Но никому не было до этого дела. Очевидно, водители их бросили. И теперь они мешали въезду на автобан. Ули притормозил, разглядывая их. Когда Янна-Берта поторопила его, он огрызнулся:

— Может, и ты облако видишь? Отвяжись!

— Отрава невидимая, — сказала Янна-Берта. — Её разглядеть невозможно.

Ули бросил недоверчивый взгляд на небо, но поехал дальше.

Несколько автомобилей, уже въехавших на развязку, развернулись прямо на склоне и взяли курс на Бад-Херсфельд. Дорога на Нидераулу была широкой и ровной, прямо как гоночная трасса, но и тут машины не могли развить более пятидесяти километров в час. Колонна ползла на север в два ряда, потом образовался и третий. Одинокому джипу, пробивающемуся навстречу, пришлось выехать на обочину.

Янна-Берта не сводила глаз с Ули. Он двигался всё медленнее, опасно виляя. Ей стало жалко брата. Он так вспотел! Ветер давно стих, навалилась давящая духота. Рубашка Ули под мышками и на спине промокла насквозь. Куртку он давно прицепил к багажнику.

На подъезде к Нидерауле Янна-Берта увидела, что люди оглядываются, высунув головы из машин. Они перекрикивались, делясь ещё одной тревожной новостью: на юге собиралась гроза, двигавшаяся следом. Только что сообщили, что вся предполагаемая зона радиоактивных осадков, шириной около пятидесяти километров, подлежит эвакуации. Из чистой предосторожности, чтобы избежать возможного риска.

— Вот тебе на! — вскрикнул Ули, показывая на юг. — Её, наоборот, очень даже видно!

Из отдельных выкриков и обрывков радиосводок, которые ей удавалось уловить на ходу, Янна-Берта пыталась составить картину истинного положения вещей.

— Чистая предосторожность? — услышала она голос молодого человека. — Не смешно! Небось, нас давно уж всех накрыло.

— Я больше вообще ничему не верю! — воскликнула женщина, ехавшая на прицепе за трактором. Рядом с ней на груде пожитков сидело несколько ребятишек. Когда Янна-Берта и Ули поравнялись с прицепом, женщина окликнула их:

— Вы одни? Залезайте к нам. Места хватит!

Янна-Берта поблагодарила и покачала головой. На двух колёсах у них сейчас было преимущество. Да она и не знала, куда направляются люди на тракторе. У них с Ули цель была определённой — вокзал в Бад-Херсфельде.

В Нидерауле всё кипело, как в растревоженном муравейнике. На всех боковых улицах люди тащили вещи в машины, мужчины устанавливали на крышах багажники, вокруг мельтешила детвора. Перед одним домом Янна-Берта увидела микроавтобус, на крыше которого была навалена гора чемоданов и перин. Двое мужчин с детьми стягивали багаж ремнями, женщина упихивала в автобус половину свиной туши. Янна-Берта невольно подумала, что это гастарбайтеры, но все, кто возился возле автобуса, говорили по-немецки. Они то и дело поглядывали на небо.

Вдруг Ули громко вскрикнул — в одном из палисадников какой-то мужчина застрелил своего колли.

Перед автозаправкой на выезде очередь из машин заняла весь тротуар. Янне-Берте и Ули пришлось слезть с велосипедов, чтобы протиснуться вперёд. У заправочной колонки подрались двое. Ули не решался пройти мимо. Тогда Янна-Берта ухватила свободной рукой руль его велосипеда и потащила за собой.

Четырнадцать часов восемь минут. Ещё две деревушки и одна усадьба лежали между Нидераулой и Бад-Херсфельдом. Янна-Берта всё время подгоняла Ули. Но она начала сомневаться, осилит ли он весь путь. Возможно, ей не останется ничего другого, как бросить второй велосипед и посадить брата на свой багажник. Потом, в поезде, он сможет спать сколько угодно.

— Ты едешь намного лучше, чем я ожидала! — крикнула она ему. — Мне казалось, такая дистанция тебе не по силам.

Она не врала. Ули был маленьким для своего возраста, к тому же часто болел. Хоть какой-то цвет лица у него появился, только когда он пошёл в школу. Но зато у него была сильная воля.

— Подумаешь! — фыркнул он и сильнее приналёг на педали.

Надежда Янны-Берты росла. Остались всего две деревни да пригород Бад-Херсфельда Айхоф. Вдали уже виднелись первые городские дома. Она обернулась. Горизонт на юге потемнел.

— Если мы ещё не словили эту гадость, — крикнул через плечо своему пассажиру проезжающий мотоциклист, — то уж с грозой точно огребём по полной!

Когда ребята добрались до Байерсхаузена, поток автомобилей двигался со скоростью пешеходов. Мотоциклисты съезжали на просёлочные дороги и мчались между пашнями и выгонами для скота. Несколько мужчин сталкивали в кювет машину, её владелец пытался помешать им.

— Всего один литр! — кричал он в отчаянье. — Одного литра хватит до ближайшей заправки!

Устранив препятствие, мужчины вернулись в свои машины и поехали дальше. В машине, наполовину сдвинутой в кювет, виднелись две старые женщины. Янна-Берта несколько раз оглянулась и увидела, как водитель помог им выбраться и повёл их дальше пешком.

На другой стороне дороги она заметила ещё две брошенные на обочине машины. В них никого не было. А вскоре за Байерхаузеном одна семья бросила свою машину прямо посреди проезжей части и пересела в другую, видимо, к своим друзьям или знакомым. Ехавшие за ними водители ругались им вслед.

Янна-Берта думала о маме с Каем. В поезде они уже или нет? Сидеть в вагоне, иметь возможность передохнуть, зная — ты спасён! И что с Йо? Она ведь уже столько часов на ногах в своей белой униформе. А может, у неё даже не было времени переодеться в одежду медсестры? Наверное, она просто нацепила на рукав повязку Красного Креста. И уж точно не думает о собственной безопасности.

Янна-Берта невольно вспомнила одну демонстрацию. Местная жительница разлеглась на подоконнике открытого окна, подсмеиваясь над демонстрантами. Тогда мама крикнула ей:

— А если однажды над вами разразится Великий Мор, вы и тогда останетесь возлежать на окне?

Великий Мор… Янна-Берта попыталась представить себе это. Она видела фотографии Хиросимы, слышала о выпадении волос, кровотечениях и опухолях, лейкемии и неодолимой рвоте. Из всех этих ужасов её больше всего пугало выпадение волос. Замечать любопытные или жалостливые взгляды, устремлённые на твою лысую голову!

Как там Йо сейчас посреди этого «великого мора»? Умирают ли на её руках люди? Или она сама умирает? Янна-Берта попробовала представить себе надгробие с надписью «Йоганна Гельберт». Или Йо Гельберт? Или Янна Гельберт?

Когда Йо была ещё совсем молодой, у неё был друг, который называл её Янной. Он был её первым парнем. Они собирались пожениться после войны, но он погиб в последний месяц войны, в мае сорок пятого.

Нет, воображение отказывало Янне-Берте. Она постаралась отогнать от себя мысли о Йо.

На юге громоздились грозовые тучи. Они угрожающе нависли над крышами Нидераулы.

— Смотри, там горит! — Ули махнул рукой в сторону Асбаха, где поднимались, быстро разрастаясь, серо-коричневые клубы дыма, и поехал быстрее.

В Асбахе люди, свернувшие перед Оберфуртом на другую сторону долины, пытались снова выехать на федеральную трассу.

Двойная автоколонна, тянувшаяся через всю деревню до другой стороны долины, упиралась в перекрёсток, на котором столкнулись друг с другом пять машин. В том числе автобус с прицепом, полыхавший ярким пламенем. На тротуарах по обеим сторонам дороги стояли пассажиры легковушек. Они яростно жестикулировали и кричали кто во что горазд. Янна-Берта поняла, что водитель автобуса попытался пробиться через перекрёсток нахрапом. Теперь горящий автобус развернуло, и он перегородил почти всю федеральную трассу. Лица ребятишек пылали от близкого жара. Воняло горящей краской и резиной, а пассажиры автобуса — пожилые участники послеобеденной экскурсии с непременной чашечкой кофе в программе — испуганно жались на обочине.

Пробка на основной трассе, пробка на второстепенной. Ули заткнул уши, чтобы не слышать какофонию сигналов. Он стоял не слезая с велосипеда, расставив ноги, и не сводил глаз с пламени.

— Надо двигаться дальше! — бросила Янна-Берта через плечо.

Чей-то мерседес прокладывал себе дорогу через тщательно прополотый цветущий палисадник. Он переехал клумбу анютиных глазок и вдавил в газон садовых гномиков. Потом увяз в рыхлой земле, и его колеса закрутились вхолостую на одном месте. За перекрёстком, за покорёженными машинами и клубами дыма, на дороге к Бад-Херсфельду, Янна-Берта заметила промежуток в автомобильной лавине, метров сто, не более. Должно быть, мерседес стремился туда. Вслед за ним уже выстроились машины. Несколько человек пытались вытолкнуть его из палисадника и расчистить путь для себя.

Со стороны Бад-Херсфельда показался бело-зелёный полицейский автомобиль. Никто не уступал ему дорогу. Он пробирался вперёд по обочине. Перед забитым машинами перекрёстком он затормозил и развернулся поперёк дороги. Из него выпрыгнули трое полицейских. Один поднёс ко рту мегафон и прокричал:

— Движение всех видов транспорта по шестьдесят второй федеральной трассе от этого места и до Бад-Херсфельда с этой минуты запрещено! Город эвакуируется!

— Нам нужно на вокзал! — выкрикнул кто-то.

— Это бессмысленно! — прогрохотал в мегафон полицейский. — В городе паника. Движение общественного транспорта парализовано.

— Сплошной блеф! — крикнул кто-то из мужчин. — Сказки!

— И куда же прикажете нам деваться? — визгливо вступил женский голос.

Люди, возившиеся с мерседесом, продолжали своё дело и вскоре вытолкали его из палисадника через тротуар на проезжую часть. За ним последовали другие машины.

— Стоять! — рявкнул полицейский в мегафон. — Здесь никто не проедет!

— Это мы ещё посмотрим! — крикнул в ответ мужчина, владелец мерседеса, и направил машину прямо на полицейского.

Янна-Берта увидела, как полицейский вытащил из кобуры пистолет.

— Уходим отсюда, — сказала она Ули. — Попробуем по просёлку.

Когда они уже ехали по тропинке на окраине, до них донеслись выстрелы и громкие крики.

— Они что, кого-то застрелили? — крикнул, обернувшись, Ули.

— Наверняка стреляли в воздух, — ответила Янна-Берта.

Она бросила взгляд на грозовой фронт, велела Ули остановиться и снова надеть куртку. Накинула капюшон ему на голову и оделась в куртку сама.

— Зачем это? — возмутился Ули. — Я и так мокрый как мышь!

Но Янна-Берта настояла, чтобы он остался в капюшоне. Тут Ули заныл, что с места не сдвинется, если сейчас же чего-нибудь не попьёт.

— Там впереди Фульда, — сказала Янна-Берта, не будучи уверена, так ли это на самом деле. — Там и попьёшь.

Ули промолчал. Может, не поверил? Или совсем выдохся, так что и отвечать сил нет?

— Давай-ка садись ко мне на багажник, — сказала она.

— А как же мой велик?

— Оставим здесь.

— Мой велик? Ни за что!

Он снова приналёг на педали.

За последними домами они наткнулись на железнодорожную насыпь, тянувшуюся параллельно федеральной трассе в сторону Бад-Херсфельда. Между насыпью и полем шла неширокая дорожка. Янна-Берта решила двигаться по ней. Вряд ли кто-нибудь, кроме них, здесь поедет, для машин она слишком узка.

Теперь она ехала рядом с Ули. Из-за разросшейся травы им приходилось двигаться медленно и осторожно. Ули пыхтел и постоянно вытирал рукавом глаза и нос.

Вдалеке Янна-Берта услышала шум мотора. Обернувшись, она увидела вереницу машин, свернувшую с трассы в их сторону. Они громко сигналили, проезжая деревню. Две машины попытались проехать напрямик через пашню, но увязли в сырой весенней земле. Какой-то грузовик свернул было на просёлок, но развернулся и исчез за деревенскими домами.

Дорожка постепенно сужалась, по обе её стороны стеной стояла крапива, хлеставшая Ули по лицу. Наконец тропинка совсем заглохла, и они упёрлись в забор какого-то выгона.

Ули заплакал, и Янна-Берта сама готова была расплакаться. Они слезли с велосипедов и бросили их. Янна-Берта уже раскаивалась, что не поехала с Йорданами. Ули обхватил её руками, и она обняла его. Что дальше? Возвращаться в деревню и искать другой путь на север?

Было уже почти три часа дня.

Вдруг они услышали шум моторов за железнодорожной насыпью. Подняв велосипеды, они потащили их вверх по откосу. Янна-Берта оступилась и съехала немного вниз. Ули первым оказался наверху.

— Янна-Берта! — воскликнул он возбуждённо. — Там внизу отличная дорога — прямо шоссе!

Перетаскивая велосипед через край насыпи, она успела заметить, как Ули по ту сторону железнодорожного полотна вскочил в седло, услышала, как внизу проехала машина. Когда она переносила велосипед через рельсы, её взгляду открылось огромное цветущее поле рапса, до этого скрытое насыпью. Оно всё светилось!

Потом она увидела, как Ули торжествующе поднял руки и пустил свой велосипед с противоположного откоса.

— Осторожно! — вскрикнула она. — По щебёнке так нельзя…

А он уже летел вниз головой прямо на широкую дорогу, по которой с бешеной скоростью мчалась машина. Велосипед тоже перевернулся. Мишка вылетел из багажника и остался лежать у подножия насыпи.

— Ули! — закричала Янна-Берта.

Водитель автомобиля не притормозил. Раздался глухой удар, и машина скрылась вдали, оставив за собой длинный шлейф пыли.

Глава четвёртая

Оцепенев от ужаса, Янна-Берта стояла на железнодорожной насыпи. Пыльная завеса осела, и там внизу лежал Ули. Неподалёку валялся его плюшевый мишка, а рядом — велосипед. Только вилка была погнута. Заднее колесо ещё крутилось. Голова Ули, скрытая капюшоном, лежала как-то неестественно плоско в луже крови, расползающейся прямо на глазах. Янна-Берта швырнула свой велосипед, бросилась вниз с откоса и присела возле Ули. Она погладила его руку, ещё совсем тёплую. Она не обернулась на вереницу машин, едущих от деревни. Здесь лежал Ули. Никто не имел права здесь проехать. Она осталась сидеть на корточках посреди дороги.

Передний автомобиль остановился. Из него выскочили бородатый мужчина и женщина с рыжими волосами. Им яростно сигналили сзади. Всё громче и громче. Рыжеволосая подняла Янну-Берту с земли.

— Вы, наверное, тоже хотели попасть на бадхерсфельдский вокзал? — спросила она.

— Садись, — сказал бородатый. — Мы возьмём тебя с собой. Дети потеснятся.

— Вместе с Ули, — проговорила Янна-Берта.

— Ули? — переспросила женщина. — Ты думаешь…

Янна-Берта вскинула голову и бросила на женщину дикий взгляд.

— Он мой брат! — крикнула она.

— Ты ему уже ничем не поможешь, — сказал мужчина. Какофония автомобильных сигналов нарастала. Кто-то выкрикнул:

— Освобождай проезд, не то мы вам поможем!

— Он должен с нами, — шептала Янна-Берта. — Он должен с нами…

— У них вот-вот сдадут нервы! — крикнул бородатый. Он отбросил велосипед Ули, поднял мальчика, сделал несколько шагов по рапсовому полю и опустил на землю. Когда он вернулся, вся его рубашка была в крови.

— Нет! — закричала Янна-Берта. — Нет!

Она хотела броситься к рапсовому полю, но женщина крепко держала её. Янна-Берта вырывалась, беспорядочно колотя руками, пока бородатый не влепил ей звонкую пощёчину. Тогда она сникла и позволила отнести себя в машину.

На заднем сиденье жались друг к другу три маленькие девочки.

— Живо! — скомандовала рыжеволосая. — Они сейчас набросятся на нас!

Они с мужем вскочили в машину, хлопнули дверцами и рванули с места, следом — остальные автомобили.

Вся остановка заняла не более трёх минут. Оба молчали. Дети тоже притихли. Янна-Берта ничего не воспринимала.

Лишь когда машина остановилась на травянистом берегу Фульды и женщина высадила маленьких девочек, Янна-Берта подняла голову и огляделась. Неподалёку стояли дома. Должно быть, Бад-Херсфельд. Слышались раскаты грома.

— Давай с нами, — предложила рыжеволосая. — Одна ты здесь пропадёшь.

Она протянула руку, и Янна-Берта сделала то, что от неё хотели. Она слышала всё, что говорили, словно сквозь толстую стену. Бородатый вытащил из багажника набитый рюкзак и одним движением закинул за спину. Среднюю девочку, лет пяти, он посадил себе на плечи. Рыжеволосая подхватила самую младшую, с пустышкой во рту, и усадила в кенгурушку. Старшую, примерно того же возраста, что и Ули, она взяла за руку. Мужчина запер машину, и они быстрым шагом двинулись к центру города. Янна-Берта оглянулась — между деревьями виднелись стены замка Айхоф. Пейзаж сиял пятнами разбросанных повсюду рапсовых полей.

— Держись за Сюзанну, — бросила ей женщина, — а то потеряешься.

Янна-Берта дала руку старшей девочке. Она брела как во сне, шаг за шагом. Перед ними лежал Бад-Херсфельд.

— Теперь тебе придётся пробежаться, — сказал бородатый Сюзанне. — Если мы не поспешим на вокзал, облако догонит нас.

— Но ведь мы можем укрыться, когда пойдёт дождь, — возразила девочка, запыхавшись.

Женщина выразительно взглянула на мужа и сказала:

— Ты права, Сюзанна. Но если мы промокнем, то схватим насморк.

Мужчина покачал головой, на мгновение показалось, что он хочет возразить жене, но он лишь повторил:

— Давай, Сюзанна, пробежимся немножко!

Сюзанна расплакалась, и малышка на отцовских плечах разревелась за компанию.

Они припустили бегом.

— Ты в Бад-Херсфельде ориентируешься? — спросила женщина.

Янна-Берта кивнула.

— Она тут ориентируется! — крикнула рыжеволосая мужу, который отставал на несколько шагов. — Слава богу!

И, обернувшись к Янне-Берте, приказала:

— К вокзалу, слышишь? Кратчайшим путём! Они сперва эвакуируют местных жителей, но скажем просто, что мы местные. В такой суматохе проверить это невозможно, а с четырьмя детьми не может быть много вопросов. У кого сегодня вообще четверо детей?

— Четверо? — переспросил бородатый.

— Ты что, не соображаешь? — рассердилась женщина. — Она наша старшая дочь!

— Ну конечно! — ответил мужчина.

— Если тебя спросят, — обратилась женщина к Янне-Берте, — мы Краннеры из Бад-Херсфельда. Просто вспомни про «кран». И зови нас «мама» и «папа».

— Нет! — воспротивилась Янна-Берта.

— Ну это же не всерьёз, — бросила женщина, тяжело дыша, но не сбавляя ход. — Только чтобы побыстрее выехать. Это для твоей же пользы. Мы не собираемся отбирать тебя у твоих родителей.

Янна-Берта покачала головой.

— Ну ладно, — нетерпеливо сказала рыжеволосая. — Тогда называй его Берт, а меня Марианна. А это Сюзанна, Нина и Анника.

Голос доносился до Янны-Берты откуда-то издалека. Она рассеянно кивнула.

— А ты? — спросила женщина. — Как тебя зовут?

— Ули… — пробормотала Янна-Берта.

— Ули? Ульрика? Стало быть, Ульрика Краннер, по крайней мере пока мы не сядем в поезд, — постановила Марианна Краннер.

Янна-Берта обернулась. Чёрная туча угрожающе вздымалась на юге, краем подбираясь к самому солнцу. Грозовой фронт широко раскинулся над сочной зеленью майского пейзажа. Гулко перекатывался гром.

— Хватит всё время оглядываться! — прикрикнул на неё Берт Краннер. — Детей пугаешь.

Янна-Берта послушно стала смотреть вперёд. Эти окраинные районы были ей незнакомы. Но тут она увидела возвышающуюся над городом башню бывшего монастыря. Два года назад, когда Янна-Берта занималась в кружке следопытов, она всегда ориентировалась на эту башню, чтобы отыскать место сбора. Словно в трансе девочка шла к башне мимо рядов коттеджей и садов с беседками, через ухоженные кварталы, не воспринимая происходящего вокруг.

Лишь оказавшись в центре города, она ощутила царившее здесь лихорадочное напряжение. Со всех сторон слышались нетерпеливые автомобильные сигналы, вой пожарных и полицейских сирен нарастал и снова тонул в общем гаме. Из общего гула голосов вырывались отдельные окрики и вопли. По улицам грохотала военная техника.

Краннеры и Янна-Берта переходили городское кольцо. Здесь машины стояли бампер к бамперу, в том числе много автобусов, набитых детьми. Никто из водителей уже не останавливался перед пешеходными «зебрами». Людям приходилось исхитряться, чтобы проложить себе дорогу сквозь сплошной поток машин.

Неожиданно весь транспорт пришёл в движение, несмотря на красный сигнал светофора. Машины, яростно сигналя, ехали прямо на семейство Краннеров, пытавшихся пересечь дорогу. Янна-Берта при виде надвинувшегося на неё автомобиля вскрикнула и прыгнула на тротуар, дёрнув за собой Сюзанну. Та потеряла равновесие и ободрала об асфальт коленки.

— Только этого не хватало! — всплеснула руками мать. — Шагай дальше, Сюзанна, тогда будет не так больно.

Повсюду грузили, тащили, суетились. Чем ближе Краннеры подходили к вокзалу, тем больше людей спешили в туже строну. Кто-то с тяжёлой поклажей, кто-то вообще без всего, многие в нарядной одежде, иные в том, в чём выскочили из кухни или мастерской. Одна женщина в меховом манто и шляпе цокала на высоких каблуках по другой стороне улицы, волоча два огромных чемодана. Другая, пробегавшая мимо них, забыла застегнуть сзади молнию на платье. Маленькая девочка тащила куклу, которая была больше её самой. Старушка прижимала к груди корзинку с пекинесом. Турок тащил на спине швейную машинку.

Сюзанна споткнулась о перевязанный верёвкой свёрток, лежащий посреди тротуара, судя по всему ничейный. Она упала на кровоточащую коленку, жалобно расплакалась, и больше не хотела, чтобы её тянули за руку. Тогда Янна-Берта взяла её на спину.

Трещали свертывающиеся жалюзи. Большинство магазинов уже закрылось. Наряд федеральной пограничной охраны патрулировал пешеходную зону, его осаждали люди, которые нуждались в совете или информации. Но мужчины в форме только пожимали плечами.

— Автобусного сообщения нет, — сказал один. — Все дороги забиты. Идите на вокзал. Там хоть какой-то шанс остался.

Перед вокзалом было столпотворение. У главного входа крики, ругань, давка. Сотрудники Красного Креста о трудом пробирались сквозь толпу. Дети орали. Несколько полицейских и железнодорожников пытались навести порядок. Но никто не выполнял их указаний, на них попросту не обращали внимания.

— Сейчас польёт! — донеслось до Янны-Берты. — Всё прямо на нас и выльется!

— Дети! — причитала одна женщина. — Хоть о них подумайте! Хотя бы детей пропустите!

— Здесь нам не пробиться, — разочарованно протянул Берт.

Со всех сторон валом валили люди, теснились у главного входа и снова расходились направо и налево, ища возможности пробраться на вокзал. Краннеры тоже подались вдоль здания вокзала в северную сторону. Перед решётчатыми железными воротами и ажурной кирпичной стеной, отделявшей перрон от привокзальной площади, начались волнения. Стена была невысокой, и отверстия между кирпичами давали опору для ног. Поэтому несколько мужчин разоружили двух полицейских, пытавшихся с помощью дубинок помешать толпе перелезть через стену или выдавить ворота. Теперь путь к стене был свободен. С ликующими криками толпа бросилась на штурм.

Этим вихрем подхватило и семейство Краннеров вместе с Янной-Бертой. Они пробились к самой стене. Через отверстия в кладке Янне-Берте удалось разглядеть над головами ожидающих на перроне верхнюю часть пассажирского поезда. На крышах вагонов, тесно прижавшись друг к другу, сидели люди. Янне-Берте бросились в глаза двое мужчин в белых рубашках при галстуках. Рубашки были изорваны и грязны. Рядом пристроилась женщина в одной туфле.

Тут поезд медленно тронулся в северном направлении. Люди на перроне кричали ему вслед, грозили кулаками, бежали за ним. Несколько молодых людей повисли на открытых окнах и тамбурных поручнях.

Берт снял Нину с плеч, передал её жене и сбросил с себя рюкзак. Он взобрался на стену и велел, чтоб ему подавали наверх всех детей по очереди. С той стороны их принимал какой-то доброжелательный мужчина. Янна-Берта была неплохой спортсменкой и перелезла через стену сама. Пыталась перебраться через стену и Марианна, но она была полненькой и боязливой. Она напрасно промучилась всё время, пока муж занимался детьми, которые теперь стояли по ту сторону стены, вцепившись друг в дружку и громко крича.

— Пригляди за детьми, — сказал бородатый Янне-Берте и передал ей на руки младшую. Он втиснул их всех под козырёк вокзального здания, приказал Янне-Берте не сходить с места и перелез обратно через стену.

В это время сквозь массу ожидающих на перроне пробились служащие пограничной охраны и заблокировали её, не позволяя никому больше перелезать со стороны площади.

До Янны-Берты донеслись страшные крики протеста людей, лишившихся надежды спастись. Ей даже показалось, что она расслышала голос Берта. Маленькая Анника у неё на руках орала как резаная, — видимо, лицо Янны-Берты казалось ей чужим и угрожающим. Нина вцепилась в Сюзанну, Сюзанна — в Янну-Берту. Толпа на перроне прибывала. Наверное, тут имелись какие-то другие лазейки. То и дело голову Анники задевали выпирающие рюкзаки и чьи-нибудь спины. Янна-Берта опустилась на корточки, чтобы уберечь малышку. Нина с Сюзанной тоже присели рядом, спиной к вокзальной стене, упёршись подбородками в колени. Одна женщина споткнулась о них и упала на Янну-Берту. Испугавшись, Нина вскрикнула и стала громко звать родителей. Янна-Берта снова поднялась. Она в отчаянии всматривалась в сторону кирпичной стены. Когда же явятся эти Краннеры? Или военные не пропустили их?

Рядом с Янной-Бертой протискивался сквозь толпу железнодорожный служащий. Его осаждали вопросами.

— Мюнхенский экспресс? — переспросил он какую-то женщину. — Размечтались! В Хюнфельде дорога перекрыта — состав врезался в дрезину. К тому же окрестности Швайнфурта блокируются. Туда ни один поезд не пустят. Вся местность сильно заражена.

— А как же мы?! — выкрикнуло одновременно несколько голосов.

— Сюда подгонят составы из Бебры, — ответил он и попытался пройти дальше. — Первый уже на подходе.

— У меня муж инвалид, неходячий! — причитала женщина, удерживая железнодорожника за рукав. — До вокзала я еле довезла его на коляске. Как мне с ним через эту толпищу пробраться?

Служащий пожал плечами, высвободил руку и раздражённо крикнул:

— Вы должны соблюдать спокойствие — иначе вообще никакого выхода!

Новая информация молниеносно распространилась по перрону.

Янна-Берта подумала о маме. И о Кае, который был немногим старше Анники у неё на руках. Успели ли они вырваться или все ещё сидели в западне? А Йо?

Вдруг все лица дружно обернулись на север — к вокзалу задним ходом подавали грузовой состав. Частично открытые платформы, частично вагоны для перевозки скота. Люди на перроне с криками стали пробираться вперёд. Янну-Берту с детьми оттеснили от вокзальной стены, людской водоворот увлек её в сторону поезда, и она, оглядываясь, кричала:

— Ну давайте же! Пожалуйста, за мной! — судорожно пытаясь вспомнить фамилию маленьких девочек. — Ну же!

Краем глаза она заметила, как бессчётное количество рук ухватилось за решётку ворот в стене и принялось её трясти. С внутренней стороны её пытались удержать служащие пограничной охраны. Раздался скрежет, железом били по железу Больше она ворот не видела. Дети визжали от страха. Их толкали и пихали со всех сторон.

— Держитесь крепче за меня, — крикнула Янна-Берта. — Не отпускайте! Мама с папой сейчас придут!

Первой она потеряла Нину. Её жалобный крик потонул в общем гвалте. Слышен был только пронзительный вопль: «Сюзанна!»

Потом не удержалась Сюзанна и вмиг затерялась среди чемоданов, юбок и ног.

Янна-Берта прижала Аннику к себе, выкрикивая имена девочек и пытаясь устоять против напирающей людской лавины. Она получала тычки, её ругали на чём свет стоит. Ей стоило большого труда удержаться на ногах. У ворот слышались ритмичные команды: «Раз, два — взяли! Раз, два!..»

В отчаянных попытках обнаружить где-нибудь светлые головки Янна-Берта обернулась. И увидела, как ворота внезапно распахнулись — их выдавила толпа, хлынувшая на перрон и сметавшая всех на своем пути. В том месте, откуда только что были слышны крики Нины, образовался водоворот. Люди беспорядочно размахивали кулаками, падали, вставали, наступали на других, ещё лежавших. Янне-Берте удалось протиснуться обратно к стене вокзального здания. И в этот же момент к ней прибило Краннеров. Она ещё не успела перевести дух, как Берт выхватил у неё Аннику.

— А где остальные? — крикнула Марианна. — Остальные!

Янна-Берта молча указала на хаос, творящийся между воротами и поездом. Мать маленьких девочек разрыдалась. С искажённым от гнева лицом она схватила Янну-Берту за плечо и затрясла:

— Ты!.. Ты!.. — выкрикивала она.

Янна-Берта засмеялась. Она сама будто со стороны слышала, как смеётся, — это был пронзительный, судорожный, безумный хохот. И никак не могла остановиться. Всё хохотала помимо своей воли. От смущения она спрятала лицо в ладонях и сорвалась с места. Она спотыкалась о чемоданы, баулы, детей, пробиваясь наперекор засасывающему потоку, через дыру в стене, сквозь плотную толпу, всё ещё валящую на перрон, — на привокзальную площадь.

Туда как раз въезжали танки. Подлетел вертолёт и принялся, громко стрекоча, кружить над вокзалом. Где-то в городе слышались выстрелы.

Янна-Берта помчалась вперёд, не думая о направлении. Её полный отчаяния смех растворился в грохоте вертолёта и грома. Она бежала прямо во мрак, заволокший всё небо, прямо навстречу первым каплям грозы.

Глава пятая

Инстинктивно Янна-Берта побежала на юг. В ту сторону не двигался никто, зато навстречу попадалось бессчётное количество искажённых страхом лиц. В воздухе кружили клочки бумаги, деревья стонали, сгибаясь под грозовым шквалом. Ветер трепал длинные светлые волосы Янны-Берты.

Перед её глазами всё ещё стояло рапсовое поле. К этому ярко желтеющему на фоне грозового фронта клочку пейзажа она и устремилась. Ули сейчас наверняка сидит оглушённый, съёжившись посреди рапса, и чувствует себя брошенным на произвол судьбы, как та собака, бежавшая за машиной, или как Коко в комнате дедушки с бабушкой. Наверняка он плакал и звал её, в ужасе от надвигающегося чёрного заражённого неба. Как же она могла оставить его? Ведь мама так в неё верила!

Гроза разверзлась, сверкая молниями и рассыпая мощные раскаты грома, прямо над ней, над городом, над столкнувшимися машинами и замершими автоколоннами, над беглецами, которые в паническом страхе искали любого убежища — незапертого подъезда, выступа крыши, чтобы укрыться от заражённого дождя.

Одна Янна-Берта не пыталась спастись. Рапсовое поле, рапсовое поле!

— Не бойся, Ули! — кричала она, уже промокнув до нитки. — Не бойся, я иду!

Это была сильная гроза, мощный ливень. Вода чавкала в кроссовках при каждом шаге, волосы налипли на лоб, струи дождя заливали глаза и стекали в рот.

Янна-Берта оказалась на длинном мосту, где застыли машины, ехавшие во встречном направлении. Дождь барабанил по их крышам. Пассажиров не было видно за поднятыми и запотевшими изнутри стёклами. Янна-Берта шагала по мосту в полном одиночестве. Одна из машин просигналила, когда она проходила мимо. Водитель протёр стекло и взволнованно посылал Янне-Берте какие-то знаки. Но ей не хотелось терять время. Она спешила на рапсовое поле, к Ули. Казалось, жёлтая полоска отдаляется. Она попробовала бежать быстрее, не зная, что приближается к автобану.

Лило всё ещё с такой силой, что невозможно было разобрать надписи на дорожных указателях. Однако это её не смущало. Она чётко видела перед собой лишь рапсовое поле. Только вот расстояние до него не уменьшалось.

Когда небо просветлело и дождь немного утих, у Янны-Берты уже не осталось сил бежать. Она присела на корточки. В мокрой обуви она натёрла себе ноги до волдырей. Похолодало. Промокшая с головы до ног, она дрожала от холода. Её окликнули из машины:

— Эй, детка, поворачивай, ты бежишь в самое пекло!

Внезапно рапсовое поле исчезло с горизонта. Она запаниковала. Как же она могла потерять его из виду? Разве всё это время она не двигалась прямо на него? Она попыталась снова перейти на бег, но лишь запуталась в собственных ногах. Тяжело шлёпая по дуге, ведущей на автобан, она полагала, что идёт по прямой. Её сильно шатало, она оказывалась в опасной близости от машин, которые здесь ещё как-то ехали. От резких сигналов она отпрянула в сторону.

Она оказалась на автобане и побежала трусцой по стояночной полосе, рядом с придорожными столбиками, где обычно пешеходам ходить запрещено. Никто её не прогонял.

На восток, в сторону Айзенаха, машины шли плотными рядами, но пробок не было. Янну-Берту не интересовало, куда ведёт дорога, лишь бы привела на рапсовое поле. На обочине она заметила телефон экстренной связи, и в ней встрепенулась надежда. Она сняла трубку и прислушалась.

— Мама? — выдохнула она. — Папа?

Но ответивший голос был незнаком ей. Янна-Берта повесила трубку, снова опустилась на корточки и прислонилась спиной к телефонной колонке. Её то и дело обдавали брызгами проносящиеся мимо машины. Но она не обращала на них внимания. Она сидела так с широко открытыми глазами, не видя, как над лужами и ручейками дождевой воды начал подниматься пар. Над полями повисла дымка. В просветах между уплывающими тучами появились клочки голубого неба.

Вдруг рядом с ней, визжа шинами, притормозил ярко раскрашенный автобус. Он съехал на стояночную полосу и остановился около Янны-Берты. Опустилось стекло. Из него высунулась молодая веснушчатая женщина.

— Привет, — крикнула она. — Поехали с нами?

Янна-Берта не ответила, даже не подняла головы.

Веснушчатая вылезла из автобуса и подошла к ней.

— Тебе нельзя тут просто так сидеть, ты же промокла насквозь, — сказала она.

— Нет, — пробормотала Янна-Берта.

— Куда же ты собралась?

— На рапсовое поле.

Веснушчатая повернулась к автобусу и жестом подозвала водителя, молодого человека с длинными светлыми волосами.

— Вот, посмотри, — тихо произнесла она. — Бедняжка. Совсем свихнулась.

— Это же ещё ребёнок, — ответил он. Потом наклонился к Янне-Берте и сказал:

— Поехали с нами. Мы отвезём тебя, куда ты захочешь.

Он взял её за руку и потянул за собой.

— Осторожнее, — предупредила веснушчатая. — Она была под дождём. Наверняка вся этой дрянью пропиталась.

— Теперь это уже не важно, — ответил он.

Они затолкали Янну-Берту в автобус. На неё пахнуло спёртым воздухом. Она услышала голоса, увидела протянутые к ней руки, груды рюкзаков и сумок в ногах. Глаза у неё закрылись сами собой. Дёрнувшись, автобус тронулся. Она ещё пыталась сопротивляться, когда чьи-то руки стягивали с неё куртку и мокрую футболку. Потом она вообще перестала ощущать что-либо, кроме двух вещей: тепло и сухо. Она мгновенно заснула.

Спустя какое-то время автобус резко остановился. Пассажиров и поклажу швырнуло вперёд. На Янну-Берту упал чей-то вещмешок. Она вскочила. Все возбуждённо переговаривались. То и дело слышалось: «Граница!»

Янне-Берте чудилось, будто она дома, в своей кровати, но, оглядев себя, она увидела, что на ней джинсы, явно на несколько размеров больше, и огромная футболка, некогда бывшая, вероятно, небесно-голубого цвета. Её кроссовки и носки тоже исчезли. На голых ногах свободно болтались стоптанные матерчатые туфли с плетёной подошвой из пеньки. Янне-Берте такие туфли были знакомы по каникулам на Коста-Брава. Лёгкие и удобные, правда, недолговечные. Под пальцами она чувствовала песок.

— Ну как, — спросила веснушчатая, — всё в порядке?

Янна-Берта огляделась. Кроме неё в автобусе сидели шестеро молодых людей: трое мужчин и три женщины. Автобус стоял в пробке.

— Свои шмотки можешь не искать, — сказала веснушчатая, — мы их выбросили на ходу. Они наверняка все насквозь пропитались этой гадостью.

Люди вылезли из автобуса и переговаривались с водителями и пассажирами других машин. Только Янна-Берта осталась лежать. В полудрёме она слышала разговоры и поняла, о чём идёт речь: те, кто ехал по автобану на Айзенах, намеревались найти спасение в Берлине или в ГДР[1]. Но час назад границу с восточной стороны перекрыли.

В ответ на это тяжёлый грузовик смёл шлагбаумы, чтобы проложить дорогу шедшей за ним колонне легковых машин. Но пограничники с автоматами заставили их остановиться. Машины, которым удалось развернуться, устремились обратно на запад. А весь транспорт, пришедший в Херлесхаузен с запада, образовал тут гигантский затор.

— Убийцы! — выкрикнул кто-то. — В своих братьев стрелять!

— Они так же поддались панике, как и мы, — сказал светловолосый водитель. — И потом, у нас тоже стреляли. Готов поспорить, что это только начало. Из оцепленной зоны вокруг Швайнфурта никто живым не выберется. Если их не прикончит радиоактивность, то добьют военные. Военные не допустят, чтобы облучённые смешались с теми, кто успел унести ноги.

— Ты спятил, — крикнула веснушчатая. — Не могут же они людей отстреливать, как зайцев…

— Когда вопрос стоит: жить или не жить, вся шелуха цивилизации отпадает.

Янна-Берта прислушалась. Она увидела своего отца и направленные на него автоматы; полыхнул огонь, отец вскрикнул и упал. Она в ужасе зажала рот руками.

Парень с гривой волос поднял вверх носовой платок. Ни малейшего дуновения. Все призывали друг друга действовать как можно скорее. Решено было ехать вдоль границы в сторону Эшвеге и попытаться через Геттинген попасть в северную часть Германии.

— Ты ведь с нами? — спросила веснушчатая.

Янна-Берта вспомнила о Хельге в Гамбурге. Мама хотела, чтобы она бежала туда, не важно как, не важно с кем. Но теперь уже слишком поздно. Она слишком долго находилась под заражённым облаком, и радиоактивный дождь вымочил её насквозь. Ули лежал в рапсовом поле, папа, видимо, остался в Швайнфурте, а мама с Каем — где-нибудь в зоне бедствия, возможно на вокзале в Хюнфельде или всё ещё на швайнфуртском вокзале. И тётя Альмут, ожидавшая ребёнка, о котором они с Райнхардом так долго мечтали, — все они находились в относительной близости от неё. Все, кто ей дорог.

— Нет, — сказала она. — Я остаюсь здесь.

— Тебе что, жить надоело? — спросила веснушчатая.

Янна-Берта пожала плечами, поблагодарила и вылезла из автобуса. Автобус развернулся и поехал по противоположной полосе в обратную сторону. Янна-Берта заметила, как кто-то за задним стеклом помахал ей.

Неуверенно ступая, она сошла с трассы. Широко раскинувшийся, холмистый ландшафт был клетчатым от рапсовых полей.

Шесть часов. Солнце стояло на западе, тени становились длиннее. Чудная мирная картина. Здесь не было дождя. Казалось, беда обошла эту местность стороной. Янна-Берта спустилась по склону к ближайшему городку. Она не обратила внимания, как он назывался. Она не заметила щитов, предупреждающих, что поблизости граница с ГДР. Жители отсюда никуда не бежали, но улицы словно метлой вымело. Только у входа в супермаркет стоял гвалт: люди набивали багажники своих автомобилей продуктами до упора. Это походило не на обычные закупки, а на разграбление. Перед автозаправкой тоже было видно оживление. Там скопилась очередь машин, слышались ругань и крики.

Янна-Берта попросила воды, но заправщик рявкнул, чтоб она убиралась. Она побрела дальше, бесцельно, делая зигзаги. Дойдя до окраины, она уже изнемогла от мучившей её жажды. Хотела позвонить в ближайшую дверь дома, но не нашла звонка. Тогда она принялась колотить в дверь кулаками.

Занавеска на окне дернулась. Вскоре Янна-Берта услышала шаркающие шаги. Дверь чуть приоткрылась. Пожилая женщина рассматривала её в щёлку.

— Если тебе только воды надо… — кивнула она с явным облегчением. Потом спросила, глядя недоверчиво:

— Ты ведь не из наших мест?

— Из Шлица, — сказала Янна-Берта.

Женщина не знала, где находится Шлиц. Янне-Берте пришлось объяснять.

— Под Фульдой? — ахнула женщина. — Там ведь всех вывезли. Стало быть, ты… Уж не подхватила ли ты этой заразы?

— Наверное, — устало ответила Янна-Берта.

Женщина закрыла дверь и зашаркала прочь. Вскоре вернулась без воды. Не отпирая дверь, проговорила:

— Ничего не выйдет. Потому как все, кто оттуда, сами облучают. — Она откашлялась и добавила:

— Только что передавали: в нашем округе организовали временный госпиталь. Ступай в полицию. Пусть они тебя туда отправят.

Янна-Берта ещё какое-то время постояла под дверью.

— Уже беженцы появились. Как в сорок пятом, — услышала она голос женщины.

Мужской голос отозвался:

— Проверь, заперта ли задняя дверь.

Янна-Берта направилась дальше по дороге, ведущей из городка, — прямой как стрела липовой аллее. В одном месте она споткнулась о пересекавший её железнодорожный путь. Справа и слева раскинулись сады и поля. Аллея сужалась, дорога вдруг повела в гору. Янна-Берта почувствовала тошноту, перехватило горло, она прислонилась к стволу липы, и её вырвало.

Не замечая красоты деревни, крыши которой, алевшие под лучами заходящего солнца, виднелись впереди, она доплелась до широкого ограждения, установленного поперёк там, где аллея резко обрывалась. За ограждением дорожка и поля круто сбегали вниз к реке, протекавшей медленно и бесшумно. На другом берегу располагалась деревушка, как будто обрамляя остатки давно разрушенного моста. Надпись на указателе, еле различимая из-за сгустившихся под сводами лип сумерек, гласила, что граница проходит по середине реки.

Янна-Берта перегнулась через ограду, и её ещё раз вырвало. Потом она опустилась на землю, свернулась калачиком и безудержно разрыдалась.

Глава шестая

Она не могла вспомнить, кто нашёл её у дороги и доставил в это здание. Даже место, где её подобрали, не осталось в памяти. Перед глазами всплывала лишь тёмная глубина липовой аллеи, которая внезапно оборвалась. Она узнала, что лежит в школьном классе, в Херлесхаузене. Ещё несколько дней назад тут шли занятия. На доске учительской рукой были выведены фамилии учеников. Сверху кто-то размашисто нарисовал большую рожицу Она улыбалась от уха до уха и показывала бесформенный язык.

Светлое, приветливое помещение. На стеллаже у стены выставлены результаты последних уроков труда: отшлифованные камешки, какие можно найти в горных ручьях. Из них мастерили весёлых человечков и забавных животных, раскрашенных цветными красками. Тут были персонажи комиксов, герои легенд и любимых сказок. В четвёртом классе начальной школы, в канун Рождества, Янна-Берта тоже делала такие фигурки из камешков. Отличные рождественские подарки: тролль для бабушки Берты и гринписовец для Йо.

Теперь комнатные растения на подоконниках зачахли. Мебель вынесли. Остался лишь учительский шкаф рядом с доской и забытая в углу стойка для географических карт.

Вместо столов и стульев впритык были составлены девятнадцать кроватей. Первые два дня матрасы лежали прямо на полу. Из разговоров взрослых Янна-Берта поняла, что это школьное здание переоборудовали в один из временных госпиталей, которые поспешно разворачивались после катастрофы вдоль зоны эвакуации. Она лежала в школьном классе вместе с двадцатью пятью другими больными или ранеными детьми, свезёнными со всей округи. Не у каждого здесь была своя кровать. Братья, сёстры и самые младшие лежали по двое. Кровать Янны-Берты стояла у окна.

Девочка исхудала. Каждый раз, глядя на себя в зеркало, она вздрагивала. Кто это смотрит на неё? Запавшие глаза, острый подбородок, бледная кожа, тусклые лохматые волосы. Одетая в слишком широкую ночную рубашку, она выглядела как привидение.

Есть не хотелось. Стоило увидеть что-нибудь съедобное, как сразу же поднималась тошнота. Зато она пила в огромных количествах воду и чай, иногда ещё бульон. Ей приподнимали голову и подносили стакан к потрескавшимся губам.

Большую часть времени она блуждала невидящим взглядом по потолку или по стоявшим напротив каменным фигуркам. Когда к ней обращались, она закрывала глаза, отворачивалась и не отвечала ни на один вопрос, даже на постоянно повторяющиеся — как её зовут и откуда она. Врачу, обследовавшему её, пришлось приподнять ей веки. «Шок», — констатировал он. Её не выписывали. Велели и дальше оставаться под наблюдением. Однако когда раз в день врачи заходили к ним в комнату, в её сторону они даже не смотрели. У Янны-Берты не было ни поноса, ни рвоты. Не было и кровотечений. Она была не из тех, кто получил ранение или травму при попытке перейти границу. С ней всё обстояло более-менее благополучно.

В суматохе, царившей во временном госпитале, ни у кого не было времени утешать её. Она была тут одной из самых старших. Поэтому приходилось всем уступать. Ей даже не меняли ночную рубашку. Их выдавали только детям, которым было нужнее.

— Какое свинство! — возмущалась одна из медсестёр.

— Всё упирается в снабжение, — объяснял ей врач. — В организацию. Эта авария камня на камне не оставила от их бездарных планов на случай чрезвычайной ситуации. Ничего не было подготовлено, ничто не сработало, а сами начальнички смылись первыми!

Янне-Берте вспомнилось: разве мама после Чернобыля не обивала пороги чиновничьих кабинетов в разных городах, чтобы установить, какие профилактические меры приняты на случай ЧП? Разве не выяснила, что никаких или почти никаких защитных сооружений не имелось, а городские клиники не приспособлены для приёма облучённых пациентов? Разве не пыталась мама — тщетно! — получить разрешение ознакомиться с планами на случай чрезвычайных ситуаций? Эти планы не предназначены для общественности, заявили ей. Папа с мамой возмущались. Но большинство тех, кому они об этом рассказывали, лишь разводили руками.

В классе стояла невыносимая вонь. Многих детей тошнило. Другие страдали поносом и ходили под себя. Перед туалетом выстраивалась очередь, не хватало персонала, который мог бы бегать на каждый вызов с плевательницей или подкладным судном.

Тут происходил постоянный круговорот. Привозили новых больных, отсеивали критических. Многие ребята поступали вместе с родителями. Взрослые лежали в других помещениях и приходили их проведать. Иногда во время бессонных ночей Янна-Берта видела, как отцы и матери прокрадывались удостовериться, что их дети ещё живы.

Рядом с Янной-Бертой лежала турчанка. Звали её Айше, она жила в Фульде. Янна-Берта слышала, когда ту расспрашивала дама из Красного Креста. В ажиотаже эвакуации Айше отстала от своих родителей и блуждала по обезлюдевшему городу, пока её не подобрал полицейский патруль. В сборном пункте в Шенкленгсфельде её целыми днями рвало. Он был переполнен, поэтому её перевели сюда.

Когда Айше спросила, как её зовут, Янна-Берта не ответила. Турчанка заплакала. Она много плакала, особенно по ночам. Это были вовсе не спокойные ночи. То и дело Янна-Берта слышала, как кто-то из ребят всхлипывал, или звал родителей, или вскакивал с криками из-за приснившегося кошмара. По-соседству, в отделении для малышей, жалобный плач не умолкал и днём.

Две матери и один отец совсем перебрались в это помещение, чтобы помогать персоналу, у которого рук на всех не хватало. Со дня на день ожидали приезда медсестёр и санитаров из непострадавших районов.

Янна-Берта слышала, как это обсуждали взрослые. Они чувствовали себя обманутыми и брошенными на произвол судьбы. Янна-Берта знала, что они имели в виду. Достаточно было вспомнить женщину за дверью, где-то в начале липовой аллеи.

Рядом с Ларой, бледной девятилетней девочкой, была её мать, а ровесника Ули — мальчика Флориана, у которого кудри слезали клочьями, окружили заботой папа с мамой. Эти трое взрослых, судя по всему, легко отделались. Если удавалось, они и другим детям помогали. Хоть отец Флориана и сказал Янне-Берте:

— Ты схватила маленькую дозу, так что можешь сама о себе позаботиться.

Но мама Флориана иногда подсаживалась к ней и гладила её по голове. Тогда Янна-Берта, сама того не желая, плакала.

По дороге в туалет она прислушивалась к разговорам больных и сестёр. Очень скоро стало ясно: случившаяся катастрофа намного превосходит чернобыльскую. Речь шла о тысячах погибших людей и о скоте, павшем на пастбищах и в стойлах. Правда, никто ничего конкретного не знал, все строили предположения. Рассказывали, будто корпус реактора под давлением разрушился. Ходили упорные слухи, что взять ситуацию под контроль не удаётся. Развалины продолжают излучать радиацию. А все атомные электростанции в стране якобы временно отключили.

— Тебе надо поскорее выздоравливать, — сказала медсестра Айше. — Не то останешься последней турчанкой в Германии. Твои земляки валят отсюда толпами.

— Эмигранты тоже, — сообщила уборщица. — Вообще все иностранцы. Да и немцы бегут.

Разговоры постоянно крутились вокруг облака, кочевавшего, очевидно в зависимости от направления ветра, то туда, то сюда и сеявшего панику как внутри страны, так и за рубежом.

— Чёртово облако! — в сердцах сказала уборщица, обрабатывая помещение влажной тряпкой. — Оно делает что угодно, только не то, что предсказывают метеорологи. При западном ветре оно уходит на север…

От женщин, которые разносили еду, Янна-Берта узнала, что цены на продукты резко подскочили за одну ночь. Население в непострадавших регионах страны штурмом брало магазины, чтобы создать запасы незаражённых продуктов.

— А как же школа? — спросила Лара. — Мне придётся нагонять всё, что сейчас проходят?

— Нет, — ответила Ларина мама. — Другие сейчас тоже в школу не ходят. Ты ничего не пропустишь.

Однажды две медсестры беседовали о запретных зонах. Янна-Берта всё слышала и поняла, что имеется три таких зоны: запретная зона № 1 включала территорию непосредственно вокруг реактора в Графенрайнфельде. Считалось, что там никто не выжил. Местность сделалась на неопределённое время непригодной для проживания. Зона № 2, примыкавшая к первой — она простиралась от Бад-Брюкенау до Кобурга, — также была сильно заражена, и её на годы оставят закрытой. И только эвакуированные из зоны № 3 могли надеяться через пару месяцев вернуться домой.

Шлиц должен был войти в зону № 3. Янна-Берта задумывалась о том, как долго может тянуться пара месяцев и каким будет её возвращение без семьи. Эти мысли причиняли боль. Она отгоняла их. С тех пор как она лежала здесь, в Херлесхаузене, она старалась не вспоминать папу с мамой и Кая. И особенно — Ули. Они оставили её. И теперь она одинока.

Янна-Берта не знала точно, сколько времени пролежала во временном госпитале Херлесхаузена, когда объявили о визите высокого гостя: федеральный министр внутренних дел объезжал зону бедствия. Он собирался навестить и Херлесхаузен — осмотреть временный госпиталь, где лежали многие из тех, кого ранили при попытке пересечь границу.

Мать Лары новость очень взволновала.

— Надо проветрить, — восклицала она, — и простыни поменять!

Она выбежала в коридор, но спустя некоторое время, поникшая, вернулась обратно.

— Ничего не действует, — сокрушалась она. — Мы сидим на горе грязного белья. Сказали, простыни заражены. Никто к ним не прикасается. А новое бельё не поступает…

Она распахнула окно, хотя стоял очень холодный день, села рядом с дочкой, вынула из-под матраса расчёску и принялась суетливо причёсывать Лару. Янна-Берта видела, как она, украдкой от дочки, засовывала под матрас застрявшие в расчёске клочья волос. Лара была слишком слаба, чтобы приподнять матрас.

— Загнать бы его к самому реактору! — горячился отец Флориана. — Это было бы по справедливости!

— Тогда тебе пришлось бы многих политиков туда загнать, — возразила мать Флориана. — Всей мёртвой зоны вокруг Графенрайнфельда не хватит на тех, кто виноват в этой трагедии, будь они политики или кто-то ещё. Но нам не на что жаловаться. Мы живём в демократическом обществе и имеем таких политиков, которых заслуживаем.

— Ну, одному я сегодня задам как следует! — крикнул отец.

Мать лишь устало махнула рукой.

Янна-Берта представила себе министра внутренних дел. Жизнерадостного, с ироничной усмешкой в уголках рта. Таким она видела его по телевизору и на страницах газет. Родители часто обсуждали его высказывания.

— Вот я его спрошу, — не унимался отец Флориана. — Спрошу, не мучает ли его совесть?

— Его люди этого вообще не допустят, — возразила мать Флориана. — А даже если и допустят, он всегда найдёт что ответить.

Отец промолчал.

— Хотелось бы знать, есть ли вообще у таких людей совесть? — сказала мать.

— Прошу вас, — обратилась Ларина мама к отцу Флориана, — не устраивайте тут никаких сцен.

Отец Флориана в сердцах ударил кулаком по судну, которое нёс своему сыну. Оно загудело как гонг. После чего он с нежностью подложил его под Флориана и склонился над расплакавшимся мальчиком, напуганным словесной перепалкой.

Около полудня над школой раздалось тарахтенье снижающегося вертолёта. Вскоре на площадь въехали полицейские машины и джип. Янна-Берта приподнялась на кровати и выглянула в окно. В группе мужчин она узнала министра. Сегодня он не улыбался. Он стоял в какой-то спецодежде, напоминающей комбинезон, между полицейскими и сопровождающими в штатском, которые столпились вокруг него. Одни мужчины. Наверное, его сотрудники или представители местных и краевых органов власти. Один из врачей поприветствовал министра сухо, если не сказать мрачно. Потом вся свита исчезла из поля зрения Янны-Берты.

Она вылезла из кровати и попыталась дойти до стеллажа с фигурками из камешков. Пять, шесть шагов — какой же длинный путь! Она уцепилась за полку и схватила первую попавшуюся фигурку.

— Что это ты там надумала? — крикнула ей мать Лары. — Ну-ка марш в кровать!

Но Янна-Берта осталась стоять у полки. Её одолела слабость, прошиб пот. Она выжидающе посмотрела на папу Флориана, стоявшего в проходе между двумя кроватями. Наступила тишина. Все прислушались. Из соседних помещений доносилось хныканье малышей.

В коридоре послышались шаги и голоса. Янна-Берта уставилась на дверь. Но когда та открылась, она не смогла видеть ни министра, ни его сопровождение. Створка двери закрыла ей обзор.

— В этом классе лежат не самые тяжёлые, — сказал врач. — Примерно половина детей имеет реальные шансы восстановиться.

Министр поздоровался. Робко ответили только мать Лары и несколько детей. Янна-Берта снова устремила взгляд на отца Флориана. Но тот промолчал.

— Вы правы, доктор, — услышала она слова министра. — Скверные здесь условия, скверные. Я немедленно распоряжусь, чтобы ваш госпиталь снабжали в самую первую очередь. В самую первую! Скоро всё придёт в норму.

Янна-Берта подняла руку с каменной фигуркой. Отец Флориана — почему он ничего не сказал? Но дверь уже захлопнулась. Министр, видимо, спешил. Каменная фигурка ударилась о дверь и грохнулась на пол.

— А Ули?! — выкрикнула Янна-Берта. — Как он придёт в норму? А мои родители, и Кай, и Йо?

Дети испуганно глядели на неё. Для них она до сих пор была немой.

— Ты с ума сошла? — повысила голос мать Лары.

— А как же Альмут и её ребёнок?! — крикнула Янна-Берта.

Снаружи в коридоре возник шум. По-видимому, там собрались пациенты из других палат. Маленькая девочка, лежавшая рядом с Айше, стала звать свою маму.

— А я? А я? — не унималась Янна-Берта. — И все, кто здесь? Как это всё придёт в норму?!

— Замолчи! — крикнула мать Лары. — И возвращайся наконец в кровать!

Но Янна-Берта вцепилась в край полки. В глазах у неё рябило. Шум в коридоре усилился: угрожающие выкрики, скандирование, громкий плач заглушали голос министра. Что-то разбилось вдребезги, хлопнула дверь. Шум стих. Несколько детей вылезли из кроватей и посмотрели в дверной проём.

— Уехал, — сообщили они. — И дверь сломана. Все расходятся по комнатам.

— Ах, детка, — сказала мать Флориана Янне-Берте и помогла ей дойти до кровати. — Ты права. Но ведь так тоже ничего не добьёшься.

Отец Флориана сидел рядом со своим мальчиком на краю постели, обхватив голову руками.

— Вот у неё хватило мужества, — сказала ему мать Флориана.

— Мужества? — громко переспросила Айше. — Нет — бешенства!

Глава седьмая

После визита министра Янна-Берта снова начала есть. Она никак не могла наесться досыта. И у неё снова появилась надежда. Каждый раз, когда открывалась дверь, она с ожиданием смотрела туда. Почему, собственно, родители, Кай и Йо должны были погибнуть?

Не исключено, что им удалось вовремя выбраться. Может, успели на последний поезд или автобус, который сумел выехать из города по какой-нибудь не очень забитой улице. И в один прекрасный день смеющаяся мама с Каем на руках покажется на пороге их палаты! Папа с широко распахнутыми руками в проёме двери!

Она снова начала говорить. Больше всего с Айше. Ей она назвала своё имя, рассказала об Ули и о том, что Альмут ждала ребёнка. В свою очередь Айше поделилась тем, что у неё есть немецкий друг, пятнадцати лет, но её родители запретили с ним встречаться.

— Его зовут Рюдигер, — сказала она. — И я с ним всё равно встречаюсь!

Но она часто с нежностью говорила о своих родителях, братьях и сёстрах. При этом на глазах у неё выступали слёзы.

Через два дня после визита министра во двор въехали два грузовика, их разгрузили. Свежие простыни постелили, а горы грязного белья увезли. Янна-Берта и Айше получили новые ночные рубашки. Медсёстры принесли мешки и коробки и выложили их содержимое в учительский шкаф и на полки стеллажа. Ребята подобрали выброшенные взрослыми фигурки из камешков и играли с ними.

Прибыл и новый персонал: медсестра, санитар и двое парней, отбывающих альтернативную службу[2]. Одному из них поручили оба детских отделения. Он был из Кёльна и представился как Тюннес[3], ему нравилось, когда его так называли. Тюннес оказался разговорчивым и сообщил им кучу новостей.

— Восемнадцать тысяч погибших, — говорил он, кормя ребёнка. — И каждый день их число растёт. Позавчера по всей стране объявили чрезвычайное положение.

Не только дети слушали его, но и многие взрослые пациенты подбирались к двери и приникали к ней снаружи.

— Всю территорию очистили до Кобурга, Байройта и Эрлангена, — рассказывал он. — Сейчас эвакуируют Вюрцбург и вокруг него, потому что ветер задул с севера.

Даже в ГДР — от Зуля до Зоннеберга — всех вывезли. И эта зараза продолжает излучать! Они туда посылают одну команду специалистов за другой, и всё псу под хвост. Пардон, но так оно и есть!

Он хотел вынести судно, но ребята его не отпускали.

— Рассказывай дальше, Тюннес! — кричали они.

— Первые дни пол-Европы просидело в подвале, — сказал он, качнув судном. — Даже французы. У нас в Кёльне вообще все улицы как вымерли. Лишь те, кто с голоду доходил, повылезали из щелей. Учреждения, фабрики, магазины, школы — все позакрывались. Никто ничего объяснить не мог. Старики, которые всегда знали, что и почему, тут как воды в рот набрали. Моя сестра чуть ли не двинулась рассудком: у неё двое детей, трёх и пяти лет, а тут днями торчи в подвале! Под конец она их лупила почём зря. Но после того как разрешили выбраться, лучше не стало. Как можно отпустить детей на улицу, когда там всё заражено и облучено? Теперь надо бы во всей Центральной Европе верхний слой земли снять. По-хорошему. А питаться чем? Они там передрались из-за просроченных консервов, а когда поступило свежее мясо из Аргентины, очередь растянулась на целый квартал. «Со всех концов немецкой земли свежее мясо мы вам привезли!» Можете эту рекламу забыть навсегда. Моя семья теперь снимает обувь перед входом в дом, а вот что станет с нашим садом, никто себе не представляет. Когда идёт дождь, мать принимается плакать. А отец уже на второй день убил обеих собак, к которым был так привязан. Им-то без улицы нельзя. Да и кто хранит в доме тонны собачьей еды! Сперва отец хотел, чтоб их усыпили. Но ни один ветеринар не желал выбираться из дома, и отец тоже не хотел рисковать. Тогда он взял топор и зарубил их. Мать так рыдала, когда услыхала их визг! Потом вся прачечная была полна кровищи.

Флориан расплакался.

— Ну а как сейчас? — спросила мама Лары. — Ситуация слегка нормализовалась?

— Нормализовалась… — повторил Тюннес. — Что значит нормализовалась? Больше ничего нормального здесь не будет, если вы понимаете, что я имею в виду. Мой отец, например, — он лишился работы. Международные перевозки — это уже в прошлом. Ни одна страна не пускает наши грузовики через границу. Кстати, и на аэродромах затишье. Сюда никто больше не хочет. Многие хотят вырваться отсюда. Но никто не хочет их принимать. Так-то, господа. Именно так. Всё. Конец. Аминь.

Теперь в госпитале появились два телевизора. Один привезла новая медсестра, он стоял в комнате персонала. Другой прислали после посещения министра — его решили передавать по эстафете из палаты в палату. Все, кто мог держаться на ногах, набивались в то помещение, где стоял телевизор. Врачи и сёстры были этим недовольны. В конце концов новая медсестра стала ставить его на весь день в коридоре, а Тюннес после первых выходных привёз свой старый чёрно-белый.

— Это вам, — сказал он, освободил полку и поставил на неё телевизор.

Отныне все ребята ложились так, чтобы экран не отсвечивал. Но тех весёлых детских передач, к которым они привыкли, не показывали. Передавали в основном новости, репортажи из пострадавших районов, запросы о розыске пропавших без вести, беседы экспертов — и каждый час шла информация о погоде, о направлении ветра и последних замерах уровня радиации, сопровождавшаяся классической музыкой.

Затаив дыхание, следила Янна-Берта за репортажем о расселении миллионов эвакуированных и беженцев из регионов катастрофы. Бездомных распределяли по всей ещё годной для проживания территории страны. Тут не обходилось без жёстких мер: всё жильё было взято на учёт и заселялось принудительно. Айше рассмеялась, когда показали рассвирепевшую домовладелицу, которая не хотела пускать в свой особняк людей из зоны бедствия, да ещё с тремя детьми. Однако пришлось!

Когда начались новости, большинство ребят отвернулись. Тюннес хотел было выключить телевизор, но Янна-Берта и Айше попросили, чтоб им разрешили посмотреть эту передачу.

Они увидели грандиозные демонстрации, участники которых требовали отключения всех европейских атомных электростанций и отставки немецкого правительства. На одной из демонстраций шесть человек погибло. Гнев был направлен в первую очередь против министра внутренних дел.

— Он держится за своё кресло, — сказал Тюннес, проходя мимо. — При том что во время ознакомительной поездки его дважды чуть не прибили.

ГДР в очередной раз выразила протест и потребовала компенсации за нанесённый ущерб, в Чехословакии[4] перед немецким посольством собралась возмущённая толпа, австрийцы уже давно устраивали демонстрации на баварской границе, через которую их не пропускали.

Потом сообщили о международной акции по сбору средств в пользу пострадавших, которая стала самой крупной со времён Второй мировой войны. Айше зевнула. Янне-Берте вспомнилось, как однажды во время школьного праздника она обходила всех, позвякивая железной кружкой и собирая пожертвования для голодающих в Африке. Она тоже почувствовала себя утомлённой. Столько нового, невероятного узнать за день! Но когда в конце передачи стали зачитывать запросы о пропавших без вести, обе девочки встрепенулись: родители искали своих детей, дети — родителей. На экране появились фотографии неустановленных умерших, речь шла о поисковой картотеке и списке погибших. Диктор зачитывал имена и адреса.

— Картотеки, — объяснил Тюннес, — составлены сотрудниками Красного Креста. Если вы напишете мне имена ваших родных, я наведу о них справки, идёт?

Девочки были от него в восторге.

— Он почти как Рюдигер, — высказалась Айше.

Янна-Берта вспомнила своих одноклассников. Вполне симпатичные парни, но никого, о ком стоило бы говорить с придыханием. Даже об Эльмаре, который всё умел и всё знал. Она представляла себе будущего друга таким, как Райнхард, муж Альмут. Только моложе.

Они ещё долго шептались с Айше, даже после того как свет в палате погасили. Обе не могли уснуть. Янна-Берта вспоминала снимки умерших. Если папа с мамой, и Кай, и Йо действительно умерли, значит, они тоже так выглядят?

Восемнадцать тысяч мёртвых, сотни тысяч больных лучевой болезнью; заражённые местности, целые округа, которые на долгие годы стали непригодными для проживания; запретные зоны, обнесённые заборами и колючей проволокой. Янна-Берта тщетно пыталась представить себе всё это.

В последующие дни она не пропустила ни одного информационного блока. Ей хотелось знать всё, до конца.

— Послушай, что рассказывают женщины в туалете, — шепнула ей Айше. — В радиусе нескольких километров вокруг атомной станции было приказано стрелять по людям, пытавшимся убежать. Потому что те получили слишком большую дозу. Ты в это веришь?

— Нет, — ответила Янна-Берта. — Я не верю, что такое может происходить у нас.

Вдруг Айше уставилась на дверь. Её глаза округлились. Она что-то закричала по-турецки. Янна-Берта увидела, как она бросилась навстречу худощавому темноволосому мужчине с усами. Он подхватил её, приподнял и крепко обнял.

Приехал отец Айше. Из Вангероге. Туда, оказывается, забросило всю их семью. Они сидели тесно прижавшись друг к другу и что-то рассказывали, сильно жестикулируя. Янна-Берта не понимала ни слова. А они время от времени принимались плакать, отец и дочь, вместе. И всё так громко!

Янна-Берта почувствовала себя одинокой. Она отвернулась к стене. Теперь скоро рядом с ней положат кого-то другого.

Но вечером отцу пришлось уехать без дочери. Врач не выписал Айше.

— Он сказал, пока минимум две недели не пройдёт, — говорила она сквозь рыдания, проводив отца до дверей. — Теперь придётся отложить возвращение на родину. Из-за меня одной!

— На родину? — переспросила Янна-Берта. — В Турцию? А как же Рюдигер?

Айше не ответила.

Две недели и два дня пробыла Янна-Берта в госпитале, теперь она это знала.

— Если у тебя ещё неделю не будет серьёзных жалоб, то, возможно, самое трудное позади, — сказал врач. — Ты легко отделалась. Ещё неделя, потом я тебя выпишу.

— Куда выпишете? — спросила она и подумала о Шлице. Туда ведь нельзя. Как и в Бад-Киссинген, где жили Альмут с Райнхардом.

Представительница Красного Креста, которая заполняла формуляры для службы розыска пропавших и с безграничным терпением расспрашивала каждого ребёнка, снова подошла к кровати Янны-Берты.

— Твою фамилию мы теперь знаем, — сказала она. — Но о твоих родителях пока сведений нет. Я запрашивала.

Янна-Берта взглянула на неё.

— Они же могут быть или живыми, или мёртвыми, так? — спросила она.

— Конечно, — ответила женщина. — Но в картотеке зарегистрирована лишь малая часть эвакуированных. Это всё не так быстро. Да и в списке жертв далеко не все, кто умер. Тебе надо набраться терпения. Каждый день в картотеке появляются новые имена. У тебя ведь наверняка где-то ещё есть родственники, кроме пострадавших регионов?

Хельга в Гамбурге. Но обращаться к ней, пока неизвестно, что случилось с родителями, Каем и Йо, — нет, такого Янна-Берта даже представить себе не могла.

— У меня с собой нет телефонной книжки с адресами, — сказала она женщине. — Она осталась вместе с моим велосипедом на железнодорожной насыпи в Асбахе.

Она умолчала о том, что знала адрес тётки наизусть. Не хотела, чтоб её отправили к Хельге. Она даже звонить ей не хотела. Потому что Хельга, насколько она её знала, тут же приедет, увезёт к себе и будет решать за неё всё, пока родители не смогут её забрать. А если их уже нет в живых, то придётся навсегда остаться у Хельги, которая жила одна и стремилась служить образцом для подражания всем и каждому.

Нет, Янна-Берта строила совсем другие планы. Она хотела тайком выбраться из госпиталя и отправиться на поиски папы и мамы с Каем и Йо. Как-то она читала историю времён Второй мировой войны, где одна девочка искала своих пропавших без вести родных. После долгих странствий она их всё-таки нашла, и всё там закончилось хорошо. Янна-Берта читала и плакала.

Она решила подождать ещё пару дней. Вдруг да появятся их имена в поисковой картотеке. А может, папа с мамой сами сюда приедут?

— Ты не делал запроса, Тюннес? — спросила Янна-Берта.

— В выходные, — обещал он. — Тогда у меня будет время.

Она теперь часто смотрела в окно. Не идут ли папа с мамой… Она видела, как приходили родственники с лицами, светившимися надеждой, и как они уходили, кто с облегчением, кто в печали. Она видела, как привозили больных и выносили гробы. Однажды она снова увидела сотрудницу Красного Креста. Янна-Берта помахала ей, когда та появилась в их палате.

— Вы узнали что-нибудь о моих родителях? — спросила она.

Но женщина из Красного Креста сделала вид, будто ничего не слышит. Она прошла к врачу, который в противоположном углу палаты обследовал ребёнка, и о чём-то переговорила с ним. Янна-Берта заметила, что оба на мгновение обернулись и взглянули в её сторону. Потом женщина подошла к ней.

— Ничего нового, — сказала она грустно. — Подождём ещё.

— Бедная Янна-Берта, — вздохнула Айше.

Янна-Берта почувствовала, как накатывает бессильная злоба.

Утром в понедельник Тюннес появился в палате как обычно — минута в минуту. Но странный, не такой, как всегда.

— Что-нибудь узнал? — спросила Янна-Берта.

Нет. Он вообще с Красным Крестом не связывался. Он был на демонстрации, на французской границе. Янна-Берта уже знала про неё: в воскресенье вечером в новостях сообщали об этой демонстрации против политики Франции в области ядерной энергетики. Дошло до серьёзных столкновений. Была даже задействована французская армия. Шестеро немцев и двое французов погибли.

— Мои родители тоже участвовали, — сообщил Тюннес, покачивая головой. — В самой гуще оказались! Рассказать кому — не поверят. Это мои-то старики!

Он пообещал Янне-Берте при первой же возможности позвонить в Красный Крест.

Она больше не лежала целыми днями. Вместе с Айше она помогала сёстрам. Играла с детьми и кормила тех, у кого не хватало сил самим поднести ложку ко рту. Она рассказывала истории и пела песни, которым научилась у бабушки Берты. И утешала.

— Янна-Берта, Янна-Берта! — звали её дети, и она шла к ним, хотя чувствовала, насколько ещё слаба. Время от времени она без сил падала на кровать. Но стоило очередному ребёнку позвать её, снова поднималась. Пусть все видят, что ей уже не место в больнице!

Айше тоже хотела убежать. Совместный план побега они давно продумали до мельчайших деталей. Только вот на Тюннеса нельзя было положиться. Он ездил то в прачечную, то на хлебокомбинат, но всегда возвращался ни с чем. Он забыл позвонить, сказал он в первый раз, а во время второй поездки у него якобы не хватило времени. Постепенно у Янны-Берты и Айше сложилось впечатление, что он всеми силами старается их избегать.

За эти дни в их палате умерло несколько детей: один от внезапно развившегося воспаления лёгких, против которого организм не смог бороться, другой от банальной ангины, третий, Флориан, в течение нескольких дней просто угас. Он умер так неожиданно, что его мама долго ещё лепетала: «Это, наверное, ошибка…» Пока её муж не наорал на неё:

— Да заткнись же ты, в конце концов!

Когда ребёнка выносили, отец плакал. Янна-Берта проводила их взглядом из окна. Ей припомнилось стихотворение, сочиненное её мамой после Чернобыля. Во время демонстраций она носила его с собой на плакате.

Раз-два-три-четыре-пять —

Детям первым умирать!

Миллибэр и беккерель —

Вот чем кончился апрель!

Ваши дети жить хотят —

Вам не страшно за ребят?

Шлёт Чернобыль к нам дожди —

Самый младший,

выходи!

С другой стороны школьного двора стояли несколько мальчишек и глазели в их сторону. К окнам и дверям своей школы местные ребята никогда не приближались. Они боязливо следили за происходящим, стоя на безопасном расстоянии, готовые в любой момент убежать. Им говорили, вероятно, что школа заражена.

В тот же вечер у Айше поднялась температура, а на следующее утро и у Янны-Берты пропал всякий аппетит. Её лихорадило, она чувствовала вялость и страдала расстройством желудка. Миндалины у неё опухли и болели. Врач склонился над ней и провел рукой по голове. Между его пальцами осталось несколько прядей её белокурых волос. Он озабоченно покачал головой. Рано радовались.

Теперь уже о побеге не могло быть и речи. С тоской наблюдала Янна-Берта за Ларой, которую выписали. Родственники забрали мать с дочкой. Им повезло.

С большинством других ребят в палате происходило примерно то же, что с Айше и Янной-Бертой: после непродолжительного периода мнимого выздоровления им стало гораздо хуже, чем прежде. Изнурённые высокой температурой и поносом, они жалобно стонали или безучастно подрёмывали.

Однажды утром Айше начала истерично кричать. Она причёсывалась, и толстые пряди её густых чёрных волос застряли в расчёске. На голове появились проплешины. Янна-Берта хотела обнять Айше, утешая, но та ударила её по руке. Остальные дети испуганно глядели на них, украдкой проводя рукой по своим головам.

— Это же не больно, малыш, — успокаивала медсестра. — Потом новые вырастут.

Янна-Берта сама почувствовала, как в неё заползает страх облысеть. Девочка с лысой головой — это не вызывает сочувствия, это дико. Она представила себе, каково будет стать объектом насмешек. И решила больше не причёсываться.

С полным безразличием относилась она ко всем обследованиям, проводимым докторами, и к их беспомощному пожиманию плечами. Она слышала, как один из них сказал сестре:

— Всем им место в специализированной клинике.

— Но ведь их десятки тысяч, — ответила сестра.

— Десятки? — возразил врач. — Сотни тысяч! Не считая тех, чьё время придёт через год-другой.

Он понизил голос и показал на Айше и Янну-Берту. Янна-Берта увидела его руку сквозь полуприкрытые веки.

— Хорошенькое будущее. Когда я думаю о том, что…

Он прервал себя на полуслове, замолчал и с усталым лицом пошёл дальше. Айше ворочалась на кровати и стонала. В конце концов она встала на колени, спиной к изголовью и склонилась над кроватью, упираясь головой в матрас.

— Ты что делаешь? — испуганно воскликнула Янна-Берта.

— Молюсь, — пропыхтела Айше и вытерла пот со лба.

— Думаешь, поможет? — спросила Янна-Берта.

Но Айше не ответила. С закрытыми глазами она приподнималась, потом снова падала ниц, вверх-вниз, вверх-вниз, пока у Янны-Берты не начали сами собой закрываться глаза.

Тяжелобольных детей выносили, на их место в едва остывшие кровати клали новеньких. У Янны-Берты не было сил даже помахать вслед тем, кого увозили. Из прежних соседей по палате осталась одна Айше. Она почти ни о чём, кроме своих волос, говорить не хотела. Янне-Берте приходилось осматривать её затылок и рассказывать, как он выглядит. Сама она тоже много времени уделяла волосам. Она просила Айше расчёсывать их очень бережно. Но это закончилось вспышкой гнева и слезами, когда в расчёске у Айше вдруг оказалась огромная прядь волос.

Тоска Янны-Берты по маме с папой нарастала. Если б только они присели к ней на кровать, хотя бы один из них, и погладили её по волосам… Нет, не по волосам! Пускай бы с любовью посмотрели на неё. Тогда — она знала это точно — она в два счёта исцелилась бы, встала и ушла отсюда.

— Боже милостивый, — молилась она, — пусть они будут живы и приедут ко мне!

И добавляла:

— Иначе тебя просто нет.

Она испытывала его, ставила ему условия. Начала считать до пятидесяти. Столько времени она отпустила Богу, чтоб доставить к ней папу и маму. На счёт тридцать четыре дверь открылась. Янна-Берта подняла голову. Но это оказался Тюннес с градусниками.

— Тюннес, — спросила она бесцветным голосом, — ты наконец спросил?

— Да, — сказал он, стараясь не смотреть ей в глаза. — В картотеках они не числятся. Пока что.

— И даже моей бабушки нет? — спросила она недоумённо.

Он отрицательно мотнул головой.

— Одному Богу известно, где они, — сказал он. — Во всяком случае, пока ничего определённого. Ты поправляйся для начала, а там видно будет.

— Мне кажется, ты меня просто жалеешь, — сказала она.

У Тюннеса один градусник свалился с подноса, и ему пришлось подметать осколки. После того как все померили температуру, он подошёл к кровати Янны-Берты и погладил её по голове.

— Только волосы не трогай! — вскрикнула она испуганно. — Они, кажется, от одного взгляда вылезать начинают.

Она взяла его руку, прижала к своим глазам и крепко держала, пока его не позвали.

В этот вечер Янна-Берта снова проявила интерес к теленовостям. Но она уже потеряла нить. Говорили о смене правительства, новый состав одобрили, утвердили, и министры принесли присягу. В правительственном квартале Бонна были разбиты многие окна. Несанкционированные демонстрации. Протестующие. Люди из районов катастрофы. Диктор назвал цифру: пятьдесят тысяч. Показали колонны уличных уборщиков, сметавших осколки. Потом — крупным планом — двух мёртвых косуль в траве. В Северной и Восточной Баварии, по словам диктора, счёт павшей дичи шёл на тысячи.

Мёртвые косули в траве… Янна-Берта невольно вспомнила Ули. Она закрыла глаза и отвернулась от экрана.

Айше попросила Тюннеса достать ей косынку. Тогда Янне-Берте захотелось шапку. И уже на следующее утро медбрат пришёл с коробкой, набитой головными уборами. Там были детские шапочки, некоторые уже заштопанные, свалявшиеся, полинялые, собранные им по разным домам. Но дети буквально вырывали их у него из рук. Айше он с полупоклоном вручил косынку. Счастливая, она обмотала её вокруг головы, выпустив на лоб последнюю уцелевшую прядь.

— Что-нибудь заметно? — спросила она.

Янна-Берта покачала головой, примеряя шапку. Шапка в постели? Она сунула её под подушку.

Когда она медленно, по стеночке, шла по коридору в туалет, ей встретился Тюннес. Он улыбнулся ей и сказал:

— Тебе кто-нибудь уже говорил, что ты лицом подобна красавице Лилофее[5]?

Она прислонилась к стене и подавила рвотный позыв.

— Я не подобна лицом Лилофее, — сказала она. — Что бы ты ни имел в виду. Моё лицо вообще ничему такому не подобно. В лучшем случае есть какое-то сходство с родителями или дедушкой и бабушкой.

— Ну, я просто не мог выразиться по-другому, — смутился Тюннес.

— Посмотри на меня внимательно, — серьёзно попросила она. — И запомни, как я выгляжу с волосами. Очень скоро я стану лысой.

— Это несущественно, — возразил он.

— Ты считаешь, что какой-нибудь парень сможет полюбить лысую девушку?.

Тюннес посмотрел на неё, потом на плакат с изображением круговорота воды в природе и произнёс рассудительно:

— Волосы не главное. Кто так не считает, тот тебя не заслуживает.

Кивнув ей, он пошёл дальше. Янна-Берта смотрела ему вслед, сглатывая слёзы. Вернувшись в палату, она рассказала Айше о разговоре с Тюннесом.

— Для нас, девушек, это не так, — мрачно отозвалась Айше.

— Говорят, они ещё вырастут, — заметила Янна-Берта. — Но я этому не верю. Я вообще ничему больше не верю.

— Вообще ничему? — переспросила Айше. — И тому, что твои родители ещё живы?

Янна-Берта задумалась.

— Нет, — сказала она после паузы. — В это я верю. Верю…

На следующее утро, завидев Тюннеса, Янна-Берта улыбнулась ему. Он рассеянно ухмыльнулся в ответ.

— Что вы на это скажете?! — воскликнул он. — Теперь французы протестуют против собственных ядерных реакторов! А правительство клянётся, что их АЭС самые надёжные в мире. Такого, как в Графенрайнфельде, у них, понимаешь ли, не может случиться никогда!

— Где-то я это уже слышал, — бросил проходивший мимо врач.

Тюннес наклонился к Янне-Берте.

— Ну а ты что об этом тарараме думаешь? — спросил он.

— Ничего, — она отвернулась к стене.

У неё была высокая температура, непрекращающийся понос. И простыня, усеянная волосами. Целыми клоками. Несколько дней она не причёсывалась. Но однажды Айше задела её голову, и у неё в руке осталось сразу несколько прядей. На голове у Янны-Берты осталась большая проплешина.

— Видишь, что вышло, — сказала Айше и засмеялась.

Янна-Берта ударила её по лицу.

Она попросила у сестры расчёску и причёсывалась долго и остервенело. После чего стала как будто стриженная под ноль, лишь над ушами торчало несколько жалких волосков. Она вытащила из-под подушки шапку и натянула её на голову.

Тюннес принес ей хорошую новость:

— Твое имя появилось в разыскной картотеке — с твоим теперешним адресом!

Это ошеломило её. Ей даже в голову не могло прийти, что она сама попадёт в картотеку.

— Теперь твои родственники скоро объявятся, — ободрил её Тюннес.

Янна-Берта погрузилась в раздумья. Если родители и бабушка Йо ещё живы, то они наверняка разыскивали её через центральную картотеку Красного Креста. Действительно, может так случиться, что не сегодня-завтра дверь распахнётся и мама или папа…

Айше пыталась заново подвязать косынку, сползшую с головы. Но сил не хватало.

Она вся покрылась потом.

— Помоги, — попросила она.

Янна-Берта сделала вид, что не слышит. С тех пор как Айше дёрнула её за волосы, ей не хотелось с ней разговаривать. Она поглубже натянула шапку на уши и легла так, чтобы видеть вход в палату.

Глава восьмая

Четыре дня спустя Янна-Берта в полусне почувствовала, что кто-то склонился над ней.

— Янна-Берта! — тихо позвал женский голос, и прохладная рука дотронулась до её руки.

Янна-Берта вздрогнула и открыла глаза. Но тех, кого ждала, она не увидела — это оказалась Хельга. Хельга из Гамбурга. Папина сестра.

— Вот ты где, значит, — сказала Хельга. — Почему ты так поздно попала в разыскную картотеку? Я уж думала, ты вместе с родителями…

— С какой стати? — огрызнулась Янна-Берта. — Что с ними?

Хельга озадаченно посмотрела на неё:

— А ты не знаешь?..

Янна-Берта покачала головой. Её лицо исказилось гримасой, глаза наполнились слезами. Ещё не желая верить, она упрямо выдавила:

— А тебе откуда известно? Их ведь в списке нет…

Хельга взяла её за руки и горестно кивнула.

— Но они — есть, — сказала она. — Они в списке погибших, если ты это имеешь в виду.

— Кай тоже? — спросила Янна-Берта бесцветным голосом.

— Да.

— И Йо?

— Йо тоже.

Тут Янна-Берта закричала. Она кричала громко и пронзительно. Дети в палате испуганно уставились на неё, а несколько малышей присоединились к ней. В палату влетел Тюннес, за ним медсестра. Они оттеснили Хельгу в сторону и склонились над Янной-Бертой. Она набросилась на них с кулаками.

— Обманщики! — кричала она.

Потом сорвала шапку и швырнула её Тюннесу в лицо. Он крепко держал Янну-Берту, пока сестра не сделала ей укол. Истеричные выкрики оборвались. Веки сомкнулись. Она ещё некоторое время постанывала, потом умолкла.

— Я ж хотел как лучше, — сказал Тюннес. — В твоём состоянии…

Он положил шапку на одеяло. Она её смахнула.

Тюннес беспомощно пожал плечами. Но тут его позвали из коридора, и он с облегчением исчез. Хельга снова села на краешек кровати. Но Янна-Берта не открывала глаз. Вскоре она заснула.

Проснувшись через несколько часов, Хельги она не обнаружила. Стояла ночь. В углу тускло мерцал ночник. Сквозь приоткрытое окно светила луна. Свет от неё падал на стены палаты. Пахло молодой листвой и свежей землёй. Янна-Берта думала о родителях. Она по ним страшно тосковала. Вспомнился их совместный поход по Рёнским горам. Папа с мамой несли её на переносном креслице, раскачивая в такт своим шагам. Они играли с ней в игру «Ангелочек, лети!», подбрасывая высоко вверх. Но она не испытывала страха. С родителями она ничего не боялась. «Ещё! Ещё!» — кричала она.

Позднее они точно так же вдвоём носили Кая, раскачивая как на качелях, и кресло уже прилично обтрепалось. В последний свой приезд Альмут взяла его с собой, чтобы снять выкройку. Она хотела сшить новое. Такие не продавались — когда-то Йо сама его сконструировала.

Альмут, если она вообще ещё жива, могла теперь оставить себе старое. У них, у семейства Майнеке, оно уже своё откачало, больше никакие ангелочки летать не будут.

Янна-Берта подумала о Кае. Упитанный малыш с ямочками на щеках и на ладошках. И даже на подбородке. Его она не могла представить себе мёртвым. Всегда такой подвижный, полный жизни, «неваляшка», как говаривала бабушка Берта. Йо однажды сказала маме:

— Его можно на всю ночь забыть в саду, а наутро он будет сидеть перед дверью весь в снегу, но с улыбкой. И ни разу не чихнёт!

Йо — нежный запах фенхеля, вьющиеся каштановые волосы, тронутые сединой, чёткий пробор посередине, карие глаза, пушок над верхней губой, ямочка на подбородке, которую от неё унаследовал Кай. Йо, каждые три-четыре года менявшая квартиры и всякий раз выбрасывавшая кучу «хлама».

Янна-Берта часто слышала от неё: «Просто люблю путешествовать налегке!» или: «Как — я уже три года живу на Якобиштрассе? Пора переезжать, иначе я застряну тут навеки!»

Вместе с «хламом» при каждом переезде в мусорный контейнер отправлялось множество фотографий. Лишь один снимок в потёртой рамке всегда стоял в её комнате, где бы она ни жила. На нём был молодой ефрейтор времен Второй мировой войны — в мешковатой форме, волосы зачёсаны назад, ужасно старомодный. Но его лицо очень нравилось Янне-Берте.

И то, что он погиб восемнадцатилетним в конце войны, переполняло её печалью. Этот ефрейтор называл Йо Янной. После его смерти она никому не позволяла называть себя Янной. Конечно, спустя несколько лет после войны она вышла замуж за Карла Йоста, родила дочь, мать Янны-Берты, и потом развелась. Но погибшему она всегда была верна. Это она однажды открыла Янне-Берте. И когда у её дочери появилась своя дочь, которую захотели назвать в честь обеих бабушек, Йо решительно запротестовала:

— Только не называй бедное дитя Йоханной! Если уж у неё должно быть моё имя, то назови её Янной.

В возрасте тридцати пяти лет, будучи давно разведённой, Йо родила ещё одного ребёнка, девочку с чёрной копной волос. Об отце ребёнка она никогда не говорила, и, когда Янна-Берта как-то спросила Альмут про отца, та ответила:

— Как кто? Ясно же, ефрейтор с фотографии Йо!

Лунный свет медленно полз по стене палаты. Айше стонала во сне. Янна-Берта протянула руку, шаря по одеялу. Нащупала руку Айше. Она была очень горячей. Янна-Берта позвала сестру. Дверь в коридор приоткрылась. Незнакомая женщина появилась на пороге.

— Температура? — спросила она. — Из-за этого вовсе не следует поднимать такой шум. У кого тут нет температуры? Сестра Лотта заснула. Не удивительно после шестнадцатичасовой смены без перерыва. Пусть поспит. Завтра утром успеется.

Крепко сжимая руку Айше, Янна-Берта чувствовала учащённый пульс. Она старалась не спать, но глаза закрылись сами собой. Ей приснилась учительница Ули. Она проезжала мимо и крикнула в оконную щель:

— Давай, Ули, садись. Если залезешь на чемодан и пригнёшься, доедем с грехом пополам!

Ули с перепачканным лицом и в грязных брюках повернулся к сестре и вопрошающе посмотрел на неё.

— Садись, Ули, садись! — крикнула Янна-Берта. — Облако подходит!

Ули бежал рядом с машиной, но та не останавливалась.

— Не могу остановить! — крикнула учительница. — Такая толпа сзади напирает!

— Дверь откройте! — закричала Янна-Берта. — Ули на ходу заберётся!

Но дверь заело. Ули повис на ней снаружи, и его ноги волочились по земле.

— Облако! Облако! — слышала она собственный крик. Автомобиль, следующий за учительским, резко взял вправо и пошёл на обгон. Поднялось облако пыли, раздался глухой удар, и машина умчалась вдаль.

— Не вопи так, — сказала сестра и потормошила Янну-Берту. — Ты тут всех разбудишь.

Янна-Берта вскинулась на кровати и выпустила руку Айше.

— Ули такой горячий, — пробормотала она.

— Кто? — спросила медсестра.

— Айше, — ответила Янна-Берта. — Айше.

Сестра наклонилась над кроватью Айше и сразу же покатила её к выходу. Между кроватями образовалось зияющее пространство.

— Она умерла? — спросила Янна-Берта.

— Тсс, — прошептала сестра. — Почему умерла? Она будет в другой палате, только и всего.

После завтрака Хельга вернулась. Ночь она провела в местной гостиничке.

— Ты, наверно, мало спала, — сказала она. — У меня тоже была скверная ночь.

Она замешкалась, оглядываясь вокруг.

— Неслыханные условия здесь, — констатировала тётя. — И это в богатой-то Германии.

— Вы отстали от жизни! — бросил ей отец, ухаживающий за своим сыном на второй койке от Янны-Берты. — Мы теперь страна третьего мира!

Хельга ничего не ответила.

— Почему ты не спрашиваешь про Ули? — обратилась к ней Янна-Берта. — Он ведь не значится в картотеке без вести пропавших. Да и вообще нигде не значится.

— Наверное, потому, что боюсь ответа, — сказала Хельга.

Янна-Берта посмотрела Хельге прямо в лицо. Та выпрямилась как струна — образец самообладания.

«Никогда не терять самообладания!» — слышала Янна-Берта голос дедушки Ханса-Георга. Он терпеть не мог слёз. Но папа пошёл не в деда Ханса-Георга. Она видела слёзы на его глазах. Например, когда Ули тяжело заболел и лежал в больнице, а врач не особенно обнадёживал родителей. Или после Чернобыля, когда папа с мамой неделями выкладывались по полной, готовя форум с представителями всех партий, которые должны были дать гражданам ответ на вопрос: «Насколько безопасны наши реакторы?» В последний момент все политики, кроме одного, дали задний ход. Тут папа сорвался. И только благодаря маме мероприятие удалось спасти. Зачитав без комментариев с пустой сцены письма политиков, отказавшихся приехать, она попросила высказаться публику. Янна-Берта сидела на ступеньках сцены и смотрела во все глаза. Она поняла немногое из того, что говорили люди в зале, пропитанном едким сигаретным дымом. Но это было захватывающе интересно, как они выступали — кто-то с гневом, кто-то напряжённо, а кто-то боязливо.

— Он был со мной до последнего, — сказала Янна-Берта. — Мы не поехали со всеми в Швайнфурт. Из Шлица убежали на велосипедах. Он умер. Его машина сбила.

Хельга встала, повернулась и вышла из палаты. Янна-Берта смотрела ей вслед из окна, пока та, перейдя двор, не скрылась за домами.

Лишь спустя час она вернулась к Янне-Берте.

— Извини, — сказала она.

— Здесь любой может плакать. Если хочется, — заметила Янна-Берта.

— Я так не могу, — ответила Хельга.

Она поговорила с врачом. Тот пока не разрешал забрать Янну-Берту.

— Устрою тебя в одну из гамбургских клиник, — сказала она. — У них, правда, тоже весь персонал отправили в поражённые районы, но всё-таки там тебе будет лучше. Будешь лежать в палате на двоих…

— Я тут останусь, — ответила Янна-Берта не раздумывая.

Хельга развела руками.

— Ну как знаешь. Заставлять не буду. Ты достаточно взрослая, чтобы понимать, что делаешь. Подумай хорошенько.

При прощании Хельга оживилась, стала уговаривать Янну-Берту носить шапку.

— По крайней мере когда на улицу выходишь, — настаивала она. — Или тебе хочется нарочно шокировать людей?

— Мне скрывать нечего, — заявила Янна-Берта. — Я лысая. Что есть, то есть. От этого никуда не денешься.

Хельга умоляла Янну-Берту не сообщать бабушке с дедушкой, все ещё находившимся на Майорке, о смерти родителей и братьев.

— Такого удара они не переживут, — сказала она. — Может, удастся как-нибудь потом, постепенно…

На вопрос Янны-Берты, где же они будут жить после возвращения с Майорки, Хельга ответила, что всё продумала: пока зону № 3, где находится Шлиц, не упразднят, дедушка с бабушкой будут жить у неё.

— Постараюсь оттягивать их возвращение до последнего, — высказалась она. — Чем позже они вернутся, тем более нормальную жизнь они здесь найдут.

Старикам она собиралась сказать, что их сын с женой и двумя внуками проходят лечение в специальном санатории, закрытом для посещений.

— Нет, — отрезала Янна-Берта. — Во всяком случае, я в этом участвовать не буду.

— Хочешь, чтоб у них разорвалось сердце? — спросила Хельга.

Янна-Берта посмотрела на неё, но промолчала.

— Тогда лучше просто молчи и ничего им не говори, — попросила Хельга племянницу. Она провела рукой по её лысой голове.

Ещё три недели, сказал врач. Всего только три недели.

— Потом я приеду и тебя заберу. Гамбург станет твоим новым домом. Помни об этом, когда тебе станет одиноко.

— А как же Альмут и Райнхард? — спросила Янна-Берта. — Я вообще-то к ним хотела…

— Не знаю, где они сейчас, — ответила Хельга.

— Ты их по картотеке проверяла? — не отступала Янна-Берта.

Хельга на мгновение замялась. Потом покачала головой.

— Можешь меня не жалеть, — заявила Янна-Берта.

— Предположим, они живы, — голос Хельги звучал чуть нервно. — Но они в любом случае находятся не у себя дома, а где-то в эвакуации. Не хочешь же ты стеснить их ещё больше! А в моем доме у тебя будет собственная комната. Фримели из Херфурта с начала ЧП тоже живут у меня. Помнишь их? Родственники бабушки Берты. Но они останутся самое позднее до открытия зоны № 3. И они очень спокойные люди…

После ухода Хельги Янна-Берта скрестила руки за головой и уставилась в потолок.

Ближе к обеду она узнала, что Айше умерла.

За те три недели, что ей оставалось провести в Херлесхаузене, умерло ещё много детей. Это были унылые, еле тянущиеся дни. Разнообразие вносили лишь новостные телепрограммы и — сны.

Порой Янне-Берте казалось, что ночами она жила более интенсивно, чем днём. В течение всего дня она находилась в полузабытьи, мучимая тошнотой, температурой и головной болью. Даже поднять голову стоило ей больших усилий. Если Тюннес приближался к её кровати, она закрывала глаза.

Ночей она боялась. В снах ей являлся господин Бенциг, стреляющий на школьном дворе в великолепную колли. Эльмар, лучший ученик в их классе, стоял на балконе дома, что на склоне горы, и размахивал трепещущим на ветру носовым платком.

— Юго-восточный ветер! — кричал он. — Юго-восточный ветер!

Семейства Треттнеров и Мильтнеров пытались перелезть через стену вокзала в Бад-Херсфельде, а тем временем она, Янна-Берта, который раз подряд теряла в нечеловеческой сумятице и давке на перроне краннеровских детей. Снова и снова слышала она, как кричат маленькие девочки, пыталась им помочь, но никак не могла до них добраться.

Она просыпалась вся в поту.

Через какое-то время она звонила в дверь в Херлесхаузене. Дверь чуть приоткрывалась, но это оказывалась не какая-то незнакомка, а госпожа Зольтау, пристально вглядывающаяся в неё:

— Сперва брата своего приведи, тогда и пить получишь.

Потом она вместе со своей подругой Майке и ещё Ингрид из Рёна брела по огромному рапсовому полю, разыскивая Ули, и никак не могла его найти, хотя всё время слышала его тихое «ку-ку»…

Ингрид испуганно сказала:

— Наверное, поиски лучше прекратить, а то мы его случайно затопчем.

В какой-то момент Янна-Берта даже увидела между растениями копну светлых волос брата. Но стоило ей приблизиться, как он словно сквозь землю провалился. Майке сказала:

— Мне надоело. Я больше с вами играть не хочу.

— Ули, Ули! — звала Янна-Берта. — Выходи, игра окончена!

Но за её спиной снова раздалось «ку-ку». Когда же она обернулась, перед ней выросли развалины атомного реактора в Графенрайнфельде, разорванного на куски, расколотого, мёртвого.

Тут же вдруг оказались Райнхард с Альмут, оба без волос на голове. В руках они держали палки, которыми ворошили пепел.

— Нет! — вскрикнула Янна-Берта в ужасе. — Эта штуковина продолжает излучать. Бегите!

Но они прикинулись глухими, и Янна-Берта увидела, что оба плачут. Она бросилась к Альмут, чтобы оттащить её, но Райнхард крепко держал жену, причитая:

— Мы ещё не нашли, Янна-Берта. Потерпи. Пока не найдём — не уйдём…

Она всё тянула и тянула Альмут и опять просыпалась, обливаясь потом.

И, снова проваливаясь в сон, видела себя стоящей в конце липовой аллеи, у самого обрыва над рекой. Отчётливо проступал остов моста, который до конца Второй мировой войны был перекинут через реку. На противоположном берегу, перед деревней, стоял ефрейтор с фотографии Йо. Прямо у его ног обрывалась улица, ведшая из деревни к Янне-Берте. Ефрейтор чуть ли не спотыкался о полы своей шинели. Казалось, он чем-то обеспокоен. Он метался перед обрывом и подавал Янне-Берте непонятные знаки, указывая на что-то позади неё. Она изумлённо обернулась и отпрянула — за силуэтами Херлесхаузена сгущалась мгла. Она угрожающе надвигалась, расползалась по всему горизонту, заволокла пол неба. Облако!

Янна-Берта стояла у обрыва. Посреди реки проходила граница.

— Лети, Янна-Берта! — крикнул ей через реку ефрейтор.

— Я же не умею летать! — крикнула в ответ Янна-Берта.

— Лети! — прокричал он снова. — У тебя получится, Янна. Раскинь руки и падай!

Она ещё раз оглянулась через плечо. Потом прыгнула. И полетела. Она парила! Это было так просто, так восхитительно просто…

— Вот видишь, — засмеялся ефрейтор, когда она оказалась рядом с ним. — Мы, мёртвые, это умеем. Скоро и ты привыкнешь.

— А разве я мёртвая? — спросила Янна-Берта.

— Ты что, недовольна? — крикнул он, продолжая смеяться. — Радуйся. Больше с тобой ничего не случится.

И так — ночь за ночью. Иногда в её снах появлялись дедушка Ханс-Георг и бабушка Берта, симпатичный служащий сберкассы и продавщица из мясной лавки. Или она видела трёх парней из старших классов, с которыми уехала из школы в тот день, — они толкали «опель» Ларса через клумбу в палисаднике.

Только родители, Кай и Йо не появлялись в её снах никогда.

Постепенно тошнота и желудочные расстройства перестали мучить Янну-Берту. Тощая, бледная, слабая и неуверенная, она попробовала сделать первые шаги. Не слишком успешно. Когда Тюннес хотел ей помочь, она послала его подальше. День за днём она тренировалась самостоятельно. Постепенно силы стали к ней возвращаться. Дни тянулись один за другим, и нельзя сказать, чтобы она старалась как-то приблизить выписку.

Когда же наконец это время пришло и за ней приехала Хельга, во всём госпитале Херлесхаузена не осталось вообще никого, с кем Янне-Берте тяжело было бы расстаться. Лишь несколько детей, за которыми она время от времени присматривала, грустно смотрели ей вслед, и она помахала им на прощание.

Одетая с головы до ног во всё новое, Янна-Берта сама себе казалась чужой. Хельга привезла ей дорогое нижнее бельё, пахнувшее прошлыми, благополучными днями. Никогда прежде она не носила туфель такого фасона, а в элегантных чёрных брюках и чёрном же изысканном свитере ходила скованно, как деревянная. Не успели они сесть в машину, как Хельга протянула ей чёрную шапку, напоминавшую баскский берет. Сразу было видно, что стоила она недёшево. Янна-Берта положила шапку на заднее сиденье.

— Я бы на твоём месте её надела, — посоветовала Хельга, и между её бровями залегла вертикальная морщинка. — Многие люди реагируют странно, когда видят кого-то из заражённых районов. Есть даже отели, куда не пускают эвакуированных, если… если замечают явные следы болезни. Администрация считает, что это отпугивает клиентов.

— Понимаю, — резко сказала Янна-Берта. — Они не хотят, чтоб им об этом напоминали.

— Как я уже сказала, лучше бы ты её надела, — повторила Хельга.

Но Янна-Берта не притронулась к шапке.

— А вот я хочу им об этом напомнить! — Она откинулась на спинку сиденья, ощутила по-летнему тёплый ветерок, приятно обдувавший её голову, вдохнула пряный сосновый аромат, которым был напоён воздух. Как прекрасен лес! Сколько же времени она ничего, кроме больничных стен, не видела!

— Не усугубляй нашу ситуацию, она и так тяжёлая, — сказала Хельга.

— Мне скрывать нечего, — резко ответила Янна-Берта.

— Как хочешь, — вздохнула Хельга. — Тебе же хуже будет.

Она предпочла добираться до Эшвеге узкими объездными дорогами, держась всё время неподалеку от границы. Заражённые территории она обогнула с большим запасом. Во время этой поездки Янна-Берта уяснила, что и незатронутые вроде бы территории вызывают у Хельги серьёзное подозрение. Она, например, пришла в ужас, когда Янна-Берта во время короткой остановки решила присесть в кустиках.

— Тут всё заражено!

— Я — тоже, — заметила Янна-Берта. — Ты не забыла?

Дальше они ехали с закрытыми окнами, хотя было очень тепло.

— Бережёного Бог бережёт, — высказалась Хельга.

Она даже не позволила Янне-Берте напиться из окультуренного родника.

— Поди знай, что там на самом деле, — сказала она.

Лишь под Геттингеном она решилась выехать на автобан Кассель — Гамбург. Они поели в придорожном ресторане. Янна-Берта не поверила своим глазам, увидев цены.

— И мясо, и овощи — всё заокеанские продукты, — объяснила Хельга. — Только картофель немецкий. Ещё старого урожая. В следующем году придётся и картошку откуда-нибудь привозить. Для тех, кому это будет по карману.

— А что едят те, кому это не по карману? — спросила Янна-Берта.

— Что подешевле.

Янна-Берта кивнула — вот, значит, какая теперь разница между бедными и богатыми.

Взгляды, бросаемые на неё украдкой посетителями, она встречала вызывающе. Она вскидывала голову и пронзительно смеялась. И сделала вид, будто вовсе не заметила, как группа из-за соседнего столика встала и пересела в конец зала. И только когда она снова сидела в машине, онемела от страха.

Глава девятая

Первые дни в Гамбурге Янна-Берта удивлялась, насколько обычно протекала жизнь вдали от Графенрайнфельда.

У Хельги, если не замечать траурной одежды, подавленного настроения, обоих Фримелей и ежевечернего отключения электричества, всё было как во времена прежних посещений. Янна-Берта получила отдельную комнату, достаточно белья и добротную тёмную одежду. Даже проигрыватель, не из дешёвых, поставила Хельга в её комнату, а к нему набор пластинок: классическая музыка от Баха до Орфа.

В гамбургских школах возобновились занятия, прерванные на три недели из-за аварии на АЭС. Хельга, преподавательница математики и химии, уходила утром и в полдень возвращалась домой. После обеда она часами сидела за письменным столом, готовилась к завтрашнему дню, писала письма или проверяла тетрадки. Много времени у неё уходило на поиск продуктов. Когда Янна-Берта попросила взять её с собой, та отказала: выведывать, выискивать, носиться туда-сюда и таскать тяжести — это ей пока ещё не по силам. Первым делом надо как следует отдохнуть.

Но отдых был недолгий. Хельга воспринимала свою ответственность очень серьёзно, бесконечно водила Янну-Берту по врачам — известным специалистам, подчёркивала она. После чего Янне-Берте пришлось проходить курс лечения, глотать лекарства и часами просиживать в клиниках. На все её вопросы доктора лишь пожимали плечами.

— У нас ведь нет почти никакого опыта в лечении лучевых заболеваний, — говорили они. — Вполне возможно, твои волосы снова отрастут. Но гарантировать этого мы не в состоянии.

Может быть, может не быть. Вечная неизвестность, которая так нервировала, так напрягала, так изматывала!

Много времени Янна-Берта проводила одна. Фримелей она избегала. Не знала, о чём с ними говорить. Между ними и Хельгой она ощущала нарастающее раздражение. Да она и сама его испытывала, прежде всего от безукоризненной Хельгиной самодисциплины, которой не желала подражать, и от высоких требований в том, что касалось образования, поведения и традиций. И Хельга так давила своей ответственностью!

Не прошло и недели, как Хельга заявила:

— Пора бы тебе снова в школу. А то столько пропустишь, что потом уже не нагнать.

Янна-Берта ужаснулась. Школа? Она о ней совсем забыла. И всё ещё чувствовала себя такой слабой и утомлённой. Даже ночи не приносили желанного отдыха, изводя её безумными и мрачными снами.

Но Хельга настаивала на посещении школы, и Фримели с ней соглашались. У Янны-Берты не было сил противиться. И Хельга записала её в ту школу, где преподавала сама.

Уже на следующее утро, с замирающим от страха сердцем, Янна-Берта отправилась на урок. Она оказалась не единственным новичком в классе. После возобновления занятий в него влились ещё трое беженцев. Практически в каждом классе было не менее двух новых учеников, большинство из которых потеряли своих близких. Таким образом, Янна-Берта не была исключением и, естественно, постаралась прибиться к группе эвакуированных.

В первый же день девочка из Бад-Брюкенау спросила её недовольно, если не сказать угрожающе:

— Чего это ты в таком виде красуешься?

Она показала на голый череп Янны-Берты.

— Мне что, стыдиться этого надо? — ощетинилась Янна-Берта.

— Стыдиться не надо, — ответила девочка. — Просто незачем свои проблемы выставлять всем напоказ.

Парень из Бамберга мрачно кивнул.

— Ты не одной себе вредишь, нам всем тоже, — добавила очень бледная девочка. — Надень хотя бы шапку, что ли! Мы ведь хибакуся, но не надо, чтобы это сразу же всякому было видно.

— Хибакуся? — удивилась Янна-Берта.

Она узнала, что так называли выживших после бомбардировки Хиросимы, а теперь — выживших после аварии в Графенрайнфельде.

— Я хибакуся, — сказала она своему отражению в зеркале и изучающе посмотрела на себя.

Даже без лысого черепа это было сразу видно — из-за её худобы и болезненности. На улице встречные старались обходить её стороной, впрочем, как и всех других, в ком подозревали лучевую болезнь. Эти свободные коридоры, открывавшиеся перед ней и перед всеми, кто посреди лета ходил в шапке или косынке! Эти бросаемые искоса любопытно-жалостливые взгляды!

Она быстро усвоила: никто над ней не насмехается, никто не ухмыляется злорадно, никто не кричит ей вслед гадости. Но также никто не хотел сидеть с ней рядом ни в школе, ни в автобусе. А Фримели рассказали о знакомых, которых в принудительном порядке пришлось вселять в квартиру, потому что её хозяйка наотрез отказывалась принимать эвакуированных.

— Им от нас становится не по себе, — объяснила девочка из Бад-Брюкенау. — Боятся, что мы их облучить можем. Наверное, так и есть.

Янна-Берта украдкой взглянула на корни её волос. На девочке явно был парик.

— Думаю, тут всё гораздо сложнее, — сказал парень из Бамберга. — После войны беженцев тоже не очень-то жаловали. Хотя они ничего не излучали. Моя бабушка из Силезии часто об этом рассказывала. Тому, кто спасся, видно, не очень приятно вечное напоминание, что другим повезло меньше. Что им без помощи не обойтись. И что они имеют право на помощь!

Вскоре Янна-Берта заметила, что в Гамбурге не всё так благополучно, как ей казалось в первые дни. По дороге в школу попадались длинные очереди перед продуктовыми магазинами. Это её удивляло. Однажды она поинтересовалась, за чем стоят.

— Сухое молоко из Штатов, — ответили ей.

— Принято хватать, когда попадается что-нибудь незаражённое, — объяснила ей тётя Фримель.

— Хватай, если денег хватит, — вставил дядя Фримель. — Сейчас все страны третьего мира, у кого есть хоть что-нибудь съедобное, ликуют. Последние крошки выгребут для нас. Не бесплатно, конечно!

— А наши крестьяне? — спросила Янна-Берта.

Дядя Фримель устало отмахнулся.

— Можешь забыть. Большинству пришлось забить свой скот. А мясо никто не выкупил. Молоко производят лишь у нас на севере да в приальпийском Альгое. Но оно противопоказано детям и молодым людям.

— Мы тоже его не пьем, — вставила тётя Фримель.

— Чернобыль показал, что такое молоко вообще никому нельзя продавать, — высказался дядя Фримель. — А крестьяне по-любому разорены.

— Ах, а мой славный огород, — тяжело вздохнула тётя Фримель, — даже вспоминать больно. Скоро вся Германия зарастёт сорняками.

По дороге в школу Янна-Берта замечала и многое другое. Она проходила мимо бывшего складского ангара и кинотеатра. Оба здания были заняты беженцами и эвакуированными. Школьный спортзал тоже служил пристанищем для беженцев. Между школьным двором и спортзалом соорудили дощатый забор. Янна-Берта порой наблюдала через его щели, как играют дети. Взрослые стояли, прислонясь к стене, или сидели на импровизированных скамейках на солнышке. Одеты они были кое-как. Одни дремали, прикрыв глаза, другие тупо смотрели перед собой. Многие выглядели больными и измождёнными. Виднелось лишь несколько лысых голов, почти сплошь мужчины. Некоторые женщины носили платки, многие ребята — шапки. И это в разгар лета! Дети-беженцы залезали на забор поглазеть на то, что творится на школьном дворе. А сторож гонял их оттуда.

— Как же они живут? — спросила Янна-Берта парня из Бамберга.

— Кормят из походной кухни, — сказал он, — одевает Красный Крест. Сразу после ЧП прошёл массовый сбор одежды. Текстильные фабрики тоже сделали пожертвования. Неходовой товар плюс то, что пылилось на складе. Как у них там с медицинским обеспечением, не знаю. Но мать-Германия, скорее всего, поможет чем может. На прочие расходы выдадут карманные деньги, временно, пока всё не образуется. Это мне рассказал один из четвёртого «В». Он там вместе с ними живёт. У него не было денег даже на спортивные штаны и кроссовки. Всем классом ему собирали.

Помолчав, он добавил:

— Сейчас в парламенте обсуждают вопрос об инвалидной пенсии для тех, кто совсем на мели.

В один из следующих дней Янна-Берта встретила на переменке Эльмара из их Фульдской школы. У него тоже был почти голый череп и серое лицо.

— Эльмар! — окликнула она радостно. Он обернулся. Его лицо просветлело. Они провели всю перемену вместе. Об остальных одноклассниках он тоже ничего не знал.

— Думаю, кое-кто концы отдал, — сказал он. — Большинство слишком поздно пустилось в бега. Эвакуацию надо было начинать гораздо раньше. Типично для наших политиков! Никто не способен взять на себя ответственность за непопулярные меры.

Эльмар… Он всегда знал, что можно было бы сделать лучше, и выражался по-взрослому.

— Мы сами тоже выехали, когда дороги намертво закупорились. Видите ли, отец всё никак не мог найти какие-то документы, а мать не хотела расстаться с барахлом. Теперь она лежит в больнице, ни жить не может, ни умереть. Мы с отцом приютились у родственников. Тошно. Бьём поклоны день и ночь — от благодарности. Но уж лучше так, чем обретаться в спортзале. С поклонами можно смириться. Заражённые только на то и годятся, чтобы получать милостыню да сочувствие. Мы — национальные инвалиды.

Когда раздался звонок на урок, он проводил её до класса. По дороге, среди гвалта и толчеи, он рассказал, что его отец порвал с церковной общиной.

— Раньше он каждое воскресное утро гонял меня к мессе, — сказал Эльмар. — Теперь обижается, что боженька ему этого не засчитал. Чувствует себя несправедливо обиженным. Лучше бы сердился на политиков, которых сам же и выбрал, или на самого себя!

Уже перед классной дверью он торопливо произнёс:

— После Графенрайнфельда я думал о многом, и об этом тоже. И пришёл к убеждению, что уравнение корректно, только если исключить его.

— Кого? — не поняла Янна-Берта.

— Кого же ещё? — сказал Эльмар и поднял указательный палец кверху.

Янна-Берта была обескуражена. Неужели это тот самый Эльмар, невозмутимый, насмешливо-покровительственный? А сама она тоже стала другой с тех пор, как они виделись последний раз?

Она теперь часами лежала на кровати. Почти всегда ощущала усталость. С большим трудом заставляла себя что-либо сделать. Обычно она являлась в школу без домашних заданий. После двух, от силы трёх уроков у неё начинала раскалываться голова. Придя домой, она с отвращением запихивала в себя какую-нибудь еду.

Потом валилась на кровать, предварительно защёлкнув дверь изнутри, чтобы никто не беспокоил.

— Честно говоря, могла бы немного и по хозяйству помочь, — заметила Хельга, и между её бровями снова появилась тонкая морщинка, обычно выражающая упрёк. — Мы ведь семья всё-таки, ты и я.

Янна-Берта испугалась. Вот уж нет, семьёй они не были и никогда не будут. Она относилась к своей тёте как прежде, когда они приезжали сюда в гости.

Она неохотно заполняла грязной посудой посудомоечную машину, пока Хельга корпела над планами или писала письма. Фримели взяли на себя покупки.

Хельга всегда выполняла роль информационного центра. У неё можно было узнать, как поживает дядя X или тётя Y. Сейчас она прилагала массу усилий, чтобы получить достоверные сведения о судьбе родственников, оказавшихся на момент катастрофы в зоне бедствия. Письма обычно возвращались с пометкой: «Получатель выбыл в неизвестном направлении». Но Хельга не отступалась. Она выяснила, что отец Янны-Берты погиб в Швайнфурте, вероятно, в то же утро, когда случилась авария. Мама с Каем умерли в палатке Красного Креста в Верхнем Кинцигтале: сперва Кай, четыре дня спустя мама. Про Йо она узнала лишь, что её нет в живых. Она не считала Йо членом семьи. И контакт с Альмут её тоже не очень-то интересовал. Янне-Берте пришлось самой добывать адрес в поисковой картотеке. Там значилось: «В наст. вр. начальная школа, Висбаден-Бирштадт». Но письмо по этому адресу вернулось обратно. «Получатель выбыл в неизвестном направлении».

— В картотеке ты теперь числишься по моему адресу, — сказала Хельга Янне-Берте. — Альмут при первой возможности объявится у нас.

Янна-Берта слышала, как Хельга до глубокой ночи печатала на машинке. Она писала всем родственникам. Она просила их ничего не сообщать бабушке Берте и дедушке Хансу-Георгу о смерти их сына, невестки и обоих внуков. Сама она постаралась успокоить родителей.

— Я им написала, что твой отец вместе с семьёй находится в клинике, — поделилась она с Янной-Бертой, — и что это связано с временным ухудшением их здоровья.

— Понятно, сплошное враньё, про которое ты мне ещё в госпитале рассказывала, — оборвала её Янна-Берта. — Им пока будто бы писать запрещено, а клиника строго отгорожена от внешнего мира, так, что ли?

— Да, я лгу, — сказала Хельга раздражённо. — Но делаю это ради их же блага.

— Поверят ли они в твою историю? — усомнилась Янна-Берта. — Лично я не стала бы её слушать.

— Они в неё поверят, — возразила Хельга, — ибо хотят верить. То, что твои родители с Каем были в Швайнфурте, им не известно. Я им посоветовала задержаться на Майорке насколько это возможно, пока здесь всё не нормализуется. Потом я заберу их к себе. Не могут же Фримели жить тут до бесконечности. Разумеется, я перевела им деньги. Действительно, на Майорке для них сейчас самое лучшее место.

Янна-Берта почувствовала, как слабеет и покрывается потом. Она снова легла в кровать, чтобы собраться с мыслями.

Она увидела перед собой бабушку Берту, вяжущую, скорее всего, выходную курточку для Кая или яркую полосатую шапку с помпоном для Ули. Она сидит под разноцветным зонтиком от солнца, перед ней неизменная чашка кофе, а дедушка Ханс-Георг по её просьбе читает вслух, так как она уже не очень хорошо видит. Ей не так важно, кто автор книги, зато она очень ценит, когда история заканчивается благополучно.

— Для трагедий мы уже староваты, — привычно приговаривает она.

И Янна-Берта видела, как дед одобрительно кивает.

Она уже не раз пыталась представить себе деда офицером, капитаном тяжёлой артиллерии во время Второй мировой войны. Иногда его прорывало: «…Помню, летом сорок первого на Днестре…»

Альмут однажды рассказала Янне-Берте, что бабушка Берта принимала участие в работе Союза женщин — была такая нацистская организация, объединявшая женщин. И не в качестве рядового члена, а кое-кого повыше. Когда Янна-Берта спрашивала бабушку об этом, та неизменно резко отвечала:

— Ах, слышать об этом не желаю! С тех пор столько воды утекло. Мне поручали организовывать для раненых солдат разнообразные развлекательные вечера, в этом ведь нет ничего предосудительного?

Во всём, что касалось гитлеровского времени, бабушка Берта была очень скрытна. Зато дедушка Ханс-Георг, напротив, любил поговорить на эти темы. Ули всегда слушал его с горящими глазами.

— И нужно тебе всё это ворошить, Ханс-Георг? — недовольно вмешивалась бабушка. — Лично я о войне и обо всех этих жутких вещах больше слышать ничего не желаю. Ты ведь, извини меня, в своей жизни ещё кое в чём преуспел, кроме как из пушек палить!

Бабушка Берта и дедушка Ханс-Георг определённо никаких новостей о последствиях катастрофы на немецкой атомной электростанции не читали. Скорее всего, они даже не обсуждали эту тему. У Янны-Берты в ушах звучал мягкий бабушкин голос:

— Прекрати, Ханс-Георг, слышать больше не желаю об этих ужасных историях!

Но за утренним бокалом пива дед Ханс-Георг уж наверняка излагал в пространных монологах перед майоркскими пенсионерами свою теорию о причинах катастрофы: разумеется, вредительство. А тайные подстрекатели засели на Востоке.

Янна-Берта распахнула окно. Гардина прошелестела по лицу. Ей вдруг неодолимо захотелось увидеть море. Или хотя бы какое-нибудь водное пространство. Она выбежала из квартиры, не ответив на удивлённый вопрос тёти Фримель: «Куда ты так понеслась, детка?»

Она почти бежала мимо обращённых на неё сочувственных или неприязненных взглядов, мимо бетонного цоколя, на котором кто-то огромными буквами вывел баллончиком-распылителем: «За это скажите спасибо политикам!» И вдруг прочитала в одном из газетных киосков заголовки: «Наконец отбой тревоги!» и «Реактор больше не излучает!».

Янна-Берта опешила. Хельга ведь не могла об этом не знать. Но во время обеда ни словом не обмолвилась. Может, это показалось ей недостаточно важным?

Янна-Берта поняла, что Хельга никогда не говорит о текущих политических событиях.

Направляясь к озеру Альстер[6], Янна-Берта проходила мимо школы. Там, к своему удивлению, она наткнулась на Эльмара. На фоне тёмной стены, к которой он прислонился, его лысый череп выделялся особенно резко.

Он кричал вслед прохожим дерзости. Янна-Берта устремилась к нему, словно к спасательному кругу.

— Ты что тут делаешь? — спросила она.

— Скажем так: болтаюсь, — ответил он. — А где — мне без разницы.

Она спросила про домашние задания.

Он ответил, что больше никаких уроков не делает.

— Если у тебя других планов нет, — предложила она, — давай сходим к Альстеру.

— У меня нет никаких других планов, — хмуро сказал он, — кроме как поскорее покончить с этой жалкой жизнью.

На одном из перекрёстков им пришлось задержаться у светофора. Кто-то за их спиной тихо произнес:

— Вот это да, ребят конкретно зацепило.

Но, видимо, недостаточно тихо.

Эльмар развернулся и заорал:

— А вас разве нет? Здесь тоже были осадки! Везде были радиоактивные осадки! Не такие сильные? Не опасные для жизни? Кто это сказал? Министр внутренних дел? Политики? Верьте им больше: всё заражено: земля, воздух, продукты! Даже если ваши головы не выглядят так, будто с них сняли скальп, вам в будущем рак обеспечен! Что значат четыреста-пятьсот километров для такой глобальной аварии? Вопрос лишь в том, какой вид рака у вас обнаружат. А среди ваших внуков будут резвиться фантастические уродцы. Они уже запрограммированы. Лучше бы задумались над вопросом, как подобное могло случиться!

Никто ему не отвечал. Те, кто перешёптывались между собой, уставились в противоположную сторону. Когда загорелся зелёный, все устремились на переход. Лишь Эльмар не тронулся с места.

— Они вас просто прикончат! — проорал он им вслед. Янна-Берта осталась стоять рядом с Эльмаром. Она почувствовала приступ слабости. Колени готовы были подогнуться. Она прислонилась к столбу светофора.

— Пошли, — сказала она, — поворачиваем назад. У меня всякое желание пропало.

— Желание? — переспросил он. — Ты сказала — желание?!

Янна-Берта застала Фримелей перед телевизором. На дяде Фримеле был спортивный костюм для бега, хотя он никогда не бегал. Молния на куртке была приспущена. Из-под неё выглядывала майка. Наметившийся животик нависал над брючной резинкой. Дядя Фримель курил, хотя Хельга табачный дым на дух не переносила.

— Садись к нам, девочка, — сказала тётя Фримель. — Они наконец снова что-то весёленькое показывают.

На ней было традиционное баварское летнее платье. На сей раз красно-фиолетовое. Она почти всегда носила такие платья. В Хасфурте они держали магазин национального костюма: народные баварские платья, пальто и куртки в таком же стиле.

Они отодвинулись на диване друг от друга, и тётя Фримель приглашающим жестом указала на свободное место.

— Вы были за или против ядерной энергии? — спросила Янна-Берта, продолжая стоять.

— Ну как… — начал дядя Фримель. — Мы ничего не знали о возможных рисках. Так ведь, Бербель?

Его жена неохотно кивнула.

— А после Чернобыля? — спросила Янна-Берта.

— Чернобыль, — произнес дядя Фримель, пожимая плечами. — Чернобыль — русский реактор.

— Да прекратите же вы! — повысила голос тётя Фримель. — Замолчите и успокойтесь!

Янна-Берта ушла к себе в комнату, хлопнув дверью. На неё напала такая слабость, что она с трудом добралась до ближайшего стула. Не вставая, вытянула полотенце из бельевого шкафа. Это было старинное льняное полотенце из приданого бабушки Берты, с инициалами «БЛ». Берта Лотхаммер. Так звали бабушку до замужества. Полотно было ветхим, но таким замечательно прохладным, что Янна-Берта набросила полотенце себе на лицо и голову. Она откинулась на спинку стула и какое-то время сидела не шевелясь, с закрытыми глазами, пока ей не вспомнились выкрики Эльмара у светофора. Она уткнулась лицом в ладони. Ощутила под пальцами лён, вспомнила про полотенце и рывком стащила его с головы.

Вечером к ней в комнату зашла Хельга.

— У тебя скоро день рождения, — сказала она. — По-моему, несмотря ни на что, его следует отметить. Пригласим родственников, тех, кто живёт неподалёку, и…

— Тех, кто ещё жив, — вставила Янна-Берта.

Хельга пропустила реплику мимо ушей.

— Дядя Фред с тётей Кэтэ из Гамбурга приедут с Маргрет и Миа, — сказала Хельга. — Они уже пообещали. Из Ольденбурга приедут Вернер, Макс и Tea. Шноррманны из Билефельда…

— Я никаких гостей не хочу, — отрезала Янна-Берта.

— А они хотят показать тебе, что ты не одинока, — сказала Хельга с подчёркнутым спокойствием. — Только у меня к тебе просьба: хотя бы в этот день выйди к людям в парике.

— Думаешь, они за эти недели не видели облысевших? — спросила Янна-Берта.

— Конечно, видели, — ответила Хельга. — Но это были не их близкие. Огромная разница!

— Ты считаешь, не близкие тебя волновать не должны? — спросила Янна-Берта.

— Сегодня ты какая-то раздражённая, — сказала Хельга. — Поговорим об этом в другой раз.

И покинула комнату.

Ночью Янне-Берте снова приснилось гигантское цветущее поле рапса, над которым набухало облако. А посреди рапса стоял Эльмар, маленький, потерянный, и что-то кричал.

Глава десятая

Как-то в дождливую субботу в дверь позвонила Альмут — бледная, исхудавшая, с кругами под глазами. Янна-Берта бросилась ей на шею.

— Почему ты раньше не звонила? — всхлипывала она.

— После всего, что произошло, непросто было напомнить о себе по телефону, — сказала Альмут. — Для меня, во всяком случае. Когда ты ещё значилась в центральной картотеке по адресу Херлесхаузена, я туда съездила. Но тебя уже не застала. Там я и узнала, что Хельга тебя забрала.

Альмут хотела поздороваться с Хельгой, но той не было дома, а Фримели сидели у телевизора. Янна-Берта помогла Альмут снять дождевик и потащила её к себе в комнату.

— В списке погибших я обнаружила имя Ули, — сказала Альмут. — Это правда?

Янна-Берта кивнула.

— Расскажи мне про него.

Запинаясь, Янна-Берта стала рассказывать. Скупыми словами, по две-три фразы.

Альмут молчала.

— Он ещё не похоронен, — добавила Янна-Берта. — Это не даёт мне покоя. Будто его ночью в холодной комнате не укрыли.

Альмут подсела к Янне-Берте на кровать. Янна-Берта придвинулась к ней и обняла.

— У тебя ещё волосы остались, — сказала она и пропустила прядь тёмных волос Альмут сквозь пальцы.

— Да, да, волосы, — рассеянно произнесла та.

После чего обе долго сидели молча.

— А что… Что с ребёнком? — спросила Янна-Берта после паузы.

Альмут подняла руку, потом уронила.

— Ты его?.. — прошептала Янна-Берта.

Альмут кивнула. Она притянула Янну-Берту к себе и расплакалась.

— Из-за этого я тоже не могла к тебе раньше приехать, — сказала она. — Во всех клиниках ужасная давка. Надо записываться за несколько недель. Это омерзительно!

— Вообще никакого другого выхода не было?

— Нет, — ответила Альмут. — Нам всем это в категорической форме советовали. Всем беременным из Швайнфуртского округа, у кого не прошла треть срока. Мы долго думали. Но меня после бегства дни напролёт рвало и замучил понос, да ещё с кровью. Он меня едва не убил. С Райнхардом то же. Мы слишком поздно смогли выехать. Сперва должны были позаботиться об учениках.

Теперь уже плакала и Янна-Берта.

— Хуже всего, что нам никто не может сказать, будем ли мы когда-нибудь иметь детей. Нормальных детей… — У неё вырвался короткий смешок. — Не с глазом на лбу и не о двух головах.

Она упала боком на кровать, закрыла лицо руками и снова заплакала. Янна-Берта погладила её по голове. Какие мягкие у неё волосы, какие приятные на ощупь!

— Поревели и хватит, — сказала Альмут, снова села и высморкалась. — Тебе от Райнхарда самый сердечный привет. Со следующей недели он снова преподаёт. В Висбадене-Фрауенштайне. Вчера ему об этом сообщили. Он и не надеялся, что так быстро вернётся к занятиям. А вот у меня, видимо, все ещё очень нескоро устроится.

Она рассказала, что её привёз сюда один знакомый, которому она частично оплатила бензин. Времени у неё осталось до воскресного утра, потом знакомый уезжает обратно.

— Разве у вас больше нет машины?

— Мы лишились её по дороге. В пробке. Трое мужчин, чей автомобиль заглох, распахнули дверцу и силой вытащили Райнхарда из машины. Что мне оставалось делать? Я тоже вылезла. Прежде чем уехать, они швырнули Райнхарду в окно ключи от их собственной машины. Да ещё с ухмылочками сказали: может, мол, у вас и заведётся! Конечно, она не завелась. Пришлось идти пешком, пока нас наконец не подобрали.

Янна-Берта задумалась. Потом спросила:

— А почему ты хотела, чтобы мы остались в погребе?

— Вы были значительно дальше от реактора, чем мы, — сказала Альмут. — Я и представить себе не могла, что вас тоже будут эвакуировать. А вы одни, без взрослых, на парализованных дорогах… Мне казалось, это слишком опасно для вас. И ещё я надеялась, что вашим родителям всё же удастся вовремя выбраться. Тогда они наверняка смогли бы взять вас с собой. Если бы я только знала…

Голос её прервался.

— Сразу после тебя позвонила мама, — сказала Янна-Берта. — Она велела нам бежать. Если б мы остались в подвале, может, Ули был бы ещё жив.

— А может, и нет, — вздохнула Альмут. — Какой смысл об этом рассуждать.

— Последнее, что я услышала от мамы: «Бога ради!»

Потом Янна-Берта побежала в кухню, пожарила для Альмут глазунью и сварила кофе, в своём усердии заляпав всю плиту. Она накрыла ей прямо на письменном столе, сдвинув в сторону свои учебники и тетради. Альмут страшно проголодалась. Всю дорогу от Висбадена до Гамбурга она ничего не ела. Янна-Берта сидела рядом с ней на кровати, подтянув колени к подбородку.

— Если б ты в таком виде попалась на глаза бабушке Берте, — заметила Альмут с полным ртом, — она немедленно связала бы тебе шапочку. Во-первых, чтоб ничего не было видно, а во-вторых, чтобы тебе было тепло.

— Если б она меня такой увидела, — сказала Янна-Берта, — для неё это было бы всё равно что я разгуливаю перед ней голой.

Альмут невольно рассмеялась. Янна-Берта тоже.

— Есть и свои преимущества — сказала Альмут. — Сразу видно, что ты хибакуся. А мне всякий раз приходится об этом докладывать.

Такой Янну-Берту до сих пор никто не видел. Как хорошо, что Альмут была здесь! Последние дни Янна-Берта была едва ли не молчаливей, чем Хельга. А тут она заговорила, слова извергались из неё водопадом. Во всех подробностях описала она свои скитания, начиная от вокзала в Бад-Херсфельде и кончая госпиталем в Херлесхаузене. Рассказала о Хельге и Эльмаре. Альмут слушала её не прерывая и лишь иногда кивала. Обе были так поглощены разговором, что забыли не только о времени, но и где находятся.

В дверь постучали. Это пришла Хельга. Она поздоровалась с Альмут в своей сдержанной манере и спросила, не известны ли той подробности смерти родителей Янны-Берты и Кая. Но Альмут знала не больше её самой.

— Можешь тут переночевать, — предложила Хельга, прежде чем закрыть за собой дверь.

За ужином между дядей Фримелем и Альмут произошла небольшая стычка.

Дядя Фримель волновался за своё имущество:

— Стоит мне на ночь, перед тем как заснуть, представить, что наш магазин давно уже разграблен…

— Что ты, Пауль, — возразила тётя Фримель, поглаживая его руку, — мы ведь, слава богу, живём не в какой-нибудь банановой республике.

— Пока нам представится возможность вернуться домой, — заметила Альмут, — стены мхом покроются. Мы потеряли всё. Будем начинать с нуля и радоваться каждому дню, который нам остался.

Она рассказала о первых попытках солидаризации хибакуся в Рейн-Майнской области.

— Попытки солидаризации? — спросил дядя Фримель. — Кто солидаризуется с кем и против кого?

— Мы, выжившие, из зоны бедствия, — сказала Альмут, — рано или поздно станем отдельной прослойкой общества — прослойкой немощных бедняков. Бесполезных для народного хозяйства, которых лучше задвинуть куда подальше. Ведь мы неудобные — мы вызываем чувство вины, мешаем всё забыть и не думать об этом.

— Ты преувеличиваешь, — сказала Хельга.

— Я преувеличиваю? — улыбнулась Альмут. — Достань как-нибудь книгу про Хиросиму. Выжившие там, и мы, и все, кто ещё к нам присоединятся, — мы прокажённые двадцатого века.

— Не говори таких страшных вещей! — воскликнула тётя Фримель и протестующе замахала руками.

Альмут пропустила её выступление мимо ушей.

— При этом мы ещё можем говорить, что нам повезло, — продолжала она. — Гитлер вообще ликвидировал бы нас в газовых камерах. С нашими испорченными генами.

— Эка хватила, — сказал дядя Фримель и откинулся на спинку кресла. — Это ты не по теме. Вопрос лишь в том, как быть, если выяснится, что пострадавшие от радиоактивного излучения — ты уж прости, Альмут, я знаю, что делаю тебе больно, — смогут иметь только больных детей. Я думаю…

— Ты думаешь, тогда нам смогут помешать иметь детей, — оборвала его Альмут. — Разве мы этого уже не проходили?

— Послушай, Альмут! — взволнованно произнесла тётя Фримель. — Он ничего такого не сказал!

— Не сказал… — ответила Альмут.

Хельга встала и начала убирать со стола. Альмут пошла за ней на кухню. Она чистила плиту и скребла сковородку, пока Хельга зачитывала ей письмо, пришедшее сегодня от бабушки Берты. У них всё было в порядке, они сильно загорели и очень радовались, что после ЧП с реактором ни с кем из семьи ничего действительно трагического не случилось. Они желали сыну, невестке и внукам скорейшего и полного выздоровления и хотели бы оставаться на Майорке до тех пор, пока не смогут снова вернуться в Шлиц.

— Слава богу! — сказала Хельга.

— Что «действительно трагическое», — заметила Альмут, — так это то, что она не готова даже произнести слово «смерть».

Позже при мерцающем свете свечи в комнате Янны-Берты Альмут обрисовала их нынешнюю жизнь в Висбаден-Бирштадте. В крошечной подвальной квартире — кухня-столовая, спальное помещение и туалет — ютились она, Райнхард и его отец.

Янна-Берта хорошо знала отца Райнхарда. У него было небольшое садоводческое хозяйство в Бад-Киссингене. Вспоминая его, она видела приветливое лицо, всегда мелькавшее между цветами, и мозолистые руки с землёй под ногтями.

Альмут пожаловалась ей, как тяжело находить общий язык с домовладелицей.

— Едва мы смогли самостоятельно передвигаться, — рассказывала она, — нас тут же из лагеря-накопителя направили на квартиру. Мадам сопротивлялась до последнего, хотя во всём доме живёт она одна. Конечно, мы для неё чересчур громкие, слишком требовательные и совсем другие. Я её отчасти даже могу понять. Она стара. Ей очень сложно привыкнуть к тому, что она не единственная, кто может шуметь в своём доме — и иметь на это право.

Янна-Берта кивнула.

Потом Альмут говорила о миллионах эвакуированных и добровольных беженцах, которых буквально в течение суток пришлось обустраивать по всей стране. При этом порой доходило чуть ли не до смертоубийства. Но были и непострадавшие, которые помогали везде, где только могли. Альмут рассказала об одном пасторе в Висбадене, неустанно заботившемся о беженцах, и о социальной работнице в Майнце, собравшей вокруг себя целый отряд добровольных помощников для опеки пострадавших.

— А теперь наша задача — организоваться политически, — сказала Альмут. — Многие непострадавшие присоединяются к нам из солидарности. Мы становимся силой, лишь так нам удастся чего-нибудь добиться…

— Помнишь демонстрации после Чернобыля? — откликнулась Янна-Берта. — Тогда вас тоже переполняли надежды, маму с папой и тебя. Я это чувствовала. Хотя была ещё маленькой. Но бабушка с дедушкой оказались правы — всё сошло на нет, словно никакого Чернобыля в помине не было. Даже множеству украинцев, которые медленно вымирали, не удалось что-нибудь изменить. Родители часто говорили об этом.

— Чернобыля оказалось недостаточно, — отозвалась Альмут. — Как знать, возможно, даже Графенрайнфельда окажется мало. Ведь всегда можно представить себе более крупную катастрофу.

— Люди уже начали забывать, — сказала Янна-Берта. — Вот почему я не ношу парик.

Альмут провела рукой по её голове.

Хельга собиралась постелить на тахте в гостиной, но Альмут предпочла переночевать у Янны-Берты. Они вместе перетащили матрас в комнату Янны-Берты и положили его на пол. Янна-Берта предложила Альмут свою кровать, но та поблагодарила и улеглась на матрасе. Янна-Берта задула свечу.

— Ты спишь? — спросила Альмут через некоторое время.

— Нет.

— Есть одна вещь… Не знаю, надо ли мне тебе о ней рассказывать… — Альмут запнулась.

— Расскажи, — попросила Янна-Берта.

— Только скажи, когда мне остановиться, — предупредила Альмут и начала: — Сразу после аварии, через час-два, они оцепили зону № 1. Полицейские и военные в защитной одежде. Они потребовали, чтобы все люди в этой зоне направились в свои подвалы. То есть — по всем, кто хотел бежать, стреляли. Из автоматов.

Янна-Берта вспомнила рассказ Айше.

— Думаешь, это правда?

— Да, — ответила Альмут. — Они пытались это скрыть. Но такое скрыть невозможно.

— А почему…

— То есть жители зоны № 1 получили такую дозу, что были опасны для окружающих. И у них всё равно не было шансов выжить. Они бы сдохли медленной и мучительной смертью.

После долгой паузы Янна-Берта спросила:

— А как же полицейские и солдаты, разве они смогли бы…

— Люди на всё способны, — ответила Альмут.

Повисла пауза.

Потом Янна-Берта спросила:

— Думаешь, папа тоже был среди тех, кто не имел шанса выбраться?

— Не знаю, — ответила Альмут.

Янна-Берта заплакала.

— Мне так не хочется здесь оставаться, — взмолилась она. — Возьми меня с собой в Висбаден, пожалуйста!

— Я бы с радостью, ты же знаешь, — сказала Альмут. — Но в нашем подвале попросту нет места. Попытайся здесь как-нибудь потерпеть, пока мы не найдём новое пристанище. И знаешь что, если больше терпеть не сможешь, приезжай несмотря ни на что.

На следующее утро знакомый заехал за Альмут на машине. Прощаясь, Янна-Берта боролась со слезами. Она видела всё как сквозь туманную пелену.

— Выше голову! — услышала она голос Альмут, и машина скрылась за поворотом.

Девочка ещё долго не двигалась с места. Когда она вернулась в квартиру, Хельга на кухне резала лук. Она удивлённо подняла глаза на Янну-Берту. В них стояли слёзы.

— Я уж подумала, — сказала Хельга, — ты с ней уехала.

Глава одиннадцатая

Теперь почти каждый день Янна-Берта, проводила с Эльмаром. Вообще-то она его недолюбливала. Ещё в прежние времена старалась пореже с ним пересекаться, хотя порой и восхищалась им. Сейчас общаться с Эльмаром стало ещё труднее. Он произносил бесконечные монологи и видел всё исключительно в мрачном свете. Если его кто-нибудь раздражал, он становился агрессивным. Но раз уж ей не хотелось общаться с Хельгой и Фримелями — кто же ещё оставался?

Чаще всего они встречались перед школьным зданием, так как он жил в противоположной от неё стороне. Почти всегда он приходил раньше, чем она. В хорошую погоду они забредали в ближайший парк. Зелёные островки Гамбурга отдалённо напоминали ей Шлиц.

— Зелень, — презрительно хмыкал Эльмар. — Где ты нашла зелень в этой бетонной пустыне?

— С кем ты разговариваешь, когда бываешь дома? — спросила она его однажды.

— Ты имеешь в виду моих родственников? Ни с кем. Отец не в себе — погружён в свои раздумья, а остальных ничего не интересует. Во всяком случае, то, что для меня важно.

Янна-Берта кивнула.

Однажды Эльмар встретил её выкриком:

— Янна-Берта, мы станем нищими!

— Кто «мы», — спросила она в недоумении. — Ты и твои родители?

— Я обо всех нас говорю, — сказал он резко. — Графенрайнфельд нас разорит. Бесчисленные бездомные, безработные и больные! Которые ничего не дают. Только сами нуждаются. И сельское хозяйство в любом случае рухнуло. Транспорт наполовину парализован. Промышленность разваливается…

— Ты где-нибудь видишь следы нищеты? — удивилась Янна-Берта. — Лично я — нет.

Эльмар с возмущением уставился на неё.

— Если ты откроешь глаза, то увидишь её повсюду! Продажи, распродажи! Разве ты не замечаешь повсюду щитов с объявлениями «Продаётся»? А множество газетных объявлений «Скидки в силу особых обстоятельств»? Ты слепая? И газет не читаешь?

Янна-Берта защищалась. В Гамбурге ей всё было внове. Вот в родном Шлице она бы на такие вывески обратила внимание. А что касается газет, страницы с объявлениями она вообще никогда не читала.

— А надо бы! — воскликнул Эльмар. — Люди распродают свою жизнь! Люди ничего не могут получить за то, что имеют, — не важно, фабрика это или шуба. Супермаркеты, магазины, жилые дома — всё идёт за бесценок. Одна принудительная распродажа за другой!

О подобных вещах Янна-Берта ничего не знала. Эльмар возмущался, что она даже теленовости не смотрит. Янна-Берта лишь вздыхала. Фримели почти всегда сидели у телевизора, а встречаться с ними лишний раз не хотелось.

— Кто не получает информацию, того вытесняют, — заключил Эльмар.

— Тогда откуда бы у меня взялось время с тобой разгуливать? — огрызнулась она.

Однажды Эльмар заговорил о своих родственниках.

— То, что они всё потеряли, для них не самое страшное, — сказал он, — хотя им приходится очень непросто: чем выше влезешь, тем ниже падать. Куда хуже страх, в котором они теперь живут: страх перед беспорядками, страх перед обанкротившимися должниками, страх перед отдалёнными последствиями. Тетя Хеди потеряла сон, а дядя Курт только и знает, что на всех орать. Мы немцы, мы стойкие, когда до дела доходит, мы способны творить чудеса, экономические чудеса! Но для этого нам необходимо видеть свет в конце тоннеля.

Прежде, в Фульде, одноклассники перемигивались за его спиной, когда он так увлекался. Сейчас его речь была ещё возбуждённее, ещё неистовее. Янна-Берта слушала его как заворожённая. В своём ли он уме? Может, и нет. Хотя местами проглядывал былой блеск лучшего ученика. Он способен был быстро оценить ситуацию в целом, добраться до сути проблем. Но того, что восхищало в нём раньше, он уже не мог: находить решения. Ей казалось, что из-за этого он больше всего и страдает.

— Решения? — ответил он, когда она спросила. — Лично я никаких не вижу. Ни для себя, ни для кого другого.

Он остановился и посмотрел на неё:

— Я хотел стать врачом, — произнёс он.

— А я хотела иметь детей, — сказала Янна-Берта.

Постепенно напор его речей угасал. Чем ближе был конец учебного года, тем молчаливее становился Эльмар. Они продолжали встречаться, но теперь он лишь безмолвно плёлся рядом с Янной-Бертой. А ей так не хватало его монологов. Она начала смотреть новости и читать объявления.

За восемь дней до начала каникул девочка из Бад-Брюкенау заболела. Всю неделю она ни разу не пришла на занятия.

— Я к ней заходил, — сказал парень из Бамберга. — У неё всё плохо.

На вопрос одноклассников, чем она конкретно болеет, он ответил: «Воспалением лёгких». Янна-Берта подкараулила его на школьном дворе и спросила:

— Это правда?

— Конечно, нет, — ответил он. — У неё лейкемия. Она уже давно себя плохо чувствовала, но не желала себе в этом признаться. Ну, ты понимаешь. Вчера её положили в спецклинику.

Когда Янна-Берта вернулась из школы, дверь ей открыла Хельга.

— Нам в ближайшие дни надо обязательно попасть в парикмахерскую, — сказала она. — Парик сейчас достать трудно, а твой день рождения уже через две недели.

— Я никакой парик не надену! — отрезала Янна-Берта.

— Успокойся, — осадила её Хельга. — Ты же можешь рассказать гостям про парик.

— А что им до этого?

— Ах, девочка, ты просто не желаешь понять каких-то вещей! Это выглядит, как бы выразиться, угнетающе, когда у молодого человека нет волос. Я тебя прошу, ведь это так просто всё устроить. Хотя бы до тех пор, пока гости не разъедутся.

В конце концов Янна-Берта сдалась и пошла с Хельгой к парикмахеру. Но она отказалась подбирать себе парик. Хельге это надо, пусть сама и выбирает. Та настаивала на мелкозавитом, среднерусом.

— Я была гораздо светлее, — сказала Янна-Берта.

Но более светлых париков её размера не нашлось.

Хельга попросила упаковать среднерусый.

— Ты наверняка получишь много подарков, — сказала она по дороге домой, держа пакет с париком подмышкой.

Янна-Берта пожала плечами.

Дома она включила радио на кухне и слушала рок-музыку, пока дядя Фримель не рассердился.

Янна-Берта не радовалась последнему школьному дню, и, когда он наступил, она с тоской подумала о каникулах. В свидетельстве об успеваемости, которое ей вручили, значилось, что её переводят в следующий класс условно.

— Потому что ты пришла в школу в конце года, — объяснили ей, — и без документов. Мы ещё не вполне разобрались, каковы твои способности.

На перемене девочка из её класса раздавала пригласительные открытки на свой день рождения. Янна-Берта приглашения не получила.

— Забудь об этом, — посоветовал ей парень из Бамберга, неожиданно оказавшийся рядом с ней. — Тебя не пригласили точно так же, как и меня. Дело не в ней, а в её мамаше: она против.

Янна-Берта понимающе кивнула. Разве она способна украсить собой праздник?

Как только учитель их отпустил, все тут же разбежались. Лишь она осталась поджидать Эльмара около его класса. Но все вышли, а он так и не появился.

— А ты ничего не знаешь? — спросил один парень. — Его не перевели, и приходить ему сегодня было незачем.

— Эльмара? — Янна-Берта не могла поверить услышанному.

— Он же ничего не делал и только молчал, — просветили её. — Он просто скис.

Янна-Берта чувствовала, что вот-вот расплачется.

— Дома, — сказала она, — дома он был самый лучший.

— Дома мы все были самыми лучшими! — крикнул кто-то.

Она ушла.

Хельга вернулась домой раньше обычного. Янна-Берта молча положила свидетельство на письменный стол.

— Я уже узнавала про твои отметки, — сказала Хельга. — В каникулы тебе надо будет серьёзно подтянуться, я об этом позабочусь.

— Я хочу ещё кое-кого позвать на свой день рождения, — заявила Янна-Берта.

Она назвала Эльмара. К её удивлению, Хельга не возражала.

— Он тоже лысый.

Хельга бросила на неё пронизывающий взгляд.

— Он мне нравится! — выкрикнула Янна-Берта и убежала к себе в комнату.

Ужин проходил в полном молчании. Янна-Берта была удивлена. Тётя Фримель съела лишь несколько кусочков.

— Ну что ты сразу впадаешь в панику только из-за того, что у тебя выпало несколько волосков? — произнёс негромко дядя Фримель и погладил её по руке.

— Ах, что ты в этом понимаешь! — воскликнула она, встала и скрылась в своей комнате, не дожидаясь, пока остальные закончат ужинать. Прежде она никогда так не поступала. Напротив, находила неподобающим такое поведение Янны-Берты. Дядя Фримель, покашливая, продолжал сидеть за столом. После еды он включил телевизор.

— Встреча с экспертами, — проворчал он, — каждый божий день — встречи с экспертами.

Он снова выключил телевизор, пожелал всем спокойной ночи и тоже удалился. Хельга, составив грязную посуду в машину, уселась в своем кабинете за письменный стол. Янна-Берта осталась одна в гостиной.

Ничего подобного никогда ещё не было. Голоса Фримелей звучали еле слышно в отдалении, пока не замерли окончательно. Несколько мух с жужжанием кружились вокруг лампы. Янна-Берта включила телевизор. Всё ещё разговор с экспертами. Естественно, о катастрофе. Выступал как раз новый министр внутренних дел. Она услышала его с середины фразы:

— …Они на нас сваливают всю вину! — говорил он взволнованно одному из своих собеседников, которого Янна-Берта не знала.

— Вы правы: в конечном счёте именно мы ответственны за то, что после Чернобыля не отключили все атомные реакторы. Но, простите, как так получилось, что было принято решение их не отключать? Это решение приняли в результате долгого демократического процесса, в котором участвовали все: ученые, политики и, не в последнюю очередь, граждане, которые этих политиков выбирали. Да и кто из политиков стал бы скрывать свою позицию по вопросу ядерной энергии? Нет, если вы полагаете, будто в лице политиков нашли единственных виновников, то это очень поверхностный подход. Мы все виноваты в том, что произошло, и нам всем нужно…

Янне-Берте вспомнились каменные фигурки на полке во временном госпитале Херлесхаузена. Они были прохладные и шероховатые.

— Но ведь мы всегда указывали на остаточный риск! — горячо возразил представитель фирмы, эксплуатирующей АЭС. — Вы же не станете этого отрицать?

Один другого стоил. И никто не хотел брать вину на себя.

Янна-Берта выключила телевизор и легла в постель.

Ночью ей не спалось. Перед ней были долгие недели каникул. Во времена до Графенрайнфельда — самые лучшие недели в году. Сейчас же они, скорее всего, станут морем одиночества, тоски и печали. Она боялась этого ужасного дня рождения с бесконечной чередой соболезнований, с бессмысленными подарками и полным набором предрассудков. Она видела себя стоящей в чёрной одежде рядом с Эльмаром и чувствовала, как заражается его безысходностью.

Она видела тысячекратно повторяющихся Хельгу и Фримелей, заполнивших всё пространство до самого горизонта.

На другое утро она вернулась в пустую школу. Тут пахло пропотевшими куртками и влажными тряпками для вытирания досок. Уборщицы драили коридорные полы. Музыка из переносного радиоприемника разносилась по всему лестничному пролёту. В секретариате слышался стрёкот пишущей машинки. Янна-Берта открыла дверь и попросила удивлённую секретаршу дать ей адрес Эльмара. Она получила его на бумажке.

— Тебе просто необходимы каникулы, не так ли? — сказала секретарша, проницательно посмотрев Янне-Берте в глаза. — Ты ведь почти прозрачная.

Значит, он живёт в Бармбеке. Янна-Берта пошла пешком. Ей некуда было спешить. На мосту она надолго остановилась, оперлась локтями о парапет и, обхватив голову руками, смотрела на воду, где маслянисто поблёскивали радужные разводы.

Эльмар жил в многоэтажном доме. Зайдя в него, Янна-Берта спросила женщину, вынимавшую почту из своего ящика, о семье Эльмара.

— Они не позволяют выражать им соболезнования, — сказала женщина. — Так что можешь не стараться. Дверь никто не откроет.

— Соболезнования? — переспросила Янна-Берта. — Мать Эльмара умерла?

— Не мать, а сам мальчик, — ответила женщина. — Да ты ничего не знала?..

— Но он же ещё позавчера… — Янна-Берта запнулась и сглотнула ком в горле.

— Покончил с собой, — сообщила женщина. — Никому ничего не сказал. Вчера утром отец его обнаружил. Лежал мирно в собственной постели. Таблетки. Кто знает, где он их достал. Скорая сразу увезла его, но помочь уже не смогли. Следователи тоже приходили. Могли бы и не являться. Мальчик всё сам сделал, в одиночку. Даже записочки не оставил. Бедный парень. Не осталось желания жить. Не мог, наверное, вынести…

Она осеклась, посмотрев на Янну-Берту.

— Позвони, если хочешь, — сказала она на прощанье. — Но тут уже приходили несколько человек, им никто не открыл.

Янна-Берта поблагодарила, попрощалась и вышла из подъезда. Она снова долго стояла на мосту, потом несколько часов слонялась вокруг Альстера и лишь под вечер вернулась домой. Так поздно, чтобы не встретиться ни с Хельгой, ни с Фримелями.

Ночью она приняла решение.

Под утро Янна-Берта уложила в пластиковый пакет смену нижнего белья, запасные туфли и кошелёк с карманными деньгами. К свёртку с париком, который всё ещё лежал на кресле, куда его положила Хельга, она не притронулась. Из кухонного буфета она взяла пачку печенья, затем тайком покинула квартиру.

Янна-Берта отправилась в южную часть города. В секонд-хенде она купила ярко-красную футболку и белые брюки. Свои покупки она тут же надела на себя. После чего, с оставшимися семью с половиной марками, продолжила бегство.

Всё по-летнему приветливое утро она выбиралась из города пешком, пока на одной из автозаправочных станций её кто-то не подобрал.

В пять приёмов она добралась до Висбадена.

Все, кто подвозил её, кроме одной пожилой женщины, были хибакуся.

Уже темнело, когда она высадилась в Висбадене. Денег у неё совсем не осталось. По дороге она купила себе пакетик чипсов, сардельку и какую-то воду. Она предполагала, что только кока-кола могла быть «чистой». Но деньги кончились, а есть и пить очень хотелось. В конце концов, она всё равно была заражённой и обречённой.

Навалилась усталость. Она медленно тащилась вверх по крутому склону Бирштадтской горы и наконец, то и дело спрашивая дорогу, добрела до обсерватории. Поскольку в темноте она не могла разобрать номера домов, ей ничего другого не оставалось, как позвонить в первую попавшуюся дверь.

Послышались шаркающие шаги. Янна-Берта попыталась вспомнить, где с ней уже происходило нечто подобное.

Дверь открыла женщина в халате. Она недоверчиво посмотрела на Янну-Берту, которая извинилась за позднее вторжение и спросила номер дома. Узнав, что это и есть нужный ей дом, Янна-Берта поинтересовалась, как попасть в квартиру Альмут и Райнхарда Зоммерфельдов.

Старая женщина недовольно ответила:

— Уже четверть десятого. Поздновато для визитов.

— Я приехала из Гамбурга, — сказала Янна-Берта.

— Без вещей? — спросила старуха. — С одним только пластиковым пакетом? Что-то не верится.

— Альмут Зоммерфельд — моя тётя, — сказала Янна-Берта. — Она меня ждёт.

— Только не мечтай, что сможешь тут поселиться, — заявила старуха. — Квартира и для троих слишком мала. Здесь ни для кого больше места нет! Ни для кого!

Она захлопнула дверь.

Янна-Берта наощупь спустилась по лестнице и обогнула дом. Одно полуоткрытое подвальное окошко светилось. Она наклонилась и постучала. Появилась фигура Райнхарда. Он прислушался и подошёл к окну.

— Это я, Янна-Берта, — прошептала она.

— Девочка! — воскликнул Райнхард и распахнул окно. — Давай сюда!

Она решила, что сейчас не до поисков входа. Села на гравий дорожки, перенесла ноги через подоконник. Райнхард подхватил её.

— Добро пожаловать, Янна-Берта!

Глава двенадцатая

Подвальная квартира, прежде служившая хозяйке как гостевая, действительно оказалась тесной. Альмут с Райнхардом ночевали в маленькой спальне, отец Райнхарда — в гостиной на диване. Куда же пристроить Янну-Берту?

Не придумали ничего лучшего, чем положить матрас в передней. Но лишнего матраса как раз и не нашлось.

Тогда Райнхард улёгся в первую ночь на диван к своему отцу, а Янна-Берта устроилась рядом с Альмут. Обе долго не спали, хотя Янна-Берта после долгой дороги смертельно устала. Она рассказала Альмут о школе, и о Хельге, и о парике. После некоторых колебаний — и о смерти Эльмара.

— Хорошо, что ты приехала, — сказала Альмут. — Мне надо было сразу забрать тебя с собой. Наша здешняя жизнь — сплошное временное положение. Но, возможно, это именно то, что тебе сейчас нужно.

— Мне не нужна упорядоченная жизнь, — прошептала Янна-Берта. — Ничего из того, что было в Гамбурге.

— Ну, поглядим, как ты с нами уживёшься, — улыбнулась Альмут. — Сами мы пытаемся не действовать друг другу на нервы. Можем предложить тебе лишь слабое утешение, что и мы порой отчаиваемся и не знаем, как быть дальше. И что ты здесь всегда, когда захочешь, можешь говорить слово «дерьмо».

Она заснула с чувством защищённости, спала без сновидений и даже не проснулась, когда Альмут посреди ночи металась в кошмарном сне и заехала ей ногой по лодыжке.

Янне-Берте очень хотелось приносить семье какую-то пользу. Но ей даже не пришлось спрашивать, чем она может помочь. Прямо на следующее утро отец Райнхарда, которого они все называли «Папс», взял над ней шефство. В его добровольные обязанности входили заботы о кухне и покупках. Райнхард тем временем преподавал, Альмут же занималась только что организованным Обществом содействия пострадавшим от атомной катастрофы. Папс проинструктировал Янну-Берту, какие продукты можно есть без ограничений, на какие штампы и наклейки следует обращать внимание, каким магазинам можно доверять.

— Мы питаемся в основном рисом, — наставлял он. — Утренний, дневной и вечерний рис. Остальное лишь дополнение к нему. После того как привыкнешь к этому, всё будет прекрасно. Рис, правда, сейчас вдвое дороже, чем прежде, но пока ещё доступен. С мясом мы совсем покончили. Слишком рискованно. Они постоянно пытаются подсунуть заражённую дрянь, а мясо из Аргентины или Бразилии слишком дорого.

— Зачем всё это? — удивилась Янна-Берта. — Ведь мы так и так давно заражены!

— Верно, — сказал Папс. — Но мы торгуемся за каждый лишний день, и тут имеет свою цену каждый чистый кочан салата.

Это её убедило. Она постаралась следовать его советам и запоминала магазины, где он покупал.

— Прежде всего, — учил он, — не доверяй властям.

Янна-Берта кивала. Он ей нравился. Его лицо загорело до черноты от работы на воздухе. И это особенно подчёркивала копна серебристых волос. А то, что он храпел по ночам, она ему прощала.

На почте она отправила открытку Хельге. На этом настояли Альмут и Райнхард. Пайс купил ей надувной матрас. Вернувшись с покупкой, они вместе изготовили блюдо, которое нельзя было встретить ни в одной поваренной книге: индийский рис с колумбийской фасолью. Альмут с Райнхардом нашли это вполне съедобным, хотя некоторые фасолинки были ещё жестковаты. Папс высказался в том смысле, что неразварившаяся фасоль, возможно, и не фасоль вовсе, а боевые пули. Янна-Берта с изумлением отметила, что все расхохотались. Здесь вообще охотно и часто смеялись. Однако должно было пройти несколько дней, прежде чем она стала смеяться вместе с ними.

Янна-Берта надписывала для Альмут адреса на лежащих стопками конвертах, сопровождала её в разные учреждения, печатала двумя пальцами письма, взяла на себя стирку, и вместе они убирали квартиру. Она помогала в сборе пожертвований для создания Хибакуся-центра и насобирала больше, чем Альмут.

— Это всё твоя голова, — улыбался Папс. — При встрече с тобой люди думают: счастье, что меня это миновало!

Когда Папса замучило многодневное жестокое расстройство желудка, Янна-Берта взяла на себя готовку, пока у Райнхарда не закончился учебный год. Райнхард готовил хорошо и охотно, но он был нужен Альмут для обустройства Центра.

— В наши планы входят юридические и медицинские консультации и помощь в оформлении всевозможных бюрократических бумаг. Мы будем оказывать поддержку в поисках жилья, выложим для общего пользования копию картотеки пропавших без вести… — мечтала вслух Альмут. — Кто захочет, сможет просто почитать газету, или встретиться с кем-то… или хоть выплакаться как следует.

До тех пор, пока она когда-нибудь не сможет снова преподавать, Альмут хотела посвятить себя целиком будущему Центру. На его открытии она собиралась провести митинг с участием всех хибакуся, нашедших приют в Рейнско-Майнском регионе. Составляя программу Альмут буквально фонтанировала идеями.

— Кто там у нас побывает, должен вернуться домой с новыми надеждами, — говорила она, — а главное, больше не чувствовать себя одиноким.

Папс заметил, что её оптимизма с лихвой хватило бы на всех. Но Янна-Берта знала её и с иной стороны: в отличие от других, воспринимавших всё куда спокойнее, Альмут зачастую теряла самообладание.

— Вы меня с ума сведёте с вашим спокойствием! — набросилась она однажды на Райнхарда и его отца. — Я не знаю, за что мне хвататься в первую очередь, а вам бы только сидеть и наблюдать за общей суетой!

— Я не собираюсь перекручивать свой часовой механизм, — ответил ей Райнхард.

Это рассердило её ещё больше. Кипя от гнева, оба отправились в Центр.

Но вечером они пришли домой дружно и в хорошем настроении.

— Милые бранятся, только тешатся, — прокомментировал Папс.

Янна-Берта восхищалась Альмут: как она, несмотря на перенесённую потерю, откидывала голову назад и смеялась, как неутомимо занималась проблемами других людей, как конфликтовала с властями, отстаивая права выживших, и с каким безумным отчаянием иной раз бросалась на диван, выкрикивая: «Всё абсолютно бессмысленно! Я сдаюсь!» — но уже на следующий день снова впрягалась в работу.

— А разве ты не хочешь всё бросить? — спросила Янна-Берта, увидев это в первый раз.

— Мало ли каких глупостей я вчера наболтала, — усмехнулась Альмут и поспешила на автобус.

Поначалу домовладелица несколько раз устраивала шум из-за пребывания Янны-Берты в её доме. Её голос разносился по всему лестничному пролёту. Янна-Берта хотела ей ответить, но Папс отговорил.

— Нарви букетик цветов, — посоветовал он. — Если её и можно как-то смягчить, то, скорее всего, подобными вещами. Попробуй встать на её место. Мы для неё и есть катастрофа.

Янна-Берта нарвала за обсерваторскими каштанами букет полевых цветов, который Папс нашёл изумительным, и отнесла его наверх к хозяйке.

Лицо старой дамы помрачнело, когда она открыла дверь. Но букет она приняла. Бросив неуверенный взгляд на голову Янны-Берты, сухо поблагодарила и закрыла дверь. Во всяком случае, с тех пор она уже больше не шумела на всю лестницу.

Однажды Альмут пришла домой особенно тихая. Она ездила навестить свою бывшую коллегу во франкфуртской больнице, но уже не застала в живых.

— Лейкемия, — сказала она, — слишком поздно обнаружили.

Янна-Берта узнала, что женщина оставила двух маленьких девочек, трёх и пяти лет. Как и Альмут, она жила в Бад-Киссингене и преподавала в Хаммельбурге. Сразу после объявления тревоги она помчалась в Бад-Киссинген спасать дочек. Бросила машину перед оцеплением и через весь город пошла пешком. Напрасно — детей уже эвакуировали с детским садом. Из города ей удалось выбраться одной из последних.

Теперь дети находятся у бабушки. Но оставить их у себя на длительное время она не может. Ей уже за семьдесят, здоровье слабое, да и дети слишком бойкие.

— А их отец? — спросила Янна-Берта.

Женщина никогда не была замужем, детей растила одна.

— Ты помнишь их обеих? — спросила Альмут, обратившись к Райнхарду. — Она брала их с собой на загородную экскурсию. Славные маленькие проказницы.

Райнхард кивнул.

— Обе ещё по очереди громко ревели, — сказал он. — Трудно было их не услышать.

— Господин старший учитель… — проговорила Альмут.

Райнхард поднял голову и посмотрел на неё.

— Иначе говоря, ты хотела бы обеих?

Она кивнула и засмеялась. Он перевёл взгляд на Папса. Тот тоже кивнул.

— А что думает Янна-Берта?

— Конечно! — воскликнула она.

Альмут с Райнхардом оставили всё как есть и пошли на улицу Янна-Берта издали наблюдала за ними. Они долго бродили между каштанами, описывая круги, и говорили. Он обнимал её за плечи, а она его — за талию.

— В нашей каморке, кажется, скоро закипит жизнь, — высказался Папс. — И работа, а?

Янна-Берта кивнула. Он улыбнулся, и она улыбнулась в ответ.

— Если ты не в курсе, — продолжил он свою мысль, — дети могут ужасно действовать на нервы.

— Моя мама всегда говорила, что у меня с детьми неплохо получается, — ответила Янна-Берта.

— Тогда, — весело отозвался Папс, — осталось только найти квартиру побольше.

Утром в свой день рождения Янна-Берта была дома одна. Она варила рисовый суп, повязав передник Альмут, когда в дверь постучали. Приехала Хельга. В дорожном костюме и с саквояжем.

— Почему ты не сказала мне, что хочешь к Альмут? — спросила она, сидя с чопорным видом на диване Папса.

— Боялась, что ты сумеешь меня отговорить, — ответила Янна-Берта. — У тебя всегда наготове благоразумные доводы.

Она сварила кофе и с трудом донесла полную до краёв чашку с плиты на журнальный столик. Конечно, кое-что перелилось через край. Хельга никогда бы не подала чашку с подтёками. Тем не менее Янна-Берта не стала возвращаться.

— Что же ты хотя бы записку не оставила, куда отправилась? — спросила Хельга.

— Я думала, тебе и так понятно, куда я поехала.

Хельга помешала в чашке и откинулась на спинку дивана.

— Твоя открыточка из Висбадена не внесла ясности, — продолжала она. — Совсем никакой. Она лишь навела меня на предположение, что ты здесь. Я за тебя волновалась.

— Разве ты не была рада освободиться от меня? — спросила Янна-Берта.

— Что ты такое говоришь?! — воскликнула Хельга. — Стала бы я тогда тебя к себе забирать. С тобой, видит Бог, мне было нелегко.

— Я хочу сама отвечать за себя и своё будущее, — резко сказала Янна-Берта.

— В твои-то пятнадцать лет? — едва заметно усмехнулась Хельга. — Да ещё в твоём… твоём состоянии?

— Здесь никто не спрашивает меня про возраст, — заявила Янна-Берта. — И я живу с людьми такими же заражёнными, как я.

— Я хотела бы, чтобы после каникул ты вернулась в Гамбург, — сказала Хельга. — Там я подала прошение о предоставлении тебе пенсии по инвалидности, и в Гамбурге у тебя есть разрешение на получение жилья.

— Это у меня и здесь есть, — ответила Янна-Берта. — Альмут достала. И выдали его очень быстро.

Некоторое время Хельга молчала. Потом спросила:

— Ты оставила в Гамбурге все свои школьные вещи. Как собираешься восполнять пробелы?

— Я больше не вернусь в Гамбург и не пойду в школу, — упрямо ответила Янна-Берта.

Хельге стоило большого труда сохранять спокойствие.

— Как же ты представляешь себе будущее без школьного образования?

— Будущее… — помрачнела Янна-Берта. — Откуда ты знаешь, что оно у меня есть? Я этого не знаю. Но некоторое количество оставшейся жизни я хочу прожить так, как хочу я. Можно подумать, будто для таких, как я, ничего важнее школы нет!

— И что же это такое, что важнее, чем школа? — спросила Хельга.

— То, что я тут живу, — ответила Янна-Берта и, поскольку Хельга не поняла её, добавила:

— Тут я чувствую себя живой.

Но Хельга по-прежнему не понимала.

— Ладно, — сказала она. — Обязательное образование — побоку. Но если ты всерьёз решила не посещать школу, это будет иметь последствия. Без аттестата зрелости перспективы твои невелики.

Янна-Берта не отвечала. Она мыла посуду.

— Некрасиво было с твоей стороны, — сказала Хельга после некоторой паузы, — бросить меня за две недели до твоего дня рождения.

— Мне жаль, — пробормотала Янна-Берта и повернулась к Хельге. — Извини. Это было бегство.

— Мне пришлось отменить все приглашения, всем написать, — продолжала Хельга. — Я объяснила это тем, что тебе после всего пережитого не до праздника.

Она вынула из сумки несколько писем.

— Вот, кое-кто ответил, — сказала она. — Они тебя понимают.

— Эти письма мне? — спросила Янна-Берта.

— Да, — подтвердила Хельга и, помедлив, добавила:

— Я их прочитала, да. В конце концов, это ответы на мои письма.

Янна-Берта склонилась над кастрюлей и усердно скребла её.

— Вы будете сегодня отмечать день рождения? — спросила Хельга.

Янна-Берта обернулась, их взгляды встретились.

— Про мой день рождения тут никто не знает, — сказала она. — Я бы и сама, возможно, про него забыла, если б ты не напомнила.

Хельга покачала головой, открыла саквояж и достала из него стопку белья.

— Это ты оставила в Гамбурге, — сказала она. — И свою одежду тоже. Я вижу, ты снова одета слишком ярко. А вот твой парик. Может, когда-нибудь захочешь им воспользоваться.

Потом протянула Янне-Берте через стол конверт из тонкой бумаги.

— Твой подарок ко дню рождения, — улыбнулась она. — Купи себе сама, что тебе нужно или что захочется.

Янна-Берта поблагодарила и предложила Хельге переночевать на своем надувном матрасе. Та отказалась. У неё уже забронирован номер в гостинице.

Перед уходом она сказала:

— Бабушке Берте и дедушке Хансу-Георгу я напишу, что ты на летние каникулы уехала к Альмут в Висбаден.

В ответ Янна-Берта лишь пожала плечами.

— Поздравляю тебя с днём рождения, — сказала Хельга уже в дверях, — и желаю тебе такой жизни, какую ты сама себе желаешь. Если вдруг решишь вернуться в Гамбург, возвращайся. Я буду ждать. Надеюсь, ты так и сделаешь, поскольку, кроме моих родителей, ты моя самая близкая родственница из оставшихся. Понимаешь, что это значит? Я бы хотела считать тебя своей дочерью. Мы с тобой носим одну фамилию. И уж поверь, я смогла бы открыть для тебя многие двери!

Она повернулась и вышла.

— Передай привет Альмут и Райнхарду! — крикнула она уже на полпути к каштановой аллее. — Скажи, я желаю им всего хорошего!

Янна-Берта вернулась в дом. Она смотрела вслед Хельге в окно, раскладывая одежду, бельё и парик на полке.

Под большим каштаном Хельга ещё раз остановилась и высморкалась.

Вечером Альмут разложила на столе свою работу: надо было написать кучу писем, придумать плакаты, начертить таблички с инструкциями. Трое хибакуся из Майнца — двое молодых мужчин и одна девушка — помогали ей. Они сидели за столом, а Янна-Берта с Альмут малевали на полу. Янна-Берта как бы невзначай упомянула о визите Хельги, вытащила из кармана брюк мятый конверт и открыла его. В нем оказалось три купюры по сто марок. Она запихала их в банку для пожертвований и объяснила:

— Подарок ко дню рождения.

— У тебя сегодня день рождения?! — удивилась вся компания.

Стол был немедленно освобождён от писем, кисточек, красок и плакатов, со всех сторон звучали поздравления. Папс, ещё неуверенно державшийся на ногах, взялся делать салат из доаварийного картофеля.

— Это нечто совершенно изысканное, — сказал он. — Дорогой, как киви, и несравненного качества. Ещё каких-то полгода назад мы бы такое сморщенное старьё просто выбросили. Я ведь покупал его на случай праздника, и вот он настал.

Альмут выудила из гардероба в спальне бутылку вина, Райнхард нашёл в холодильнике сок маракуйи и с ходу сочинил поздравительный стишок:

Янне-Берте к дню рожденья

Припасли мы угощенье.

Она прекраснее вешнего цвета.

Храни её ангел многая лета!

Янна-Берта смеялась, но в глазах у неё стояли слёзы.

— Ты не должна думать о том, что было, — прошептала ей на ухо Альмут. — Смотри лучше вперёд.

— Вперёд? — всхлипнула Янна-Берта.

Альмут обняла её.

— Всего хорошего в день рождения!

Вдруг она, отстранившись, уставилась на лысую голову Янны-Берты, потом обхватила её обеими руками, притянула к себе, нежно погладила и воскликнула:

— Твои волосы снова растут, девочка моя! Появился пушок!

Янна-Берта бросилась к крошечному туалетному зеркалу.

— Ой, правда! — ликовала она. — Они появились! У меня снова будут волосы!

Она принялась танцевать, вне себя от радости. Все присоединились к ней, даже гость из Майнца, который сам был лысым. Они так шумели, что домовладелица рявкнула сверху, призывая их к порядку.

Глава тринадцатая

Лето выдалось напряжённым. Райнхард нашёл жильё попросторнее, довольно-таки ветхий летний домик среди виноградников Висбаден-Фрауенштайна.

Квартировавшие там беженцы, опасаясь предстоящей зимы, нашли себе другое пристанище. Ведь в доме не было ни печки, ни отопления, один лишь камин.

— Мы просто оставим открытыми двери между комнатами, — сказал Райнхард.

Папс состроил скептическую гримасу.

— Как меняются времена, — заметил он. — Прежде власти не разрешили бы проживать в таких условиях постоянно.

— Ах, Папс, — сказала Альмут, — ты прав. В январе у нас там с носа будут свисать сосульки. Но зато летом! Какое лето для детей!

— Вас ещё ждут сюрпризы, — мрачно заметил Папс.

Они собирались стремительно. Везти пришлось совсем немного. Помогли друзья, из местных и из эвакуированных. Собрали постельные принадлежности, детскую одежду, две рамы для детских кроватей, огромный матрас и пуховое одеяло для Янны-Берты, которая устроилась на чердаке.

Она сгребла на совок всю пыль и мышиный помёт и выбросила в слуховое окно. Впервые она снова что-то весело напевала.

Две спальни, холл, кухня, ванная комната. Не так уж много на шесть человек, если мерить прежней меркой — до катастрофы. Но Альмут гнала от себя эти мысли — времена изменились, и надо было устраиваться наилучшим образом там, где пришлось, а пока она была просто счастлива. Она никак не могла дождаться, чтобы взять обоих детей. Да и бабушка, которая заботилась о них, просила поторопиться.

— Она не справляется, — сообщила Альмут, навестив девочек за два дня перед тем, как их окончательно забрать. — И всё-таки у меня какое-то нехорошее чувство. Женщина привязана к малышкам. При виде меня она начинает рыдать. Стоит мне представить, что послезавтра она будет сидеть в своей комнатке совсем одна…

— Послушай, — сказал Райнхард, — я понимаю, куда ты клонишь. А ты отдаёшь себе отчет в том, что в этом случае мы снова заживём как сельди в бочке? От чего бежали…

— Это лишь мысли вслух, — вздохнула Альмут. — Но, окажись я на её месте…

— Мы сможем навещать её с детьми, — предложил Райнхард. — А она пусть приходит к нам в гости. Когда угодно.

— Она могла бы спать с девочками в детской комнате, — сказала Янна-Берта.

Никто ей не ответил.

Альмут с Райнхардом больше к этой теме не возвращались вплоть до того самого момента, когда оба отправились за детьми.

Папс и Янна-Берта дожидались их дома. Янна-Берта мыла окна в детской, Папс варил сладкий рис с изюмом. Он просыпал на пол сухое молоко, так что в последний момент пришлось ещё по-быстрому подметать и чистить кухню.

— Как же сейчас легко заполучить сирот, — говорил Папс, качая головой. — Раньше требовалось годами ждать очереди в ведомстве по делам семьи и молодёжи, и не было никакой гарантии, что тебя признают способным воспитывать ребёнка.

Однако Янна-Берта слушала его не слишком внимательно. Она думала о бабушке девочек.

Вскоре за дверью послышался шум. Они прибыли. Янна-Берта выскочила за дверь. Их было пятеро.

— Милости просим! — провозгласил Папс.

— Только на пару дней, — смущённо сказала старая женщина. — Чтобы девочкам легче было привыкнуть.

— Там видно будет, — заметил Райнхард. — Может, вам у нас понравится.

Янна-Берта представляла её себе маленькой и изящной, а она оказалась ростом не меньше Папса и довольно полной. У неё были почти совсем седые волосы и очки с толстыми стёклами. Лицо выглядело старым и утомлённым, и ходила она слегка сгорбившись. То, что она не справляется с детьми, было очевидно без всяких слов.

Она расположилась в детской комнате, Янна-Берта одолжила ей свой матрас, пока Альмут не раздобудет ещё один.

— У неё чудесные карие глаза, как у её дочери, — сказала Альмут Янне-Берте, когда они оказались наедине.

В последующие дни вопрос о том, останется пожилая дама здесь временно или насовсем, оставался открытым. Никто этой темы не касался, и сама она об этом не заговаривала. Вся семья стала дружно называть её «ба» — так к ней обращались внучки.

— Моя дочь никакую «бабушку» из меня делать не хотела, — как-то пояснила она.

Первое время Альмут целый день занималась детьми. С ними оказалось непросто. Ирмела, старшая, часто плакала и целый день хвостом ходила за бабушкой. У неё была аллергия на это и на то, ей требовалась строгая диета, и, если ночью она спала беспокойно и Альмут к ней вставала, она принималась кричать. В отличие от неё, младшая, пухлое крепенькое существо, требовала постоянного пригляда, потому как всё, до чего только она могла дотянуться, тут же сметала с полок. А если не добивалась своего, орала как резаная.

Однажды, в один из первых дней, Райнхард и Янна-Берта, вернувшись из города, застали Альмут всю в слезах, ничком лежавшую на кровати, Папса, с трудом удерживавшего малышку, и бабушку, качавшую на коленях Ирмелу.

— Я не справлюсь, — всхлипывала Альмут. — Я просто-напросто не справлюсь.

У бабушки по щекам тоже текли слёзы.

— С чем ты не справишься? — спросил Райнхард и обнял её.

— Эти дети! — воскликнула Альмут. — За всю жизнь не встречала таких трудных детей. С ними мне не справиться. Ты понимаешь, не справиться мне с ними! Они не хотят есть, не хотят спать, играть и то не хотят.

— Если б наш ребёнок унаследовал твой темперамент, — перебил её Райнхард, — он тоже мог бы стать трудным.

— Но это был бы…

— Что?..

— Ничего. Ты прав.

Альмут привстала на диване в поисках носового платка. Райнхард подал ей свой. Она высморкалась и попросила:

— Приготовишь им ужин, ладно?

Когда дети заснули, Альмут, Райнхард и Янна-Берта, усевшись на ступеньки перед домом, глядели вниз на крыши Фрауенштайна.

Пахло сеном, травами, с клумбы доносился аромат роз. Альмут, погружённая в свои мысли, прислонилась к Райнхарду. Рядом с ним она была такой маленькой. Он казался утёсом, могучим камнем, и Янна-Берта удивлялась тому, что тень Альмут почти полностью укрывала его. Лишь усы и густые брови отсвечивали красным в лучах заката.

— Сожалею, что так вышло, — сказала Альмут. — Сорвалась я малость.

— Вернёте детей обратно? — спросила Янна-Берта.

Альмут выпрямилась и вскинула голову.

— Ну уж нет, — возмутилась она. — Забудь, что я недавно распустила нюни. Просто я окончательно рассталась с несколькими иллюзиями.

— Ты уверена насчёт «окончательно»? — спросил Райнхард.

Альмут выразительно посмотрела на него и, пожав плечами, убежала в дом.

— Идите к нам! — услышала Янна-Берта её голос. Из дома вышел Папс и подсел к Янне-Берте. Через некоторое время появились Альмут и бабушка. Альмут принесла стул и усадила на него пожилую женщину.

— Нам надо сейчас кое с чем определиться. Мы решили, что бабушка и дальше останется жить с нами…

— …если никто не будет против, — добавила бабушка.

— Никто! — воскликнула Янна-Берта.

Торжественное открытие Центра приближалось, сроки поджимали, предстояли демонстрации. Толпы немцев переходили через французскую границу, чтобы принять участие в протестных акциях французского населения против использования ядерных реакторов. Пока Папс с бабушкой присматривали за детьми, Альмут, Райнхард и Янна-Берта с группой друзей поехали в городок Катеном. Им пришлось добираться просёлочными дорогами, так как французы закрыли пограничный КПП. В полях они встречали другие группы, которые примыкали к ним. В одной из групп Янна-Берта неожиданно увидела семьи Хофманов и Йорданов из Шлица. Господин Йордан заметно похудел. Госпожа Йордан была одета в брюки и пуховик, и Янне-Берте её наряд показался ужасно нелепым.

— Ой, Янна-Берта! — воскликнула Тина Хофман и бросилась обнимать подругу. На голове Тины красовались её обычные буйные кудри, хотя она покинула Шлиц гораздо позже. Очевидно, Хофманы не попали под грозовой ливень.

— Бедняга, — вздохнула Тина.

— Они снова отрастут, — ответила Янна-Берта почти враждебно. — Не видишь, пушок пробивается?

— Тина имеет в виду гибель твоих родителей и твоих маленьких братьев, — вмешалась госпожа Хофман.

Янне-Берте пришлось рассказать о том, как ей живётся и что с ней произошло.

— Ты изменилась, — констатировала госпожа Йордан. — Когда мы тебя последний раз видели, ты была ещё ребёнком.

— Мы тоже изменились, — заметил господин Йордан.

— А как дедушка с бабушкой? — спросила госпожа Йордан.

Янна-Берта сообщила, что они всё ещё на Майорке. Нет, они ничего не знают ни о смерти папы с мамой, ни о смерти своих внуков.

— Ах ты, господи! — опечалилась госпожа Йордан. — Что им ещё предстоит! Если вскоре откроют запретную зону № 3, они же сразу вернутся домой.

Господин Хофман подгонял группу. Осталось идти, видимо, не так уж долго. Тина держалась около Янны-Берты. Они шагали сквозь туман. Заморосил мелкий дождь. По слухам, сказала Тина, зону № 3 собираются открыть к первому октября.

— Йорданы хотят сразу вернуться домой, — выложила она свежие новости. — В первый же день. Из-за своего сада. Госпожа Йордан предпочла бы выждать какое-то время, но он не хочет задерживаться. Крестьяне из окрестностей Шлица тоже рвутся домой. Им ведь надо успеть до зимы запахать старый урожай.

Ну а остальные, как выяснилось, вовсе не желали возвращаться. Эггелинги, к примеру. Они опасаются, что это слишком большой риск для здоровья. Отрава сохранится в земле ещё никто не знает сколько, а всё, что бы ты ни ел и к чему бы ни прикасался, заражено. Эггелинги живут теперь на голландской границе у родственников, там и хотят остаться. Они пенсионеры, могут жить где угодно.

— А вы? — спросила Янна-Берта.

— Мы эмигрируем, — сказала Тина. — В Колумбию. Нам надо только деньги собрать. Европейцы обязаны с недавних пор вносить залог, если приезжают в страну на постоянное жительство. Да и переезд стоит немало. Зато они там принимают облучённых.

Колумбия? Раньше Янне-Берте безумно хотелось когда-нибудь объездить всю Латинскую Америку. Сейчас Шлиц был для неё самым прекрасным местом на земле. Она вспоминала дом на склоне горы, освещённый солнцем. Внизу лежал маленький городок. Силуэты обеих крепостей и широкой тыловой башни резко выделялись на фоне неба, а между ними — изящная колокольня евангелической церкви…

Когда они подтянулись к остальным группам, акция уже началась. Французская полиция поджидала демонстрантов на окраине города и оттесняла их назад. Янна-Берта распрощалась с Тиной: надо было разыскать Альмут с Райнхардом.

— Если вдруг захочешь в Колумбию, напиши нам, — сказала Тина.

— Я хочу в Шлиц, — ответила Янна-Берта.

— К нам заглядывай! — крикнула госпожа Йордан и помахала ей.

Янна-Берта протискивалась сквозь толпу, пока не наткнулась на Альмут. Она узнала, что Райнхарда задержали. Его отпустили только под вечер, с рваной раной на лбу, кое-как залепленной пластырем. В его бровях и усах запеклась кровь. Левый рукав рубашки был почти целиком вырван. Альмут пылко обняла Райнхарда.

— Мне ещё повезло, несмотря ни на что, — высказался он по дороге домой.

Четверо демонстрантов погибли, трое французов и один немец. Более тридцати тяжело раненных, среди них несколько полицейских. Рассказывали, что и среди полицейских случались крупные столкновения — многие отказывались идти против демонстрантов, выражая свою солидарность с ними.

Автобус в пути сломался. Лишь в полночь добрались они до дома, смертельно уставшие и проголодавшиеся. Пока бабушка докладывала о детях, Райнхард за её спиной незаметно прошмыгнул в ванную, чтобы не испугать её своим видом.

Три дня спустя официально объявили дату открытия зоны № 3: первое октября. Решение было принято в парламенте незначительным большинством голосов. Новый министр по делам экологии и охраны окружающей среды заявил, что заражённость местности там почти нулевая и не представляет серьёзной угрозы. Тем не менее, как было подчеркнуто, возвращение желающих будет происходить на их собственный страх и риск. Когда это сообщение передавали, Янна-Берта сидела перед телевизором. Вся компания сидела тут же, даже девочки. Одна семья из Фрауенштайна притащила им старый телевизор в качестве пожертвования для Центра. Но Альмут решила установить его там лишь в день открытия.

— Иначе все прекратят красить и клеить обои, — объяснила она. — Я наш народ знаю. Сама такая.

Такой ящик до ЧП в Графенрайнфельде никому бы и даром был не нужен. Искажённая картинка — всё круглое выглядело яйцеобразным. Вытянутые головы политиков вызывали взрывы смеха.

— Будь у них и в жизни такие высокие лбы, — воскликнул Папс, — насколько бы увеличились их мозги!

— Тогда бы они не сняли запрет на въезд в зону, — гневно сказала Альмут. — Там же всё ещё сплошь заражено! Посылать туда людей — безумие. А им даже не стыдно переваливать на них вину, если дело плохо кончится!

— Среди них наверняка орудовало мощное лобби, — высказался Райнхард.

— Деловые интересы, — подал голос Папс откуда-то сзади. — Да ещё страх за своё имущество.

— И ностальгия, — сказала бабушка.

Янна-Берта воззрилась на неё с изумлением.

— Я родом из Восточной Пруссии, — пояснила она. — Знаю, о чём говорю.

Сентябрь одарил чередой ослепительных солнечных дней. Райнхард приволок тюки бязевой ткани и раскатал их в саду. Для митинга надо было оформить транспаранты. Нашлись помощники, рисовали дни напролёт, сделались друзьями. Некоторые оставались на ночь. Работа над огромной растяжкой, которую собирались повесить над ораторской трибуной, постепенно подходила к концу.

«Да здравствует жизнь!»

— было начертано на ней. Рядом в траве лежали другие транспаранты, и местная ребятня стояла около забора и смотрела с любопытством, не понимая смысла таких лозунгов, как:

«Обманите смерть!»

или:

«Не позволяйте кормить себя пустыми обещаниями!»

Они гадали, что означает вопрос:

«Опять будете утверждать, что ничего не знали?»

Они хихикали, прочитав:

«Хибакуся всех стран, объединяйтесь!»

Лишь на одно изречение они отреагировали, понимающе кивая головами:

«К чёрту политиков!»

Это они уже наверняка слышали дома.

Рут с Ирмелой скакали между художниками, валялись в траве и залезали в стоящую на солнце наполненную водой ванну. Завидев Янну-Берту, они мчались ей навстречу, требуя, чтобы та обнимала их и носила на руках. Райнхард смастерил гамак. Девочек было не оторвать от него. Бабушка часами просиживала рядом, подталкивая их, пока у абсолютно счастливых малышек не начинали слипаться глаза. При этом она ещё вязала.

— Когда видишь такую картину, — заметил Райнхард, — можно подумать, будто мир снова стал прежним.

— Тогда здесь с ними резвился бы третий ребёнок, — грустно сказала Альмут.

— И четвёртый, и пятый, — добавила Янна-Берта.

— Весь склон, вся долина были бы заполнены детьми, — подхватил Папс. — И взрослыми — до самого горизонта.

— И не забывайте о будущем, — сказала бабушка и поправила очки. — Будущее накроет эту долину, тёмно-синее и бесконечное, с белыми перистыми облаками.

Её спицы тихо постукивали.

— Что это будет? — спросила Янна-Берта и провела рукой по нежному, мягкому шерстяному лоскутку.

— Сюрприз, — ответила бабушка, щурясь на неё через толстые линзы очков. — Для тебя.

Этой ночью Янне-Берте приснились её родители. Вернувшись после долгого отсутствия, они сидели вместе с ней на ступенях летнего домика и любовались предзакатным небом, а Янна-Берта тщетно старалась вспомнить, где же они были так долго.

Глава четырнадцатая

Первого октября, в четверг, в Центре хибакуся группа помощников, занимавшихся последними приготовлениями к открытию, столпилась перед стоявшим в холле телевизором. Программа состояла в основном из сообщений о возвращающихся.

Трогательные сцены из Фульды, из Шлюхтерна, из маленьких местечек в Рёне, из Кобурга и Бамберга. Хозяева отпирали свои дома, женщины с пристрастием осматривали кухни, маленькие девочки с радостными воплями кидались к куклам. Вперемежку мелькали другие кадры: заросший сорняками сад и даже крольчатник с останками погибших животных. Но сразу же вслед за этим показывали мирный и невредимый силуэт деревни на реке Майн.

Янна-Берта стояла на цыпочках, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть. Вдруг и Шлиц покажут? На экране появилась пожилая женщина из Зиннской долины. Показали, как она подбежала к фахверковому домику. Дрожащими руками открыла садовые ворота. Крупным планом — её лицо. По щекам катятся слёзы. Репортёр спрашивает, что она сейчас чувствует.

— Теперь опять всё будет хорошо, — всхлипывает она.

Тут Янна-Берта засмеялась так громко и пронзительно, что на неё стали удивлённо оглядываться.

В автобусе, по дороге домой, Янна-Берта продолжала думать о Шлице. Перед ней сидели двое мужчин и беседовали о своих детях. Судя по всему, коллеги.

После обсуждения конфирмации[7] дочери речь зашла о выпускных экзаменах сына. Янну-Берту эти разговоры не интересовали, но их голоса звучали так громко и близко, что ей невольно приходилось слушать. Потом заговорили о другом сыне, студенте отделения германистики. Очевидно, он доставлял родителям большие огорчения.

— Он подружился с девушкой из Фульды, — сообщил один из мужчин. — Как назло. Её стопроцентно зацепило.

— По ней что-нибудь видно? — спросил другой.

— Я бы не сказал, — услышала Янна-Берта ответ первого. — Она вообще не больна. А есть ли у неё какие-нибудь генетические дефекты, никто не знает. Это выяснится, когда уже поздно будет. Я пытаюсь объяснить это мальчику. Но ты даже представить себе не можешь, насколько он упрямый.

— Там, где вмешивается любовь… — вздохнул его собеседник. — Но ты прав. У моего с девочками пока ничего нет.

Дома к Янне-Берте сразу бросилась Рут и повисла на ней.

— Пусти, не надо, — сказала Янна-Берта и отцепила её руки от своей ноги. Рут захихикала и обхватила другую. Янна-Берта с такой силой оттолкнула девочку, что та упала и разревелась.

— Это что такое? — спросил Папс и с изумлением посмотрел на Янну-Берту.

Она взбежала по лестнице к себе на чердак и рухнула на матрас.

На следующий день, в день торжественного открытия, все они в полном составе, включая детей и бабушку, приехали в Центр.

Ещё столько предстояло успеть сделать! Перед ораторской трибуной надо было установить несколько рядов стульев — для больных и сопровождающих. Янна-Берта помогала их таскать. На заднем плане предполагалось разместить столы и скамейки для встреч и бесед земляков друг с другом. После обращения в газету откликнулось так много помощников, что они скорее мешали друг другу.

Неожиданно Янна-Берта лицом к лицу столкнулась с Майке, своей подругой из Фульды. Майке бросилась ей на шею, но её отец, стоявший на парковке, помахал ей рукой.

— Мне надо идти, — протараторила она, — он теперь всё время раздражается, если тут же не сделать, как ему хочется.

— Эльмар умер, — сказала Янна-Берта.

— Эльмар?! — ошарашенно воскликнула Майке. — А ты знаешь, что Ингрид тоже?.. Нет? Завтра я снова приеду и всё тебе расскажу!

Янна-Берта опустила на землю очередной стул и пошла в здание, предоставленное городом в распоряжение Центра хибакуся. Ей сейчас нужно было пустое помещение, где она могла бы спокойно подумать.

— Янна-Берта! Янна-Берта! — послышался издалека тоненький голосок Ирмелы.

Она не обернулась.

— Мэр выступит на открытии как спонсор мероприятия! — сообщила кому-то Альмут.

У входа, который как раз украшали гирляндами, Янну-Берту снова окликнули по имени, но она притворилась глухой. Ей хотелось, чтобы её оставили в покое. Ингрид умерла!

Она увидела перед собой смеющееся лицо подруги. Потом вспомнила школьные завтраки, которыми они обменивались чуть ли не ежедневно. На хлебе у Ингрид всегда лежал толстый кусок копчёного мяса или печёночный паштет. Ничего подобного дома у Янны-Берты не водилось. Она могла предложить сыр — разные сорта. Как-то раз она была у Ингрид в Рёне, на маленьком крестьянском подворье…

— Янна-Берта! — снова позвал мужской голос.

Деваться было некуда, пришлось обернуться.

Оказалось, это Ларс, Ларс из Шлица, на чьей машине она вернулась домой в тот злосчастный день.

Он долго тряс ей руку, не обратив внимания на её лысую голову.

— Пошли со мной, — сказал он. — Мои родители сидят там, за столом. Мильтнеры тоже тут. Ты ведь его знаешь — тренер по настольному теннису.

— Времени нет, — заколебалась Янна-Берта. — Я тут своей тёте помогаю.

— Тебя не интересуют новости из Шлица?! — изумился парень. — Я только вчера оттуда.

Она пристально взглянула на него. И сразу же пошла за ним.

Увидев безволосую голову Янны-Берты, мать Ларса сконфуженно улыбнулась, не зная, куда девать глаза.

— У меня есть парик, — сказала Янна-Берта, — но я его не надеваю.

Мать Ларса непонимающе уставилась на неё, потом покачала головой.

— А у меня бы не хватило духу разгуливать в таком виде, — шепнула она госпоже Мильтнер, которая, пожав Янне-Берте руку, пробормотала: «Мои искренние соболезнования…»

— Мама! — возмущённо крикнул Ларс.

Он усадил Янну-Берту на скамейку и стал быстро рассказывать. Что они теперь живут в Майнце. Что зубной врач со своей семьёй — в Венесуэле у родственников, а Зольтау — на своей летней квартире в Марбелье. А Треттнеры в Канаде.

— Треттнерам больше всех повезло, — заметила мать Ларса. — Одному Богу известно, откуда у них такие связи. Мы трижды были на собеседовании в канадском посольстве. Горы формуляров заполнили. Всё впустую. Они облучённых к себе не пускают. А мы вовсе никакие не облучённые. Но поди им это докажи.

— А как там в Шлице? — спросила Янна-Берта.

— Теперь мы поедем в Южную Африку, — говорила не останавливаясь мать Ларса. — Они хоть по-людски относятся. Они всех немцев к себе пускают, не важно, облучён ты или нет. Мильтнеры тоже едут. Через три недели отправляемся.

— А как там в Шлице? — повторила вопрос Янна-Берта.

— Йорданы уже позавчера заселились, — продолжала мать Ларса. — Хаймбахи уехали сегодня утром. Некоторые решили дождаться этой встречи, а уж потом возвращаться. Но так, как было, всё равно уже больше не будет. Многие не хотят там жить.

Она говорила и говорила и не давала себя перебить. Из всей страны бегут толпами. Причём не только эвакуированные. Зарубежные консульства просто осаждают. Это что-то невообразимое! Сперва они решили ехать в Штаты. Пустой номер. Затем в Канаду. Тоже мимо. В турецком консульстве их вообще подняли на смех.

Она всё больше распалялась:

— Многие рвутся в Южную Америку. Туда можно попасть, только если ты при деньгах. Чем у тебя больше денег, тем больше перед тобой открывается дверей. Наш семейный доктор уехал в Кению. У него, как у врача, там, конечно, больше шансов. Говорят, непальцы великодушны. Но кому охота ехать на край света? Слава богу, нам присоветовали Южную Африку. Удивляюсь, почему так мало немцев туда едет. Климат идеальный! Там тебе и без богатства рады.

— Шлиц, — произнесла Янна-Берта. — Что в Шлице?

— Пусто, — ответил отец Ларса. — На что нам тогда наш магазин, если покупателей нет? А компенсаций ждать неизвестно сколько.

Янна-Берта сидела тихо и не отвечала.

Зато Ларс вскочил с места и закричал:

— Вы в своём уме! Да кого теперь интересует ваш дерьмовый магазин? Кого, кроме вас? И кто вам будет платить компенсацию?

Он показал на Янну-Берту.

— Вы об этом хоть немного подумали? Какая, по-вашему, цена у родителей? А у братьев? На что вы вообще жалуетесь? Кто всегда выступал за атомную энергию? «Чтобы здесь не погасли огни!» Припоминаете? Нет?!

Родители, онемев, смотрели на него. А он схватил Янну-Берту за руку и потащил за собой.

— Езжайте в вашу Африку, там вам самое место! — крикнул он через плечо. — Из одного безумия в другое!

Они остановились под деревьями.

— Это оно и было, — сказал он. — Мне это давно уже казалось. Спасибо за напоминание!

— Расскажи о Шлице, — попросила Янна-Берта.

Тень пробежала по его лицу. Он пожал плечами.

— Город-призрак, — вздохнул он. — Издали всё выглядит как картинка идеального мира: городской холм, фахверковые фасады, башни. Но когда идёшь по улицам, слышишь отзвук своих шагов, а перед входом в дома лежит пожухлая листва. Большинство окон закрыто ставнями. В садах буйство сорняков, они пробиваются даже сквозь булыжники на рыночной площади, и повсюду шмыгают мыши.

Янне-Берте хотелось спросить про свой дом. Но он стоит на склоне горы, над городом, вдалеке от центральной улицы. Туда Ларс наверняка не поднимался. А даже если бы и поднялся, что можно сказать о доме, глядя на него снаружи?

— Моих родителей, — сказал Ларс, — интересовало лишь одно: обчистили дом с магазином или нет. Но ничего не пропало. А уж когда выяснилось, что и электричество есть, они не могли нахвалиться немецким порядком.

Он задумался.

— Самое жуткое там, — произнёс он, — это листва. Она вся пожелтела, как бывает обычно в конце октября, а некоторые деревья уже стоят голые.

Янна-Берта взглянула вверх, на кроны деревьев.

— Поезжай туда, — посоветовал он. — Иначе тебе всё равно покоя не будет.

И добавил:

— Я даже не думал, что так привязан к этой дыре.

— Спасибо, — сказала Янна-Берта.

Они кивнули друг другу на прощанье.

Янна-Берта видела, как он вернулся к своей семье.

Потом пошла обратно на лужайку. Нашла бабушку, сидевшую перед трибуной, и забрала у неё малышек. Бабушка с облегчением переключилась на вязание, лежавшее у неё на коленях пушистым комком. Защелкали спицы, замелькали петли.

За трибуной Янна-Берта обнаружила Папса, он возился с электропроводкой. Некоторое время она наблюдала за ним, пока девочки не расхныкались. Рядом с этим человеком ей было хорошо и спокойно. Иногда Папс поднимал голову и улыбался ей. Она молча улыбалась в ответ.

Вечером, вернувшись домой, Янна-Берта объявила, что на следующее утро уезжает в Шлиц.

Альмут это известие ошеломило.

— Прямо туда? — воскликнула она. — В заражённый район? Почему так внезапно? Пусть хотя бы несколько недель пройдёт, а лучше месяцев. Тебя там никто и ничто не ждёт.

— Квартира всё равно вся в пыли, — добавил Райнхард. — А разросшиеся сорняки в саду прикончит зима.

Так оно и есть. И всё же — ей просто невмоготу больше ждать.

— Завтра ведь открытие, — привела Альмут последний аргумент. — Хочешь его пропустить, после того как ты столько для этого сделала?

— Пусть едет, — высказался Папс. — Раз её туда тянет, силой не удержишь.

— Но ты ведь вернёшься? — спросила бабушка, тревожно глядя на неё.

— Пока ещё сама не знаю, — ответила Янна-Берта. — Не хочу вам ничего обещать. Всё возможно.

— Такое впечатление, — заметил Папс, — что ты всё делаешь правильно. Желаем тебе счастливого пути — и не больше печали, чем ты сможешь вынести.

Альмут дала ей кошелёк со стомарковой купюрой и немного мелочи.

— Ты не от мира сего, — сказала она.

Янна-Берта попросила одолжить ей большую джутовую сумку.

Поздним вечером она незаметно выскользнула из дома и уложила в неё саперную лопатку, обнаруженную пару дней назад в гараже.

На следующее утро Янна-Берта очень рано тронулась в путь. Однако не настолько рано, чтобы этого не услышала бабушка. Тихонько выбравшись из детской комнаты, она сунула Янне-Берте в руки что-то белое и пушистое.

— Это шапка, — шепнула она. — В октябре по утрам бывает холодно. А ты мне рассказывала, что осенью в долине Фульды лежит туман. Она может тебе пригодиться.

Янна-Берта сунула шапку в сумку, обняла бабушку, поцеловала её в мягкую щёку и, поблагодарив, побежала к автобусной остановке. На ней были те же брюки и та же футболка, в которых она приехала в Висбаден. Только куртка была новая. Она принадлежала матери Ирмелы и Рут. Бабушка подарила её Янне-Берте, как только переселилась к ним.

Глава пятнадцатая

Моросил дождь. Над Рейнской долиной стелился туман. Но Янне-Берте не пришлось долго ждать у въезда на автобан. Уже вторая притормозившая машина ехала в сторону Касселя. За рулём сидела женщина. Едва взглянув на Янну-Берту, она принялась рассказывать печальную историю своей сестры, жившей в Бад-Нойштадте, на реке Заале, и всё потерявшей.

— Всё! — восклицала женщина.

— Но ведь она сама жива, — заметила Янна-Берта.

Женщина совсем не слушала и продолжала рассказывать дальше. Янне-Берте даже не требовалось отвечать. Она задремала.

Её подвезли до съезда на Восточный Гиссен. Там Янна-Берта нарвала большой букет на поле подсолнухов, и её подхватил бородатый студент на древнем «фиате». Студент направлялся в Берлин.

Услышав, что она собирается попасть в бывшую запретную зону № 3, студент сделал озабоченное лицо.

— Я должна там кое-что сделать, — сказала она и попросила высадить её под Бад-Херсфельдом.

— Подумай ещё раз, — посоветовал он. — Так ли важно то, что ты хочешь сделать.

Но она была полна решимости. Вылезая из машины, Янна-Берта выронила из сумки сапёрную лопатку. Студент уставился сначала на лопатку, потом на неё.

— Хочешь что-то раскопать? — спросил он.

— Хочу кого-то похоронить, — ответила она.

— Все, кто умер, уже похоронены, — сказал он. — Даже трупы животных. Для этой цели посылали спецподразделения.

— Не думаю, — ответила Янна-Берта, — чтобы они искали в рапсовых полях.

— Кто это?

— Мой младший брат.

— Залезай обратно, — сказал студент. — Я тебя туда отвезу.

Он ехал с закрытыми окнами. Оба всю дорогу молчали. Недалеко от Асбаха она попросила остановить, поблагодарила, протянула ему подсолнух из своего букета и вышла из машины. Он развернулся и уехал. На широкой федеральной трассе транспорта почти не было.

Она не пошла кружным путём через деревню, а зашагала по полю напрямик. Между вымахавшими в человеческий рост сорняками кое-где пробивались чахлые картофельные кусты. Приблизившись к железнодорожной насыпи, она остановилась. Долго вглядывалась в сторону деревушки. Весь пологий ландшафт отливал мягким охристым цветом. Некоторые деревья уже сбросили листву.

Глубоко вдохнув, она полезла по насыпи вверх. Там, рядом с рельсами, все ещё лежал её велосипед, проржавевший, со школьной сумкой, пристёгнутой к багажнику. Дальше, до самого горизонта, тянулось, как ни в чём не бывало, неубранное рапсовое поле.

Янна-Берта медленно спустилась с насыпи прямо к велосипеду Ули, валявшемуся на откосе. Пластиковый пакет был разорван в клочья. Возможно, животные хотели добраться до еды. На поросшей чертополохом щебневой дорожке она обнаружила покрытого пылью и сплющенного шинами плюшевого мишку. Его густо-коричневый мех поблёк от дождя и солнца.

Янна-Берта подняла над головой букет подсолнухов и медленно ступила с дороги в поле, раздвигая стебли и осторожно прощупывая ногами почву перед собой. Ей пришлось немного поискать, прежде чем она набрела на Ули. Лебеда и дикая ромашка скрыли почти всё, что от него осталось. Запаха уже не было. Ключ от дома так и висел на красном кожаном шнурке. Когда она потянула, то не встретила сопротивления, ей даже не пришлось рвать шнурок. Ключ сам оказался в её руке. Она убрала его и достала из джутовой сумки сапёрную лопатку.

Ей не понадобилось копать большую яму. Когда углубление в земле показалось ей достаточным, она уложила в него успевшие поникнуть подсолнухи, а сверху — убогие останки Ули. Потом взяла мишку и положила рядом. После чего засыпала землёй и плотно притоптала сверху. Несколько раз её одолевали приступы тошноты, но она пересилила их.

Закончив работу, Янна-Берта сложила лопатку и, не оглядываясь, поспешила через рапс обратно, на насыпь, словно спасаясь бегством от наводнения.

Едва отдышавшись, она посмотрела назад, на рапсовое поле. Её следы были практически незаметны, а где находится могила, она и сама не смогла бы теперь определить.

Янна-Берта чувствовала, как у неё дрожат колени. Но сейчас ей уже не надо было собирать всю свою волю. Она легла на спину и долго лежала так, следя, как проплывают над ней облака. Мирные, безвредные облака, пушистые словно вата.

Как, должно быть, прекрасно — лежать там на подсолнухах, среди покоя, темноты и прохлады, не ведая страха.

Шины на её велосипеде спустили, но насос был в рабочем состоянии. Она накачала шины, сняла с багажника школьную сумку и зашвырнула её подальше, даже не открыв. Потом укрепила лопатку на багажнике и стащила велосипед с насыпи вниз. Педали слушались плохо, велосипед скрипел. Но всё-таки она двигалась вперёд.

В деревне не было никаких признаков жизни. На улицах валялась сухая листва вперемешку с песком, нанесённым последними ливнями. Крыса перебежала дорогу. Перед дверью одного из домов лежала собака. От неё остались кожа да кости, и нельзя было понять — умерла она или спала. Добравшись до перекрёстка, Янна-Берта обнаружила в палисаднике, по которому пытался проехать мерседес, выгоревший автобус и свалку автомобильных обломков. Судя по всему, проезжую часть расчищали бульдозером.

Она выехала на федеральную трассу № 62. Миновав несколько домов, она увидела семью, разгружавшую машину. Взрослые носили чемоданы и перевязанные коробки в дом. На верхнем этаже женщина распахнула окно и крикнула:

— Слава богу, всё на месте. Но мышей!..

Вскоре деревня кончилась. Впереди виднелась лишь череда несжатых, заброшенных полей, на обочинах дороги стояли и лежали разбитые автомобили. Из полуоткрытого окна «гольфа» выскочила, едва не угодив Янне-Берте под скрипящие колёса, взъерошенная кошка. На крыше «гольфа» виднелся автобагажник. Рядом с машиной стояло ночное туалетное кресло.

В Байерсхаузен и Нидераулу потихоньку возвращалась жизнь. Янна-Берта увидела женщину, мывшую окна, мужчину, стоявшего на краю поля и рассматривавшего потемневшую, прибитую дождями пшеницу. Старик и мальчик лет двенадцати волокли из хлева мёртвую свинью. Ликвидаторы павшего скота её просто не заметили.

Какая-то собака облаяла Янну-Берту, когда та подкачивала шины. Приходилось всё чаще останавливаться и подкачивать их. За время жарких летних месяцев они сильно растрескались.

Дождь перестал моросить. Из тумана смутно выступил мост. Движение на трассе было умеренным и в основном на юг — грузовики и нагруженные легковушки. Склон у въезда на автобан превратился в настоящее кладбище машин. Стая ворон сидела на останках автомобилей и при приближении Янны-Берты поднялась в воздух.

Она свернула с федеральной трассы на просёлочную дорогу. Здесь начинались окрестности Шлица. Унтервегфурт, Обервегфурт. Вот женщина метёт тротуар, вот двое детей играют в футбол посреди улицы. На крестьянском подворье лежит под трактором мужчина и чем-то стучит по железу. Пахнет варёной капустой.

За Обервегфуртом Янна-Берта остановилась под деревом на обочине — к этому дереву она прислонялась, когда Ули торопливо глотал хлеб с сыром. В то время мама и Кай были ещё живы, да и Йо наверняка тоже. Папа, возможно, уже умер. А бабушка Берта с дедушкой Хансом-Георгом, ничего не подозревая, сидели на террасе на Майорке и пили кофе.

Она нащупала ключ в брючном кармане. Потом снова подкачала шины и покатила дальше. Римбах, Квек… Здесь она часто бродила с родителями и братьями. Пешие прогулки — это хобби папы и деда Ханса-Георга. В этом вопросе они родственные души. Сколько раз по дороге они затевали споры о политике! Но из-за одного белого гриба-красавца могли моментально забыть причину своих споров.

В чьём-то саду, подмяв под себя забор, лежало рухнувшее дерево. Пожилой мужчина обрубал с него сучья. В другом углу сада женщина подбирала падалицу. Она протянула яблоко Янне-Берте и поинтересовалась, куда та держит путь.

— В Шлиц? — спросила она удивлённо. — Одна?

— Мои родители умерли, — сказала Янна-Берта. — Но в Шлице стоит наш дом.

— А кто были твои родители? — спросила женщина и потуже подвязала косынку.

— Майнеке, — ответила Янна-Берта.

— Господи, твоя воля! — вздохнула женщина и пристально посмотрела на Янну-Берту. — Майнеке… Что это за мир такой? Чем мы это заслужили?

— Хватит причитать, Марта, — вступил в разговор старик. — Человечество зарвалось: норовит знать больше и уметь лучше, чем наш Господь Бог. Людям нужен был укорот, вот они его и получили.

— Всё это, слово в слово, ты уже говорил после войны, — заметила женщина.

— Именно, — согласился старик. — Да только её оказалось недостаточно. Её успели позабыть. Это я вам говорил ещё тогда, когда Ральф с Лени полетели на отдых в Марокко — крестьяне, в июне! Это добром не кончится, сказал я, это кощунство. И когда они перестали скот на пастбище выгонять, я то же самое говорил. Такого Господь Бог не потерпит.

— Как же! — недовольно буркнула женщина. — Ты всегда всё знал наперёд. Ты же с нашим Господом Богом в свойстве состоишь.

Затем она снова обратилась к Янне-Берте.

— В Шлице сейчас людей не слишком много, — сказала она. — Мы сами только со вчерашнего дня здесь. Некоторые приезжают, только чтобы посмотреть, как оно выглядит, потом снова уезжают. Коли ты сегодня никого не встретишь, кто о тебе побеспокоится, то приходи на первый случай сюда. А там посмотришь, что дальше.

Янна-Берта поблагодарила, снова села в седло и поехала в сторону Хуцдорфа. А вот и канава, из которой они с Ули тогда пили воду. Она слезла и вымыла руки, ещё грязные от земли. Впереди высился Темпельберг, перед ним речка Шлиц впадала в Фульду. Туман стал рассеиваться. Над лесом показались клочки синего неба.

Прежде тут пасся молодняк. Сейчас в окрестностях Шлица скота больше не было. Имело ли смысл возделывать тут пашни? Можно ли будет употреблять в пищу новые урожаи? Да и не все, кто тут прежде жил, вернутся на старое место. Какое у них будущее? Эти земли обречены на болезни и нищету.

Янна-Берта налегла на педали, хотя ехала уже почти на одних ободах. Она миновала первые дома Хуцдорфа, увидела перед собой городскую гору с силуэтом крепостного вала и башен и подумала о доме на склоне горы. Кто-то её окликнул, кричал вслед. Уж не голос ли это милой продавщицы из мясной лавки?

Но сейчас ей не хотелось останавливаться. Сейчас надо было выдержать главное — возвращение домой, свидание с домом, где её никто не ждал.

Она протряслась мимо последних домов Хуцдорфа, мимо первых домов Шлица, не замечая ничего и никого из тех, кто тут успел появиться, даже солнца, отражавшегося в лужах. Напротив старого вокзала она свернула и, пыхтя, поехала в гору. Но ржавому велосипеду гора оказалась не под силу. Пришлось Янне-Берте спрыгнуть, прислонить его к стене, опоясывающей склон, и дальше идти пешком.

Бунгало семейства Зольтау стояло как ни в чём не бывало. Жалюзи были опущены. На ступеньках перед входом в дом лежала куча обломанных ветром веток, шелестела сухая листва. Цветы герани перед окнами засохли.

Янна-Берта впилась взглядом в другую сторону склона. Там теперь виднелся дом с островерхой крышей, окружённый фруктовыми деревьями и сиренью, дроком и золотарником. Сердце у Янны-Берты забилось чаще — за исключением исчезнувшей великолепной герани бабушки Берты и тут было всё как всегда. Оставалось лишь прыжками одолеть пятьдесят одну ступеньку вверх и позвонить так же громко, как она делала это прежде.

После чего дверь открывалась, в проёме появлялась мама со словами:

— Ну, вот и ты наконец.

Кай подскакивал к ней, чтобы она взяла его на руки и расцеловала, а Ули появлялся с тёркой в перепачканной руке.

— Ещё три картофелины, — объявлял он, — и я готов!

Из открытой гостиной тянуло ароматным дымом папиной трубки.

Янна-Берта замучилась подниматься по ступенькам. На половине подъёма она остановилась и оперлась о каменную балюстраду. Она частенько видела бабушку Берту в такой позе, когда та возвращалась после похода по магазинам. Казалось, сердце у неё колотилось в горле, колени подгибались. Вспомнилось, как она порой вприпрыжку скакала по ступенькам перед бабушкой Бертой и потом кричала ей сверху смеясь:

— А я уже тут!

Тогда бабушка Берта там, внизу, на половине пути, опираясь на балюстраду и подняв голову, откликалась слабым голосом:

— Подожди, вот состаришься, сама тут стоять будешь.

Янна-Берта медленно двинулась вверх. Под балконом лежала куча высохших гераней. Она удивилась. Конечно же, герани не поливали, после того как они с Ули отсюда уехали. Но кто же тогда вытащил кусты из ящиков, если дом стоял пустой? Надежда вспыхнула и начала разгораться, у Янны-Берты перехватило дыхание. А что, если всё это — сплошное недоразумение? Роковое сплетение ложной информации и ошибок? Если папа, и мама, и Кай…

Она вынула из кармана ключ и тихо отперла дверь.

Глава шестнадцатая

Янна-Берта вслушивалась, вытянув шею. Но не уловила ни малейшего шевеленья. Не скрипнула дверь, отделявшая лестничный пролёт от квартиры, не послышался перестук маминых каблуков или топот детских ножек. И пахло отнюдь не папиным трубочным табаком, а застоявшимся воздухом. Снаружи пробивался запах прелой листвы. Янна-Берта села на лестницу и обхватила голову руками.

Но нет, звуки всё-таки были! Кто-то, шаркая, медленно спускался по лестнице с верхнего этажа, оттуда, где квартира дедушки с бабушкой. Шаги деда Ханса-Георга — их ни с чем не спутаешь! Теперь слышно было даже его покашливание.

— Есть там кто? — крикнул он сверху.

Она вскочила, вытащила из джутовой сумки белую пушистую шапку и надела её на голову.

— Это я, — сказала она.

Дед наклонился над перилами. Она узнала его крупное, худое, чисто выбритое лицо с мешками под глазами и седой прядью, которая всё время падала ему на лоб. Видел он уже не очень хорошо. И узнал не сразу. Но когда сообразил, пришёл в неописуемый восторг.

— Боже милостивый! Янна-Берта, ты ли это? — воскликнул он.

Потом спустился на две ступени, повернулся и крикнул:

— Берта, скорее сюда, Янна приехала!

Не успел он спуститься к Янне-Берте, как наверху распахнулась дверь, послышались шаги. И появилась бабушка Берта — сперва её рука на перилах, потом наклонившаяся через них голова. И вот она уже спешит по ступенькам вниз.

— Ах, Янночка, Янночка, — восклицала она, — ты уже приехала! Вот так сюрприз!

Первым до Янны-Берты добрался дедушка Ханс-Георг. Он прижал её к себе и расцеловал. Она незаметно придерживала шапку, которая грозила соскользнуть. Потом бабушка Берта отодвинула его в сторону Янна-Берта не помнила её такой маленькой. Пришлось даже наклониться. Или это она, Янна-Берта, между тем успела вырасти?

— Как же ты исхудала, — сказала бабушка Берта и потрепала её по щеке. — Неудивительно, после всех волнений. Ну, мы тебя быстро откормим.

Янне-Берте казалось, будто всё это во сне. Она медленно поднималась по лестнице, за ней шли бабушка с дедушкой. Бабушка Берта опиралась на дедушку Ханса-Георга. Она так всегда поднималась по лестнице, сколько Янна-Берта себя помнит. А из открытой двери их квартиры струился аромат кофе, как и прежде в это время дня.

— Извини уж, — тяжело переводя дух, сказала бабушка Берта, — мы тут ещё не все убрали. Например, гостевую комнату и дедушкин кабинет. Сегодня только третий день, как мы приехали. Даже не представляешь, какая тут была кругом грязь. Всё покрыто пылью. И такой отвратительный запах в квартире!

— Мы вернулись сюда, в Шлиц, одними из первых, — сказал дедушка Ханс-Георг. — Мы ведь на Майорке узнали, что к первому октября запретную зону № 3 открывают. Тут уж нашему терпению пришёл конец. Мы подгадали с рейсом так, чтобы прямо из аэропорта ехать сюда. Взяли такси — автобусы и железная дорога работают ещё с перебоями. А во Франкфурте сделали остановку у супермаркета и нагрузили полную машину продуктами. Тут ещё не скоро всё наладится, я имею в виду возможность покупать еду и прочее.

— Знаешь, — перебила его бабушка Берта, — Майоркой мы уже сыты по горло. Да и за квартиру волновались.

— Всё несколько выбилось из колеи из-за этой злосчастной истории в Графенрайнфельде, — продолжал дедушка Ханс-Георг с улыбкой. — Не исключено, что и мораль тоже, не так ли? Во всяком случае, мы оба решили, что за своими вещами лучше приглядеть самим, чем надеяться на полицию.

— Я предлагаю, — переменила тему бабушка Берта, — выпить кофе на балконе. Солнце выглянуло. В это время года оно ещё неплохо греет.

— Бабушка даже и пирог уже испекла, — ухмыльнулся дедушка Ханс-Георг.

— Зато он уже выбрался в сад, — добавила бабушка Берта. — Не мог утерпеть. Лестница почти вся заросла. Это надо было видеть! Кустарник совершенно бесцеремонно расползся. А клумбы за домом — это неописуемо!

Пока дедушка Ханс-Георг расставлял стулья и стелил на стол знакомую до боли скатерть, Янна-Берта, стоя у балконных перил, смотрела на мирно лежащий внизу город, освещённый солнцем.

Несколько прохожих, редкие автомобили — вот и всё. Улицы усеяны бурой листвой, которую никто не сметал. Осенние деревья насквозь просвечивают на солнце. Многие уже облетели.

— Тогда, в тот день… — начала она медленно.

— Тс-с! — прервала её бабушка Берта и испуганно вскинула руку, словно защищаясь. — И слышать не желаю. Пожалуйста! Не хочу, чтобы мне об этом напоминали. Будем радоваться, что всё благополучно закончилось.

— Из Франкфуртского аэропорта, — поддержал её дедушка Ханс-Георг, — мы позвонили Хельге. И узнали, что всё в порядке. Всех скоро выпишут.

Янна-Берта сделала глубокий вдох. Посмотрела на бабушку Берту. Та ответила ей такой нежной, такой счастливой улыбкой.

— Да, — сказала Янна-Берта спокойно — и ей самой на минуту показалось, что она не врёт, — у них действительно всё хорошо. Очень хорошо.

— Ну, тогда всё в порядке, — радостно сказал дедушка Ханс-Георг и поудобнее уселся в кресле, стоявшем во главе кофейного столика. — Мы с ними наверняка скоро встретимся. Мальчики, наверное, изрядно подросли. Но, честно говоря, могли бы хоть весточку послать нам на Майорку. Уж не настолько больны, чтобы открытку не написать.

— Ты не учитываешь шок, — мягко возразила ему бабушка Берта. — Тут, наверное, такое творилось…

Она сделала паузу и торопливо добавила:

— Кто же мог знать, что эти атомные реакторы такие опасные?

Дедушка Ханс-Георг собирался ответить, однако Янна-Берта не могла больше сдерживаться.

— Разве папа с мамой вам сто раз об этом не говорили? — она подалась вперёд в ожидании ответа от бабушки.

— Я полагаю… — начал было дедушка Ханс-Георг и многозначительно поднял руку.

— Хватит, Ханс-Георг, — прервала его бабушка Берта, — дай нам спокойно попить кофе. Потом будешь политиканствовать.

Политиканствовать. Янна-Берта хорошо запомнила это слово. Бабушка Берта частенько его употребляла. С несколько пренебрежительным оттенком, как будто речь шла о крайне бесполезном хобби, типа футбола, собирания марок или разгадывания кроссвордов. Это словцо всегда злило родителей.

Наконец и бабушка Берта уселась за стол, заботливо накрытый ею. Сладкий пирог с посыпкой источал волшебный аромат. На столе было всё, даже взбитые сливки — лакомство из добрых старых времён. Ни у Хельги, ни у Альмут не водилось взбитых сливок и пирогов с посыпкой, а кофе они забеливали сухим молоком.

— Садись же, детка, — сказала бабушка Берта. И всё её милое лицо расплылось в улыбке. — Кто бы мог подумать, что сегодня мы будем кофейничать втроём? — Она хихикнула. — Строго говоря, кофе мы пьём всё-таки не втроём. Янночка, как всегда, получит какао. В её возрасте кофе — яд.

Она привстала и налила Янне-Берте в чашку какао. Янна-Берта сидела на краешке стула, готовая в любую секунду вскочить.

— Ну а теперь объясни мне, девочка, почему вы не взяли с собой Коко? — спросил дедушка Ханс-Георг, и Янна-Берта отметила, что ему большого труда стоит говорить без укоризны в голосе. — Мы нашли бедную птицу в клетке околевшей от голода. Хоть бы выпустили её на волю! Как только такое могло случиться?

— Мы его забыли, дедушка, — сказала Янна-Берта.

— Забыли? — воскликнули хором дедушка с бабушкой и с изумлением уставились на внучку.

— Я расплакалась, когда его нашла, — вздохнула бабушка Берта.

Янна-Берта промолчала.

— Ну ладно, — сказал дедушка Ханс-Георг примирительно, — не будем портить этот прекрасный полдень упрёками. Оставим это.

Возникла пауза. Янна-Берта не сводила глаз с цветочков на кофейной скатерти и думала об Ули. Нежно позвякивали кофейные ложечки в изысканных фарфоровых чашках. Над пирогом кружила оса.

— Сними шапку, детка, — сказал дедушка Ханс-Георг.

Янна-Берта покачала головой и взяла кусок пирога.

Она весь день ничего не ела, даже не завтракала. Она жадно откусила, и ей пришло в голову — кусочек старой доброй жизни наверняка заражён. Но она попыталась не думать об этом.

— Шапка, Янночка, шапка, — напомнил дедушка Ханс-Георг. — Ты её так и не сняла.

— Да оставь ты её, — сказала бабушка и обратилась к Янне-Берте: — Ты ведь её наверняка сама связала и очень ею гордишься. Я её тоже нахожу прелестной. Ты тоже, не правда ли, Ханс-Георг?

— Меня смущает цвет, — откликнулся дедушка. — Издали девочку в таком головном уборе можно принять за старую даму с седыми волосами. К тому же она все волосы упрятала под шапку.

Бабушка Берта положила свою руку поверх внучкиной и, упрямо качнув головой, промолвила:

— А мне нравится. И как раз цвет мне кажется очаровательным. А кроме того. — Она снова повернулась к дедушке Хансу-Георгу. — Не забывай, сколько волнений пришлось пережить ребёнку.

— Несомненно! — Дедушка Ханс-Георг шумно отодвинул чашку. — Слишком много волнений. Совершенно ненужных волнений. Немецкая истерия. От нас до Графенрайнфельда девяносто — сто километров, и лишь из-за одного необоснованного опасения срывают с места поголовно всё население. Из-за опасения останавливают фабрики, бросают на произвол судьбы скот и пашни. Мне это просто непонятно. Достаточно было эвакуировать беременных и детей на одну-две недели. Так же, как тогда поступили русские. Это надо им зачесть: после Чернобыля они показали, как справляться с такими проблемами.

Янна-Берта открыла рот. Но бабушка опередила её.

— Послушай, Ханс-Георг, — сказала она. — Говорят, во время ЧП в Графенрайнфельде радиоактивность в девять раз превысила чернобыльскую.

Она подняла чашку, как всегда отставив мизинец, и с наслаждением отпила.

— Нам можно много чего наговорить, — мрачно сказал дедушка Ханс-Георг. — Вспомни только о той истерии, которая тут разразилась после Чернобыля! И если вы меня спросите, то раздувают её сегодня те же самые, кому любой катастрофы мало. Противники атомной энергии, преобразователи мира, весь этот зелёный сброд, желающий вернуть нас обратно в каменный век.

В памяти Янны-Берты снова всплыли каменные фигурки со стеллажа в госпитале. Ей захотелось иметь камни, много мелких камней, удобно ложащихся в руку. Она огляделась. Здесь, на балконе, никаких камней не было. Даже ни единого полешка или хотя бы пресс-папье. Её взгляд остановился на кувшинчике с какао. Она обхватила его обеими руками и подняла.

— Что, горячий, да? — спросила бабушка, ласково улыбаясь. — Да ты пей.

Янна-Берта поставила какао на место. Нет.

— Но ведь в газетах так много писали о погибших, — сказала бабушка Берта дедушке Хансу-Георгу.

— Ты их видела? — ответил он ворчливо. — Ну конечно, на самой атомной электростанции и вокруг… Плюс транспортный коллапс…

— Пишут, что их было восемнадцать тысяч, — не унималась бабушка.

Дедушка Ханс-Георг недовольно отмахнулся.

— Вот я вам сейчас объясню, в чем тут проблема, — вещал он, словно перед многочисленной аудиторией. — А проблема в том, чтобы к таким инцидентам не допускать прессу. Тогда бы до подобной истерии вообще дело не дошло, и мы были бы защищены от вселенского трезвона и непомерного раздувания происшедшего. Сегодня слишком уж всё открыто. На что какой-нибудь Лизочке Мюллер знать об устройстве атомного реактора, о ремах и беккерелях? Она всё равно ничего в этом не поймёт. Зачем всему миру знать о количестве наших жертв? Небылицы про эту якобы катастрофу лишь наносят ненужный вред престижу нашей страны за рубежом. Я одно только добавлю: имелись и в нашей стране политики, которые с этой ситуацией справились бы таким образом, чтобы здесь, в Шлице, этот инцидент прошёл бы вообще незамеченным. И ни один журналист не мог бы что-то пронюхать…

Бабушка Берта согласно кивнула.

Янна-Берта сняла шапку и заговорила.

Примечания

1

Книга написана в годы разделения Германии на Федеративную Республику Германия (ФРГ) и Германскую Демократическую Республику (ГДР). Берлин был столицей ГДР, но в нём был выделен сектор, принадлежавший ФРГ. — Примеч. ред.

2

Т. е. гражданскую службу, альтернативную воинской. — Примеч. пер.

3

Тюннес — имя одного из персонажей кёльнского кукольного театра XVIII–XIX вв. (Тюннес и Шёль), героев многочисленных историй и анекдотов, отождествляемых с типичными жителями Кёльна. — Примеч. ред.

4

До 1992 года Чехия и Словакия были единым государством — Чехословакией, или Чехословацкой Социалистической Республикой (ЧССР). — Примеч. ред.

5

Лилофея — героиня народной песни. — Примеч. пер.

6

Озеро в центре Гамбурга. — Примеч. пер.

7

Обряд введения подростков в церковное сообщество. — Примеч. пер.

Content

Гудрун Паузеванг
Облако

Несколько слов от редакции

Сейчас мы уже не можем сказать, что мы ничего не знали

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Примечания