Котенко Олег Николаевич

Багровый туман

Олег Николаевич Котенко

Багровый туман

Мне пришло одно желанье,

Я одну задумал думу,

Быть готовым к песнопенью

И скорее начать слово…

Калевала, Руна Первая

ОТ АВТОРА

Эта книга — размышление.

В последнее время многие говорят о конце света. Моментально вспоминаются предсказания и прогнозы — от Нострадамуса до, порой, выдуманных прорицателей. Каждый даже самый незначительный катаклизм воспринимается как начало Армагеддона.

Но вот интересно — из человеческого сознания до сих пор не стерлась идея о том, что их Земля является центром Вселенной! И это спустя многие века научного и, в принципе, духовного прогресса. Люди все так же боятся, что на их головы могут обрушиться небеса.

Никто не способен — или не желает — поверить, что он и есть Вселенная.

И вот — три жизни…

Мы порой и робки, и завистливы,

И опасны своей суетой.

Удостой меня встречи с Немыслимым,

Не затронутым общей мечтой!

Удостой меня встречи с неведомым,

Приведи на скрещенье дорог,

Чтоб ни бедами и ни победами

Оправдаться я больше не мог!

Кто-то тратит всю жизнь, все возможности

На решенье задачи простой.

Удостой меня высшею Сложностью…

Может быть, я пойму. Удостой!

Лев Куклин

ВСТУПЛЕНИЕ

ДОТРОНЬСЯ ДО НЕБА

Вот странно — бывает, опустится ночь, а ты стоишь и смотришь, как постепенно, одна за одной разгораются звезды. Чарующая магия, высшая мудрость — та самая красота, которая призвана спасти мир.

А ты стоишь и смотришь — безучастный, привороженный серебряной улыбкой. И не знаешь сам: человек ли ты или еще один зверь. Только в этот миг понимаешь, насколько ты ничтожен — и отходит все, что еще несколько часов назад казалось непостижимо важным.

Пусть — пусть будут войны, это всего лишь склоки, драка в стае за кусок мяса. Пусть — пусть человечество губит само себя, это будет ему уроком, если Звезды примут решение…

Звезды — вот наши Отцы и Матери, вот наши Хозяева и Надсмотрщики.

И красота — она может спасти мир, только не видит никто.

То, чего ждут поколениями, проходит мимо, с легкой улыбкой оглядывается на детишек, треплет их рукой по льняной макушке. И уходит…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ДОРОГА НАЧИНАЕТСЯ ЗДЕСЬ

Мой путь пролегал вне их мира…

Ф. Кафка

Чудесное время — ночь!

Бархатно-черная высь, наполненная мерцанием звезд. Где-то там, среди серебряных колокольчиков, наверное, родился первый человек. Каким он был? Наверное, глупым. Скорее всего, он не умел разговаривать — потому что не было с кем. И человек был нем. Но зато он был чист. Потому что не умел плюнуть в душу. Человек был слаб — но он был чист. Потому что не умел облить грязью. Человек был наивен — но он был чист. Потому что не умел солгать.

Волне, наверное, приснился плохой сон — ни с того, ни с сего она выплеснулась на берег, пробралась в туфель. Там ей будет теплее и спокойнее. Волна осталась досыпать ночь у меня в туфле, а море вернулось в свою постель. Нет, в мой туфель ему точно не уместиться.

Вода была теплой. Такой теплой она бывает только ночью ведь ночью даже море успокаивается и засыпает, сворачивается калачиком, зарывается поглубже в пушистую перину. Я разделся, сложил одежду на песке, ступил в прозрачную воду. Ну, волна, я впустил тебя в туфель, теперь ты впусти меня.

Волна не противилась.

Как приятно нырнуть в такую воду — с которой ты в согласии! Это уже не та перебаламученная жижа, в которую превращают море днем. Это действительно Колыбель. Я готов поверить, что первый Человек вышел из моря — вот почему он был чист в своей первозданности.

Наполнив легкие воздухом, я нырнул — там, в черной глубине, блестели крохотные серебряные точки. Наверное, отражения небесных звезд. А вот огромный тусклый шар — это, должно быть, Луна. Странная Луна. Будто вся дымкой окутана, будто уже тысячу лет лежит на дне, а ночное небесное светило всего лишь ее отражение.

Тусклый шар дрожал в паутине бурых водорослей. Я протянул руку, с силой выпрямил ноги — и моя ладонь пробила поверхность воды. Надо мной сияло ночное небо.

Еще несколько секунд лунный диск хранил на себе тонкие линии — черты чьего-то лица. Потом они рассыпались.

А я сидел на остывших скалах, смотрел, как волнуется море, потревоженное дурным сновидением. Смотрел, как плывут по небу прозрачные облака. И слушал тишину.

Утро наступило неожиданно. Наверное, я уснул, хотя никогда раньше мне не удавалось заснуть с открытыми глазами. Но еще мгновение назад я видел усыпанную звездами бесконечность, а вот уже горизонт наливается светом и заполняется розовой краской.

И встает Солнце.

Наверное, первое Солнце тоже родилось среди звезд, там же, где и Человек. Значит, мы родственники! Эй, Солнце, к то ты брат? сестра? Ну же, ответь!

* * *

— Влад!

Нет, Марина попросту не может быть серьезной — ее лицо никогда не оставляет шутливо-беспечное выражение, а серьезность она деланная.

— Что?

И взгляд ее серых глаз не способен обретать твердость. Дар?

— Ты где был?

— Я… так, гулял.

— Что за прогулки среди ночи? Ну сколько раз просить? Сколько раз говорить? Я же волнуюсь, как ты не поймешь? Что мне думать — ночью просыпаюсь, а тебя нет! Что мне думать?

В этот момент я ощущал себя эгоистом, себялюбцем. Просьба прощения вертелась в мозгу, но почему-то не могла найти выражения. Вот так всегда — и потом Марина скажет, что ни разу в жизни не слышала от меня простейшего «извини». Прости, Марина! Прости мне мою эгоистичность! Прости мне мою глупость, мое ребячество — что угодно, только прости!

Ты говоришь, я дурак. Ты права — да, я дурак, потому что верю в сказку. Да, я глупец, потому что разговариваю с морем и скалами, с деревьями, Солнцем и Луной. Да, я идиот, потому что тешусь иллюзиями. Только прости мне мою молчаливость.

Ты бросаешь упреки. Да, каждый из них справедлив. И я не отрицаю этого — да, я впадаю в детство, да, в моей голове туман да, да, да! Сто, тысячу раз — да! Только не плачь и прости меня…

Но почему бы и тебе не окунуться в этот чарующий мир где Звезды, где Море, где Солнце, где Жизнь; и все это живое, все это дышит и поет, и хочет говорить с тобой? Почему бы нам вместе не бежать босиком по росистым лугами, раскинувшимся среди Звезд? Почему бы нам — тебе и мне — не кружиться в хороводе, оплетая руками далекие светила? Ведь они такие теплые — Звезды! Они вовсе не холодные; они рождаются, растут и умирают — надо только видеть. И это величайшее торжество — рождение новой Звезды, и, наверное, так же когда-то родился Человек. И вся Вселенная ликовала, и бесконечные галактики кружились в замысловатом танце, и космические ветры трепали светлые кудри новорожденного.

Почему ты не хочешь видеть этого?

Наверное, тебе мешают слезы.

— Прости…

— Влад, ну почему, почему ты такой… несмышленыш?

Слава Богам, она улыбнулась! Она улыбнулась — и слезы тотчас же обернулись драгоценными жемчужинами!

— Рядом с тобой я — наивный ребенок. Прости…

* * *

День как всегда пролетел быстро.

День был полон зноя, забот — и ожидания ночи, когда я вновь смогу сойти к морю.

Солнце, наконец, опустилось к горизонту; на востоке замерцали первые звезды. Я сел у окна — смотреть, как солнечный диск погружается в море. И рядом села Марина.

— Сегодня опять пойдешь?.. — спросила она и мне не понравился тон ее голоса. Не могу объяснить, он был просто другим, необычным.

— Да.

— А можно мне с тобой?

Этого я не ожидал. Чего угодно, только не этого. Мариночка, неужели ты говоришь серьезно!? Или, может быть, я сплю?

— Конечно! Пойдем скорее — я покажу тебе НАСТОЯЩИЙ закат. То, что ты видишь из окна — это все равно, что смотреть на радугу в солнцезащитных очках. Пойдем, надо только попросить и ты увидишь всю яркость мира!

Мы встали на краю обрыва — именно обрыва, пологий участок, где можно сойти, находится за пляжем. Уже разошлись отдыхающие, уже успокоились волны. Только легкий прибой лизал прибрежный песок и камни.

Солнце, наполовину зашедшее за горизонт, отбрасывало на водной глади длинную ребристую полосу. Иногда поздняя чайка, взмахнув острым крылом, садилась на воду — и тогда красная дорожка кривилась и колыхалась.

Ветер.

Несущий терпкую соленую свежесть — такая витает в воздухе только вечером. Утро — море и земля просыпаются: глубокий шумный вдох, потом дыхание выравнивается. Я называю это «утренний ветер» или «дневной ветер». Вечером же море дышит спокойно, вдохи неглубокие, поэтому только легкий ветерок носится над берегом.

Сейчас не нужны слова, они только мешают. Не дают ветру пройти сквозь тебя, не дают душе отделиться от тела и погрузиться в темную воду, взлететь к небесам, любоваться звездами. Что только ни пожелаешь, все твое. Теперь, Марина, все это — твое! Никто никогда не делал тебе таких подарков. Это дороже всего золота мира, дороже всего, что способен придумать человек. Нужно только понять…

Мы спустились на берег, сели на песок, прислонившись к еще теплому валуну. Уже стемнело и отражение звездного неба упало на воду. Вот и соединились небо и земля — только внизу оно было окутано прозрачной дымкой.

Нет, не нужно говорить! Мысли парят вокруг нас — ты когда-нибудь видела северное сияние?

Использовать собственное тело для того, чтобы слушать, видеть и говорить — это грубо и примитивно. Ты пойми, Марина зачем? Зачем? Ведь мир становится гораздо красочнее, если воспринимать его своей сущностью. Зачем же ограничивать себя ужасающе узкими рамками?

Ты только посмотри на это небо, на это море! Что ты видишь? Мерцающие точки на черном фоне? Воду? Вот именно. Ты видишь воду, ты везде видишь воду — и все видят только воду, к сожалению. А посмотри на эти скалы. Камень? Чешуйчатые корни деревьев? Пожухлая трава? Да…

«Грустно, что мы в нашей слепоте собираем шипы вместо цветов…»[1]

А теперь закрой глаза. Прислушайся к своим ощущениям. Скалы, море, небо — видишь, и сияющие шары, и призрачные фигуры. А вот — звезды, слышишь их голоса? Вон, переливается белым и желтым. Она радуется, скоро у нее родится сын. И она уже придумала ему имя но назовет его позже. А вон, далекая, темно-красная. Она устала, скоро она умрет, но боли нет. Наверное, даже звезды устают от жизни.

Давай, Марина, пойдем — все в наших руках, все в нашей власти. Мы помчимся по лугам, полетим над лесами, над туманами. Хочешь, мы войдем в самое сердце Земли? Там тоже кипит жизнь.

Там живут камни. Вполне серьезно — кто сказал, что камень не способен двигаться и мыслить? У некоторых народов существует поверье: после смерти душа неправедного человека вселяется в камень, чтобы каждый, проходя мимо, мог пнуть его ногой — таково его наказание. Может быть, это и есть Ад — он здесь, мы живем в нем, мы — Дьяволы?

А хочешь, мы вообще покинем этот мир? Мы пойдем туда, где живут духи, бестелесные создания. Хочешь? Я был там однажды это удивительно! Пожалуй, нет ничего более странного, чем тот Тонкий Мир. Мысли там обретают форму, чувства — цвет, эмоции звук.

Все, что хочешь…

Все, что хочешь…

Пусть эхо Тонкого и Грубого миров вечно повторяет мои слова: «Все, что хочешь…»

Свет звезд побледнел; черный бархат небес сменился на перламутровый шелк. Вот и пролетела ночь, вот и вновь встает над горизонтом Солнце.

Марина выдохнула и открыла глаза. В них сияло счастье.

— Это был сон, да? — она поводила рукой по холодному песку.

Но что-то черное шевельнулось у меня в сердце солнечный диск был окутан клочьями багрового тумана.

* * *

Туман, туман… Откуда-то из глубины плывут плотные клубы, попеременно меняя цвет с темно-оранжевого на бардовый или пурпурный. Туман… Плывет туман — и несет с собой волны шепота. Или это просто шелест ветра? Ведь слов не разобрать и не уловить интонаций… Туман — будто облака в летний полдень, наползает…

Темно? Не знаю, не могу понять. Вижу только пустоту да тянущийся туман, полный чуть слышного шепота — на ветер это все же не очень похоже.

Ослепительная вспышка — почему-то сознание вернулось в тело неожиданно. Такого раньше никогда не было… Впрочем, нет, было. Но было давно и тогда я еще не мог контролировать свою внутреннюю сущность — ведь сейчас у меня есть опыт. Тогда, почему?..

Ну-ка, еще раз…

Несколько мгновений темноты, именно темноты как мы ее знаем. Потом — открываются глаза. Вокруг моего тела плавают фиолетовые круги…

И снова пустота.

Да, темнота расступается, я вижу контуры — не знаю чего, но оно очень большое. Громадное. Стена, черная стена с рельефным рисунком и в ней — круглое отверстие. Но оттуда веет холодом, я не могу приблизиться. Вижу только туман, клубящийся там, в глубине…

Назад… назад…

Солнце ярко, будто и не было никакого тумана, не было багровых пятен на нем. Но ведь он был — и пришел он оттуда, из глубин. Всего, что приходит из глубин, нужно опасаться…

Удивительно — лицо человека показывает все мысли и чувства! Глаза Марины до сих пор таят в себе искру удивления. Наверное, ночное путешествие было для нее подобием урагана для ветхого бунгало. Ничего… Погоди, сядет Солнце, разгорятся на небе звезды — и мы снова уйдем туда, где чистая вода и синее небо.

— Послушай, Влад, так нельзя.

— Что? — не понял я; оторвавшись от наполовину исписанного листка, я поднял голову — и увидел ее лицо. Глаза Марины были серыми.

— Это… Так нельзя, понимаешь? Так не бывает.

— Бывает.

— Нет! Ты что-то подсыпал мне в еду, да? Что, Влад?

— Что за глупости?

— Слава! — она впервые назвала меня так! — Скажи, зачем ты это сделал?

— Что сделал?

— Ничего…

Она упала в кресло и закрыла лицо руками. Сквозь сжатые пальцы проступили слезы…

Почему? Почему ты не веришь даже после того, как сама увидела все это — увидела мой мир?

«Грустно, что в нашей слепоте мы собираем шипы вместо цветов…»

Но ничего, я докажу тебе — я покажу, что все это правда.

Два зеркала — друг против друга — и две свечи по бокам. Чуть-чуть наклонить одно из зеркал и вот он — бесконечный зеркальный коридор, освещенный огнями свечей.

Сядь рядом, вот так, просто сядь и расслабься. Смотри туда, где в серой дымке утопает противоположный конец коридора. Просто смотри…

Будто магнитом тянет — хочется пойти мимо огромных костров, но что-то внутри меня кричит: «Нет!» Ангел-хранитель? Внутренний голос? Может быть, какие-то древние инстинкты, приглушенные корнями цивилизации?

Хм, почему инстинкты? Разве наши предки не были дикими? Я имею в виду прародителей человеческого рода. Разве они не были полуразумными животными — ведь только животные руководствуются инстинктами? Но голос звучит явственно и настойчиво. А утопающий в свете свечей коридор зовет и манит…

Истина — там!

Нет! Стой, ты не сможешь вернуться!

Я знаю, там — истина, там — источник красного тумана, там там рождаются звезды… В зеркальном коридоре!

Нет! Подумай о ней — ее душа уже блуждает среди отражений, ты уже толкнул ее к яме; хочешь пойти следом?

Марина? Тебя нет здесь… В каких неведомых далях?.. Почему так легко думать о тебе? Почему?.. Почему?.. Там, в конце зеркального коридора, я найду тебя — и мы вместе вернемся, и вместе будет парить над морем… Я дурак! Зачем я позвал тебя с собой? Людям не нужно знать то, чего они не могут понять — ты не смогла.

Пусть никогда не гаснут свечи…

Пещера — целиком из горного хрусталя; свет далекой свечи никогда не погаснет здесь, он вечно будет скакать от стены к стене. Черт, идеальная ловушка — у нее просто нет выхода! У нее тысяча дверей, но нет ни одного выхода. Все они ведут внутрь, а изнутри они просто отражение противоположной стены. Куда ни глянь — везде только бесконечный зеркальный коридор…

Учитель?

Я слышу голос, называющий меня по имени, и почему-то уверен, что это — Учитель.

Но разве у меня когда-нибудь был учитель? Учителя в школе, преподаватели в институте — вот и все мои наставники. Он — старик или просто выглядит как старик, возможно, это стереотип — мудрый человек обязательно должен быть стариком. У него лысая голова и короткая бородка, он небольшого роста, вечно кутается в коричневое покрывало. Он когда-нибудь разговаривал со мной? Кажется, я просто знал, что он от меня хочет.

Вот он, стоит передо мной, на его плечах все то же ветхое покрывало. Только морщин на лице прибавилось. Учитель, вы ли это? Да, это он.

Пунцовые хвосты ползут по хрустальным стенам. Сначала почти прозрачные, они постепенно наливаются краской. Опять шепот оказывается, стены пещеры могут отражать и звук, не только свет. И даже мысли не в силах пробиться сквозь этот покров.

Учитель, зачем вы здесь?

Это было 237 лет назад, в горах Тибета. Там, среди снежных шапок и кристально-чистых ручьев, я познавал истину бытия и мой Учитель помогал мне — вел по узким тропам над пропастью.

«Мудрость — в тебе, позволь ей проснуться», — говорил он.

«Как?»

«Спроси у нее».

Учитель часто улыбался — он считал меня ребенком и несмотря на все мои старания я не смог разубедить его. «Я не ребенок!» — кричал я. Помнится, даже горы тихонько смеялись и забывали послать эхо. «Может быть, — отвечал Учитель, — может быть, внешне ты не ребенок, но внутри ты еще младенец».

И вот — Учитель здесь и я здесь, в зеркальной западне. Где-то, в такой же ловушке, бьется самый дорогой мне и самый любимый человек. По моей вине… Наверное, даже спустя две сотни лет я остался младенцем.

Учитель улыбнулся.

Следующие несколько секунд я был лишен способности видеть: из-за яркого света, залившего все вокруг. А потом — комната, окно, два зеркала и две свечи. Судорожным движением руки я опрокинул зеркала. Марина! Слава небесам, все обошлось.

Учитель, как я могу отблагодарить вас?..

* * *

Наверное, с севера наползает осень. Уже и воздух прозрачнее, и небо глубже. Да и по календарю — конец сентября. Ушло лето, закончился бархатный сезон.

Дивная пора — осень, как на юге, так и на севере. Какая-то легкая светлая грусть ощущается в самой природе — все замирает в ожидании следующего пробуждения.

«We are nothing but autumn leaf swirling in the circles of time…»[2]

И мы подобно седым осенним листкам — пожелтевшим письмам от отца к матери — кружимся в водоворотах времени…

В раннем возрасте не замечаешь хода времени — оно течет медленно, растягивается до бесконечности, и год кажется вечностью. Но проходит время — и осень начинает приходить все чаще, все чаще опадает листва, и все дольше и холоднее становятся зимы.

Волна — нет, ты уже не та волна, ты не беззаботный и задорный гребешок, ты не плавный перекат. Ты выросла. Жаль… Жаль, что нет в мире ничего вечного — даже волны и те седеют. Помнишь ту ночь, что ты спала у меня в ботинке? Помнишь, как ты ласкала мои ладони? Ты помнишь, я знаю… Ты помнишь ту звезду — молоденькую, совсем еще несмышленую звездочку, что упала в тебя. Ты не погасила ее, волна, слышишь, ты не погасила ее. Гордись этим.

Солнце клонилось к горизонту. Оно тоже выросло и даже успело постареть — если присмотреться, можно увидеть на яблочнокрасном лице морщинки. И глаза твои, Солнце, стали такие добрые… Только почему иногда в них дрожит слеза?

Марина ушла. Она сказала, что больше не сможет терпеть мои выходки и ушла. Слова ее были тяжелы, они падали будто старинные литые колокола с верхушек колоколен — и раскалывались на сотню острых осколков. Осколки — самое страшное, раз впившись в душу они уже не оставят тебя.

В тот день мои волосы впервые тронула седина.

И все чаще в моих снах меня преследует тяжелый багровый туман.

Каждая ночь — кошмар. Меня душит страх, наваливается тяжесть непонятной вины — за что? Тупые оскалы, обломанные клыки, смрадное дыхание, голоса — и непременно багровый туман. Он в каждом из моих кошмаров. Иногда он стелется по земле, иногда обретает форму сходную с человеческим телом. И тогда у него появляются глаза клянусь, нет в мире ничего более ужасного! Наверное, туман олицетворяет собой все зло и ненависть, накопленную человечеством за тысячи лет существования. Я знаю, туман полностью реален, он действительно существует. И ничто, ничто не может обладать ТАКИМ взглядом, только Абсолютное Зло.

Глубоко внутри себя я ищу святость,

Я бегу сквозь мои видения, но выхода нет,

И я тащу себя сквозь бесконечность…[3]

Может быть, рассудок оставляет меня? Может быть, мое сознание осталось там, среди звезд или — что еще хуже — в хрустальной ловушке и только крохотная его частичка вернулась в положенное место? Но почему?

Учитель, мне так нужна ваша помощь!

И зачем вы напомнили о себе спустя двести лет? Если бы тогда вы не помогли мне, я бы вырвался — пусть сумасшедшим, пусть психом. Но мне не от кого было бы ждать помощи, и от этого страдания были бы не такими жестокими.

Помогите мне!

Если ваш дух до сих пор жив, если вы до сих пор живы отзовитесь! Горы многократно усилят ваш голос и донесут его куда угодно, я смогу услышать, но без вашей помощи мне не обойтись…

Мне снова нужен ответ. Однажды я уже задал вопрос, но прошло два века, прежде чем я нашел на него ответ. Теперь же я не могу ждать. Похоже, разум действительно оставляет меня — жестокий страх овладевает душой. Хуже всего то, что я не могу понять, чего боюсь.

Страх одно из древнейших чувств, он сопутствует человеку с начальных стадий развития, как и любому другому зверю. Наверное, только влечение к противоположному полу может соревноваться со страхом. Страх перед всем: за жизнь, за здоровье — за что угодно. Страх перед сильнейшим, перед неизвестностью…

Боже, как я устал… Дай мне хоть немного отдыха, и, клянусь, я поверю в твое существование. Хотя, сколько раз я возносился к высшим сферам Мироздания — и там не было никакого Бога. Духи — да, эгрегоры — да, но не более.

Может быть, это кара за посягательство на святыню? Я, в принципе, человек и тело мое смертно и даже то, что в прошлой жизни я был учеником тибетского старца не дает мне право проникать в тайны Вселенной. Потому что знай каждый те сокровенные секреты — человечество превратилось бы в скопище божков.

Я устал…

Туман. Коричневато-красного цвета он колышется над каменным полом подземелья. Подземелье замковое — на стенах я вижу потемневшие от времени щиты и мечи с булавами. Белесая плесень окутывает потолок тоже выложенный камнями. Туман сочится из щелей, льется по истертым многими сотнями ног ступеням, чтобы скопиться вокруг меня и дышать горьким холодом.

Неожиданно вспыхивают факелы и в их свете туман приобретает желтый оттенок. Или, пожалуй, даже оранжевый. Смрад — это от коптящих факелов, туман не имеет запаха, я давно это заметил. Какие-то силуэты мечутся в красной дымке и вдруг — взгляд! Большие выразительные глаза. Мне почему-то кажется… Марина?.. Это ее глаза! Да, то самое шутливо-печальное выражение, те же вечные искорки в глазах… Это она. Это ты. Что тебе нужно от меня? Что я должен прочесть в твоих глазах? Укор? Предостережение?

А не пойти бы тебе прочь? Что, неприятно? Прочь, говорю! Ты такая же, как и все остальные — все, все вы тупые, ограниченные ублюдки!..

Багровый язык, взметнувшись, тянется к моему горлу…

Что я говорю?! Нет, нет, Марина, подожди! Прости… Я несу чушь, я не знаю, что говорю. Это не мои слова — нет, я не оправдываюсь. Марина, дорогая, любимая, зачем ты ушла? Видишь, без тебя я схожу с ума.

Нет! Не смотри на меня! Я не могу больше выдерживать твой взгляд!

Ублюдки! Выродки! Скоты! Вы не способны понять ничего выше каменного топора! Вы — звери!

«А ты разве не такой же зверь, как мы? Кто говорил о том, что человек — еще одно животное? Разве в тебе не живет инстинкт хищника? Разве не хочешь ты отведать чужой жизни — почувствовать, как она становится твоей?»

Нет! Я не зверь, я человек — я смог вознестись, а вы до сих пор ползаете в грязи.

«Вознестись? Сумасбродные галлюцинации ты принимаешь за высшую благодать — да, ты не зверь, звери не сходят с ума… Такие, как ты — та самая грязь, в которой мы вынуждены ползать. Созданная вами жизнь вынуждает нас к этому. И мы пресмыкаемся перед вами, потому что в любой момент чье-нибудь воспаленное воображение может объявить нас чужими.

Говорят, вас, людей, создали по образу и подобию божьему. Разве это не попытка самооправдания? Видя собственную беспомощность, вы уповаете на волю Всевышнего. Да, вы не звери, звери не настолько глупы…

Вы, заковывали нас в колодки, заставляли работать в рудниках, хлестали плетьми, жгли на кострах, расстреливали — с самого начала истории вы пытались придушить Сознание и вам это почти удалось. Радуйся, человек, ты стал подобным богу — ты даже разум сумел загнать в клетку!»

Замолчите…

Градины холодного пота катятся по лбу, с гулким стуком падают на мокрую подушку. Скрип древесных ветвей на ветру отдается у меня в голове раскатами грома.

Песчаная сухость забралась в горло, я с трудом сглатываю, встаю. Кружится голова… И нет никакого тумана, нет багровых красок под ногами, нет глаз. Ничего нет, только комната, кровать и стакан воды на тумбочке. И Марины тоже нет…

* * *

Осень — ты тоже постарела, ты уже не тот золотистый листок, что гостеприимно лег мне на ладонь. И не пожухлая травинка, которой уже все равно — наступят на нее или нет. Старушка Осень… Не прячь лицо за тучами. Твои слезы так холодны… Из каких же древних веков приходит этот дождь? Не хочешь отвечать? И не надо… Я и так слишком много узнал на своем веку.

Знания должны приходить постепенно. Пройдет много тысяч жизней, прежде чем человек поймет, что он Человек. Сколько жизней прожил я?

Учитель, кем я был раньше? Человеком? Деревом? Камнем?

Ангелом или демоном?

Может быть, я был богом?

А, может быть, я был вами, Учитель?

Вот, сейчас вы снова скажете, что моя дерзость переходит все границы, но я уже не мальчишка. Седина укрыла не только мою голову, но и душу тоже. Вам знакомо это чувство — когда седеет душа? Наверное, нет, вы ведь вечно молоды. Наверное, одной жизни слишком мало, чтобы научиться жить. И вы ничему не научили меня ничему из того, чего хотели.

«Осеннее утро шутя разметало

Все то, что душило нас пыльною ночью…»[4]

Наверное, человек не так уж совершенен, как ему кажется. Оглянись вокруг — как полон мир! И все в нем движется, все в нем живет. Все восходит и нисходит по своей лестнице — у каждого своя, одна ведет на небеса, другая в могилу. Человек — низшая ступень эволюции! Да, человек рождает человека, и это всего лишь начало пути! Рождаемся — чтобы следовать за своей звездой и самим стать светилом.

…Духота, влага и духота вперемешку с испарениями, сочным ароматом цветов. Джунгли. С огромных листьев капает вода — или какая другая жидкость, не знаю. Под ногами проседает слой полуразложившихся листьев.

Духота — и страх!

Я — жертва!

Где мой охотник, кто следует за мной с винтовкой? Что ему нужно — шкура, как доказательство храбрости, или ожерелье из зубов на шею? Или ему нужны деньги? Кто охотник? Почему я не вижу его и не слышу его запаха?

Лес, он здесь?

Да.

Кто он? Он человек?

Да.

Зачем я ему?

Глупый вопрос, чтобы убить тебя.

Зачем?

Потому что он человек. Он думает, что он сильнее, но в сердце его живет страх. Он боится тебя, ведь ты хищник. Ты зверь?

Да…

Тогда пойди и убей его прежде, чем он убьет тебя. Или убегай только убежав раз, никогда больше не избавишься от погони. Ты убьешь его?

Да…

Тебе нужна помощь?

Да… нужна…

…Бледное тело, укрытое кусками ткани желтовато-зеленого цвета. Оно барахтается среди липких лиан, окутавших его с ног до головы. Оно издает звуки — странные, не похожие на нормальные голоса. Пытается освободиться, но ветви опутывают его еще плотнее.

Длинный предмет лежит среди корней…

Опасность! Чуждый, резкий, очень холодный запах смертельной опасности исходит от этого предмета.

«Вот этой штукой он убьет тебя, если ты не поторопишься! Быстрее, он режет и рвет меня, мне больно…»

Хоть он человек, но все равно зверь — ТАКОЙ крик может испустить только животное…

…Клочья багрового тумана закрывают небо; тупая боль бьется в груди; надменное выражение на лице человека — это неправда! Я убил его!..

Учитель, я был тигром!

Холодный горный ветер способен пробиться сквозь кожу и плоть какая уж тут одежда? Странно, как стены хибарки Учителя выдерживают его напор — ведь по ночам ветер так страшно завывает в ущельях! Учитель говорит, что я боюсь, потому что не вступил с горами в согласие. И поэтому мне нужно спать на улице — горы увидят, что я не прячусь от них и оставят меня в покое. Но мне как-то не верится, что ветер дует только для меня. Просто в домике нет место для еще одного человека…

Однажды ночью ветер утих. От неожиданности я проснулся, ощутив что-то странное, открыл глаза. Все вокруг было залито лунным светом. Тогда Луна впервые улыбнулась мне.

А Учитель стоял в дверях своего домика и смотрел на меня удивленного до глубины души.

«Вот, где начинается дорога, — сказал он, — тебе еще повезло, что ты начал ее в такой близости к небесам…»

«Учитель, я не помню, как оборвалась ТА моя жизнь…»

«А ты хочешь вспомнить?»

«Хочу».

«Зачем? Жизнь ушла ее не вернуть, зачем к ней возвращаться? У тебя впереди еще немало периодов, думай о них…»

«Я хочу!»

«Мальчишка! Ну, хорошо…»

Учитель послал меня в какое-то дальнее ущелье, я должен был принести ему каких-то цветов для благовоний. Я искал их два дня и, наконец, нашел. На невысоком холмике росла целая шапка. Я потянулся, но камень под моей ногой оказался непрочным…

Пропасть оказалась ужасающе глубокой. Тысячу раз я умирал и рождался, секунды растянулись на целые столетия. Но это было только начало. Острые, как бритвы, камни впились в мое тело. Боль волнами хлестала по лицу.

Темные ручейки устремились по камням…

Багровый туман! Тогда я тоже видел его! Еще в воздухе красные его клочья плавали вокруг меня. А потом там, наверху, на краю обрыва, я увидел Учителя… Вы все видели и не помогли мне!

* * *

Сорвал с календаря последний листок октября, и показалось облетевшее дерево со скамеечкой под ним — и надпись «1 ноября» с перечислением лунных фаз, времени рассвета и заката. Два месяца осталось до конца года. Правду говорили наши предки, Солнце и впрямь умирает, а потом рождается вновь. Где оно сейчас, Солнце-то? Спит? Больше двух недель не видно, не показывается из-за туч. Видно, разлюбило оно меня. А, солнышко ясное, свет в окошке?

Сегодня получил письмо от Марины: «Прости, все еще люблю, но…» Вечное Но! Всегда это Но — будто бревно поперек дороги. Она уже во Владивостоке… Далеко забралась. Живет у какого-то друга, таких «одноклассников» у каждого — не счесть. Можно подумать, полстраны в одном классе учились. Ну конечно, тут тебе и утешения: «Да какой он тебе муж — чокнутый ведь?» А ты, чучело, небось так и ждешь, как бы это чужие жены от мужей сбегали!

Хотя, я сам виноват — преподнес, не подготовив.

На улицу, к морю…

Да, тоскливое зрелище — море поздней осенью. Уже ничего не осталось от той сиреневой глади с зелеными разводами. Так, серая масса…

Зато холод ветра освежил, проветрил застоявшиеся мозги. Сдул пыль, так сказать. А пыли, наверное, порядочно накопилось от долгих раздумий.

В мыслях постоянно возвращаюсь то в горы, то в сны. Только высшие сферы почему-то не грезятся. Может, хватит? Хватит летать? Странно… я уже и не представляю себе жизни без этих полетов — что они? Полет мысли или материализовавшиеся фантазии? Бред? Галлюцинации?

Темнеет… Стоп! Как темнеет — утро ведь! А, черт, стою на самом краю обрыва, наверное, голова закружилась. Но ведь никогда раньше… я не…

Я спустился, подошел к кромке прибоя. Волны с силой бьют в мокрый песок; осколки раковин, щепки, рыбешки — чего только не вынесет за ночь. Эй, волна, помнишь меня? Помнишь, как мы вместе лежали и смотрели на небо, выискивая звезды — каждый свою, счастливую, под которой родился? Помнишь…

Волна окатила мои ноги, мокрый холод забрался в ботинки.

А ты и впрямь мертва… Или я чем обидел тебя, волна? Чем? И в мыслях не было. Нет, ты меня не слышишь, ты всего лишь мертвая вода… Ну что ж, будем ждать весны.

Волна ударила в камни; что-то звякнуло и упало на песок. Браслет — тусклый белый металл, немного похоже на серебро, но скорее какой-то легкий сплав. Да и камешки ненастоящие — вон, даже трещинка на одном. На внутренней стороне, той, что прилегает к руке, несколько бурых пятен. Что это?

Это кровь.

Кровь?.. Убрав ладонью слизкий налет, я вижу выгравированные на браслете слова: «Дорога начинается здесь». Здесь? Но передо мной только море…

Да, дорога началась только сейчас. Не тогда, в джунглях, и не тогда, в горном ущелье — а только сейчас. Сколько же времени прошло даром? И все для того, чтобы подготовить к началу пути…

И я шагнул вперед.

Я шел все дальше; холодная, серая вода дошла до колен, до пояса, до шеи… Захлестнула меня с головой, наверное, сыто чавкнув. Преодолев страх и внутреннее оцепенение я открыл глаза — вокруг плавала сизая дымка — и с силой втянул воду…

Сизая дымка стала багровым туманом…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ТАНЕЦ ПЛОТИ И ДУШИ

…Не имеет значения, что кто-либо говорит

или делает… Ты сам должен быть безупречным

человеком…

…Нам требуются все наши силы и вся наша

энергия, чтобы победить идиотизм в себе. Это

и есть то, что имеет значение. Остальное не

имеет никакой важности…

Дон Хуан

(К. Кастанеда, Второе кольцо силы)

Мы нуждаемся в проклятых…

Пирс Энтони

ГЛАВА 1

Что-то родилось во мне.

Я спал, но ведь сон — состояние тела, а не сознания. Я почувствовал, я понял, что это случилось. Стены в темных глубинах личности покачнулись и пошли трещинами, грозя рухнуть в любой момент.

Что-то родилось во мне.

И это что-то было дьявольски ярким, ослепительно ярким и прекрасным! Я, опять же, чувствовал это, потому что видеть не было никакой возможности.

Да и нечего видеть!

Разве обязательно видеть бога? Достаточно верить в его существование.

Я верил, более того, я знал, что теперь я не один, что-то отныне живет внутри меня. Дух.

Оно проснулось, открыло глаза и засияло…

* * *

Тело прикрыли белой простыней — как всегда, неаккуратно и неряшливо. Но хорошо, что накрыли, спрятали лицо; иначе и не оторвешь взгляда от стеклянных, полных ужаса глаз мертвеца.

Разве Небеса так уж чисты? Разве они не замараны кровью? Где хрустальные дворцы и потоки света, в которых купаются ангелы — их нет; стоит только посмотреть на этих людей, бесцельно бродящих по коридорам.

Если бы Бог существовал на свете, он бы знал, какие мысли роятся в их безумных головах.

Двое подняли носилки и унесли тело.

Тишина отступила. Из палат опять понеслись звуки голосов и шуршание больничных тапочек.

Почему вид крови и смерти так сильно будоражит меня? Сейчас в моей душе борются отвращение и страх — одинаковые как по силе, так и по яркости.

Редко, очень редко какое-либо событие так сильно западает…

И опять накатывается волна воспоминаний. Душная и тяжелая, но в то же время холодная, как лед или металл. В этих воспоминаниях непременно присутствуют море, осень и женщина. Реже — горы, снега, маленький сморщенный старец. Что-то очень хорошее, теплое, радостное связано с морем… Образ женщины — волнистые темно-русые волосы, шутливое выражение, никогда не покидающее ее глаз — причиняет мне боль. Все остальное — безразлично: и горы, и старик в выцветшей накидке.

Стук в дверь… Зачем? Неужели я не могу побыть в одиночестве, неужели они не понимают?..

— Что?

— Андрей Михайлович, можно войти?

Ах, да, это Галя — медсестра, я ведь сам вызывал…

— Да.

Входит, осторожно прикрывает за собой дверь, садится. Прячет глаза, то опуская их, то рыская взглядом по кабинету. Ей неловко понимаю. Совсем еще девушка, еще даже не закончила институт — а тут такое. Вот, кому, наверное, по-настоящему не по себе — щеки горят, в глазах колышутся маленькие озерца, готовые в любой момент рвануть наружу потоками слез…

— Ночь была тяжелой… — мне не с чего начать, я не знаю, для чего позвал сюда эту девушку — чтобы отчитывать? Это по меньшей мере глупо. Чтобы расспрашивать? Нет — это значит заставить ее заново пережить все… — Что случилось ночью?

— Я не знаю. Не знаю… Я услышала шум… из… по-моему, двадцать третьей. Пошла посмотреть, а там… там…

Галя уронила голову на ладони — то, что было там, лучше не описывать.

— Хорошо, идите домой, вам нужно отдохнуть… и мне тоже…

До позднего вечера я сидел в кабинете, оперевшись локтями о стол, и не было ни малейшего желания двигаться, думать и вообще существовать. Мною овладела полная апатия и равнодушие.

Я сидел, рассматривая портрет Фрейда, повешенный на стену моим предшественником — наверное, он был фанатом своей профессии. Долго не выдержал… А ведь мне так и не сказали, что с ним случилось! Знаю только имя — Михаил Валерьевич Вершаков. Помню, примерно через неделю после моего вселения в кабинет, я нашел в столе толстую записную книжку — дневник. Совесть шевельнулась, но затихла после первых же страниц — видимо, ей тоже было интересно. Но как ни пытался я разобрать прыгающий почерк, как ни пробовал связать воедино разрозненные с первого (да и со второго тоже) взгляда записи удача повернулась спиной…

Пальцев коснулся жар, когда я раздавил в пепельнице окурок. Несколько хлопьев пепла упало на стол — пепельница была уже переполнена.

Шипели спички, падали искры с кончика сигареты — но напряжение не уходило. Будто тяжелая свинцовая капля засела в груди; комок в горле — как ни старайся, не проглотишь.

Да!..

Раздвинуть стулья, оттолкнуть к стене кресло, чтобы вырвать хоть чуточку свободы из рабочей атмосферы. Ограничить круг на полу невидимая, но очень прочная черта. За ней будут метаться призраки городской грязи, а внутри буду только я, защищенный и отделенный от остального мира. Теперь расслабиться… отдаться воле небесных течений…

У моего учителя не было имени — я всегда называл его просто Учитель. Он считал, что имя подобно клейму и вовсе не нужно человеку. Повреждать свое сознание еще одной печатью только для того, чтобы другие смогли звать тебя? Глупости…

«Мы все живем под Небом — куда скроешься от него?»

Луна… ветер… хижина Учителя… Она существует вне времен, как и он сам. Кажется, она стояла на той скале всегда и простоит еще целую вечность. И каждое утро старый Учитель будет выходить на порог, чтобы поприветствовать Солнце.

Учитель, этот человек умер давно — он лишился рассудка и физическая смерть его не лежит багровыми пятнами на моих руках. Но почему мне так тяжело?..

Он указывает куда-то в сторону… туда, в сторону ущелья. Я подхожу поближе к зубчатому краю. Стены ущелья покрыты темными лишайниками, среди которых проступают полосы льда и камня. А внизу… внизу колышется багровый туман!

Вот он где — источник моего страха! Вот, чего я боюсь всю жизнь — багрового тумана! Почему?..

Море… осень… Марина… каждое утро — Солнце, каждая ночь — полет к звездам. Море умерло… багровый туман — струится по свинцовой воде… я умер!

Наши голоса среди светил… века — как секунды. Какое значение имеет время во Вселенной? Ничто не имеет важности — в Абсолюте или в Хаосе. Само существование ничего не значит — оно было и будет всегда!..

Я — звезда! Я — пыль! Я — крохотная пылающая песчинка среди неисчислимых миллиардов галактик!

Воспоминания вспыхнули с поразительной яркостью. Возможно, позже я пожалею, но сейчас мне нужно ЧТО-ТО. Нечто, не дающее ответа на мои вопросы, но знающее обо мне — кто я такой.

…Да, дорога началась только сейчас…

Не сто лет назад в образе камня или зверя, или птицы — все это более, чем неважно; все это бессмысленно. Дорога началась только сейчас.

…И я шагнул вперед.

Я шел все дальше; холодная, серая вода дошла до колен, до пояса, до шеи… Захлестнула меня с головой, наверное, сыто чавкнув. Преодолев страх и внутреннее оцепенение я открыл глаза — вокруг плавала сизая дымка — и с силой втянул воду…

Сизая дымка стала багровым туманом…

Багровый туман сопровождал каждую мою смерть и даже являлся ее предвестником. Там, в горах, я видел его — когда холодный камень терзал мое тело, вокруг плавали клочья багрового тумана. Что это? Комплекс? Не похоже… Какой-то устойчивый образ, впечатавшийся в сознание.

Забавно глядеть, как нерадивые мотыльки порхают над самым костром, как пляшут души на тусклом лезвии. Все это — здесь и сейчас, вокруг меня. Это уже даже не люди — это призраки, у которых есть только эти коридоры, по которым они бродят день и ночь. Днем — в человеческом теле, в котором нет сознания. Сумасшедшие… Ночью — и это самое страшное — они стонут от боли. Мне кажется, я знаю, что они чувствуют — трудно ходить по пылающему песку или шипам и не кричать, потому что боль раскатывается по всему телу.

Это вина. Это нечто потрясающе сложное и ужасное, что нарушило природный противовес в их головах. Несчастные! Вы существуете в другом мире…

Уже близится утро…

* * *

Высокая дверь, выкрашенная белой эмалью, с табличкой — «23». Палату специально освободили, но я попросил оставить мебель — вдруг я увижу это загадочное «ЧТО-ТО» в чьем-нибудь шкафчике или кровати.

В коридорах полы просто укрытые линолеумом, но в каждой палате, за исключением «сектора для буйных», постелен паркет. Дерево все-таки не такое холодное, у больных меньше шансов заболеть — не скажу, что мы так уж печемся о физическом здоровье пациентов, просто чье-нибудь воспаление легких для нас оборачивается лишними затратами. В двадцать третьей паркет постелили недавно — буквально пару недель назад. В воскресенье. Завезли пахнущие сосновой смолой блоки, справились быстро, но за работу в выходной пришлось доплатить.

Небольшой красный шарик сидел на стыке стены и паркетного блока. Я протянул к нему руку и почувствовал, как по коже бежит озноб. Что за черт!

Холод просочился из-под двери, собрался на кончиках моих пальцев и — один четкий бросок, направленный в точку в основании стены. Острая ледяная стрела — ее силы вполне хватило бы, чтобы остановить самое горячее сердце.

Но она сломалась!.. Звякнула и сломалась, а отточенный наконечник рассыпался в пыль. Шарик дрогнул, дернулся возмущенно и разгорелся еще ярче. В его призрачном свете на паркете проступили размытые контуры — здесь лежало тело убитого.

Впервые — я прибегал к помощи этой необъяснимой силой только в моменты забытья — впервые за всю жизнь я почувствовал себя беспомощным. Маленький шарик, топорщащийся в стороны острыми лучиками, и тот оказался сильнее! Какой я после этого человек?

Небо, неужели ты отвернулось от меня?..

Еще раз — дикий колючий холод, идущий из самых глубин чего бы то ни было, собрался в моей ладони, сжался в подобие пули и ринулся навстречу новой, молодой силе.

Я ослеп и обезумел на целое мгновение. Такой мощью обладала вспышка… Меня просто отбросило назад — конечно, никто не видел ее, но для меня она была гигантским зарядом, разорвавшимся у самых ног. Жгучая волна прокатилась по палате. Шарик превратился в светло-розовые полосы и пятна, растянутые по всей комнате. Багровый… Нет!

Я просто не хочу верить в это! Сколько мне лет — тридцать с лишним; ну, почти сорок, ну и что? Это не тот срок, когда жизнь может оборваться, еще слишком рано…

Небо, помоги мне!..

Перед мысленным взором встал образ Учителя. «Разве ты раб, чтобы молить о пощаде? Разве ты гнусная тварь, чтобы пресмыкаться? Твоя задача — заслужить благосклонность, а не вымаливать ее!»

Ну что ж, начало положено… Первый удар нанесен — может быть, это и ошибка. Время покажет.

ГЛАВА 2

С того момента я чувствую на себе неотрывный и очень внимательный взгляд. Кто-то следит за мной. Хотя я и не понимаю зачем. Имея дело с вселенскими силами — разве может речь идти о личностях? То, с чем я вступил в схватку, вокруг меня, внутри меня — везде.

День проходит в смятении. ТЕЛО боится, дух же просто ждет. Это трудно объяснить. Простейшие инстинкты заставляют сердце биться чаще, хотя я прекрасно понимаю всю бессмысленность этой боязни.

Иногда у меня случаются приступы боли — и тогда уже страдаю Я, истинный Я. Потому что боль идет изнутри, является продуктом поврежденного сознания.

Небо, дай мне сил, я не хочу умирать…

Приходит ночь, и я проваливаюсь в пучину бредовых галлюцинаций. Нет того мироощущения, что было раньше; я просто существую, бреду по галерее абстрактных картин, на которых агонизирует моя сущность. Я пытаюсь бороться, хочу вновь обрести контроль, но ничего не выходит. Мои руки и ноги скованы ватными цепями…

Иногда случаются проблески, точно вспышки молний, и тогда я слышу голос Учителя, внушающий мне элементарные истины. «Как ты не поймешь, никто не может никому помочь в этом деле! Вселенная у каждого своя, мы все живем в разных мирах. Строй свой».

Небо, сделай меня достаточно сильным, чтобы выстоять…

Хотя — это глупость, действительно глупость просить о снисхождении.

Идти на работу не хочется, ох, как не хочется, но надо. Вчера уже звонил заведующий и мне не понравился его голос: «Ты, конечно, можешь еще поболеть, но очень недолго». Надо идти…

Раз пять собирался с силами — все никак не удавалось откинуть в сторону одеяло и встретить утренний холод не нагретой квартиры. Наконец, мне это удалось, дальше было легче — умыться, отогнав сон прохладной водой, соскоблить щетину, выпить положенный кофе.

За окнами поднималось золотое сентябрьское солнце.

Еще предстояло переговорить с заведующим. Вот переживу этот разговор, а потом все само станет на места…

Наверное, я был бледен, потому что лица знакомых вытягивались, когда я шел по коридору. Ничего, это будет доказательством болезни.

Тихонько нажать на ручку — обращаться с ней нужно аккуратно, чтобы избежать болезненного скрипа. Нажать — и толкнуть дверь. И встретиться взглядом… Никогда раньше ложь не была такой тягостной. Я врал легко и даже находил в этом удовольствие, чего иногда пугался. Теперь же слова были тяжелы, как гири.

— Андрей, — Григорьев нечасто обращаться ко мне по имени, — я вижу, с тобой что-то не так.

— Я просто не до конца выздоровел…

— Не надо! Врать психологу — что за бред? Никакой болезни и не было… Если хочешь, бери отпуск. Я понимаю, работа не из лучших, тут и сам психом станешь. Но что делать? Кому-то ведь надо. Шахтеры вон вообще углем дышат, а ведь без угля не обойдешься… Возьмешь?

— Нет, я лучше поработаю… Да и деньги надо…

— Ну, смотри сам, как хочешь. Я заставлять не буду. А премию какую-нибудь, пожалуй, дадим. Ладно, Иванычу привет передавай.

Дверь закрылась на удивление мягко.

Иваныч — это наш завхоз. Хороший мужик: и поговорить любит, и сплетню какую-нибудь «по секрету всему свету» выдаст. Хотя как раз этого он и не любит — сплетни распускает только о тех, с кем в ссоре. И нередко сам же их и сочиняет. Только с бутылкой дружит, выпить горазд. Частенько у них это происходит на пару с Григорьевым-заведующим, хотя это и негласно.

— Привет, Иваныч!

Завхоз оставил связку каких-то деревяшек, которую пытался засунуть подальше, в угол своей каморки, отряхнул пыль с головы, улыбнулся.

— Здорово…

— Тебе, как обычно, от Григорьева привет.

— Как обычно? — завхоз задумался. — Ну, как обычно, пожалуй, не получится…

— Ты о чем это?

— А? Да так, ни о чем. А ты как? Садись, чего стал!

Он пододвинул мне табурет, а сам уселся прямо на высокий порог. Подсобка, в которой Иваныч был полновластным хозяином, стояла на заднем дворе, окруженная зарослями одеревенелой травы и кустов. Сторона, которой больница была повернута к ней, была, наверное, самой мрачной и серой — никто ведь не заботится о внешнем виде. Да и кому оно надо? Сам двор был завален всевозможными ящиками, мотками проволоки, обрезками досок. Обычный мусор — на каждом заднем дворе такого полно. Несмотря на неприглядный внешний вид, двор обладал какой-то особой энергетикой, выражаясь языком современных «экстрасенсов»: здесь уютно, здесь приятно посидеть, выкурить с немолодым уже Иванычем по сигаретке, просто поговорить.

— Так, что там, привет, говоришь, от Лешки, да? Ну, это хорошо, конечно, хорошо… — Иваныч чиркнул спичкой, разбросав вокруг острые искры, — а сам-то ты как? Чего-то не показывался долго.

— Хреново мне, Иваныч… Не могу я больше работать здесь! Ну, не могу, хоть ты убей меня! Иду на работу — вроде, ничего. И солнышко светит как обычно, и ветерок такой же, а как приду — все! Как гляну в морду какому-нибудь… так аж дрожь по коже. Не могу…

— Да-а, — протянул завхоз, медленно выпуская облако сизого дыма, — понимаю я тебя; обходы бесконечные, наблюдения… И все с психами! Понимаю. А тут еще это… А ты — слышь, только никому! сам-то видел его? Которого убили? Его ж, вроде, прямо руками и… это самое! Без ножов всяких!

— Ножей…

— Что? Ну да, ножей… Так, правда, что ли?

…В первую секунду я даже не знал, что думать. Думать, по правде говоря, не хотелось вовсе — просто не укладывалась в голове картина, представшая передо мной. Бывает такое: видишь, а осмыслить не можешь.

Черная лужа доползла до самых дверей, но почему-то остановила свой ход перед порогом да там и застыла. Будто впечаталась в паркет. А чуть дальше…

Ну, глаза его приобрели безумное выражение задолго до смерти, но в сочетании с общим теперешним видом выглядели еще более жутко. Кожа ремнями висела на плечах, горло открывалось отвратительной бахромой… Меня тогда стошнило.

Потом к нам долго ходили «товарищи милиционеры» вместе в всевозможными экспертами.

— Правда.

— Во-о… — пепел упал Иванычу на штанину и остался там прожигать серую ткань; глаза завхоза стали круглыми, но страха в них я не увидел.

— Вот тебе и «во-о». А ты говоришь, понимаю. Что теперь будет? Теперь только особо тихих стали отпускать, остальные сидят на этой заразе… последние мозги сгниют от их лекарств! А кто его знает, что у него в башке? Может, он только прикидывается спокойным, чтоб погулять выпустили.

— Не прикидывается. Он ведь дурак, как же он прикидываться может?

— Может, Иваныч, дураки тоже разные бывают. Вон, был у нас, может, помнишь — ему везде жуки чудились, а так нормальный. Только тараканы у него двухметровые бегали кругом. Говорили, это от водки… Только не верится мне! Нормальный мужик, говорю ж, и читал много, и говорил осмысленно, а вот — жуки…

— Так, он не дурак, значит.

— А кто? Сейчас, Иваныч, сюда шлют, кого надо, кто больной. Нынче психушка перестала аналогом тюрьмы быть — раз прислали, значит, надо. А я что, не врач, психа не вижу? Я, Иваныч, психолог, ко мне такие приходили, что и не выдумаешь. Сразу видно — то ли в проблемах человек потонул, то ли с головой не то.

— Может, и видно… А вообще, прав ты, Андрюша, разные дураки бывают. Вроде и нормальный, а поближе глянешь — натуральный идиот.

— Ладно, Иваныч, пойду я, а то Григорьев и так на меня косо смотрит. Надо работой заняться. Тут еще двоих привезли, надо с ними разобраться. Бывай!

Оба — по экстренному вызову. Значит, буйные. Это не есть хорошо, ибо с такими разбираться — мороки не оберешься.

Два дюжих санитара завели извивающегося закутанного в смирительную рубашку, а потому похожего на гусеницу, человека. Так, Волошин Петр Семенович, год рождения… и тэ дэ и тэ пэ… Диагнозы всяческие…

Неважно! Достаточно посмотреть в глаза этому человеку, чтобы понять: он живет в собственном мире и ему нет дела до наших проблем. В своем роде он счастлив: его сумасшествие освободило его от грязи человечества. Но какие же боли терзают его рассудок — воспаленный и измученный! Что заставляет его рвать на себе кожу и прокусывать губы, его руки связаны? Надеюсь, что я никогда не узнаю этого…

Второй — вернее, вторая; это женщина. Воплощение разрушенной судьбы — молодая, лет двадцать, но разве это человек? Ни у одного из них — тех, кто попадает сюда, — нет шансов, все они живые мертвецы… По крайней мере, эта ведет себя смирно. Наверное, у нее какая-то стойкая мания. Да, клаустрофобия, переходящая в навязчивую идею — мать связала ей руки и ноги простыней, когда она пыталась выпрыгнуть из окна. Представляю, какие муки испытывает эта девушка…

Ничего нет хуже постоянного страха…

Внезапно всплывшее из подсознания имя — Марина! Кто она? Моя спутница из предыдущей жизни? При чем тут она?.. Да, она тоже боялась. Ее страх куда хуже… Марина боялась Новизны и Необычности.

…Кабинет пуст; как же тяжела бывает пустота!

Я сажусь за стол, обшариваю взглядом покрытую темным лаком крышку — листки разлинованной бумаги, что-то похожее на справки, огрызки карандашей. За окном льет дождь, расписывает окно свинцовым карандашом. Хм… удивительно, как преображается природа со сменой времен года! Осень — может быть, она и хороша в ранней поре, но сейчас является собой самое тоскливое зрелище, какое только можно представить, особенно под дождем. Буреющие листья, пожухлая трава, размокшая земля — вот и все; что отрадного для взгляда?

Что-то горячее поднялось в груди, накатило и ударило в голову. Ноги подогнулись сами собой, опуская меня на пол — сознание устало бороться с самим собой, оно хотело просто расслабиться и отдохнуть.

Выход был удивительно легким — так проваливается в сон уставший за день человек. Я закрыл глаза — и вот, вокруг меня уже парят звезды. Хвостатая комета, что-то недовольно пробурчав, пронеслась мимо, забив мне нос зеленой пылью.

Много раз я задавал себе вопрос — зачем мне ЭТО? Для чего я делаю ЭТО? Чтобы осуществить давнюю мечту человечества и прикоснуться к звездам? Вряд ли — это захватывало только сначала, потом… потом выход превратился в необходимость, день без полета — и сердце становится каменно-тяжелым.

Всю жизнь думал, что изумрудные или синие звезды — атрибут фантастических романов. Но нет — вот, передо мной висит громадный фиолетовый шар, источающий едкий жар. Кто скажет, что это не звезда? Там, внутри, кипит жизнь: мечутся какие-то струи, сплетаются в клубки и растягиваются длинными плетьми. Интересно, что если…

Трудно решиться, но я зажмуриваю глаза и каким-то внутренним усилием толкаю себя вперед. Черт, как горячо! Кожа горит, будто ошпаренная кипятком! Даже хуже — жар проникает глубже, глубже, к самому сердце; я весь наполняюсь сущностью пылающей звезды.

Зачем я это делаю?..

Эти штуки внутри — они тугие и скользкие. Угри, вот на что это похоже. Они находятся в постоянном движении, хаотическом, беспорядочном, но только вместе образуют единый организм.

Душевное смятение… Наверное, так и должно быть: достигнуть к звезд — это одно, прикоснуться к ним… Но оказаться внутри, стать одним целым со светилом! Не посягательство ли это на святыню?

Нет!

Жар медленно превращается в приятное тепло…

* * *

Все это время нечто во мне росло и развивалось. Вместе с ним рос и я — конечно, наша совместная эволюция проходила не на физическом уровне, нет. Мой спутник был существом далеко не материальным, хотя обладал всеми признаками мощного аппарата, именуемого людьми «разум».

У меня открылись глаза!

Я понял, насколько был глуп, наивен, но главное — я был слеп! Хотя и полагал себя видящим мир изнутри, в отличие от остальных… Да, они не видят его, мир, вовсе. Ну и что? На то они и люди — масса. Но я был глуп вдвойне — я считал себя гением, хотя почти ничем не отличался от остальных. И это угнетает меня…

Теперь же, да, только теперь мир начал раскрываться передо мной. Только начал, но происходило это быстро, иногда даже слишком стремительно — появлялись на небе новые созвездия, новых… нет, не людей, существ стал я замечать на улицах.

Оказывается, параллельно с нашей существует другая, гораздо более богатая и насыщенная жизнь. Там видовой состав не ограничивается одним разумным существом. Точнее, в той среде нет неразумных вовсе. Они следят за нами, говорят о нас, смеются над нами, осуждают. Они все видят и знают. Для них мы нечто вроде умных зверей…

Пришел день, когда я впервые заговорил с одним из них.

Мне даже не понадобились слова; я знал, что хочет сказать он, и наоборот.

— Долго же ты шел, — усмехнулся он, — все уже забыл, да? А как разговаривал с морем, с камнями тоже забыл? Забывчивые вы, люди… Даже с нами однажды заговорил. Ха! Это надо было видеть! Наверное, для тебя это было откровением, да?

Он расхохотался, но смех его быстро иссяк.

— Неужели ты ничего не помнишь? — теперь на его лице застыло изумление: чуть приподнялась левая бровь, а глаза расширились.

Осень… море… Марина… Ее звали Марина, точно, это она боялась всего странного… Я любил ее — очень сильно любил, но… не состоялась любовь.

Трудно копаться у себя в памяти. Особенно, когда не знаешь, где и что искать. Памяти прошлых жизней… Абсурд!

Но почему он так похож на правду?..

* * *

Сегодня впервые пошел снег. Первый, еще неуверенный, он сразу же таял, падая на землю, отчего идти было совершенно невозможно. А мне нравится! Мне нравится такая погода — будь то долгий дождь или слякоть, или морозный туман. Мне нравится! Почему? Потому что возникают ассоциации с теплым и уютным домом, где можно взять чашку чая, включить телевизор, забравшись под одеяло, и думать только о том, как тебе хорошо и тепло.

А еще мне нравится, промокнув под ледяным дождем, сбросить потяжелевшую одежду и забраться под горячий душ. Но самое большое удовольствие все же доставляет созерцание сыплющегося из туч снега.

Я вышел на два часа раньше, чем обычно, — просто хотел пройтись перед работой, дать отдых нервам. Шел, не торопясь, слегка помахивая портфелем, и не боялся опоздать, как это бывает обычно. Еще не рассвело, в воздухе висели сиреневые сумерки, только мелкий снежок серебрился в свете фонарей.

Как хорошо…

Безлюдные улицы… Почти безлюдные, иногда все же встретишь такого же, как сам, раннего пешехода. Пусто, спокойно, тихо чуть слышно шуршит снег. Стало холоднее и снежинки перестали превращаться в грязь. Даже сама грязь схватилась хрустящей коркой. Белизна растекалась по тротуарам…

Сумерки рассеялись, фонари потухли — будто что-то чужое ворвалось в мир. Улицы стали заполняться людьми, троллейбусами, суетой.

8:30 — через полчаса надо быть на работе. Вот, уже виден огороженный бетонными плитами двор и здание клиники. Никогда не смотрел на него снаружи — НАСТОЯЩИМ взглядом, видящим сущность. Какой он? Наверное, темно-фиолетовый или черный, этот двор. А здание? Лучше и не думать; в таких условиях работаем…

Минутная стрелка часов встала на цифру 12 как раз, когда я вошел в кабинет. Закрыть за собой дверь, повесить плащ в шкаф, приоткрыть форточку — привычные процедуры, совершаемые изо дня в день.

Я сел за стол и почувствовал какое-то неудобство: что-то было не так. Неправильно было. Вот, я пришел во время и что теперь? Что мне делать? Чем заниматься? Чем я вообще занимаюсь? Выслушиваю жалобы главврача на безалаберных медсестер? Надоело…

Сейчас придет Григорьев…

Хм, может, у меня развивается дар предвидения? Нет, все проще, стена эта почти прозрачная. Наверное, из гипса какого-нибудь, нет арматуры.

Дверь открывается, показывается седеющая голова Григорьева.

— Привет, Андрей Михалыч! Что-то ты сегодня рано. А как же твой принцип — лучше поздно, чем никогда?

Григорьев хохотнул — у него сегодня хорошее настроение. А я и не помню, чтобы опаздывал. Вообще не приду — да, но чтоб опоздать…

— Изменил я принципам своим.

— Нехорошо, — Григорьев вошел и сел напротив меня. — Плохо это, Андрей. — и внезапно помрачнел лицом; я уж подумал, что не такое уж хорошее у него расположение…

— Сам знаю, что плохо.

— Не то ты знаешь. Сегодня утром, рано, часов в пять… та же медсестра, Галя…

Голос Григорьева сорвался, он пытался выговорить еще что-то, но только беззвучно шевелил внезапно побелевшими губами. Внутри похолодело; даже мой горячий шарик, обитающий в душе, и тот потускнел. Я посмотрел Григорьеву в лицо — и не увидел ничего, только смертельную белизну и две серых дыры на месте глаз.

Сегодня, в пять с лишним часов утра, прямо под дверями кабинета Григорьева нашли труп пациента из семнадцатой палаты. Он был почти безнадежен — настолько глубоко замкнулся в себе…

«Не ходи туда!»

Что?

«Не ходи туда!»

Голос звучал внятно и отчетливо, совсем не походил на галлюцинацию, хотя кто знает, какими могут быть галлюцинации. Голос прозвучал впервые, никогда раньше я не ощущал ничего подобного — он был внутри.

То Нечто, что с недавних пор живет во мне, заговорило.

«Не ходи туда, не надо…»

Почему?

«Потому что, это не для твоих глаз! Какая разница? Говорю не ходи, значит, не ходи!»

Я вспомнил картину, которую видел несколько дней назад тугой, липкий комок сжался в груди — тошнота… Да, наверное, мне не обязательно смотреть в этот раз.

Кто ты?

«Меняешь тему разговора?» — я почувствовал, что оно усмехнулось.

Да.

«Ну, ты ведь идешь по своей дороге, а я, выходит, твой попутчик. Просто так, пристал по пути…» — еще одна усмешка.

Мне непонятно. Кто ты?

«Вот пристал! Ну какая тебе разница? Заладил, кто да кто… Дед Пихто!»

— О чем задумался? — я и забыл о присутствии Григорьева, увлекшись разговором с… с Ним.

— Задумался… да так… есть, о чем задуматься.

— Тут ты прав. Я как подумаю, так аж мороз по коже — ты представь, кто это? Кто это может быть? Ума не приложу… И эти, стражи порядка, в прошлый раз пару деньков пошмыгали да и утихли. Передали в контору, говорят. А какой тут толк от конторы?

— От конторы вообще толку мало…

— Точно! Ну, пусть в ихней конторе перебирают дела старые, а когда людей режут — какая уж тут контора?! Ё-мое, еще и недели не прошло, а гляди ж — опять!..

Григорьев дополнил свой монолог несколькими выражениями, имеющими к народной словесности самое непосредственное отношение. Оно внутри меня сморщилось: «Ну и контингент у вас!»

А что делать? Когда такие эмоции переполняют — с отрицательным зарядом — и не удержишься и начнешь великий и могучий гадить…

— Ну и что теперь делать будем? — спросил я. Григорьев неопределенно пожал плечами.

— Даже и не знаю. Наверное, закроют нас или что-нибудь в этом роде. Да, скорее всего, так и будет. А за получку потом и не вспомнят!

Я сморщился — Его просто передернуло. Слушай, Алексей Владимирович, ты хоть выражайся поаккуратнее. А ты, как там тебя, реагируй потише…

«Не „как там тебя“, а Тим».

Ладно, Тим, угомонись, дай людям поговорить…

— Да что тебе та зарплата?! Ты о себе побеспокойся. В конце концов, наших пожалей — что в тебе уже и жалости не осталось? Они хоть и ненормальные, а, думаешь, не боятся? Так скажу тебе, Алексей Владимирович, боятся еще как!

— Осталась во мне жалость, осталась, не кричи. Кому как не мне о них думать? Ты — главврач, ты и должен думать, но почему-то все заботы на мою голову! Ладно, хватит, а то еще в седины друг другу вцепимся…

Тим облегченно вздохнул и расслабился. Что ж ты за существо такое, что любую ругань не переносишь?.. Насколько я знаю, все твои собраться и сами не прочь посквернословить да поизголяться словесно — что называется, мастера острого слова. Вам бы сатириками быть, высмеивать недостатки и пороки человеческого общества — вам ведь их виднее, вы ведь все просветленные и одухотворенные.

«Одухотворенные, конечно, а тебя что уже и зависть берет? Смотри, опять вниз скатишься…»

Не скачусь…

«Устал ты, смотрю, отдыхать тебе надо много и активно. Хочешь домой?»

Хочу. А можешь?

«Ну, смотри…»

Григорьев оторвал взгляд от далекого дерева за окном и перевел его на мое лицо. Секунду всматривался и, наконец, сказал:

— Что-то ты бледный, Андрей, все никак не отойдешь? Наверное, надо тебе на пенсию досрочно, а то сдавать стал.

Я тебе дам — на пенсию! Тормози!

«Тихо, тихо, все нормально… Это уже его слова, не мои». Не надо, не в обиду говорю, просто заметно… Ладно, поработаю сегодня за тебя, у меня настроение рабочее с утра. Иди домой.

Молодец. Спасибо…

Ну, что скажешь, брат Тим? Ведь ты мне теперь брат — соседом называть тебя… глупо звучит. Это, конечно, хорошо сидеть вот так на диване, укутавшись в плед, и пить попеременно чай и кофе с коньяком. Хорошо? Сам знаю, что хорошо. Когда мне тепло, и тебе приятно. Но запомни: от работы отлынивать не годится! Сегодня ладно, на первый раз можно, но чтоб больше — никогда! Иначе не за что будет нам чай пить.

«Да ладно тебе! Вот как вы умудряетесь настроение перебивать! Детство свое забыл что ли? Сам никогда от школы не косил?»

При чем тут школа? Я человек, а ты кто?

«А кто я? Ну, я… Ну и что?»

Да ничего…

К полудню все же потеплело и снежок превратился в дождь, который теперь уныло барабанил в оконные стекла.

Я уже свыкся с мыслью, что в моем сознании обитает иное, в принципе, чуждое мне существо. По крайней мере, эта мысль перестала казаться мне дикой. Забавно было вести внутренние диалоги с этим образованием, назвавшем себя Тим. Вполне человеческое имя…

Даже я, видевший сонмы обитателей тонких миров и не отрицающий возможность подобного сожительства, даже я иногда думал, а не сошел ли я с ума? Не сказалась ли работа в психиатрической лечебнице на собственном разуме? Но каждая такая мысль моментально придавливалась возмущением Тима:

«Иди ты! Настоящий я, настоящий! Спроси у кого хочешь, если сам увидеть меня не можешь!»

Ну что ж, настоящий, значит, настоящий…

Зажигалка чиркнула, издав странный звук, — наверное, истерся кремень. Чиркнула еще раз, я закурил. Выпустил в форточку струю сизого дыма. Там до сих пор шел дождь… Тим кашлянул: ему не нравится, когда я курю. Ну, раз уж живем вместе, надо друг к другу приспосабливаться. Иначе, какое это сожительство?

Окурок ткнулся в пепельницу.

Это квартиру давно не проветривали? Душно что-то…

«Не знаю, по-моему, нормально».

Нет… Я пойду прогуляюсь.

«Нет, я не хочу».

Ну и что? Я хочу пойти прогуляться, мне душно здесь. Я пойду.

«Нет!»

Ты мне приказываешь? Ты, кажется, забыл, кто я, а кто ты! Не будем ссориться, я пойду подышу свежим воздухом.

«Андрей, я не хочу, я хочу остаться дома!»

Детские нотки пропали из голоса Тима. Что такое? Угроза?

Мне не нравится твой тон. Я сказал, что пойду, значит, пойду.

«Андрей!»

Я почувствовал, как в груди поднимается горячая тяжелая волна. Сердце забилось часто, беспорядочно. «Как перед инфарктом…» Перед каким еще инфарктом?!

Почему-то мне кажется, что если волна поднимется к горлу, будет плохо… Мне уже плохо — легкие будто сжимает клещами, боль стреляет в плечных суставах.

Что ты делаешь?! Это ты делаешь?!

«Да, я. Ты останешься сегодня дома, ясно?»

Волна ползет все выше…

«Ясно?»

Если ты убьешь меня, то лишишься дома.

«Не беспокойся, дом я найду. Тебе ясно?»

Да, я останусь… Только к чему все это?

Свинцово-тяжелый жар отступает, рассеивается… Становится легче…

Тим сердится, я недоумеваю.

Зачем ты это сделал? Для чего?

«Если я прошу тебя, ты должен делать…»

Кому это я что должен? Никому я ничего не должен! В следующий раз я пересилю тебя, не сомневайся.

«Следующего раза не будет. Тебе нужно отдохнуть, ложись спать…»

Я не хочу…

«Андрей!»

Тим перешел на крик. Острая боль кольнула в груди.

На этот раз жара и удушья не было, я просто провалился в непроглядную тьму. По-настоящему непроглядную… Только клочья багрового тумана плавали вокруг…

* * *

Я — река, я — все воды мира, я теку по равнинам, по мягкому илу, растекаюсь по лугам, перепрыгиваю с камня на камень, со скалы на скалу. Мне не больно, острые каменные сколы не ранят меня, потому что я — вода…

Я — земля, я греюсь под жарким солнцем, впитываю в себя тропические ливни и холодные моросящие дожди, мерзну, сплю подо льдом, взлетаю в воздух мелким песком… И ничто не может причинить мне вред, потому что я — земля, всегда возвращаюсь к земле…

Нет…

Все исчезает, растворяется…

Ощущение объемности пространства, ограниченного стенами, — зал. Клубится темнота, словно дым от костра. Подо мной холодеет каменный на ощупь пол.

Свечи встали в круг, зажглись разом, будто по команде. Внутри кольца — одна свеча из черного воска, горит ярче остальных и… Ее пламя такое странное… Трескучее и дымное, словно настоящий костер из смолистых еловых лап, и — огромное, растет ввысь и вширь. Скоро оно поглотит саму свечу… Нет, восковой стержень удлиняется, становится толще.

Клубится темнота… клубится мрак…

Дым от пламени черной свечи, освещенной десятком других огоньков…

Темнота, дым…

Вот! Мрак, наполняющий зал, исходит от этой самой свечи! Она уже разрослась до немыслимых размеров: толщиной в человеческое тело, высотой метра два с половиной… И чадит, чадит удушливой мглой…

Вспышка в сознании — отдается болью!

Черт…

Такого ощущения «присутствия» у меня еще не было! Да, и в медитации, и во сне я контролировал себя, но всегда что-то на мне «висело», что-то ограничивало меня. Сейчас же все по другому: я здесь, я полностью здесь! Хотя и понимаю, что мое тело все еще там, за гранью, по ту сторону барьера…

Одного не пойму до сих пор: как и когда я «вышел»?

Не могу вспомнить, чтобы я собирался или хотя бы просто хотел сделать это. И чтобы инициировал выход тоже не помню. Но…

Момента перехода я тоже не помню…

К сердцу крадется тревога — и краски тут же меркнут, контуры смазываются, пламя свечей и разноцветные блики вокруг тускнеют. Вот это да! Никогда раньше это не происходило так быстро… Хотя, может быть, это я «вываливаюсь», а не мир реагирует на меня? Проверим…

Даже не потребовалась обычная сосредоточенность. Мимолетный образ в воображении — фигурные песочные часы, звякнув, падают на пол. Сквозь клубы мрака я вижу, как пересыпается песок внутри стеклянной колбы.

Пламя черной свечи гудит, будто печь, разбрасывает крупные искры. Те с шипением падают на пол. Меня обдает волнами жара. Что это? Что собой символизирует этот полуфакел-полусвеча? Что такое таится во мне, что рождает эту тьму и огонь?

Холодок в груди…

Тим! Тим? Тим, это ты?

Молчание… Гудит огонь, сыплются искры… Льются струи жидкого воска, растекаются по полу… А внутри — тишина… Только покалывает что-то.

Тим!

Крупинка льда возникла где-то в районе копчика, ползет, чертовски медленно ползет по позвоночнику… Невыносимая боль, не смягчаемая даже холодом… Гудит пламя, сыплются искры… Нет, нельзя потерять сознание здесь, это просто невозможно… Выше, в пояснице… О Боже, как же больно!.. Кажется, надо закричать и станет легче, но все звуки перебивает гул черной свечи… В затылке… Мозг рвется на части, голову заполняет холодное месиво… Все валится в бездну, заполненную багровым туманом…

Тим…

Я чувствовал себя совершенно разбитым, в горле стояла тошнота, болела голова, морозило. Короче, мне было очень плохо. Даже не хотелось открывать глаза. В груди шевельнулся Тим.

— Доброе утро, — пропищал он; я не ответил. — Что ты дуешься? Ну, извини, мне что-то нехорошо вчера было. Наверное, опять буря какая-нибудь.

Буря тебе…

— Ты где вчера был?

— Когда? — Тим казался удивленным и, надо сказать, если он притворялся, то получалось у него хорошо.

— Тогда, когда я чуть не задохся в том зале! У меня такого никогда не было, это ты сделал?

— Не знаю, я спал…

— Тим!

Наконец, я почувствовал, что ему страшно. Это были только зачатки страха — невольного, такой возникает очень часто и быстро исчезает. Но это было начало.

— Тим, нам лучше не ссорится. Ты понял меня?

— Да…

— Что?

— Да!

— Вот так. А теперь, собираемся и идем на работу.

На работе царил переполох: персонал сновал по коридорам с бледными лицами и широко раскрытыми глазами, пациентов развели по палатам. Григорьев вовсе походил на наркомана в ломке: синие круги под глазами, взъерошенные волосы, лицо и глаза без выражения. И еще — милицейские формы среди белых халатов…

Опять!

Сердце упало и тут же зажглось пламенем тревоги: все бросали на меня какие-то странные взгляды. Что такое?..

Тело лежало прямо посреди коридора, окруженное багрово-черным пятном. Тим дернулся и затих. Я же почувствовал подступающую тошноту.

О Господи, кто же мог сделать такое?!

Тело прикрыли простыней, но на ней тут же проступили красные пятна. Кровь свежая! Только-только начала сворачиваться! Что же это?!

Стало жарко… Будто в голову вливают горячее масло… Пятна крови на простыне растянулись, превратились в клочья тумана, поплыли по воздуху…

— Мирошин! — голос принадлежал Григорьеву, который стоял вот тут, прямо рядом со мной, но звучал где-то далеко. — Андрей!

Я дернул головой, отгоняя дурноту, повернулся — и встретил горящий взгляд заведующего.

— Андрей, нам надо поговорить.

Он сел за стол, сцепил пальцы рук. Его взгляд — тяжелее свинца — упал на меня, прижал к стулу, заставил сгорбиться и опустить глаза.

— Андрей… сколько мы работаем вместе? А?

— Не понял, ты о чем? О чем речь?

— Андрей… никогда бы не подумал… ладно, хватит! Хватит вранья! Тебя видели, три часа назад, здесь. Видел больной из седьмой палаты, но это неважно. Тебя видела дежурная медсестра! Ты — ты взял ключи от пятнадцатой? Взял, у нее же и взял. А утром нашли тело — он был в пятнадцатой палате, Андрей. И ты еще пришел на работу…

Несколько секунд сказанное усваивалось мозгом. Первым очнулся Тим — похолодел от ужаса, судорожно забился, словно пытаясь вырваться из моего сознания.

Нет! Не делай этого! Мне больно!!!

— Что кривишься? — Григорьев наклонился к столу. — Совесть зашевелилась?

Нет, не слушай его! Это не ты! Слышишь, Андрей, это не ты!

— Это не я… — послушно повторил я полушепотом.

— Что? А почему шепотом?

Это не ты!!

— Это не я.

— А кто? Видели-то тебя и ключи брал ты.

Тим? Тим?! Ти-им!!!

— Не знаю…

Скрипнула дверь, спиной я почувствовал человека…

— Ну что, любезный Андрей Михайлович, у нас есть все основания… Встать!

ГЛАВА 3

— Позвонить мне хотя бы можно?

— Угу, три ха-ха. Тебе, может, еще права зачитать? Иди, дозвонился уже!

Меня втолкнули в камеру, сзади лязгнул замок — все, приехали. Хорошо еще, один пока… Тим!

Что? — голос у него расстроенный… или нет, разочарованный.

Что делать будем?

Не знаю…

Ну, придумай что-нибудь!

Сам придумай! Кто из нас человек — ты или я?

А где ж ваша высшая мудрость? Кончилась?

Молчит…

Что же делать? Наши органы хоть и зовутся правоохранительными, но своими обязанностями занимаются с излишним рвением, так сказать… Я осмотрел камеру — голые стены, засиженная мухами лампочка на проводе, металлическая дверь. КПЗ; интересно, сколько они меня продержат? У меня ж даже адвоката нет. Что делать, что делать?..

Я присел на краешек деревянного сооружения подозрительной внешности, закрыл глаза, попытался расслабиться. Может, там я найду ответ…

Учитель, я знаю, ваш дух жив! Где вы?

Горы, ледники, ущелья, хижина Учителя. Учитель, что мне делать?..

«Дорога жизни бесконечно широка. Идти ли по краю или посередине это твое дело. Как ты захочешь. Или петлять, огибая препятствия. Или грудью бросаться на каждую даже самую незначительную проблему, что, по моему мнению, глупо. Понял? Ты не обогнул камень, наступил на него и поранил ногу. Теперь — останови кровь и лечи свою плоть.»

— А ну двигайся! — меня отбросило к стене; от удара я пришел в себя, открыл глаза. Дверь камеры закрывалась, а рядом со мной сидел тип — бритый затылок, дерматиновая куртка долларов за пятьсот или больше. Ясно, обычная тупая «шестерка». Только вот почему-то опасение внушают ободранные кулаки.

Послав в адрес стражей порядка словесную очередь, он тряхнул головой и посмотрел на меня — выразительный взгляд, ничего не скажешь. Главное, осмысленный.

— Ты кто такой?

— Я?.. — Тим, сочини чего-нибудь.

— Ну ты, ты!

— Врач я… — Тим умолк и принимать участие в моей дальнейшей жизни не желал.

— Не понял. Органы продавал?

— Я врач-психиатр.

— А-а, в дурдоме работаешь? Ясно…

Интересно, что ему ясно?

— А меня прям с кабака вытащили, козлы! Ну, ниче, обломаются…

Помню, что-то вроде екнуло у меня в затылке, а дальше все в тумане. Только отдельные отрывки, будто кадры старого кинофильма. Знаю, меня допрашивали, долго, упорно выпытывали то, чего я, хоть убей, не знал. Лица, форма, руки, ноги… Стены, фонарь, лампа на столе, не потолке…

Очнулся я в той же камере. Лампочка не горела, было темно. Съежившись на досках, спал мой бритый сосед. «Наверное, — подумал я, — не обломались…» Ощупав себя, я обнаружил свежую шишку над виском и еще что-то стреляло в боку. Хм, если что — упал, ушибся…

Спать не хотелось, мысли беспорядочно вертелись в голове, не желая складываться в четкую картину. Я был совершенно разбит как физически, так и морально. Даже мой Тим тихонько постанывал в груди — эхо от боли физической во много крат сильнее, а, значит, болезненнее для него.

Похоже, не успев сойти с одного камня, я наступил на другой и поранил вторую ногу. Такова жизнь… И не надо мне говорить, что мы строим свою судьбу! Слышишь, Тим? Не вздумай читать мне морали!

Да иди ты знаешь куда! Нужен ты мне морали еще читать! Во, послало небо дурака! Неприятности лезут к тебе, как мухи на… на мед, ладно уж. Чем ты им так нравишься?

Не знаю, ты мне скажи. Кто тут существо высшего порядка?

Да ты просто завидуешь!

Еще чего! Будто ты человеком никогда не был!

Тим примолк, видно, я попал в яблочко. Конечно, и он, и его собратья начинали свой путь так же, как и я. И все они были предметами, потом животными, людьми. И только после всего этого тем, кем являются сейчас.

Я до сих пор не знаю, как назвать эту форму жизни.

Но это не значит, что эволюция на этом остановилась. Она никогда не остановится, но для дальнейшего продвижения сама Вселенная должна перейти на следующую ступень развития.

И тогда все, неспособные принять новый мир, погибнут…

Мир для Избранных, для Высшей Расы — мечта фанатиков. Законы природы бывают очень жестокими…

Серега — так звали моего соседа — пошевелился во сне, невнятно матернулся, натянул куртку на голову и затих. Ему все равно, ему не впервой ночевать в камере, его все равно отпустят. А я?..

Я прикрыл глаза, увидел светлую точку в темноте, потянулся к ней… и снова посмотрел на камеру — уже другим взглядом, настоящим, которым можно увидеть все.

Стены в черных пятнах, доски, на которых скрутился Серега, те вообще гнилые. На полу кишат змеи, с потолка свисают длинные плети чего-то похожего на паутину. В общем, все как в дешевых фильмах ужасов.

Любой нормальный нагваль (хотя это звучит, как анекдот) пришел бы в ужас при одном только виде этого места. Эволюция тщательно обходит подобные участки Вселенной: здесь ее просто не может быть, тут нечему развиваться.

За дверью раздались шаги; Тим сжался и задрожал — он-то был в себе, когда меня допрашивали, и чувствовал все, что обошло меня.

Опять?! — закричал он.

Тихо. Не знаю. Нет, наверное, шаги утихают.

Меня начало клонить в сон. «Спать будешь?» — изумился Тим. «Мне иногда надо спать», — напомнил я и, поджав ноги, улегся на доски. Сон пришел быстро.

Проснулся я от толчков в бока. Это Серега будил меня, заглядывая в лицо.

— Вставай, — говорил он и пихал ладонью в ушибленный бок. Пришли там к тебе.

— Пришли? Кто?

— Ну, я почем знаю? Иди вон с ментом.

— C кем?! — стоящий в дверях представитель органов взялся за дубинку.

— Ладно, дядя милиционер, тихо, — Серега примирительно поднял руки.

За столом сидела Оксана.

Черт подери, почти два года я не видел ее лица, оно уже начало стираться из памяти. И вот, я встречаю ее здесь!

Мы развелись — просто расстались, как нормальные люди без ссор, истерик и дележа шкафов и вазочек с обильными выделениями пены изо рта. Вежливо и степенно. Ну, не сложилось, что поделаешь.

Она подняла на меня глаза, чуть прищурилась, сложила руки перед собой. Она ждала, пока я поздороваюсь. Но слова прилипли к языку, и несколько секунд я просто смотрел в ее лицо.

— Здравствуй, — наконец, выдавил я из себя. Она кивнула, ответила. — Откуда ты узнала?

— Мне позвонили из… с твоей работы.

Наверное, Григорьев.

— И все рассказали?

Оксана замялась.

— Не знаю, может быть. Наверное, все.

— И ты веришь?

— Знаешь, Андрей, мне уже все равно. Это звучит ужасно, но… Мы даже не остались друзьями, как собирались. Да и как ты это себе представляешь? Никак? Я тоже. Так что…

Тим договорил за нее.

«Она просто баба, — сказал он, — не из самых умных. Да, ей все равно, а что ей вообще надо? Я говорю не вообще, а конкретно про нее. Что ей было нужно? Деньги! Разве не так? И ты еще ждешь от нее понимания…»

Я не жду, я хочу…

«Чтобы тебя пожалели? Ну, это, в общем, нормально, характерно для людей».

— Оксан, зачем ты пришла? Рассказать мне, какой я неудачник?

А вы разве не любите лесть? В жизни не поверю!

— Чего тебе рассказывать… Если бы ты слушал, я бы рассказала, а так только слова на ветер бросать.

Та-ак, слышу новую нотку в голосе; наверное, за два года мы изменились…

«Нет, мы не то, чтобы не любим лесть, мы просто не льстим».

— Насколько я помню, в прежние времена ты только этим и занималась.

А зря, иногда полезно.

— Вот как?! А ты совсем не изменился!

«Это когда же? Вот, попробуй, раз лесть полезна, угомони ее, она мне начинает надоедать…»

— Ну ладно, Оксана, прости. Ты забудь на минутку о развлечениях и подумай обо мне — как мне? Хорошо мне или плохо? Я счастлив по-твоему?

«Переходишь в нападение? Ну-ну… Гляди, она даже покраснела. Браво! Бис! Бис!»

Замолчи!

— Ох… ты прав. Дура я, дура…

Тим!

«Хе-хе… Ну, я же тебе помочь хочу!»

Обойдусь.

— Ты не дура, Оксана, ты просто неприспособленная. Все тебе чего-то надо, а о том, что есть, ты сразу забываешь. Но ведь всю жизнь так не проживешь.

— Андрей, я ведь помочь тебе пришла. Говорят, тебя пока отпустят на пару дней, пока они тут разберутся…

«Да, эти разберутся…»

— …а ты тем временем домой. Только подписку дашь. И присматривать за тобой будут, на честность не надеются. Ну, и правильно делают, честные люди сейчас не в моде. И, естественно, не бесплатно.

— Спасибо, Оксана…

Видишь? А ты — деньги, баба…

— Андрюш, может, ты у меня поживешь?

Тим расхохотался. Да так, что у меня внутри все затряслось.

«Ну, деньги — не деньги, а баба точно!»

* * *

Тонко засвистел чайник. Оксана разлила кипяток по чашкам, добавила сахара.

— Тебе с молоком? — я отрицательно покачал головой.

Кофе был горький даже с сахаром. Пережаренный что ли?

Я поглядел в окно. Там, на мокрых крышах, нахохлившись, восседали голуби. Квартира Оксаны располагалась на пятнадцатом этаже, а вокруг были только девятиэтажки, поэтому крыши соседних домов лежали чуть ли не под окнами.

Два дня. У меня было два дня и первый из них уже подходит к концу.

— А ты так замуж и не вышла? — спросил я больше для того, чтобы оборвать затянувшуюся паузу.

— Вышла… да разошлась. Не везет мне с этим делом. Может, это родовое проклятье?

— Нет, это называется «характер».

— Да ладно…

— Ну, согласись, характер у тебя и правда не мармеладный.

— Характер как характер…

— Ладно, не будем торговаться. Расскажи, как у тебя дела? Два года не виделись все-таки.

— Никак. Жизнь как речка равнинная — течет себе и течет.

— А ты хотела бы быть речкой горной?

— Конечно. А так… Мы как разошлись, жила полгода сама. Хорошо квартира была. Потом вышла за одного… бизнесмена. Дурак попался. Дома никогда не было, вечно утром уйдет, ночью приходит. Я для него мебелью была. О супружеских обязанностях он даже не вспоминал — только из офиса, сразу к любовницам. Куда уж ему… Разошлись… Так и живу.

И мы сидели в сгущающихся сумерках, и почему-то — сам не знаю почему! — нам было хорошо вдвоем. Хорошо чисто по-человечески, когда спокойно дремлет душа, свернувшись калачиком.

Говорить и хотелось, и не хотелось — о чем говорить? О чем угодно, но лучше помолчать и послушать. Тим тоже почувствовал торжественность момента и притих, во всяком случае, старался воздерживаться от язвительных замечаний. Ну и хорошо, а то надоело его одергивать…

Давно был выпит кофе и съедено печенье, уже зажглись окна в соседних домах. Люди пришли с работы, поужинали и сели проводить обычный семейный вечер у телевизора.

Они не люди!

Им никогда не будет по-настоящему хорошо!

Потому что они обычные!

А мы не такие! Не такие, как они, не такие, как все!

Они видят спокойное и мирное существование в серости, однообразности в поведении, привычках, общении и даже сексе. Мы не такие!

Внизу прошуршала машина, свет фар дотянулся даже сюда скользнул по стене, упал на металлическую статуэтку на шкафу. Это Аполлон.

Часы пробили девять. На землю опустилась ночь. Тим шумно вздохнул, свернулся в комочек и уснул — сразу стало теплее и спокойнее. Оксана сидела, повернувшись к окну. То ли ей нравилось смотреть на ночной город — благо, он расстилался перед окнами во всей своей нищей красоте — то ли не хотела смотреть на меня.

Все реже стучали трамваи, пустели улицы, гасли окна в домах. На небо выплыла большая, совсем близкая Луна — открой форточку, протяни руку и дотронешься. Выплыла и осветила лицо Оксаны.

Наверное, тишина и умиротворенность сделали свое дело: в голове поплыл прозрачный туман, голова отяжелела, веки налились свинцом…

Душно. Жарко и душно! Влажный горячий воздух.

Я стою на краю бассейна, а бассейн заполнен кипятком. От него идет смрадный пар, пахнущий серой. На воде покачивается надувной матрац, рядом с ним плавали набухший клочки картона.

Голос…

Словно пар, поднимающийся из бассейна, шепчет что-то…

«Андрей… Андрей… Андрей…»

Поток холодного воздуха прорвался сквозь покров духоты, разогнал смутные силуэты. Поверхность воды дрогнула, ощетинилась мелкой рябью. Я почти услышал гневный возглас, но в последний момент звук оборвался и ушел куда-то…

Дна не видно!

Это не бассейн, это огромный колодец. Вот — серый камень покрытый мхом, вот — исполинский ворот и цепь, весящая, наверное, целую тонну. И старая прогнившая кадка. Что там на дней?..

О Боже! Нет!

Там человеческие кости — пожелтевшие, потемневшие, покрытые трещинами. Размолотые в порошок… Нетронутые… Человеческие… И длинные светлые волосы! Целая копна волос…

Ясные голубые глаза в широких глазницах!

Нет!!!

Меня лихорадило: бросало то в жар, то в холод. Голова раскалывалась от боли. Это Тим бился в конвульсиях, изнывал от бессильной злобы.

«Ну хватит же, хватит! Прекрати!» — кричал он, изо всех сил молотя по моим нервам.

Тело Оксаны лежало на столе. Одежда, порванная и покрытая бурыми пятнами, валялась рядом, на полу. А Оксана… Кровь доползла до самого порога и там остановилась, собравшись в лужу…

ГЛАВА 4

Суд был коротким и, в принципе, справедливым. Тим тихонько плакал, и слезы его копились у меня под сердцем. Мне было жаль его… Все, теперь никаких допросов. Но! Это вечное «но». Выжить в тюрьме очень трудно… Сомневаюсь, смогу ли я… вынести это.

Меня взяли под руки и вывели из зала суда. Я так ничего и не смог сказать в свое оправдание.

Эх, Тим, что ж ты ничего не сделал?..

Но Тим не слышал ничего за своим плачем.

До суда меня снова допрашивали. Хотя, нет, скорее — проверяли или обследовали. Неважно. Психиатры. Хорошо, что среди них не было Григорьева…

Мне надоело молчать, терять все равно было нечего.

И я рассказал им про себя и про Тима, про выходы и полеты. Я выложил перед вами свою жизнь — нате, режьте! Выбирайте куски получше! А ты, молоденький студент, третий-не-лишний, отложи что-нибудь для диссертации. И вы положите что-нибудь в свои папки, чтоб потом можно было… Эх, да что там!

Черт с вами со всеми!

Вы — люди…

А я — сумасшедший; по крайней мере, так записали в диагнозе. Шизофреник.

Радуйтесь, вы загубили еще одну жизнь!

* * *

«Предположительное время смерти 22:37. Самоубийство, повешение. Вскрытие не проводилось. У покойного замечены расстройства психики. По его словам, в его сознании живет Нечто, существо высшего порядка, не нуждающееся в физическом теле, оно и привело его к тюрьме и самоубийству. В последние часы был возбужден, бредил, крича о том, что видит багровый туман…»

* * *

Я лечу ввысь, очищаясь от тяжести и грязи. Внизу, в умирающем теле с остатками сознания, вопит Тим. Он доживает последние часы, его смерть должна быть долгой и мучительной. Пусть, это моя месть.

Я жил, чтобы собирать грязь! Я — новый Искупитель?! Ужасно…

И — мне не удалось стать совершеннее…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГДЕ ЗЛО, КОТОРОЕ ТЫ ИЩЕШЬ?

Будь ты проклят, Мракобес.

Люди будут ненавидеть тебя.

Люди, в которых ты веришь…

Елена Хаецкая, «Мракобес»

ГЛАВА 1. ВСТУПИТЕЛЬНАЯ

Я крепче сжал винтовку — абсолютно бесполезный рефлекс, но устранять его — это значит тратить силы. А как раз это я себе сейчас позволить не могу.

Где-то впереди, среди ветвей, мелькнула лоснящаяся спина локка.

Двигался он как всегда бесшумно, но зрение тоже инструмент сильный и точный, от него трудно ускользнуть.

По крайней мере, локку от моего зрения.

Совсем рядом, прямо возле лица, упал пятнистый стебель лианы джорго. Это всегда сопровождается громким треском. Я мысленно выругался: это добавляет локку шанс уйти подальше в джунгли. Стебель зашипел по-змеиному, пожелтел, набух и раскрылся слизкими лепестками. В центре этого цветка торчало острое, почти как металл, и прочное жало. Не увернись вовремя, путешественник, и через несколько минут лиана обовьет тебя, вонзится в тело сотнями таких жал и выпьет… полностью, оставив только кожу да кости.

Мы, переселенцы, вначале и не догадывались, что может такое сделать с человеком. Только находили изредка в джунглях высушенные оболочки — скелеты, обтянутые кожей, — и ужасались. Сетовали на негостеприимную планету, на неизвестных еще существ — возможно, разумных — и даже на ауру.

Среди нас было мало реалистов.

Романтики погибли, а те немногие, кто все-таки были реалистами, остались в живых.

Отточенным движением я выхватил из-за пояса нож, широкий взмах и — смертоносный цветок корчится на земле, все еще стараясь дотянуться до меня. С презрением топчу его.

Локк, мне хорошо заплатят за твою голову и твой Медальон. Мне уже дали крупный задаток, на него я могу безбедно жить по крайней мере неделю. Но одна из моих природных черт — жадность, я хочу еще. И я получу свое вознаграждение. Выполню работу и получу.

Вы, кажется, телепаты? Так слушай, я убью тебя обязательно, локк! Грязная тварь…

Волна страха окатила меня так внезапно, что я даже отскочил назад — настолько страх был густ. Ага, локк, ты боишься? Это хорошо! Страх — твой убийца, не я. Ты уже мертв, потому что боишься.

Мшистый ствол, огромный, просто гигантский. Двадцать человек, не меньше, а то и больше, понадобится, чтобы обхватить это дерево. И за этим стволом — залог моего богатства на полгода. И чем же ты так насолил, локк, местным фермерам? Воровал скотину, детей, женщин? Ничего, для меня это все равно не имеет никакого значения.

Длинный изящный прыжок — я имею все основания гордиться этим своим умением: я отлично прыгаю. Прыжок — вот он ты! Худое, но с рельефными мышцами, тело, большая голова, треугольное лицо: две овальные дыры-ноздри, подвижный рот и выразительные глаза.

Да, природа наделила вас почти человеческими глазами, тут я ничего не могу возразить. Я даже признаю, что они светятся разумом. Но тебя это не спасет, локк!

Как приятно чувствовать твой страх! Это невыразимое словами и совершенно особое наслаждение, ему нет аналогов в известном мне мире. Это мания — уничтожать вас, твари.

Мягкое нажатие на курок — винтовка, издав звук похожий на чихание, выплевывает заряд — ярко-голубой от температуры шарик. Эти пули делаются из какого-то местного металла — от нагревания он начинает светится то голубым, то фиолетовым.

Глухой звук удара и сразу же еще один — это пуля врезалась в древесный ствол, пронзив тебя, локк.

Теперь отдай-ка мне свой Медальон.

Я положил круглую металлическую пластину бронзово-желтого цвета на ладонь, полюбовался ею. В центре искусно-выполненный рисунок, изображающий крокодилоподобное существо, схватившееся с локком; по краю — надпись на языке этих уродов. Хотя, буквы у них красивые, похожи на наши руны. Четыре больших символа с одной стороны — «ЛОКК», и еще семь с другой — «АВОДЕРГ».

Это его имя.

Пол приоткрыл мешок, поморщился — жара все-таки, еще раз поглядел на Медальон. Довольно улыбнулся.

— Молодец, Кен! Истории о тебе слагаются не на пустом месте. Вот, обещанная награда.

Он насыпал в черный шелковый мешочек полтора десятка красных алмазов — нет на Центурионе ничего, ценнее этого камня.

— Если понадобятся услуги Охотника, — ответил я, кивнув в благодарность, — вы знаете, кто вам нужен.

— Конечно, Кен, я отлично знаю, кто мне нужен.

Так, теперь — отпраздновать удачную охоту. Городок, конечно, глухой и безнадежный, но один шанс на выживание у него все-таки есть. Называется этот шанс «Русалка» и стоит прямо на берегу зеленоводной Терны.

Бармен, Джекоб Аннаэр, милейшей души человек, всегда наливает в долг, а иногда может пожертвовать и ради хорошего настроения. Люблю хороших людей. К тому же, с Джекобом мы давние друзья. Но сегодня мне не придется испытывать его добродушие, сегодня я богач.

Богач на один день — разве это не ирония судьбы? Сегодня я могу позволить себе все, что угодно, а остальное время до заказа перебиваться на хлебе и воде. Так уж я устроен и я не собираюсь меняться. Я нравлюсь себе именно таким — эгоистичным сентименталистом.

Джекоб приветливо кивнул мне, заметив на пороге.

Зал был заполнен обычной публикой — грязномордые ублюдки, сосущие самую дешевую дрянь, поганее которой и придумать нельзя. Это рабочие с рудников. На сцене извивалась какая-то девица. Видимо, прибывшая с последним транспортом, раньше я ее здесь не видел. Несколько типов в робе торчали у самой сцены, выпучив осоловелые глаза.

Обменявшись с Джекобом парой словечек, я взял целую кружку «Крови эльфов» — это, конечно, пойло, а не напиток, но мне сейчас именно такой суррогат и нужен. Хорошие напитки не предназначены для подобного времяпрепровождения, их нужно пить с красивой женщиной в номере дорогого отеля или за столом в шикарной квартире. А здесь нужно напиваться, чем я сейчас и собираюсь заняться.

Первый глоток прокатился в желудок, будто огненная колесница. Так и должно быть, первый глоток самый ответственный. Если пройдет хорошо, то и остальное питье усвоится нормально. А если не полезет в глотку — выливай и заказывай новое.

Этот прошел нормально и сулил мне одинокий, скучный и серый вечер в компании необразованной деревенщины.

Второй добавил резкости в глазах: краски стали яркими, контуры отчетливыми. Сердце радостно встрепенулось в груди. Наверное, вспомнило что-то хорошее.

Я тоже упер взгляд в потолок и отдался волне воспоминаний.

Припомнил день, когда, собрав весь этот безымянный городок на площади, призывал бить локков — накануне они серьезно ограбили здание городской казны. По сути дела, они лишили нас пищи на зиму. Ведь последний транспорт с Земли прибывает осенью, привозит запас пищи и в следующий раз показывается здесь только весной. Иногда, конечно, заглядывают на Центурион транспорты с Немезиды и Аваллы, но еды они не привозят. Яхты нас вообще стороной обходят, а крейсеры не слишком и нужны, ничего хорошего они не принесут. Так вот, пошли мы всем городом в джунгли, эдаким громовым походом. Хорошенько тогда поразгоняли местных локков и — самое главное вернули наши деньги и алмазы.

С тех пор локки опасаются близко подходить к городу.

Шестой или седьмой глоток натолкнул на философские мысли.

Я думал, почему локки, несмотря на нашу ненависть, продолжают приходит и воровать у нас имущество и даже иногда женщин и детей? И еще неизвестно, что они делают с похищенными. Почему? Они приходят, воруют — мы идем и вырезаем их десятками. Но они будто не понимают! А есть ли у них разум?..

В глазах зарябило.

Я вообще местный лидер, так сказать, по социальным вопросам. То есть, у города, конечно, есть официальное руководство, даже мэр есть и мэрия с кабинетом, пушистым ковром и кожаным креслом. Все вроде бы есть, только названия не хватает. Но руковожу людьми я и только я!

Потому что я — Охотник очень высокого ранга, до которого дойти может далеко не каждый. Военный аналог моего звания генерал-майор, но для Охотника эта ступень практически недостижима. Стаж, необходимый для присвоения этого звания, равняется двадцати пяти годам занятия Охотой и не менее десяти тысяч убитых.

Я занимаюсь этим с детства. В семь лет я впервые взял в руки винтовку и нож, в десять отец зарегистрировал меня как Охотника и я до сих пор считаюсь самым молодым вступившим в ряды Элитной Армии.

Кружка опустела.

Голова медленно наливалась тяжестью.

Но что-то заставило меня встрепенуться и вскинуть голову.

Что-то… что-то… странное, давно уже я такого не ощущал. Словно тиски сдавили сердце. Неужели…

На пороге выросла человеческая фигура — о том, что он близко, я знал еще три минуты назад, и сейчас у меня не осталось сомнений.

Это — Охотник.

ГЛАВА 2

Я прибыл на Центурион шесть лет, не считая трех месяцев, назад. Прибыл по особому заданию. Центурион очень маленькая планета. Хотя, размер ее достаточен для обитания на ней человека. Начну с этого.

Теперь объясню, что такое Охотник.

Охотник — это представитель Элитной Армии, которая в свою очередь состоит из лучших бойцов, натасканных на разных планетах. Я в свое время был исключением. Мы предназначены для усмирения проявляющих агрессию по отношению к человеку рас. Будь то локки, Юпитерианские дагеры, Альвазонские шайети или кто-то еще.

Центурион — очень маленькая планета, исконно населенная локками, которые как раз-то являются агрессивной расой. Здесь, на этой планете, нужен только один Охотник.

Меня сюда послали потому, что старый Охотник состарился и не мог больше выполнять свои обязанности; локки стали грабить и даже убивать. Охотники на пенсию не уходят, нам говорят это в самом начале, еще до вступления в ряды Армии.

Я прибыл на специальном военном катере, старый Охотник все понял…

Неужели теперь пришли вместо меня?! Но почему так рано? Я вполне дееспособен и еще молод! Это ошибка!

Охотник, стоящий на пороге… Это была женщина! Такого раньше никогда не было.

Она окинула взглядом зал, ненадолго задержавшись на группке шахтеров, сидящих у сцены. Это фальшь: ей это делать было совершенно незачем. Меня искала? Смешно!

Охотница знала, в каком кабаке и за каким столиком я сижу, едва выйдя из своего транспорта. Или катера? Боги, хоть бы из транспорта…

У нее была по-кошачьи мягкая походка, пружинистая такая. Может быть, это осталось с другой планеты, где сила тяготения отличается от привычной нам. Если же походка природная, то можно сказать, что это странно.

Коричневая бирочка на ее костюме гласила: «Лайкли».

О, Боги, она ведь красавица!..

Нет, она не с Земли. То есть, ее предки, конечно, земляне, но сама она не с Земли. Скорее — какие-то колонии на Вербене, там солнце жаркое и не сходит с небосвода почти никогда. Отсюда и загар, и чуть-чуть прищуренные глаза.

— Добрый день… Охотник, — Лайкли села напротив меня и улыбнулась; нет, кажется, ничего экстремального у нее на уме нет. Хотя, может быть, она просто хорошая актриса. Я кивнул в ответ, нахально осматривая ее. Нет, не в том дело… Я уже несколько лет не видел Охотника, кроме себя.

Форма изменилась: теперь она черная с несколькими синими полосами на плечах и по одной красной с каждой стороны туловища. У нее зеленый воротничок — это значит одна тысяча убитых.

— Не ожидал… — промямлил я, разгоняя туман в голове, не ожидал так скоро.

Лайкли улыбнулась, но вместе с тем на ее лице мелькнула какая-то тень.

— Лайкли, — она протянула руку, — Дженн. Дженн Лайкли.

Маленькая теплая ладонь легла в мою руку. Даже не верилось, что такие руки могут с легкостью оторвать голову.

— Кен Рокхауз, — представился я.

— А что вы имели в виду, когда говорили «так скоро»?

Дженн снова улыбнулась. Издевается. Как будто не понимает, о чем я. Как будто ей не вдолбили голову историю этой планеты со всеми подробностями.

— Дженн, не надо притворяться!

Так, она опустила глаза. Обиделась? Нет.

История, рассказанная Лайкли, не предполагала моего устранения. По крайней мере, так казалось; я не мог убедиться в правдивости ее рассказа. Даже не знаю… Может, что-то со мной, но ее мысли оказались закрытыми от меня. Только несколько тонких морщинок пересекали лоб, после каждой моей попытки.

Она знает?! Откуда?!

Мое сознание буквально прокричало эти вопросы да так «громко», что я вынужден был с опаской оглядеться по сторонам. Возможно, в головах людей вокруг меня только что прозвучали непонятно откуда взявшиеся мысли. И… напоролся на улыбку Лайкли — она точно услышала…

«Глупыш!»

Это было будто вспышка молнии!

«Глупыш! Ты ничего не понимаешь…»

— Зачем вас… зачем… вы здесь? — выдавил я.

— Чтобы помочь.

— Кому? Я прекрасно справляюсь со своими обязанностями, вот, только сегодня убил одного локка-вора.

— Да? Вы уверены? Дайте руку…

Она схватила мою ладонь и сжала ее, впившись тонкими пальцами. Это было больно!

Но то, что я увидел в следующее мгновение, отбросило ничтожную боль куда-то на окраины подсознания. Зал «Русалки» был полон. Забит до отказа, но людей в нем было немного. Основную массу составляли… локки!

Локки!! Десятки локков! Но почему я не видел их, почему люди до сих пор не обращают на них внимания?

Я слышал их голоса: странные бурлящие звуки, необычные слова их языка. Одни разговаривали о чем-то своем, другие посмеивались, глядя на людей, третьи… Третьи — и их было большинство — с ненавистью смотрели на нас, Охотников…

Дженн отпустила мою руку и смахнула капельки пота со лба.

— Вы видели? — она достала из кармана пачку сигарет, взяла одну себе и предложила мне; я отказался.

— Что это было?..

— Вы — старый Охотник, многие думают, что опытный. Но вы так же наивны, как какие-нибудь первокурсники. Те, кого вы истребляете уже двадцать с лишним лет — это отбросы общества. Не только локки, другие расы живут так же.

Человечество — самая несовершенная раса из всех, по сравнению с теми же локками мы дикари. И не надо оскорбляться, это факт. Они стоят гораздо выше нас на лестнице эволюции и только что вы видели подтверждение этому. Им, в принципе, не нужно физическое тело, чтобы жить. То есть, существовать. Они — одно только сознание. Это возможно. А те, кого вы видите, — это провинившиеся перед обществом. Наказание для них — жизнь в физическом мире. Вы сейчас не в состоянии понять и усвоить что-либо. Поговорим завтра. Не ищите меня.

Лайкли встала и направилась к выходу, один раз взмахнув рукой я почти услышал тонкий крик, полный боли.

Всю ночь бушевала буря, но наутро стихии успокоились, небо расчистилось и наше розовое солнце вышло чистое и умытое. Земля, конечно, еще не успела высохнуть и только источала ароматный насыщенный пар, повисающий над высоте метра. Ветер дул ровный, восточный, с озер.

В общем, как всегда бывает после бури, утомленная природа дремала.

Мой дом стоял на отшибе. С самого начала я не хотел жить в городских многоэтажках и вообще проводить ночь среди улиц. Ночью там неуютно, а мой одноэтажный домик, отстоящий от города на полмили, меня вполне устраивал.

Я вспоминал вчерашний странный вечер. Казалось бы, это воспоминание должно мутить душу, но мне было хорошо и спокойно. Возможно, это из-за спокойствия в природе, из-за мягкого солнечного света, из-за шелеста, постанывания и похрапывания могучего леса рядом со мной.

Голова была легка и — нечто странное — как бы раскрыта, будто распустившийся цветок. Я отвлеченно наблюдал за ходом своих мыслей, иногда удивлялся им, иногда радовался. Мысли возникали сами по себе, без моего участия. И это было в высшей степени необычно.

«Ты видел солнце? Чем мы станем?..» [5]

Чем стану я?

Видел ли я Солнце? Я видел звезду — нагретый газовый шар, вот что такое наши солнца! Они ничтожны! Они отвратительны! Я никогда не увижу Настоящее Солнце…

«Тяжесть познания давит на твои плечи. Это хорошо, ты идешь по своей Дороге, ты научился огибать камни, научился переступать через них, не раня ноги. Ты становишься Человеком…»

Учитель?

Яркий образ — маленький лысый старичок в изношенной накидке. Это было очень давно… Не знаю, столетие ли или больше. Он был мудр, мой Учитель.

«Да, сынок, это я. Ты думаешь, я могу оставить своего ученика? Как же, ведь я воспитывал, я растил тебя, хотя тогда ты был и немолод. Я воспитывал в тебе человека, ты уже готов был родиться. Ведь то была твоя первая человеческая форма! Зародыш. Сейчас ты повзрослел. Но ты еще не понял одного…»

Чего же?

«Не будет никакого смысла, если я скажу тебе это, ты сам должен дойти и понять».

Наверное, я стал засыпать, потому что в глазах вдруг заклубился багровый туман…

— Задумался, Кен?

Звонкий голос без всяких сомнений принадлежал Лайкли. Вот, она стоит передо мной. Сегодня — в обычном легком костюме из серой трикотажной ткани. Ношение формы кое к чему обязывает, поэтому следует надевать ее как можно реже…

— Доброе утро.

Они присела рядом со мной на скамейку, я ощутил легкий запах мяты, идущий от нее.

— Доброе…

— Интересные же у вас мысли, Кен.

Черт, мне совсем не хочется, чтобы каждый лез в мою голову! Вот так, Дженн Лайкли. Она смутилась.

— Извините.

— Ничего страшного, просто… мне это не очень нравится.

— Хорошо, Кен, я постараюсь. А теперь давайте поговорим о… Можно на ты?

— Можно.

— Отлично. Давай поговорим о деле. Хотя, и так понятно, для чего я здесь. Мыслительные процессы локков оставляют хорошо заметные следы…

Какие красивые у нее глаза — глубокие, выразительные, будто очерченные тонкой кистью-художника профессионала. И цвет необычный, наверное, только у этих такой бывает: зрачков почти не видно, настолько густ и насыщен коричневый цвет радужной оболочки.

Красиво… ничего не скажешь.

— Кен!

— А? — встрепенулся я.

— Ты меня слушай.

— Я слушаю…

— Мы только смотрим и слушаем, а потом докладываем. Действовать будут они.

Я не совсем понял, кто эти загадочные они, но по интонации можно догадаться: это не Командование. Скорее, какие-то «левые» силы. Черт, действительно, надо было слушать…

— Понятно, смотреть и слушать. А как?

Первый урок состоялся в тот же день.

Никто еще не измывался так надо мной. Точнее, над моим мозгом: Дженн, наверное, хотела порвать его на куски, чтобы посмотреть, что там внутри, и засунуть туда свои идеи. Ужасно… Несколько раз я терял сознание. Один раз отключился так, что даже сердце остановилось.

Я прекрасно помню, что почувствовал в этот момент: холодный ручеек взобрался мне на грудь и устремился внутрь, обвил сердце, сжал его, превратившись в стальную ленту. Ощущение не из приятных. А когда жизнь все же решила, что уходить рано, по телу растекся противный жар.

Но зато мои мучения не были безрезультатными.

Когда Лайкли, наконец, утомилась и опустила руки, я погрузился в состояние, напоминающее сон. Только ощущения были другие. Поразившись, я понял, что могу изменять окружающую меня в данный момент реальность по своему желанию.

Там были и горы, и холмы, и замки, увенчанные башнями и флагами. Там были и асфальтовые дороги, и ажурные металлические мосты, никак не увязывающиеся с общим средневековым фоном. И рыцари, конечно, скакали на боевых конях, укрытых стальными пластинами и яркими попонами, но в руках они держали не копья и мечи, а вполне современные (по отношению ко мне) винтовки.

Бесконечно долго я шел по тропкам и дорогам, переходил оживленные перекрестки, где постовые были одеты, как придворные кавалеры. Мимо меня проносились «Вольво» и «Мерседесы» самых разных годов выпуска, но следом гремели деревянные повозки и тачки.

Иногда я стоял где-нибудь в стороне, например, на высоком холме, и лепил пейзаж.

Так, вдали должны виднеться горы с заснеженными вершинами так всегда бывает на подобных картинах. И отступали моря, рвалась земля — росли горы. Лес, луг, озеро, река… И все это мгновенно появлялось перед моим взором.

Чувство непонятного азарта охватывало меня в такие моменты.

Потом я увидел город — большой, уродливый, точно растолстевший старик. Он стлался в круглой долине, со всех сторон окруженный горами, но даже скал — казалось бы, что может быть прочнее! — коснулось пагубное его дыхание. Они были испещрены шахтами и рудниками, склоны срезаны, по ним стекали железные реки, несущие на себе вагонетки с углем и рудой. Утром — я все так же, в качестве стороннего наблюдателя, созерцал жизнь, оторвавшись от времени, — целые колонны рабочих-шахтеров шли на работу; весь день скалы сотрясались и стонали под ударами машин. Только в полдень шум умолкал — перерыв. И вечером люди позволяли камням забыться в горячке.

Сам же город давно и надежно укрылся серой, почти непроницаемой для солнца пеленой дыма и копоти. Глядя в умирающую долину, я удивлялся, как люди вообще могут жить там. По идее, они давно должны были задохнуться.

Город я уничтожил, сравнял с землей вместе со всеми его зданиями и людьми. Все они погибли, я уверен в этом, но раскаяния не было. Я чувствовал, что поступил правильно, разрушив город. Горы же, надломившись, засыпали шахтеров в их шахтах — всех до одного. Пусть умирают! Люди, ставшие тварями, недостойны жизни.

Я бродил по холмам и лесам, был в пустынях, где до сих пор стоят каменные идолы, вдыхал смрадные болотные испарения. Я, думаю, видел все. Это, должно быть, заняло целую вечность. Я стал частью того мира — удивительного, вполне возможно, совершенного, полного загадок. Вот откуда брались мифические драконы и кентавры!

К сожалению, я не стал героем и не вошел в легендарные сказания. Или к счастью… Зато я принес новые истины, словно поток света в море мрака. Еще раз сыграл мой эгоизм. Люди не нуждались в моей правде, им было хорошо и без нее.

Короче говоря, я прожил новую, долгую и полноценную жизнь. Тем не менее, однажды ночь застала меня в дороге, пришлось ночевать под открытым небом. Потихоньку догорел костер и у меня не было желания оживлять его: место было хорошим, «светлым» — здесь попросту не может быть опасно. И я уснул…

Проснувшись, я увидел смуглое лицо Дженн Лайкли.

Наше солнце, налившись багрянцем, опускалось к горизонту.

ГЛАВА 3

Джунгли, как обычно, были полны шумов и шорохов: то и голоса птиц, животных, то и шум листвы, то и голос самой земли. Задача Охотника — вычленить из общего фона один звук, голос жертвы. Или даже не голос, а хотя бы те импульсы, что неизменно сопутствуют живому существу.

У мертвого — свои, другие, их с живыми не спутаешь.

И именно Смерть сейчас волнами раскатывалась по лесу. Признаюсь, впервые за годы службы в рядах Охотников мне стало по-настоящему страшно. Дженн сказала, что это нормально, что причиной тому пульсации, что мое сознание воспринимает их как предупреждающий сигнал.

Но мне от этого легче не становилось.

Порой ощущение смерти становилось таким сильным, что страх буквально сковывал меня по рукам и ногам. Тогда Дженн, морща лоб, брала меня за руку и вела вперед. Я видел и понимал, сколько сил она тратит на меня, но помочь ничем не мог как ни старался.

Но самым удручающим было то, что мы не могли найти причину столь мощного излучения.

Вокруг привычно шумели джунгли.

Дорогу нам преградил ручеек — совсем узенький, странно, как он вообще до сих пор не ушел в землю. Тем не менее, вода в нем была чистой и прозрачной. Несколько улиток нашли прибежище на омываемых ручьем камнях.

Я занес ногу, чтобы переступить ручей.

И воздух наполнился пронзительным звоном.

Шокированный, я остановился, стараясь зажать уши ладонями природный защитный рефлекс. По гримасе на лице Лайкли было понятно, что она чувствует то же, что и я: вибрирующий визг, слишком оглушительный для звука.

Дженн закричала. По-моему, она что-то пыталась сказать мне. Я только увидел, как она оторвалась от земли и медленно поплыла по воздуху, и, спустя несколько секунд, приземлилась на той стороне ручья.

Это было удивительно, я даже отнял руки он висков — и только сейчас понял, что визга больше нет! Пульсирующий гул в ушах вот и все. Нет, еще что-то странное происходит с окружающей природой: лианы, длинные ветви качаются очень медленно, очень. Вода ручейка еле-еле движется, мелкие волны нехотя перекатываются с бочка на бочок. И Дженн — ее жесты вдруг приобрели какую-то гротескность, губы шевелятся, словно…

Гул стал еще ниже.

Красная голова ящерки показалась из-под палой листвы и миллиметр за миллиметром, по волоску стала выходит из панциря тлеющей листвы.

Гул… затихает…

Дженн… замирает, будто статуя…

Движения… исчезают… или наоборот — ускоряются до молниеносной быстроты и поэтому видеть их невозможно. Не поймешь. Зато багровые хвосты наползают со всех сторон с вполне нормальной скоростью.

Рывок, мгновение ослепительной боли — это невозможно пережить, но мне удается.

Я лежу на земле, по лицу моему ползет крупный муравей… Почему я уверен, что именно муравей? И откуда я знаю, что у него нет одной ноги и что он рыжего цвета с черным задом? Дженн сидит рядом, заглядывает в глаза.

— Ну как ты? — спрашивает она; я пытаюсь улыбнуться; она все понимает. — Разве ты не слышал, как я кричала? Нет? Нам вообще нельзя было останавливаться. Чувствуешь, здесь уже нет ничего. Все осталось там, по ту сторону ручья.

Мысли отягощены туманом, поэтому я не сразу понимаю, что такое «ничего» и что именно осталось на той стороне. Да, здесь не чувствуется Смерть.

Я привстаю, поворачиваю голову к ручью. Так, теперь надо вспомнить, что там Дженн вбивала мне в голову… Ага!

Надо только расслабиться, посмотреть в темноту перед собой; должна появиться светлая точка. «Смотри в нее, пока она не займет все поле твоего зрения, запомни ощущения и открывай глаза. Держи! Не выходи из этого состояния — ты понимаешь, о чем я. Теперь ты видишь».

Я вижу, по-настоящему вижу…

Над ручьем — воздушная рябь. Воздух стал пленкой и перегораживает пространство, тянет от одной стороны горизонта к другой? Нет. Он огораживает какую-то область в лесу. И мешает мне заглянуть дальше…

О, Боги!

Там трупы! Сотни трупов, груды мертвых тел — человеческих тел! Они мерцают светло-лиловым, зеленые точки блуждают внутри их. Они были убиты совсем недавно.

Успех — да, первая разведка оказалась успешной. Но что за абсурд?! Слово «успех» должно означать нечто светлое и радостное, к чему хочется тянуться. Мы нашли, хотя и не знали, что нужно искать. Но мы нашли.

Кому нужен такой успех?..

В город возвращались, тщательно обходя воздушный барьер. Обычным зрением его не увидишь, значит, поставлен не для обычных людей. Кем? Локками?

Для меня будет большим сюрпризом узнать о существовании на Центурионе некой третьей расы. Для Лайкли — не знаю, ее лицо давно перестало что-либо выражать, а прочесть мысли Охотницы для меня не представляется возможным.

Выходит, локки вовсе не беззащитные свиньи, какими я считал их раньше… Черт, как же погано на душе! Разум не хочет увязывать в единое целое слова «локк» и «способность к защите». Я просто не могу!

А они не только способны защищаться, они еще и могут нападать. И это уже предел всему.

В городе царил переполох: улицы были заполнены людьми. Все от мала до велика вышли из домов и куда-то бежали, потрясая кулаками над головой.

По-моему, Лайкли не удивилась. Черт подери, кто же она, эта женщина?!

— Вот он! Вот он!

Не менее сотни лиц разом повернулись ко мне и две сотни пальцев нацелились мне в грудь.

— Вот он! Держи его!

Спустя секунду мои руки были надежно скручены ремнями. И я, Охотник с огромным стажем и опытом, не смог противостоять обычным людям!..

Я кричал, но меня не слушали. Я пытался вырваться, но ремень только сильнее врезался в руки. Меня волокли по улицам, передавая из рук в руки, пока не притащили к дому мэра.

Мэр, Сэмьюэл Хаммет, стоял на своем крыльце, засунув руки в карманы брюк. Меня подтащили поближе к крыльцу и — слава Богам! Поставили на ноги. Хотя, двое все же остались поддерживать меня за локти.

Сэм — я всегда называл мэра так, по приятельски — посмотрел на меня в упор. Всю жизнь думал, что «сверлящий взгляд» — это такой литературный оборот, теперь же убедился в правдивости этого выражения. Взгляд Сэма действительно вонзался в меня подобно алмазному буравчику.

— Подойди, Кен, я хочу поговорить. А вы, быстро, отпустите его!

Руки мне не развязали, но двое дышащих в затылок отошли к толпе. Я взошел на крыльцо. Сэм был на полголовы ниже меня, так что ему пришлось отойти чуть назад и приподнять лицо.

Он покачал головой.

— Кен… — начал мэр и замолк, потупив взгляд. — Ты ведь всегда был одним из нас. Конечно, публика в нашем городке слишком уж своеобразная, но мы живем в глубочайшей глуши. Мы ведь как родственники…

— Сэм! Что происходит? Еще утром я ушел с Охотником Лайкли, с Дженн, и только сейчас вернулся. Мы были в джунглях, Сэм. В чем дело?

— Я знаю, где ты был, — голос мэра внезапно стал жестким и колючим, — можешь не рассказывать. Ты шел во главе отряда локков сегодня утром. Все видели тебя. Скажи только, Кен, слышишь, одно: где вы взяли такое оружие?

Я почувствовал себя привязанным к позорному столбу. Сзади полумесяцем растянулась толпа — каждый стремился пронзить меня ненавидящим взглядом. Чувствовалось, что они действительно готовы разорвать меня на куски, спустить шкуру, а потом подраться за ее обладание — дай только волю. Ноги подкашивались, настолько сильным было влияние.

— Я… не знаю… я ничего… — дьявольски трудно выдавливать из себя слова. К тому же, они и сами не желали появляться на свет: прилипали к легким, становились поперек горла, растопыривая ноги и руки. Тогда появлялось ощущение, что я глотаю ежа.

— Не знаешь? — Сэм сжал кулак. — Зато я знаю. Вы убили по меньшей мере триста человек, разграбили дома. Кен, мы живем в глуши, люди здесь не привыкли разбираться цивилизованно…

О, нет!

Я уже видел один такой суд.

Провинившегося били долго и старательно, со знанием дела чтобы тот ни в коем случае не потерял сознания. Тогда расправа не была бы такой сладостной. Его били чем попало, в ход шли и руки-ноги, и обрезки шлангов и труб, и просто палки. Потом, когда это надоело, взяли в руки ножи…

Он был в сознании до самого последнего момента, пока кто-то, утомившись, не вонзил кинжал ему под лопатку.

Развяжите же мне руки, скоты!

Толпа подошли поближе, я посмотрел в горящие глаза и понял: все… И это те, кто клялись идти за мной в любую драку, в любое сражение. Это те, с кем я сидел за одним столом — в толпе то и дело мелькали лица тех, кого я считал друзьями…

Сэм занес кулак и с наслаждением — это читалось в его глазах — ударил меня по лицу. Не удержав равновесия, я упал прямо под ноги толпе…

Сапоги и кулаки были повсюду. Я старался согнуться, чтобы хоть как-то защитить лицо, но меня растягивали и били по ребрам, в живот… Через каждый несколько минут на лицо мне опрокидывалось ведро холодной воды.

Но багровый туман уже колыхался в уголках глаз.

Он всегда появляется, когда приходит время умирать…

— Стойте, дурачье! — звонкий молодой голос, он принадлежал Дженн. Неужели она решилась пойти против этих?.. Ее крик пронесся над головами, будто порыв ледяного ветра, и даже, кажется, немного отрезвил моих палачей. — Остановитесь, вы, дебилы!

Толпа расступилась, и я смог увидеть ее — Лайкли стояла посреди улицы с винтовкой в руках. Одним магазином всех не уложишь… Но я вспомнил, что она делала с моим сознанием. Да, возможно, обычное оружие ей не понадобится вовсе.

— Этот человек предал нас всех, — крикнул в ответ мэр, лучше бы ему и не возвращаться в город, но мы все равно нашли бы его!

Лайкли усмехнулась.

— Вы настолько тупы, что даже не в состоянии понять простых вещей. Какой смысл объяснять их вам? А ты, Сэмьюэл, разве никогда на приворовывал из казны? Разве никогда ты не приходил в «Русалку» с полными карманами, говоря, что провернул удачную сделку с бродячими торговцами? А? А знаешь, почему тебе верили? Потому что они целыми днями сидят в своих рудниках или работают на полях. Откуда им знать, что торговцы навещают эту планету не чаще двух раз в год?!

Сэм побледнел, открыл рот, чтобы ответить — но не смог. Медленно повернул голову, с опаской глядя на людей — он знал, сколько им нужно, чтобы… Тем более, что сказанное Лайкли было правдой. Он, кто неоднократно вешал и расстреливал взявших из казны самую малость, самый наглый вор из всех когда-либо существовавших.

Кто-то из крайних рядов закричал:

— Да кто ты такая, чтобы гнать на нашего мэра? Смотри, мы нечасто видим женщин!..

И повернулся, чтобы встретить одобрительный хохот, но услышал лишь ледяное молчание. Люди стояли и не знали, кому верить. Они все нутром чувствовали, что эта женщина говорит правду, но мэр…

Наконец-то! Мне удалось освободить руки, растянув узел. Забыв о боли в помятых боках, я вскочил, выхватил из сапога нож — хорошо, что его не заметили, — и всадил в ближайшую спину. Это тебе моя месть! И тебе, и тебе!

Сквозь красную пелену в глазах я видел только контуры человеческих фигур. Сейчас они были для меня манекенами, на которых можно потренироваться. И я бил ножом, вонзая его по самую рукоятку. А они стояли, лишенные возможности двигаться.

Мои силы иссякли внезапно. Будто повернули выключатель. Сколь долгим был этот страшный бред? Я не замечал времени. Но, пошатнувшись, я открыл глаза — и увидел вокруг себя только трупы. Чуть дальше стояла Лайкли, а на своем крыльце сидел мэр с лицом белее мела.

— Молодец, Кен, — улыбнулась Лайкли, — ты хорошо отомстил.

Меня стошнило…

ГЛАВА 4

Рядом чадила старая керосиновая лампа.

Я никогда еще не убивал людей…

Мэр Сэмьюэл Хаммет умер там же, перед своим домом. Инфаркт. Не удивительно. Наверное, он стал свидетелем одного из самых ужасных зрелищ в истории человечества.

Я забился в лихорадке, меня бросало то в жар, то в холод. Казалось, что кожа сползает, обнажая голую неприкрытую мою суть бешеное животное в человеческом облике.

Но я не хочу быть таким!

Что заставило меня совершить этот ужасный поступок?

Я вздрогнул: холодная тряпка легла мне на лоб. Что за идиотизм класть холодное на лоб? От этого только усиливается боль, сильнее горит кожа и ломит кости. Дженн присела рядом.

— Ну, как ты? — спросила она, и в голосе ее слышалось сочувствие. Я отвернулся и закрыл глаза. Нечто ужасное я увидел вчера в женщине по имени Дженнифер Лайкли. Нечто такое, что нельзя сравнить даже с первобытной яростью — холодная беспощадность.

Нет, и мысли мои не трогай!

Что мне теперь делать? Не сегодня — завтра люди придут и сожгут меня вместе с домом. Покажись я в городе, даже разговаривать не станут — всадят пулю в лоб и все. Куда бежать? В лес уподобляться локкам-изгоям? Одна только мысль об этом внушает мне отвращение.

Хотя, есть выход: вместе с Лайкли убить их всех — и прочь с этой планеты, пусть остывает под своим солнцем.

Мышцы вновь свело судорогой…

Прошла ночь, и мне стало легче.

Но легче чисто физически: исчезли озноб и лихорадка, тяжелейший же осадок в душе, думаю, растворится нескоро. Я поднялся с постели и вышел на улицу. Надо сказать, глоток свежего прохладного воздуха подействовал отрезвляюще. По крайней мере, в голове разъяснилось.

Лайкли нигде не было видно. Ну и черт с ней! Нет никакого желания видеть ее.

Город был необычно тих и спокоен: не доносилось с рудников грохота машин и рушащихся пород, не клубился дым над трубами завода. Почему?.. После недавнего происшествия сердце разгоралось тревога по любому поводу. Даже шум ветра за стеной порой казался шагами идущих людей.

Я сел на скамейку возле двери и подставил лицо солнцу. Интересно, можно ли под нашим светилом загореть? Что-то я не замечал загара у местных жителей…

Звук приближающихся шагов заставил меня вздрогнуть. Хотя, это мягко сказано: все внутри меня подпрыгнуло. Черт, я превращаюсь в тряпку…

Но это всего лишь Лайкли. Она что, была в городе?.. Сумасшедшая! Зачем?!

— Доброе утро, Кен, — она улыбается так, будто ничего и не произошло! — Сегодня ты выглядишь гораздо лучше.

А почему бы и не попробовать… Неожиданно и быстро, так, чтобы она не успела…

Белая точка… приближается… растет… я — в ней… открыть глаза!

Но нет, ничего, только глянцевая скорлупа. Потрясающая концентрация! Наверное, она никогда не снимает это.

— Ты ходила в город?

— Да.

— Зачем?

— Чтобы узнать обстановку, зачем же еще? Тишина показалась мне странной.

Да уж, куда страннее.

— Ну и как обстановка?

— Никак. В городе никого нет.

Вот это новость! Город с населением в шестьдесят пять тысяч человек с женщинами и детьми, хотя последних совсем немного, опустел в одну ночь!

— Кен, надо уходить, быстро.

— А, может быть, они просто сидят дома… — робко предположил я, хотя в следующую секунду абсурдность моих слов стала очевидной:

— Ты думаешь, я не смотрела? Их там НЕТ, город пуст. И еще кое-что: барьер, который мы видели в джунглях, он подступил к самому городу, вон там.

Дженн показала на несколько жилых домов, расположенных тесной группой, с восточной стороны. Именно их окна сейчас полыхали под утренними лучами. Район, огороженный барьером, изогнулся рогом.

Уходить… куда? Мне кажется, на этой планете не осталось такого места, где можно спрятаться. А если вести о событиях каким-то немыслимым образом просочились за пределы атмосферы — мы здесь и сгинем… Куда? На планете только один материк, весь покрыт джунглями, за исключением куска максимум шестьдесят миль в поперечнике. Здесь человек отвоевал немного этого мира. А дальше — океан и архипелаги мелких островов, на которых неизвестно что живет. Бежать некуда.

«Мальчишка… Послушай, я поражаюсь твоей непостоянности!»

Учитель?!

«Иногда твоя наивность вызывает умиления, иногда ты заслуживаешь похвалы — такое тоже бывает, но в основном… В основном ты похож на маленького щенка, попавшего под ливень. Ты мечешься между мечтой и реальностью. А для чего?»

Наверное, для… Учитель, но я ведь тоже человек и мне свойственно делать ошибки…

«Оправдание для неудачников! Ты еще скажи, что есть люди глупее тебя. Ну, есть, а тебе-то что? Ты ведь не Мессия и не пророк, чтобы нести мудрость. Ты сам должен стать совершенным! Твоя миссия — искать зло, чтобы понять, что это такое, а не для того, чтобы спасать мир. Ты дурак… Похоже, сам ты никогда не дойдешь, так что скажу сам. Ты живешь в СВОЕЙ Вселенной, она у тебя своя собственная. У других — другая; и думать, что все люди живут в одном мире по меньшей мере глупо. Ты просто переходишь из одного Мироздания в другое по мере развития или деградации. В твоем мире есть эти ваши локки, есть все, что ты узнал. В мирах других людей этого попросту нет! Зачем заставлять людей придумывать это?»

Пусть. Да катись оно все к чертям! Все эти ваши Вселенные, совершенства, пределы! На кой оно мне сейчас?! Меня могут убить; в любую минуту там, под холмом, могут появиться люди с оружием. И они придут, чтобы уничтожить меня! Все эти ваши таинства, к которым вы так настойчиво пытаетесь меня подтолкнуть, они мне не помогут!

«Ты окончательный дурак, Кен…»

— Кен!

Лайкли согнулась пополам, вскинув лицо кверху. Ее волосы, скрутившись в жгут, встали дыбом.

— Беги, Кен!!

Но я не двинулся с места — рядом с Дженн я увидел силуэт. То был чуть заметный контур, очерчивающий фигуру, но я видел его четко и ясно. Тонкая рука наматывала на кулак волосы, а колено упиралось в живот Дженн. Хриплый голос прошуршал в тишине:

— Где он? Покажи мне, где он?

— Кен, он тебя не видит! Беги!!!

Напористый ветер покачнул меня, в глазах засверкали сиреневые искры — и большая голова с треугольным лицом повернулась в мою сторону.

— Охотник… Мы даже благодарны тебе за то, что ты убивал наших Изгнанных, но теперь ты замахнулся на нас самих! Ты — человек, помни это. Лучше уходи…

— Но куда?

Вопрос ушел в пустоту, локка здесь уже не было.

Я помог Лайкли встать и усадил ее на скамью.

— Как это случилось? Я не заметил его…

— Конечно… не знаю, я и сама…

— Что теперь делать?

Она подняла на меня полные слез глаза. Что-то мокрое шевельнулось в сердце.

— Кен, они отправили меня на смерть! Им все равно, им ничего не стоит разметать этот Центурион в пыль — даже стереть его след. Зачем они… Кен?!

Откуда мне было знать планы Командования. Я не получал приказов уже шесть лет и давно позабыл, что это такое — выполнять приказания. Под страхом суда.

И они наверняка не пришлют за нами… не заберут нас, даже если все здесь будет валиться в преисподнюю. Они только бросят оценивающий взгляд и скажут: «Не справились, а такие солдаты нам не нужны». Вот и все.

Мы — пешки в их игре, спички в руках ребенка. Малейшая прихоть и… Мы сгорим без следа.

Дженн рыдала рядом; пелена безразличия накрывала меня. Я готов был хоть сейчас лечь в землю без всяких сожалений. И мне казалось, что я с легкостью могу оставить жизнь — ведь раньше я делал это! Легкий выход…

Оправдание для неудачников…

Выход для идиотов…

«Ну, каково? Стоять на перепутье, зная, что куда бы ты не свернул, всюду тебя ждет — одно, только в разных обличьях? Каково посмотреть в лицо ЭТОМУ?»

Чему, Учитель? Почему вы всегда говорите загадками?

«Потому что, надо думать, иначе мозг умирает. Я хочу, чтобы ты думал и жил. Но я никогда не ожидал, что ты зайдешь в такой тупик…»

Что же мне делать?

«Искать ответ, а не спрашивать. Спросить легко — а потом пойти по карте, нарисованной заботливым, но глупым Учителем. Да?»

Искать зло, чтобы понять, что это такое… Может быть, это и есть то зло, с которым мне нужно встретится, чтобы узнать при следующей встрече?

«Все может быть…»

Дьявол, как же я глуп!

Пусть я умру, ну и что? Сколько раз я уже умирал, тем не менее, всегда рождался вновь. Почему бы не пожертвовать жизнью и в этот раз? Только не в угоду себе и не для избавления от бед, а для…

Взять оружие и — в бой? Против кого? Какой смысл палить из винтовки в того, кто давно оставил физическую шелуху?

Взять оружие…

Не винтовку — мое собственное оружие, также не нуждающееся в… в стрелке?! Нет, глупости; мое оружие — я сам.

Прошло около часа, прежде чем Дженн успокоилась. Я понимаю, шок был очень сильным. Пожалуй, гораздо более сильный, чем тогда, в городе. Шутка ли — держать под контролем разъяренную толпу! Но она справилась, а вот теперь не выдержала. Возможно, одно наложилось на другое… Неважно.

— Дженн, ты видела сама, они опасны и противостоять им…

— Но уйти мы тоже не сможем. Значит — смерть?

— Не думай об этом…

Дженнифер Лайкли, кто осмелился сломать твою жизнь? Какая рука придавила тебя?

К вечеру Дженн уснула и я не стал будить ее.

Возможно, во мне взыграло безрассудство и желание самоутвердиться. Теперь это уже не имеет значения. Выбора все равно нет.

…Я очутился перед лицом смерти: в нескольких шагах, на камнях стоял тигр. Мы впервые за несколько лет спустились с гор и… Тигр хлестал себя по бокам хвостом и, судя по всему, готовился к прыжку. Я обернулся: только что рядом со мной стоял Учитель, а вот — его уже нет. Меня прошиб холодный пот.

Далеко справа, на склоне горы, виднелась коричневая накидка. Сволочь!

Тигр прыгнул… Но что-то во мне лопнуло, прорвалось наружу и зверь упал, подергиваясь в конвульсиях. Спустя несколько секунд дикая кошка была мертва.

Учитель вновь встал рядом; он довольно улыбался.

— Почему ты убил его? — спросил он, вопрос показался мне идиотским, но я решил подыграть моему самолюбию.

— Потому что, у меня не было выбора.

— Выбор есть всегда. Даже в безвыходной ситуации ты выбираешь, какой смертью умереть. Ты убил зверя потому, что боялся и спасал свою жизнь. Ты не сдал экзамен…

— А я должен был подставить горло?

Учитель полуобернулся.

— Ты должен был предугадать появление тигра и отвратить его — появление…

Не могу сказать, что в данной ситуации я лишен выбора. Можно сидеть на месте и ждать, пока придут локки и убьют меня и Дженн, а можно пойти и умереть одному, возможно, сохранив жизнь Дженнифер.

Я выбрал последнее.

ГЛАВА 5

Влажный лес чем-то похожий на земные тропические джунгли дышал в такт со мной. Три дня я провел в медитации — в глубине леса, среди первобытной природы Центуриона.

Раньше я делал это только однажды, во время Охоты. И мне понадобился месяц, чтобы вернуться к нормальному состоянию. Сейчас по другому было нельзя.

Три дня, растянувшихся бесконечно долго. Секунды падали, как гири. Удар — начало нового мгновения, вечность, удар — начало… И так без конца. Зато теперь ни одна живая душа не сможет убить меня, не переборов сперва джунгли — это нечестно по отношению к лесу, но… Что я еще могу сделать — переть в одиночку против целой армии тех, кого я даже не могу себе представить?

Двигаться как обычно я пока не могу — только плавные, растянутые шаги. Но это имеет значение только для меня: существа с обычным видением мира вообще не смогут увидеть меня, настолько быстро я двигаюсь. Пожалуй, Дженн смогла бы…

Я шел среди шепотов — просто шел и смотрел сквозь непроходимые, опять же для обычных существ заросли. Вокруг мелькали многочисленные радужные пятна: звери и птицы; всякие ползучие и прочие гады стлались по земле бледно-голубыми или зелеными лентами. Барьер, окружающий непомерно разросшуюся зону, был для меня обычной каменной стеной — даже удивительно, насколько разным внешним видом могут обладать предметы, если на них смотреть разными взглядами.

Кто поставил барьер — призрачные локки или кто-либо еще? И для чего? Кто-либо еще… Вполне может быть, что раса локков чьи-нибудь подданные. Но лучше об этом не думать…

Я шел вдоль стены, отдавшись мыслям.

Разноцветье сполохов уже проходило мимо меня. Глупо тратить внимание на всякую чепуху…

Стена — она была высокой, даже выше деревьев-гигантов с пышными кронами, но от нее не исходило ровным счетом ничего и это было странно. Я уже привык к тому, что все в этом мире является источником уникальных, присущих только ему пульсаций. От стены если что и исходило, то только пустота. Бесцветная и беззвучная пустота…

Идеальная защита — быть ничем?..

А почему бы не попробовать ее на прочность?

Я почти увидел, как скривился Учитель в презрительной гримасе. И как расширились от удивления глаза Лайкли — зачем?! А почему бы и нет…

«Не преувеличивай своих возможностей, глупый мальчишка! Если бы ты знал, во что тебе обойдется это равновесие, которого ты мне лично непонятно как — достиг, то, наверное, застрелился бы от безысходности…»

Учитель, почему вы никогда не отвечаете на мои вопросы, зато раздаете советы, когда я пытаюсь что-то сделать сам? Это ли не странно?

«Потому что я не могу смотреть, как ты сам прыгаешь к черту в пасть!»

Ну да, конечно, вы не можете. Зато вам отлично удается изображать снисходительность по отношению ко мне: на, мальчишка, вот тебе Истина, ешь, а то сам ведь не добудешь! Поразвелось вас, мудрецов, хоть…

«Ты дурак, Кен… Ладно уж, и что ты будешь делать? Как обычно: шапками закидаем? Жить надоело?! Черт с тобой, делай, что хочешь, только потом не говори, какой нехороший Учитель — не направил, не посоветовал…»

Действительно — как?.. Размахнуться и врезать кулаком?.. Смешно.

Мысль об испытании стены, как и сам барьер, остались далеко позади.

Уже размахиваясь, я услышал нечто — в мире людей этому нет аналога. Хотя, может быть, и есть — чувство, простое чувство. Все таки, и обычные люди не лишены возможности слышать и видеть, только обычно это происходит сумбурно.

Этот зов доносился… ниоткуда. Сам воздух звенел им, он не имел конкретного источника. Я и не пытался противостоять зову…

Лианы, цветы, деревья — все это смешалось в одно бурое пятно, которое потом свернулось в громадную воронку, поглотив меня…

* * *

Надо разобраться с ощущениями. Это трудно: все так перемешалось, что и не поймешь ничего. Наверное, причина тому — насильственный выход из состояния, в котором я пребывал до… До чего? Что вообще произошло? Я помню только как волна чужих, не присущих мне эмоций захлестнула… и… мир раскололся… или смялся…

Оказывается, глаза мои открыты и, по видимому, давно сквозь шквал холода и жара пробиваются рези и ощущение мокрых дорожек на щеках.

Я лежу. Подо мной твердая поверхность, скорее всего, деревянная — чувствуются неровности, какими обладают недостаточно оструганные доски. И на ощупь — дерево. Но это не пол, это что-то вроде топчана. Если протянуть руку, то можно ощупать пол — он-то как раз бетонный, влажный и холодный. Хотя, я и не уверен…

Очевидно одно: вокруг меня темнота и большая, судя по всему, комната. Большая потому, что никто не спутает душную давящую атмосферу комнатушек и чуть сыроватую, полную необъяснимой пустоты комнат.

В комнате — или зале — я не один. Абсолютно уверен в этом. Еще в детстве, сидя на письменным столом в углу комнаты, я чувствовал, как кто-то идет в прихожей. Ощущение движения — оно накатывало внезапно и становилось все сильнее по мере приближения…

В комнате я не один, здесь есть еще кто-то или что-то, что, возможно, было живым… Оно движется — то сзади, то сбоку, но движения неуверенные, на ходьбу не похоже.

Черт, как мешает темнота! Почему люди не могут видеть в темноте?

Я, конечно же, попытался использовать Зрение, но безрезультатно: вокруг клубился мрак, ничем не отличающийся от реального.

Свет ударил внезапно и сильно, как взрывная волна; ринулся сверху, видимо, с потолка, на несколько минут ослепив меня. Тут же послышались болезненные стоны. Да, я был прав, здесь кроме меня был еще КТО-ТО, причем, во множественном числе.

Когда радужные пятна, плавающие перед глазами, немного рассеялись, я огляделся по сторонам. Действительно большая комната с белыми стенами и цементным полом. Потолок — одна сплошная лампа. Раньше я видел лампы дневного света — они светились не обычным желтым, а голубовато-белым. Именно такой свет заполнил пространство меж четырех стен.

Я лежал на длинном ящике — мои догадки относительно дерева оказались ошибочными, ящик был пластиковым или что-то вроде этого. Повсюду стояли такие же ложа, и на них покоились тела — они, безусловно, были еще живы, — еще! — но назвать их людьми я затрудняюсь. Бледная дряблая кожа в голубых разводах делала из похожими на трупы… Свет, видимо, причинял их глазам немалую боль: воспаленные веки дрожали и сжимались. Жуткое зрелище — что нужно было сделать, чтобы превратить человека в это!

Я узнал их, и сердце сжалось в комок: люди из города! Да, шахтеры, земледельцы, рабочие с завода — это они! Мне стало страшно, по настоящему страшно, до этой минуты мною владело обычное недоумение, только и всего…

Время от времени я слышал стоны.

Белая точка… растет… я — в ней… открой глаза!

От стены к стене тянутся черные нити, множество нитей очень похоже на паучью сеть. И мы, как мухи, бьемся в ней, ожидая своей участи — быть высосанными…

Безвольно свисает с койки бледная рука — и тонкий алый ручеек струится с горла, стекает по плечу и каплями падает на пол. Кровь? Жизнь… Черные нити плотно окутывают каждого, глубоко врезаются в тела — набухают, выпивая…

Жизнь.

Что-то щекочет мою руку — нить липнет к кисти, обвивает ее, а в следующее мгновение — боль! Нет, со мной этот номер не пройдет.

А ведь они совсем не такие прочные, хотя с виду напоминают стальную проволоку. Нить очень легко оборвать. Она лопается с сухим треском, тут же распадается и кучкой обрывков падает на пол.

«Жги! Бей!» — звучит в моей голове. Кто?..

Взмах рукой — и рвутся нити, вопит от боли гигантская паутина. Еще раз, еще… еще! Сыплется, плавно опадая, черный пепел.

«Соберись и нанеси один удар, не трать силы попусту, они не вечны!»

Сжать волю в кулак, связать в один узел, какой не разрубишь даже мечом. А теперь выплеснуть все это наружу, обильно смочив ненавистью к тому, кто решился посягнуть на мое «Я»! Один — удар! Удар — и пал враг!

Вспышка, видимая только мной, озарила нашу тюрьму. Стон десятка глоток перешел в исступленный крик. Горит, опадая, черная сеть. Вам не удержать меня…

Голос внутри меня смеется.

«Молодец! Впервые вижу такого глупого и наивного человека!»

Огненный вихрь хлещет так, как не сумеет и тысяча палачей с хлыстами. Силы ушли…

Черная паутина была всего лишь иллюзией — приманкой, а людей не было вовсе. Это я создал их. Сработал какой-то механизм, о существовании которого я даже не догадывался — подсознательно я всегда хотел видеть себя героем. Что еще могло толкнуть меня на столь безрассудный шаг: выступить против неизвестно чего?

…Длинный коридор, стены которого увешаны картинами. Боги, когда же все это закончится?.. Я смертельно устал, я больше не могу так!

«Можешь! Можешь, потому что ты человек — тебе дано стать совершенным!»

Учитель, снова вы со своими поучениями?

Коридор тянется бесконечно. Сколько я могу идти по нему? Кажется, жизни не хватит, чтобы дойти до конца, если конец вообще существует.

Музыка… Играет скрипка. Какая печальная мелодия… Она не красива, наоборот — уродлива, ей очень далеко до совершенства. Будто неумелый ученик терзает инструмент, заучивая урок. Но сколько печали!..

«Твоя задача — искать зло, чтобы понять, что это такое…»

Зло вокруг меня, зачем его искать?! Оно само найдет кого угодно.

Музыка несет боль; хочется забыться…

Чувствую, что теряю опору, заваливаюсь набок. Это заставляет меня встрепенуться, и взмахнуть руками, чтобы уцепиться за что-нибудь. В первые секунды не могу ничего сообразить, как спросонья. Потом до меня доходит: я стою перед высокой каменной стеной, а вокруг меня джунгли. Будто ничего и не было: ни комнаты с паутиной, ни коридора, ни печальной мелодии.

В стене — дверь! Причем, она открыта и болтается на ветру. Вхожу и тут же желудок сводит судорогой: воздух буквально пропитан смрадом разложения. Кажется, еще секунда в этой атмосфере и меня вывернет наизнанку.

Не нужно даже пользоваться Зрением, чтобы увидеть зеленоватое свечение, разлитое по земле. Повсюду тела, присыпанные палой листвой… Звон мушиных крыльев делает тошноту еще более невыносимой. Все, больше я не выдержу…

Я выбежал наружу, ударив дверь ногой, упал на колени и так стоял, пока отступила дурнота. Жалобно поскрипывали дверные петли, шумел в кронах деревьев ветер… Из-за двери наползал багровый туман.

Увидев полупрозрачный контур перед собой, я даже не стал сопротивляться.

Не имея тела, они просто заставляли мой мозг подавать мускулам соответствующие команды — я встал и пошел против своего желания, абсолютно беззащитный перед ними.

Они бросили мое тело в джунглях, оставив двух локков охранять его от зверья.

Я же шел вслед за ними, изредка оглядываясь, — там, под чрезмерно разросшимся кустом лежала моя оболочка. Не было никаких радужных воронок, что любят изображать фантасты. Просто в какое-то мгновение лес исчез, а его место занял совершенно иной ландшафт: небо непрерывно меняло свой цвет от синего до белого, огромные облака, казалось, забыли, что их место на небесах и плавали над землей, только изредка поднимаясь наверх. Деревья… ничего более странного я не видел — у них вообще не было формы. Баобаб в следующую секунду становился березой, а спустя еще одно мгновение — плакучей ивой. Аналогичная ситуация была с кустарниками. Поддев камень ногой, я наблюдал, как он всплыл в вышину, распух, побелел и продолжил свой путь в качестве обычного облака. Солнца здесь не было вовсе.

Дорога взбегала на холм, а за холмом виднелись островерхие башни с узкими окнами. Целью нашего путешествия было именно то строение — нечто среднее между замком и собором, выстроенном в готическом стиле.

На холме и дальше не росла трава, земля схватилась черной, будто уголь, коркой. И еще здесь гулял ветер, хотя на равнине его не было. Ветер закручивал рассохшуюся в пыль почву, покачивал петли на виселицах… По коже пробежал холодок, не от ветра, нет: повсюду торчали изогнутые руки виселиц.

Локк, идущий справа от меня, довольно хмыкнул.

Замок был живым, я сразу почувствовал это: ни с чем несравнимая пульсация жизни исходила от ощетинившихся зубьями стен. Но хуже всего было ощущать на себе тяжелый взгляд этого странного существа. Ему уж точно не место в нашем — нормальном, таком милом и привычном мире.

Чье же воображение породило эту полную абсурда и несуразности Вселенную?.. Может быть, то был разум какого-нибудь писателя-сумасброда? Я представил, как день и ночь он думал, смаковал свои идеи — и вот, они живут и процветают.

Фигуры локков взорвались тучами цветных искр. Замок шумно выдохнул и раскрыл пасть ворот.

— Ты далеко пошел, Охотник, — локк нагнулся, чтобы заглянуть мне в глаза. Врешь, не возьмешь. Слишком простой трюк ляпнуть что-нибудь эдакое, усыпить бдительность… Локк нахмурился и отвернулся. Хорошо, так он не заметил моей улыбки. — Мы понимаем, что вело тебя.

— И что же?

— Ты и сам знаешь. Ушел ты далеко, даже слишком. Говорили тебе, не заплывай за буйки, не уходи далеко в лес, не то, не это. Видишь, чем дальше ты идешь, тем опасней становится. Не думай, что путь в Нирвану так легок. До этих пор тебя вели, а сделал ты первый шаг самостоятельно — и вот результат. Ты в плену!

— Хм… а вы враги?

— Мы те, кем нас считают. Неужели ты убивал бы друзей? Ты убивал врагов, значит, для тебя мы враги.

— Тогда к чему эти разговоры? Убейте меня, поквитайтесь с ничтожным человечишкой. А? Заманчивая мысль?

Локк чуть заметно кивнул.

— Конечно.

Он повернулся ко мне спиной, и вдруг стена, что передо мной, разрослась до немыслимых размеров, а затем просто исчезла. Я оказался на высокой сцене, привязанный к стулу, а перед сценой локки. Море локков, до самого горизонта, утопающего в тумане. И зеркальное небо.

Они разом вскинули головы. Оглушительное «Смерть!» взлетело, отразилось от неба и рухнуло мне на голову, придавив свинцовой тяжестью…

«Ты дурак, Кен… Это же все иллюзия! Они существуют, да, но они столь же неустойчивы, как мысль!»

Хохот, голоса миллиардов глоток, хоть и призрачных, гремел не хуже грозы. Но голос Учителя придал мне сил. Наверное, остальные тоже услышали его. Голос перекрыл всю какофонию звуков, даже небо задрожало под его напором.

Я поднял голову…

И они завопили! Клянусь, это был страшный вопль! Но длился он всего лишь мгновение, а затем… затем не было ничего. Только серая бесконечная пустота.

«Ну, как ты думаешь, ты нашел?»

Это, безусловно, было зло, но зло по отношению ко мне. Они ненавидели меня и хотели только моей смерти. До остальных им не было дела.

«Конечно! Кен, ведь это твоя Вселенная, твой мир! Другие, возможно, никогда и не узнают об их существовании. У них будет свой путь. Его шансы пересечься с твоим ничтожно малы…»

Но… хорошо, выходит, я уничтожил свой мир?!

«Конечно, это было необходимо. Иначе бы мир уничтожил тебя…»

А вы, Учитель? Почему вы остались?

«Глупыш… Потому что я существую в своем мире, не твоя судьба создала меня!»

И что же мне теперь делать?

«Строй… Строй новый мир!»

* * *

Узкая дорожка вилась по склону холма, а там, наверху, стоял мой дом.

Города больше не было. Был Город — другой, с другими людьми. В нем никогда не жил мэр Сэмьюэл Хаммет, а потому никогда и не умирал на ступенях своего дома.

Туча, подхваченная ветром, отошло в сторону, освободив дорогу лучам Солнца — настоящего, жаркого Солнца, которое оставляет бронзовый след на коже.

Улитка сползала по поверхности придорожного камня — ей некуда было спешить, ей все равно, в каком мире жить…

Я поднял глаза, чтобы оглядеть свой дом, и увидел Дженнифер.

— Ну что, Кен, — улыбнулась она, — ты нашел зло, которое искал?

В ее глазах мелькнули вершины гор, укрытые снегом и освещенные ослепительно-ярким солнцем.

— Учитель?!.

Август — сентябрь 1999

Примечания

1

My Dying Bride

2

(c) Dismal Euphony

3

(c) Dismal Euphony

4

(c) Ю. Шевчук, «ДДТ»

5

My Dying Bride

6

(c) My Dying Bride

7

(c) Dismal Euphony

8

(c) Dismal Euphony

9

(c) Ю. Шевчук, «ДДТ»

10

My Dying Bride

Content

Котенко Олег Николаевич Багровый туман

Олег Николаевич Котенко Багровый туман

ОТ АВТОРА

ВСТУПЛЕНИЕ ДОТРОНЬСЯ ДО НЕБА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ДОРОГА НАЧИНАЕТСЯ ЗДЕСЬ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ТАНЕЦ ПЛОТИ И ДУШИ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ГДЕ ЗЛО, КОТОРОЕ ТЫ ИЩЕШЬ?

ГЛАВА 1. ВСТУПИТЕЛЬНАЯ

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

Примечания