Верн Жюль

Двадцать тысяч лье под водой - английский и русский параллельные тексты

Жюль Верн.

Двадцать тысяч лье под водой

Twenty Thousand Leagues under the Sea, by Jules Verne

ДВАДЦАТЬ ТЫСЯЧ ЛЬЕ ПОД ВОДОЙ

Жюль ВЕРН

TWENTY THOUSAND LEAGUES UNDER THE SEA by JULES VERNE

Кругосветное путешествие в морских глубинах

PART ONE

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

CHAPTER I A SHIFTING REEF

1. ПЛАВАЮЩИЙ РИФ

The year 1866 was signalised by a remarkable incident, a mysterious and puzzling phenomenon, which doubtless no one has yet forgotten. Not to mention rumours which agitated the maritime population and excited the public mind, even in the interior of continents, seafaring men were particularly excited. Merchants, common sailors, captains of vessels, skippers, both of Europe and America, naval officers of all countries, and the Governments of several States on the two continents, were deeply interested in the matter.

1866 год ознаменовался удивительным происшествием, которое, вероятно, еще многим памятно. Не говоря уже о том, что слухи, ходившие в связи с необъяснимым явлением, о котором идет речь, волновали жителей приморских городов и континентов, они еще сеяли тревогу и среди моряков. Купцы, судовладельцы, капитаны судов, Шкиперы как в Европе, так и в Америке, моряки военного флота всех стран, даже правительства различных государств Старого и Нового Света были озабочены событием, не поддающимся объяснению.

For some time past vessels had been met by "an enormous thing," a long object, spindle-shaped, occasionally phosphorescent, and infinitely larger and more rapid in its movements than a whale.

Дело в том, что с некоторого времени многие корабли стали встречать в море какой-то длинный, фосфоресцирующий, веретенообразный предмет, далеко превосходивший кита как размерами, так и быстротой передвижения.

The facts relating to this apparition (entered in various log-books) agreed in most respects as to the shape of the object or creature in question, the untiring rapidity of its movements, its surprising power of locomotion, and the peculiar life with which it seemed endowed. If it was a whale, it surpassed in size all those hitherto classified in science. Taking into consideration the mean of observations made at divers times-rejecting the timid estimate of those who assigned to this object a length of two hundred feet, equally with the exaggerated opinions which set it down as a mile in width and three in length-we might fairly conclude that this mysterious being surpassed greatly all dimensions admitted by the learned ones of the day, if it existed at all. And that it DID exist was an undeniable fact; and, with that tendency which disposes the human mind in favour of the marvellous, we can understand the excitement produced in the entire world by this supernatural apparition. As to classing it in the list of fables, the idea was out of the question.

Записи, сделанные в бортовых журналах разных судов, удивительно схожи в описании внешнего вида загадочного существа или предмета, неслыханной скорости и силы его движений, а также особенностей его поведения. Если это было китообразное, то, судя по описаниям, оно превосходило величиной всех доныне известных в науке представителей этого отряда. Ни Кювье, ни Ласепед, ни Дюмериль, ни Катрфаж не поверили бы в существование такого феномена, не увидав его собственными глазами, вернее глазами ученых. Оставляя без внимания чересчур осторожные оценки, по которым в пресловутом существе было не более двухсот футов длины, отвергая явные преувеличения, по которым оно рисовалось каким-то гигантом, - в ширину одна миля, в длину три мили! - все же надо было допустить, придерживаясь золотой середины, что диковинный зверь, если только он существует, в значительной степени превосходит размеры, установленные современными зоологами. По свойственной человеку склонности верить во всякие чудеса легко понять, как взволновало умы это необычное явление. Некоторые попытались было отнести всю эту историю в область пустых слухов, но напрасно! Животное все же существовало; этот факт не подлежал ни малейшему сомнению.

On the 20th of July, 1866, the steamer Governor Higginson, of the Calcutta and Burnach Steam Navigation Company, had met this moving mass five miles off the east coast of Australia. Captain Baker thought at first that he was in the presence of an unknown sandbank; he even prepared to determine its exact position when two columns of water, projected by the mysterious object, shot with a hissing noise a hundred and fifty feet up into the air. Now, unless the sandbank had been submitted to the intermittent eruption of a geyser, the Governor Higginson had to do neither more nor less than with an aquatic mammal, unknown till then, which threw up from its blow-holes columns of water mixed with air and vapour.

Двадцатого июля 1866 года судно "Г авернор-Хигинсон" пароходной компании "Калькутта энд Бернах" встретило огромную плавучую массу в пяти милях от восточных берегов Австралии. Капитан Бэкер решил сперва, что он обнаружил не занесенный на карты риф; он принялся было устанавливать его координаты, но тут из недр этой темной массы вдруг вырвались два водяных столба и со свистом взлетели в воздух футов на полтораста. Что за причина? Подводный риф, подверженный извержениям гейзеров? Или же просто-напросто какое-нибудь морское млекопитающее, которое выбрасывало из ноздрей вместе с воздухом фонтаны воды?

Similar facts were observed on the 23rd of July in the same year, in the Pacific Ocean, by the Columbus, of the West India and Pacific Steam Navigation Company. But this extraordinary creature could transport itself from one place to another with surprising velocity; as, in an interval of three days, the Governor Higginson and the Columbus had observed it at two different points of the chart, separated by a distance of more than seven hundred nautical leagues.

Двадцать третьего июля того же года подобное явление наблюдалось в водах Тихого океана с парохода "Кристобал-Колон", принадлежащего Тихоокеанской Вест-Индской пароходной компании. Слыханное ли дело, чтобы какое-либо китообразное способно было передвигаться с такой сверхъестественной скоростью? В течение трех дней два парохода - "Гавернор-Хигинсон" и "Кристобал-Колон" - встретили его в двух точках земного шара, отстоящих одна от другой более чем на семьсот морских лье!

Fifteen days later, two thousand miles farther off, the Helvetia, of the Compagnie-Nationale, and the Shannon, of the Royal Mail Steamship Company, sailing to windward in that portion of the Atlantic lying between the United States and Europe, respectively signalled the monster to each other in 42° 15' N. lat. and 60° 35' W. long. In these simultaneous observations they thought themselves justified in estimating the minimum length of the mammal at more than three hundred and fifty feet, as the Shannon and Helvetia were of smaller dimensions than it, though they measured three hundred feet over all.

Пятнадцать дней спустя, в двух тысячах лье от вышеупомянутого места, пароходы "Гельвеция", Национальной пароходной компании, и "Шанон", пароходной компании "Рояль-Мэйл", шедшие контргалсом, встретившись в Атлантическом океане на пути между Америкой и Европой, обнаружили морское чудище под 42o15' северной широты и 60o35' долготы, к западу от Гринвичского меридиана. При совместном наблюдении установили на глаз, что в длину млекопитающее по меньшей мере достигает трехсот пятидесяти английских футов . Они исходили из того расчета, что "Шанон" и "Гельвеция" были меньше животного, хотя оба имели по сто метров от форштевня до ахтерштевня. Самые громадные киты, что водятся в районе Алеутских островов, и те не превышали пятидесяти шести метров в длину, - если вообще достигали подобных размеров!

Now the largest whales, those which frequent those parts of the sea round the Aleutian, Kulammak, and Umgullich islands, have never exceeded the length of sixty yards, if they attain that.

Эти донесения, поступившие одно вслед за другим, новые сообщения с борта трансатлантического парохода "Пэрер", столкновение чудовища с судном "Этна", акт, составленный офицерами французского фрегата "Нормандия", и обстоятельный отчет, поступивший от коммодора Фитц-Джеймса с борта "Лорд-Кляйда", - все это серьезно встревожило общественное мнение. В странах, легкомысленно настроенных, феномен служил неисчерпаемой темой шуток, но в странах положительных и практических, как Англия, Америка, Германия, им живо заинтересовались.

In every place of great resort the monster was the fashion. They sang of it in the cafes, ridiculed it in the papers, and represented it on the stage. All kinds of stories were circulated regarding it. There appeared in the papers caricatures of every gigantic and imaginary creature, from the white whale, the terrible "Moby Dick" of sub-arctic regions, to the immense kraken, whose tentacles could entangle a ship of five hundred tons and hurry it into the abyss of the ocean. The legends of ancient times were even revived.

Во всех столицах морское чудовище вошло в моду: о нем пелись песенки в кафе, над ним издевались в газетах, его выводили на подмостках театров. Для газетных уток открылась оказия нести яйца всех цветов. Журналы принялись извлекать на свет всяких фантастических гигантов, начиная от белого кита, страшного "Моби Дика" арктических стран, до чудовищных осьминогов, которые в состоянии своими щупальцами опутать судно в пятьсот тонн водоизмещением и увлечь его в пучины океана. Извлекли из-под спуда старинные рукописи, труды Аристотеля и Плиния, допускавших существование морских чудовищ, норвежские рассказы епископа Понтопидана, сообщения Поля Г еггеда и, наконец, донесения Харингтона, добропорядочность которого не подлежит сомнению, утверждавшего, что в 1857 году, находясь на борту "Кастиллана", он собственными глазами видел чудовищного морского змия, до того времени посещавшего только воды блаженной памяти "Конститюсьонель".

Then burst forth the unending argument between the believers and the unbelievers in the societies of the wise and the scientific journals. "The question of the monster" inflamed all minds. Editors of scientific journals, quarrelling with believers in the supernatural, spilled seas of ink during this memorable campaign, some even drawing blood; for from the sea-serpent they came to direct personalities.

В ученых обществах и на страницах научных журналов поднялась нескончаемая полемическая возня между верующими и неверующими. Чудовищное животное послужило волнующей темой. Журналисты, поклонники науки, в борьбе со своими противниками, выезжавшими на остроумии, пролили в эту памятную эпопею потоки чернил; а некоторые из них даже пролили две-три капли крови, потому что из-за этого морского змия дело буквально доходило до схваток!

During the first months of the year 1867 the question seemed buried, never to revive, when new facts were brought before the public. It was then no longer a scientific problem to be solved, but a real danger seriously to be avoided. The question took quite another shape. The monster became a small island, a rock, a reef, but a reef of indefinite and shifting proportions.

Шесть месяцев длилась эта война с переменным успехом. На серьезные научные статьи журналов Бразильского географического института, Берлинской королевской академии наук, Британской ассоциации, Смитсонианского института в Вашингтоне, на дискуссию солидных журналов "Индиан Аршипелаге", "Космоса" аббата Муаньо, "Миттейлунген" Петерманна, на научные заметки солидных французских и иностранных газет бульварная пресса отвечала неистощимыми насмешками. Пародируя изречение Линнея, приведенное кем-то из противников чудовища, журнальные остроумцы утверждали, что "природа не создает глупцов", и заклинали своих современников не оскорблять природу, приписывая ей создание не правдоподобных спрутов, морских змей, разных "Моби Диков", которые существуют-де только в расстроенном воображении моряков! Наконец, популярный сатирический журнал, в лице известного писателя, ринувшегося на морское чудо, как новый Ипполит, нанес ему, при всеобщем смехе, последний удар пером юмориста. Остроумие победило науку. В первые месяцы 1867 года вопрос о новоявленном чуде, казалось, был похоронен, и, по-видимому, ему не предстояло воскреснуть. Но тут новые факты стали известны публике. Дело шло уже не о разрешении интересной научной проблемы, но о серьезной действительной опасности. Вопрос принял новое освещение. Морское чудище превратилось в остров, скалу, риф, но риф блуждающий, неуловимый, загадочный!

On the 5th of March, 1867, the Moravian, of the Montreal Ocean Company, finding herself during the night in 27° 30' lat. and 72° 15' long., struck on her starboard quarter a rock, marked in no chart for that part of the sea. Under the combined efforts of the wind and its four hundred horse power, it was going at the rate of thirteen knots. Had it not been for the superior strength of the hull of the Moravian, she would have been broken by the shock and gone down with the 237 passengers she was bringing home from Canada.

Пятого марта 1867 года пароход "Моравиа", принадлежавший Монреальской океанской компании, под 27o30' широты и 72o15' долготы ударился на полном ходу о подводные скалы, не обозначенные ни на каких штурманских картах. Благодаря попутному ветру и машине в четыреста лошадиных сил пароход делал тринадцать узлов. Удар был настолько сильный, что, не обладай корпус судна исключительной прочностью, столкновение кончилось бы гибелью парохода и двухсот тридцати семи человек, считая команду и пассажиров, которых он вез из Канады.

The accident happened about five o'clock in the morning, as the day was breaking. The officers of the quarter-deck hurried to the after-part of the vessel. They examined the sea with the most careful attention. They saw nothing but a strong eddy about three cables' length distant, as if the surface had been violently agitated. The bearings of the place were taken exactly, and the Moravian continued its route without apparent damage. Had it struck on a submerged rock, or on an enormous wreck? They could not tell; but, on examination of the ship's bottom when undergoing repairs, it was found that part of her keel was broken.

Столкновение произошло около пяти часов утра, на рассвете. Вахтенные офицеры кинулись к корме. Они осмотрели поверхность океана самым тщательнейшим образом. Но ничего подозрительного не заметили, если не считать большой волны, поднятой на водной глади на расстоянии трех кабельтовых. Установив координаты, "Моравиа" продолжала свой путь без явных признаков аварии. На что же наткнулся пароход? На подводный риф или на остов разбитого корабля? Никто этого не знал. Но позже, в доке, при осмотре подводной части судна, оказалось, что часть киля повреждена.

This fact, so grave in itself, might perhaps have been forgotten like many others if, three weeks after, it had not been re-enacted under similar circumstances. But, thanks to the nationality of the victim of the shock, thanks to the reputation of the company to which the vessel belonged, the circumstance became extensively circulated.

Происшествие, само по себе серьезное, вероятно, было бы вскоре предано забвению, подобно многим другим, если бы три недели спустя оно не повторилось при тех же условиях. И благодаря тому, что пострадавшее судно шло под флагом крупной державы и принадлежало влиятельной пароходной компании, несчастный случай получил широкую огласку. Имя английского судовладельца Кюнарда известно всякому. Этот ловкий делец открыл в 1840 году регулярное почтовое сообщение между Ливерпулем и Галифаксом, имея три деревянных колесных парохода мощностью в четыреста лошадиных сил и водоизмещением в тысячу сто шестьдесят две тонны. Восемь лет спустя количество судов

пароходной компании увеличилось четырьмя судами мощностью в шестьсот пятьдесят лошадиных сил и водоизмещением в тысячу восемьсот двадцать тонн. А двумя годами позже прибавилось еще два судна, превосходившие своих предшественников мощностью и тоннажем. В 1853 году пароходная компания Кюнарда возобновила преимущественное право перевозить спешную почту и постепенно ввела в состав своей флотилии новые суда, как то: "Аравия", "Персия", "Китай", "Шотландия", "Ява", "Россия". Все эти суда отличались быстрым ходом и размерами уступали только "Грейт-Истерну". В 1867 году пароходная компания владела двенадцатью судами, из которых восемь было колесных и четыре винтовых. Вдаваясь в такие

подробности, я хочу яснее показать значение этой компании морского пароходства, которая своей четкостью в работе приобрела мировую известность. Ни одно трансокеанское пароходное предприятие не было руководимо с таким уменьем; ни одно дело не увенчалось таким успехом. В течение двадцати шести лет суда пароходства Кюнарда две тысячи раз пересекли Атлантический океан, ни разу не отменив рейса, ни разу не опоздав против расписания, ни разу не потеряв ни одного письма, ни одного человека, ни одного судна за время своего плавания! И по сию пору, несмотря на сильную конкуренцию со стороны Франции, пассажиры предпочитают пароходную компанию Кюнарда всем прочим компаниям, как это видно из официальных документов за последние годы. Приняв во внимание все эти обстоятельства, легко понять, какой поднялся шум вокруг аварии, постигшей один из лучших пароходов компании Кюнарда.

The 13 th of April, 1867, the sea being beautiful, the breeze favourable, the Scotia, of the Cunard Company's line, found herself in 15° 12' long. and 45° 37' lat. She was going at the speed of thirteen knots and a half.

Тринадцатого апреля 1867 года "Шотландия" находилась под 15o12' долготы и 45o37' широты. Море было спокойное, дул легкий ветерок. Тысячесильная машина сообщала пароходу скорость в тринадцать и сорок три сотых узла. Колеса парохода равномерно рассекали морские волны. Осадка судна равнялась шести метрам семидесяти сантиметрам, а его водоизмещение -шести тысячам шестистам двадцати четырем кубическим метрам.

At seventeen minutes past four in the afternoon, whilst the passengers were assembled at lunch in the great saloon, a slight shock was felt on the hull of the Scotia, on her quarter, a little aft of the port-paddle.

В четыре часа семнадцать минут пополудни, в то время как пассажиры завтракали в кают-компании, корпус парохода вздрогнул от легкого удара в кормовую часть, несколько позади колеса левого борта.

The Scotia had not struck, but she had been struck, and seemingly by something rather sharp and penetrating than blunt. The shock had been so slight that no one had been alarmed, had it not been for the shouts of the carpenter's watch, who rushed on to the bridge, exclaiming, "We are sinking! we are sinking!" At first the passengers were much frightened, but Captain Anderson hastened to reassure them. The danger could not be imminent. The Scotia, divided into seven compartments by strong partitions, could brave with impunity any leak. Captain Anderson went down immediately into the hold. He found that the sea was pouring into the fifth compartment; and the rapidity of the influx proved that the force of the water was considerable. Fortunately this compartment did not hold the boilers, or the fires would have been immediately extinguished. Captain Anderson ordered the engines to be stopped at once, and one of the men went down to ascertain the extent of the injury. Some minutes afterwards they discovered the existence of a large hole, two yards in diameter, in the ship's bottom. Such a leak could not be stopped; and the Scotia, her paddles half submerged, was obliged to continue her course. She was then three hundred miles from Cape Clear, and, after three days' delay, which caused great uneasiness in Liverpool, she entered the basin of the company.

По характеру толчка можно было предположить, что удар был нанесен каким-то острым предметом. Притом толчок был настолько слабым, что никто на борту не обратил бы на это внимания, если бы не кочегары, которые, взбежав на палубу, кричали: - Течь в трюме! Течь в трюме! В первую минуту пассажиры, естественно, всполошились, но капитан Андерсон успокоил их. Действительно, судну не грозила опасность. Пароход, разделенный на семь отсеков водонепроницаемыми переборками, мог не бояться какой-то легкой пробоины. Капитан Андерсон тотчас же спустился в трюм. Он установил, что пятый отсек залит водой и, судя по скорости, с которой вода прибывала, пробоина в борту была значительна. К счастью, в этом отсеке не было паровых котлов, иначе вода мгновенно погасила бы топки. Капитан Андерсон распорядился остановить машины и затем приказал одному из матросов, опустившись в воду, осмотреть пробоину. Через несколько минут было выяснено, что в подводной части парохода имеется пробоина шириной в два метра. Такую пробоину не было возможности заделать, и "Шотландия" с колесами, наполовину погруженными в воду, продолжала свой путь. Авария произошла в трехстах милях от мыса Клэр. Итак, "Шотландия" пришла в Ливерпульский порт и причалила к пристани компании с опозданием на три дня, вызвав тем самым живейшее беспокойство.

The engineers visited the Scotia, which was put in dry dock. They could scarcely believe it possible; at two yards and a half below water-mark was a regular rent, in the form of an isosceles triangle. The broken place in the iron plates was so perfectly defined that it could not have been more neatly done by a punch. It was clear, then, that the instrument producing the perforation was not of a common stamp and, after having been driven with prodigious strength, and piercing an iron plate 1 3/8 inches thick, had withdrawn itself by a backward motion. Such was the last fact, which resulted in exciting once more the torrent of public opinion. From this moment all unlucky casualties which could not be otherwise accounted for were put down to the monster.

Пароход поставили в сухой док, и инженеры компании осмотрели судно. Они не верили своим глазам. В корпусе судна, в двух с половиною метрах ниже ватерлинии, зияла пробоина в виде равнобедренного треугольника. Края пробоины были ровные, их как бы вырезали резцом. Очевидно, орудие, пробившее корпус судна, обладало замечательной закалкой. Притом, пробив листовое железо толщиной в четыре сантиметра, оно само собой высвободилось из пробоины! Это обстоятельство было уже совершенно необъяснимо!

Upon this imaginary creature rested the responsibility of all these shipwrecks, which unfortunately were considerable; for of three thousand ships whose loss was annually recorded at Lloyd's, the number of sailing and steam-ships supposed to be totally lost, from the absence of all news, amounted to not less than two hundred!

С того времени все морские катастрофы от невыясненных причин стали относить на счет животного. Мифическому зверю пришлось отвечать за многие кораблекрушения. А число их, к сожалению, значительно, ибо двести по крайней мере из трех тысяч судов, о гибели которых ежегодно сообщается в "Бюро-Веритас", считаются "пропавшими без вести".

Now, it was the "monster" who, justly or unjustly, was accused of their disappearance, and, thanks to it, communication between the different continents became more and more dangerous. The public demanded sharply that the seas should at any price be relieved from this formidable cetacean. [1] [1] Member of the whale family.

Так или иначе, но по милости "чудовища" сообщение между материками становилось все более и более опасным, и общественное мнение настоятельно требовало, чтобы моря были очищены любой ценой от грозного китообразного.

CHAPTER II PRO AND CON

2. ЗА И ПРОТИВ

At the period when these events took place, I had just returned from a scientific research in the disagreeable territory of Nebraska, in the United States. In virtue of my office as Assistant Professor in the Museum of Natural History in Paris, the French Government had attached me to that expedition. After six months in Nebraska, I arrived in New York towards the end of March, laden with a precious collection. My departure for France was fixed for the first days in May. Meanwhile I was occupying myself in classifying my mineralogical, botanical, and zoological riches, when the accident happened to the Scotia.

В то время когда происходили описываемые события, я возвращался из путешествия по штату Небраска в Северной Америке, предпринятого с целью изучения этого неизведанного края. Французское правительство прикомандировало меня к научной экспедиции как адъюнкт-профессора при Парижском музее естественной истории. Собрав за шесть месяцев странствий по Небраске драгоценнейшие коллекции, я в конце марта прибыл в Нью-Йорк. Я предполагал выехать во Францию в первых числах мая. Итак, досуг, оставшийся до отъезда, я посвятил классификации моих минералогических, ботанических и зоологических богатств. Именно в это время и произошла авария с пароходом "Шотландия".

I was perfectly up in the subject which was the question of the day. How could I be otherwise? I had read and reread all the American and European papers without being any nearer a conclusion. This mystery puzzled me. Under the impossibility of forming an opinion, I jumped from one extreme to the other. That there really was something could not be doubted, and the incredulous were invited to put their finger on the wound of the Scotia.

Я был, разумеется, в курсе событий, беспокоивших общественное мнение, да и могло ли быть иначе? Я читал и перечитывал все американские и европейские газеты, но ясности в вопрос, волновавший всех, они не вносили. Таинственная история подстрекала мое любопытство. В поисках истины я бросался из одной крайности в другую. Что тут крылась тайна, сомневаться не приходилось, а скептикам предоставлялось право "вложить перст в раны" "Шотландии".

On my arrival at New York the question was at its height. The theory of the floating island, and the unapproachable sandbank, supported by minds little competent to form a judgment, was abandoned. And, indeed, unless this shoal had a machine in its stomach, how could it change its position with such astonishing rapidity? From the same cause, the idea of a floating hull of an enormous wreck was given up.

Я приехал в Нью-Йорк в самом разгаре споров, поднятых вокруг этого события. Предположения относительно блуждающего острова, неуловимого рифа, выдвинутые лицами мало компетентными, были окончательно отброшены. И в самом деле, как мог бы передвигаться с такой скоростью пресловутый риф, если бы у него не было мощной машины? Отвергнута была и гипотеза о блуждающем остове потонувшего гигантского корабля, передвигавшегося так же "с необъяснимой скоростью.

There remained, then, only two possible solutions of the question, which created two distinct parties: on one side, those who were for a monster of colossal strength; on the other, those who were for a submarine vessel of enormous motive power.

Оставались два возможных решения вопроса, имевшие своих сторонников: одни приписывали все беды животному колоссальной величины, другие предполагали существование подводного судна с необычайно мощным двигателем.

But this last theory, plausible as it was, could not stand against inquiries made in both worlds. That a private gentleman should have such a machine at his command was not likely. Where, when, and how was it built? and how could its construction have been kept secret? Certainly a Government might possess such a destructive machine. And in these disastrous times, when the ingenuity of man has multiplied the power of weapons of war, it was possible that, without the knowledge of others, a State might try to work such a formidable engine.

Последнее предположение, наиболее правдоподобное, отпало в результате расследования, произведенного в обоих полушариях. Трудно было предположить, чтобы частное лицо владело подобным судном. Где и когда было оно построено? И как строительство такого гиганта могло сохраниться в тайне? Только государство в состоянии было создать механизм, обладающий столь разрушительной силой. В нашу эпоху, когда человеческий ум изощряется в изобретении смертоносных орудий, легко допустить, что какое-нибудь государство втайне от остальных соорудило и испытывало эту грозную машину. После ружей Шасепо -торпеды, после торпед - подводные тараны, потом - затишье. По крайней мере я на это надеюсь.

But the idea of a war machine fell before the declaration of Governments. As public interest was in question, and transatlantic communications suffered, their veracity could not be doubted. But how admit that the construction of this submarine boat had escaped the public eye? For a private gentleman to keep the secret under such circumstances would be very difficult, and for a State whose every act is persistently watched by powerful rivals, certainly impossible.

Но предположение относительно военного подводного корабля рухнуло ввиду поступивших от всех правительств заявлений об их непричастности к этому делу. В искренности правительственных заявлений нельзя было усомниться, поскольку опасность угрожала международным трансокеанским сообщениям. И, помимо того, как могло ускользнуть от общественного внимания сооружение гигантского подводного судна? Сохранить тайну в подобных условиях чрезвычайно трудно частному лицу и совершенно немыслимо отдельному государству, за каждым действием которого ревниво следят могущественные державы-соперницы. Итак, после того как были наведены справки в Англии, Франции, России, Пруссии, Испании, Италии, Америке и даже в Турции, гипотеза насчет подводного монитора решительно отпала. Опять на поверхность вод, несмотря на насмешки бульварной прессы, всплыло пресловутое чудовище, и возбужденное воображение рисовало самые нелепые картины из области ихтиологической фантастики.

Upon my arrival in New York several persons did me the honour of consulting me on the phenomenon in question. I had published in France a work in quarto, in two volumes, entitled Mysteries of the Great Submarine Grounds. This book, highly approved of in the learned world, gained for me a special reputation in this rather obscure branch of Natural History. My advice was asked. As long as I could deny the reality of the fact, I confined myself to a decided negative. But soon, finding myself driven into a corner, I was obliged to explain myself point by point. I discussed the question in all its forms, politically and scientifically; and I give here an extract from a carefully-studied article which I published in the number of the 30th of April. It ran as follows:

По приезде моем в Нью-Йорк многие лица оказывали честь консультироваться со мной по этому волнующему вопросу. Еще в бытность мою во Франции я выпустил в свет книгу в двух томах in-quarto , озаглавленную "Тайны морских глубин". Эта книга, встретившая хороший прием в научном мире, создала мне славу специалиста в сравнительно мало изученной отрасли естественной истории. Меня просили высказать свое мнение по этому вопросу. Но, поскольку в моем распоряжении не было никакого фактического материала, я уклонялся, ссылаясь на свою полную неосведомленность. Однако, прижатый к стене, я вынужден был вынести свое суждение. И "уважаемый Пьер Аронакс, профессор Парижского музея", к которому обратились репортеры "Нью-Йорк-Геральда" с просьбой "сформулировать свое суждение", наконец, сдался. Я заговорил, потому что молчание становилось уже неприличным. Я рассмотрел вопрос со всех сторон, с политической и научной. Привожу выдержку из статьи, появившейся 30 апреля в газете.

"After examining one by one the different theories, rejecting all other suggestions, it becomes necessary to admit the existence of a marine animal of enormous power.

"Итак, - писал я, - взвесив одну за другой все выдвинутые гипотезы и не имея иных более солидных предположений, приходится допустить существование морского животного, обладающего огромной силой.

"The great depths of the ocean are entirely unknown to us. Soundings cannot reach them. What passes in those remote depths-what beings live, or can live, twelve or fifteen miles beneath the surface of the waters-what is the organisation of these animals, we can scarcely conjecture. However, the solution of the problem submitted to me may modify the form of the dilemma. Either we do know all the varieties of beings which people our planet, or we do not. If we do NOT know them all-if Nature has still secrets in the deeps for us, nothing is more conformable to reason than to admit the existence of fishes, or cetaceans of other kinds, or even of new species, of an organisation formed to inhabit the strata inaccessible to soundings, and which an accident of some sort has brought at long intervals to the upper level of the ocean.

Глубинные слои океана почти не исследованы. Никакой зонд еще не достигал до них. Что творится в неведомых безднах? Какие существа живут и могут жить в двенадцати или пятнадцати милях под уровнем вод? Что за организм у этих животных? Любое предположение было бы гадательным. Решение стоящей перед нами задачи может быть двояким. Или нам известны все виды существ, населяющих нашу планету, или они не все нам известны. Если нам известны не все виды живых существ, если в области ихтиологии природа хранит от нас тайны, нет никаких оснований не допускать существования рыб или китообразных неизвестных нам видов или даже родов, особых "глубоководных" организмов, приспособленных жить в глубинных водных слоях и только лишь в силу каких-то физических законов или, если угодно, причуд природы всплывающих порою на поверхность океана.

"If, on the contrary, we DO know all living kinds, we must necessarily seek for the animal in question amongst those marine beings already classed; and, in that case, I should be disposed to admit the existence of a gigantic narwhal.

Если же, напротив, нам известны все виды живых существ, то нужно искать животное, о котором идет речь, среди уже классифицированных морских животных, и в этом случае я готов допустить существование гигантского нарвала.

"The common narwhal, or unicorn of the sea, often attains a length of sixty feet. Increase its size fivefold or tenfold, give it strength proportionate to its size, lengthen its destructive weapons, and you obtain the animal required. It will have the proportions determined by the officers of the Shannon, the instrument required by the perforation of the Scotia, and the power necessary to pierce the hull of the steamer.

Обыкновенный нарвал, или единорог, часто достигает шестидесяти футов в длину. Упятерите, удесятерите его размеры, наделите животное силой, пропорциональной его величине, соответственно увеличьте его бивень, и вы получите представление о чудовище! Животное приобретает размеры, указанные офицерами "Шанона", бивень, способный нанести пробоину пароходу "Шотландии", и силу достаточную, чтобы протаранить корпус океанского парохода.

"Indeed, the narwhal is armed with a sort of ivory sword, a halberd, according to the expression of certain naturalists. The principal tusk has the hardness of steel. Some of these tusks have been found buried in the bodies of whales, which the unicorn always attacks with success. Others have been drawn out, not without trouble, from the bottoms of ships, which they had pierced through and through, as a gimlet pierces a barrel. The Museum of the Faculty of Medicine of Paris possesses one of these defensive weapons, two yards and a quarter in length, and fifteen inches in diameter at the base.

В самом деле, нарвал вооружен подобием костяной шпаги, алебардой, по выражению некоторых натуралистов. Это огромный рог, обладающий твердостью стали. Следы от ранений не однажды находили на теле китов, которых нарвал всегда атакует с успехом. Случалось, что осколки бивня нарвала извлекали из деревянных корпусов судов, которые они пробивают насквозь, как бурав просверливает бочонок. Музей парижского медицинского факультета располагает бивнем длиной в два метра двадцать пять сантиметров, который у основания достигает в окружности сорока восьми сантиметров.

"Very well! suppose this weapon to be six times stronger and the animal ten times more powerful; launch it at the rate of twenty miles an hour, and you obtain a shock capable of producing the catastrophe required. Until further information, therefore, I shall maintain it to be a sea-unicorn of colossal dimensions, armed not with a halberd, but with a real spur, as the armoured frigates, or the 'rams' of war, whose massiveness and motive power it would possess at the same time. Thus may this puzzling phenomenon be explained, unless there be something over and above all that one has ever conjectured, seen, perceived, or experienced; which is just within the bounds of possibility."

Так вот! Представим себе бивень в десять раз больше, животное в десять раз сильнее, вообразим, что оно движется со скоростью двадцати миль в час, помножим массу животного на скорость, и вы поймете возможную причину катастрофы. Итак, в ожидании более полных сведений я склоняюсь к мнению, что мы имеем дело с морским единорогом гигантских размеров, вооруженным уже не алебардой, а настоящим тараном, как броненосные фрегаты и другие военные суда, столь же массивные, как они, и наделенные такой же двигательной силой. Так объясняю я это необъяснимое явление при условии, что такое явление имело место в действительности, а не было плодом расстроенного воображения, - что тоже возможно".

These last words were cowardly on my part; but, up to a certain point, I wished to shelter my dignity as professor, and not give too much cause for laughter to the Americans, who laugh well when they do laugh. I reserved for myself a way of escape. In effect, however, I admitted the existence of the "monster." My article was warmly discussed, which procured it a high reputation. It rallied round it a certain number of partisans. The solution it proposed gave, at least, full liberty to the imagination. The human mind delights in grand conceptions of supernatural beings. And the sea is precisely their best vehicle, the only medium through which these giants (against which terrestrial animals, such as elephants or rhinoceroses, are as nothing) can be produced or developed.

Последние слова были с моей стороны уловкой: я хотел сохранить свое достоинство ученого и не дать повода для насмешек американцев, которые мастера подшутить. Я оставил себе путь для отступления. В сущности же я был убежден в существовании "чудовища". Статья моя

вызвала горячие споры и получила широкую известность. У меня даже появились единомышленники. Предложенное в ней решение задачи давало, впрочем, полную свободу воображению. Человеческий ум склонен создавать величественные образы гигантов. И море - именно та область, та единственная стихия, где эти гиганты, - перед которыми земные животные, слоны и носороги, просто пигмеи, -могут рождаться и существовать. Водная среда выращивает самые крупные виды млекопитающих, и, может быть, в ней живут исполинские моллюски, наводящие ужас ракообразные, омары в сто метров длиною, крабы весом в двести тонн! Как знать? Некогда земные животные, современники геологических эпох, четвероногие, четверорукие, пресмыкающиеся, птицы были созданы по гигантским образцам. Они были отлиты в колоссальные формы, затем время сократило их в размере. Почему не допустить, что море в своих неизведанных глубинах сохранило величественные образчики жизни отдаленнейших эпох, - оно, которое не подвержено никаким изменениям, меж тем как земная кора непрестанно эти изменения претерпевает? Почему бы морю не сохранить в своем лоне последние виды титанических существ, годы которых равны векам, а века -тысячелетиям? Но я предаюсь мечтаниям, с

которыми мне приличествовало бы бороться! Прочь порождение фантазии! В будущем все это обратилось в ужасную действительность! Повторяю, природа необычайного явления не вызывала больше сомнений, и общество признало существование диковинного существа, не имеющего ничего общего со сказочными морскими змеями.

The industrial and commercial papers treated the question chiefly from this point of view. The Shipping and Mercantile Gazette, the Lloyd's List, the Packet-Boat, and the Maritime and Colonial Review, all papers devoted to insurance companies which threatened to raise their rates of premium, were unanimous on this point. Public opinion had been pronounced. The United States were the first in the field; and in New York they made preparations for an expedition destined to pursue this narwhal. A frigate of great speed, the Abraham Lincoln, was put in commission as soon as possible. The arsenals were opened to Commander Farragut, who hastened the arming of his frigate; but, as it always happens, the moment it was decided to pursue the monster, the monster did not appear. For two months no one heard it spoken of. No ship met with it. It seemed as if this unicorn knew of the plots weaving around it. It had been so much talked of, even through the Atlantic cable, that jesters pretended that this slender fly had stopped a telegram on its passage and was making the most of it.

Но если для некоторых вся эта таинственная история имела чисто научный интерес, то для людей более практических, особенно для американцев и англичан, заинтересованных в безопасности трансокеанских сообщений, со всей очевидностью вставала необходимость очистить океан от страшного зверя. Пресса, представлявшая интересы промышленных и финансовых кругов, рассматривала вопрос принципиально, именно с этой практической стороны. "Шиппинг-энд-Меркэнтайл газет",

"Ллойд", "Пакебот", "Ревю-маритим-колониаль" -все эти органы, финансируемые страховыми обществами, грозившими повысить страховые обложения, высказались на этот счет единодушно.

So when the frigate had been armed for a long campaign, and provided with formidable fishing apparatus, no one could tell what course to pursue. Impatience grew apace, when, on the 2nd of July, they learned that a steamer of the line of San Francisco, from California to Shanghai, had seen the animal three weeks before in the North Pacific Ocean. The excitement caused by this news was extreme. The ship was revictualled and well stocked with coal.

Общественное мнение, и в первую очередь Соединенные Штаты, поддержало инициативу страховых обществ. В Нью-Йорке стали готовиться к экспедиции, специально предназначенной для поимки нарвала. Быстроходный фрегат "Авраам Линкольн" должен был в ближайшее время выйти в море. Военные склады были открыты для капитана Фарагута, и капитан спешно снаряжал свой фрегат. Но, как это часто случается, именно в то время, когда было решено снарядить экспедицию, животное перестало появляться. Целые два месяца не было о нем слуху. Ни одно судно с ним не встречалось. Единорог словно почувствовал, что против него составляется заговор. Об этом столько говорили! Сносились даже по трансатлантическому подводному кабелю! Шутники уверяли, что этот плут перехватил какую-нибудь телеграмму и принял меры предосторожности. Итак, фрегат был снаряжен в дальнее плавание, снабжен грозными китобойными снарядами, а в какую сторону держать ему путь, никто не знал. Напряженное состояние достигало предела, как вдруг 2 июля прошел слух, что пароход, совершающий рейсы между Сан-Франциско и Шанхаем, недели три тому назад встретил животное в северных водах Тихого океана. Известие это произвело чрезвычайное впечатление. Капитану Фарагуту не дали и двадцати четырех часов отсрочки. Продовольствие было погружено на борт. Трюмы наполнены доверху углем. Команда была в полном составе. Оставалось только разжечь топки, развести пары и отшвартоваться! Ему не простили бы и нескольких часов промедления! Впрочем, капитан Фарагут и сам рвался выйти в море.

Three hours before the Abraham Lincoln left Brooklyn pier, I received a letter worded as follows:

За три часа до отплытия "Авраама Линкольна" мне вручили письмо следующего содержания:

To M. ARONNAX, Professor in the Museum of Paris, Fifth Avenue Hotel, New York.

"Господину Аронаксу, Профессору Парижского музея. Гостиница "Пятое авеню", Нью-Йорк.

SIR,-If you will consent to join the Abraham Lincoln in this expedition, the Government of the United States will with pleasure see France represented in the enterprise. Commander Farragut has a cabin at your disposal.

Милостивый государь! Если вы пожелаете присоединиться к экспедиции на фрегате "Авраам Линкольн", правительство Соединенных Штатов Америки выразит удовлетворение, узнав, что в Вашем лице Франция приняла участие в настоящем предприятии. Капитан Фарагут предоставит в Ваше распоряжение каюту.

Very cordially yours, J.B. HOBSON, Secretary of Marine.

Совершенно преданный Вам морской министр Д.Б.Гобсон".

CHAPTER III I FORM MY RESOLUTION

3. КАК БУДЕТ УГОДНО ГОСПОДИНУ ПРОФЕССОРУ

Three seconds before the arrival of J. B. Hobson's letter I no more thought of pursuing the unicorn than of attempting the passage of the North Sea. Three seconds after reading the letter of the honourable Secretary of Marine, I felt that my true vocation, the sole end of my life, was to chase this disturbing monster and purge it from the world.

В момент получения письма от господина Гобсона я столько же думал об охоте за единорогом, сколько о попытке прорваться сквозь ледовые поля Северо-Западного прохода. Однако, прочитав письмо морского министра, я сразу же понял, что истинное мое призвание, цель всей моей жизни в том и заключается, чтобы уничтожить это зловредное животное и тем самым избавить от него мир.

But I had just returned from a fatiguing journey, weary and longing for repose. I aspired to nothing more than again seeing my country, my friends, my little lodging by the Jardin des Plantes, my dear and precious collections-but nothing could keep me back! I forgot all-fatigue, friends and collections-and accepted without hesitation the offer of the American Government.

Я только что возвратился из тяжелого путешествия, страшно устал, нуждался в отдыхе. Я так мечтал вернуться на родину, к друзьям, в свою квартиру при Ботаническом саде, к моим милым драгоценным коллекциям! Но ничто не могло меня удержать от участия в экспедиции. Усталость, друзья, коллекции - все было забыто! Не раздумывая, я принял приглашение американского правительства.

"Besides," thought I, "all roads lead back to Europe; and the unicorn may be amiable enough to hurry me towards the coast of France. This worthy animal may allow itself to be caught in the seas of Europe (for my particular benefit), and I will not bring back less than half a yard of his ivory halberd to the Museum of Natural History." But in the meanwhile I must seek this narwhal in the North Pacific Ocean, which, to return to France, was taking the road to the antipodes.

"Впрочем, - размышлял я, - все пути ведут в Европу! И любезный единорог, пожалуй, приведет меня к берегам Франции! Почтенное животное не лишит меня удовольствия привезти в Парижский музей естествознания в качестве экспоната не менее полуметра его костяной алебарды". Но в ожидании далекого будущего предстояло выслеживать нарвала в северных водах Тихого океана, - иными словами, держать путь в противоположную сторону от Франции.

"Conseil," I called in an impatient voice.

- Консель! - крикнул я в нетерпении.

Conseil was my servant, a true, devoted Flemish boy, who had accompanied me in all my travels. I liked him, and he returned the liking well. He was quiet by nature, regular from principle, zealous from habit, evincing little disturbance at the different surprises of life, very quick with his hands, and apt at any service required of him; and, despite his name, never giving advice-even when asked for it.

Консель был моим слугой и сопутствовал мне во всех моих путешествиях. Я любил его, и он платил мне взаимностью. Флегматичный по природе, добропорядочный из принципа, исполнительный по привычке, философски относившийся к неожиданным поворотам судьбы, мастер на все руки, всегда готовый услужить, он, вопреки своему имени , никогда не давал советов - даже когда к нему обращались за таковым.

Conseil had followed me for the last ten years wherever science led. Never once did he complain of the length or fatigue of a journey, never make an objection to pack his portmanteau for whatever country it might be, or however far away, whether China or Congo. Besides all this, he had good health, which defied all sickness, and solid muscles, but no nerves; good morals are understood. This boy was thirty years old, and his age to that of his master as fifteen to twenty. May I be excused for saying that I was forty years old?

Соприкасаясь постоянно с кругами нашего ученого мирка при Ботаническом саде, Консель и сам кое-чему научился. Он специализировался в области естественнонаучной классификации, наловчился с быстротой акробата пробегать всю лестницу типов, групп, классов, подклассов, отрядов, семейств, родов, подродов, видов и подвидов. Но его познания на этом и кончались. Классифицировать - это была его стихия, дальше он не шел. Сведущий в теории классификации, но слабо подготовленный практически, он, я думаю, не сумел бы отличить кашалота от беззубого кита! И все же какой хороший малый! Вот уже десять лет Консель сопровождает меня во всех научных экспедициях. И я никогда не слыхал от него жалобы, если путешествие затягивалось или сопровождалось большими тяготами. Он готов был каждую минуту ехать со мной в любую страну, будь то Китай или Конго, каким бы далеким ни был путь. Он готов был безоговорочно следовать за мною повсюду. Притом он мог похвалиться завидным здоровьем, при котором не страшны никакие болезни, крепкими мускулами и, казалось, полным отсутствием нервов. Ему было тридцать лет, и возраст его относился к возрасту его господина, как пятнадцать к двадцати. Да простится мне несколько усложненная форма, в которую вылилось мое признание в том, что мне сорок лет!

But Conseil had one fault: he was ceremonious to a degree, and would never speak to me but in the third person, which was sometimes provoking.

Но у Конселя был один недостаток. Неисправимый формалист, он обращался ко мне не иначе, как в третьем лице - манера, раздражавшая меня.

"Conseil," said I again, beginning with feverish hands to make preparations for my departure.

- Консель! - вторично позвал я, с лихорадочной торопливостью принимаясь за сборы к отъезду.

Certainly I was sure of this devoted boy. As a rule, I never asked him if it were convenient for him or not to follow me in my travels; but this time the expedition in question might be prolonged, and the enterprise might be hazardous in pursuit of an animal capable of sinking a frigate as easily as a nutshell. Here there was matter for reflection even to the most impassive man in the world. What would Conseil say?

В преданности Конселя я был уверен. Обыкновенно я не спрашивал, согласен ли он сопровождать меня в поездке, но на этот раз речь шла об экспедиции, которая могла затянуться на неопределенное время, о предприятии рискованном, об охоте за животным, способным пустить ко дну фрегат, как ореховую скорлупу! Было над чем задуматься даже самому флегматичному человеку!

"Conseil," I called a third time.

- Консель! - крикнул я в третий раз.

Conseil appeared.

Консель появился.

"Did you call, sir?" said he, entering.

- Господин профессор изволил звать меня? -спросил он, входя.

"Yes, my boy; make preparations for me and yourself too. We leave in two hours."

- Да, друг мой, собирай мои вещи и собирайся сам. Мы едем через два часа.

"As you please, sir," replied Conseil, quietly.

- Как будет угодно господину профессору, -отвечал Консель спокойно.

"Not an instant to lose; lock in my trunk all travelling utensils, coats, shirts, and stockings-without counting, as many as you can, and make haste."

- Нельзя терять ни минуты. Уложи в чемодан все мои дорожные принадлежности, костюмы, рубашки, носки, и как можно побольше и поживей!

"And your collections, sir?" observed Conseil.

- А коллекции господина профессора? - спросил Консель.

"They will keep them at the hotel."

- Мы займемся ими позже.

"We are not returning to Paris, then?" said Conseil.

- Как так! Архиотерии, гиракотерии, ореодоны, херопотамусы и прочие скелеты ископаемых...- Они останутся на хранение в гостинице. - А бабирусса? - Ее будут кормить в наше отсутствие. Впрочем, я распоряжусь, чтобы все наше хозяйство отправили во Францию. - А мы разве едем не в Париж? - спросил Консель.

"Oh! certainly," I answered, evasively, "by making a curve."

- Да... конечно... только придется, пожалуй, сделать небольшой крюк...

"Will the curve please you, sir?"

- Как будет угодно господину профессору. Крюк так крюк!

"Oh! it will be nothing; not quite so direct a road, that is all. We take our passage in the Abraham, Lincoln."

- Совсем пустячный! Мы только несколько уклонимся от прямого пути, вот и все! Мы отплываем на фрегате "Авраам Линкольн".

"As you think proper, sir," coolly replied Conseil.

- Как будет угодно господину профессору, -отвечал покорно Консель.

"You see, my friend, it has to do with the monster-the famous narwhal. We are going to purge it from the seas. A glorious mission, but a dangerous one! We cannot tell where we may go; these animals can be very capricious. But we will go whether or no; we have got a captain who is pretty wide-awake."

- Знаешь, мой друг, речь идет о чудовище... о знаменитом нарвале. Мы очистим от него моря! Автор книги в двух томах, in-quarto, "Тайны морских глубин" не может отказаться сопровождать капитана Фарагута в экспедиции.

Our luggage was transported to the deck of the frigate immediately. I hastened on board and asked for Commander Farragut. One of the sailors conducted me to the poop, where I found myself in the presence of a good-looking officer, who held out his hand to me.

Миссия почетная, но... и опасная! Тут придется действовать вслепую. Зверь может оказаться с причудами! Но будь что будет! Наш капитан не даст промаха!..

"Monsieur Pierre Aronnax?" said he.

- Куда господин профессор, туда и я, - отвечал Консель.

"Himself," replied I. "Commander Farragut?"

- Подумай хорошенько! Я от тебя ничего не хочу утаивать. Из таких экспедиций не всегда возвращаются.

"You are welcome, Professor; your cabin is ready for you."

- Как будет угодно господину профессору.

I bowed, and desired to be conducted to the cabin destined for me.

Через четверть часа чемоданы были уложены. Консель живо справился со сборами, и можно было поручиться, что он ничего не забыл, потому что он так же хорошо классифицировал рубашки и платье, как птиц и млекопитающих. Служитель гостиницы перенес наши вещи в вестибюль. Я стремглав сбежал по нескольким ступеням в нижний этаж. Расплатился по счету в конторе, где вечно толпились приезжие. Я распорядился, чтобы тюки с препарированными животными и засушенными растениями были отправлены во Францию (в Париж). Открыв солидный кредит своей бабируссе, я, а следом за мной и Консель прыгнули в карету. Экипаж, нанятый за двадцать франков, спустился по Бродвею до Юнион-сквера, свернул на Четвертое авеню, проехал по нему до скрещения с Боуэри-стрит, затем повернул на Катрин-стрит и остановился у Тридцать четвертого пирса. Отсюда на катринском пароме нас доставили - людей, лошадей и карету - в Бруклин, главный пригород Нью-Йорка, расположенный на левом берегу Ист-Ривера. Через несколько минут карета была у причала, где стоял "Авраам Линкольн", из двух труб которого валил дым густыми клубами. Наш багаж тотчас погрузили на палубу. Я взбежал по трапу на борт корабля. Спросил капитана Фарагута. Матрос провел меня на ют. Там меня встретил офицер с отличной выправкой. Протянув мне руку, он спросил: - Господин Пьер Аронакс? - Он самый, - отвечал я. -Капитан Фарагут? - Собственной персоной! Добро пожаловать, господин профессор! Каюта к вашим услугам. Я откланялся и, не отвлекая внимания капитана от хлопот, связанных с отплытием, попросил лишь указать предназначенную мне каюту.

The Abraham Lincoln had been well chosen and equipped for her new destination. She was a frigate of great speed, fitted with high-pressure engines which admitted a pressure of seven atmospheres. Under this the Abraham Lincoln attained the mean speed of nearly eighteen knots and a third an hour-a considerable speed, but, nevertheless, insufficient to grapple with this gigantic cetacean.

"Авраам Линкольн" был отлично приспособлен для своего нового предназначения. Это был быстроходный фрегат, оборудованный самыми совершенными машинами, которые работали при давлении пара до семи атмосфер. При таком давлении "Авраам Линкольн" достигал средней скорости в восемнадцать и три десятых мили в час, скорости значительной, но, увы, недостаточной для погони за гигантским китообразным.

The interior arrangements of the frigate corresponded to its nautical qualities. I was well satisfied with my cabin, which was in the after part, opening upon the gunroom.

Внутренняя отделка фрегата отвечала его мореходным качествам. Я был вполне удовлетворен своей каютой, которая находилась на кормовой части судна и сообщалась с кают-компанией.

"We shall be well off here," said I to Conseil.

- Нам будет здесь удобно, - сказал я Конселю.

"As well, by your honour's leave, as a hermit-crab in the shell of a whelk," said Conseil.

- Удобно, как раку-отшельнику в раковине моллюска-трубача, с позволения сказать! -ответил Консель.

I left Conseil to stow our trunks conveniently away, and remounted the poop in order to survey the preparations for departure.

Я предоставил Конселю распаковывать чемоданы, а сам поднялся на палубу, поглядеть на приготовления к отплытию.

At that moment Commander Farragut was ordering the last moorings to be cast loose which held the Abraham Lincoln to the pier of Brooklyn. So in a quarter of an hour, perhaps less, the frigate would have sailed without me. I should have missed this extraordinary, supernatural, and incredible expedition, the recital of which may well meet with some suspicion.

В эту самую минуту капитан Фарагут приказал отдать концы, удерживавшие "Авраама Линкольна" у Бруклинской пристани. Опоздай я на четверть часа, даже и того менее, фрегат ушел бы, и мне не пришлось бы участвовать в этой необычной, сверхъестественной, не правдоподобной экспедиции, самое достоверное описание которой могут счесть за чистейший вымысел.

But Commander Farragut would not lose a day nor an hour in scouring the seas in which the animal had been sighted. He sent for the engineer.

Капитан Фарагут не желал терять ни дня, ни часа; он спешил выйти в моря, в которых было замечено животное. Он вызвал старшего механика.

"Is the steam full on?" asked he.

- Давление достаточное? - спросил его капитан.

"Yes, sir," replied the engineer.

- Точно так, капитан, - отвечал механик.

"Go ahead," cried Commander Farragut.

- Go ahead! - распорядился капитан Фарагут. Приказание сейчас же было передано в машинное отделение по аппарату, приводимому в действие сжатым воздухом; механики повернули пусковой рычаг. Пар со свистом устремился в золотники. Поршни привели во вращение гребной вал. Лопасти винта стали вращаться со все возрастающей скоростью, и "Авраам Линкольн" величественно тронулся в путь, сопровождаемый сотней катеров и буксиров, переполненных людьми, устроившими эти торжественные проводы. Набережные Бруклина и вся часть Нью-Йорка вдоль Ист-Ривера были полны народа. Троекратное "ура", вырвавшееся из пятисот тысяч уст, следовало одно за другим. Тысяча платков взвилась в воздухе над густой толпой, приветствовавшей "Авраама Линкольна", пока он не вошел в воды Гудзона у оконечности полуострова, на котором расположен Нью-Йорк. Фрегат, придерживаясь живописного правого берега у Нью-Джерси, сплошь застроенного виллами, прошел мимо фортов, которые салютовали ему из самых больших орудий. "Авраам Линкольн" в ответ троекратно поднимал и опускал американский флаг с тридцатью девятью звездами, развевавшийся на гафеле; затем, когда судно, меняя курс, чтобы войти в отмеченный баканами фарватер, который округляется во внутренней бухте, образуемой оконечностью Санди-Хука, огибало эту песчаную отмель, его снова приветствовала многотысячная толпа. Процессия катеров и буксиров провожала фрегат до двух плавучих маяков, огни которых указывают судам вход в Нью-йоркский порт. Было три часа пополудни. Лоцман покинул свой мостик, сел в шлюпку, которая доставила его на шхуну, ожидавшую под ветром. Увеличили пары; лопасти винта все быстрее рассекали воду; фрегат шел вдоль песчаного и низкого берега Лонг-Айленда и к восьми часам, потеряв из виду на северо-востоке огни Файр-Айленда, пошел под всеми парами по темным водам Атлантического океана.

CHAPTER IV NED LAND

4. НЕД ЛЕНД

Captain Farragut was a good seaman, worthy of the frigate he commanded. His vessel and he were one. He was the soul of it. On the question of the monster there was no doubt in his mind, and he would not allow the existence of the animal to be disputed on board. He believed in it, as certain good women believe in the leviathan-by faith, not by reason. The monster did exist, and he had sworn to rid the seas of it. Either Captain Farragut would kill the narwhal, or the narwhal would kill the captain. There was no third course.

Капитан Фарагут был опытный моряк, поистине достойный фрегата, которым он командовал. Составляя со своим судном как бы одно целое, он был его душой. Существование китообразного не подлежало для него никакому сомнению, и он не допускал на своем корабле никаких кривотолков по этому поводу. Он верил в существование животного, как иные старушки верят в библейского Левиафана - не умом, а сердцем. Чудовище существовало, и капитан Фарагут освободит от него моря, - он в этом поклялся. Это был своего рода родосский рыцарь, некий Дьедоне де Г озон, вступивший в борьбу с драконом, опустошавшим его остров. Либо капитан Фарагут убьет нарвала, либо нарвал убьет капитана Фарагута. Середины быть не могло!

The officers on board shared the opinion of their chief. They were ever chatting, discussing, and calculating the various chances of a meeting, watching narrowly the vast surface of the ocean. More than one took up his quarters voluntarily in the cross-trees, who would have cursed such a berth under any other circumstances. As long as the sun described its daily course, the rigging was crowded with sailors, whose feet were burnt to such an extent by the heat of the deck as to render it unbearable; still the Abraham Lincoln had not yet breasted the suspected waters of the Pacific. As to the ship's company, they desired nothing better than to meet the unicorn, to harpoon it, hoist it on board, and despatch it. They watched the sea with eager attention.

Команда разделяла мнение своего капитана. Надо было послушать, как люди толковали, спорили, обсуждали, взвешивали возможные шансы на скорую встречу с животным! И как они наблюдали, вглядываясь в необозримую ширь океана! Даже те офицеры, которые в обычных условиях считали вахту каторжной обязанностью, готовы были дежурить лишний раз. Пока солнце описывало на небосводе свой дневной путь, матросы взбирались на рангоут, потому что доски палубы жгли им ноги и они не могли там стоять на одном месте. А между тем "Авраам Линкольн" еще не рассекал своим форштевнем подозрительных вод Тихого океана!

Besides, Captain Farragut had spoken of a certain sum of two thousand dollars, set apart for whoever should first sight the monster, were he cabin-boy, common seaman, or officer. I leave you to judge how eyes were used on board the Abraham Lincoln.

Что касается экипажа, у него было одно желание: встретить единорога, загарпунить его, втащить на борт, изрубить на куски. За морем наблюдали с напряженным вниманием. Кстати сказать, капитан Фарагут пообещал премию в две тысячи долларов тому, кто первым заметит животное, будь то юнга, матрос, боцман или офицер. Можно себе вообразить, с каким усердием экипаж "Авраама Линкольна" всматривался в море!

For my own part I was not behind the others, and, left to no one my share of daily observations. The frigate might have been called the Argus, for a hundred reasons. Only one amongst us, Conseil, seemed to protest by his indifference against the question which so interested us all, and seemed to be out of keeping with the general enthusiasm on board.

И я не отставал от других, выстаивая целыми днями на палубе. Наш фрегат имел все основания именоваться "Аргусом". Один Консель выказывал полное равнодушие к волновавшему нас вопросу и не разделял возбужденного настроения, царившего на борту.

I have said that Captain Farragut had carefully provided his ship with every apparatus for catching the gigantic cetacean. No whaler had ever been better armed. We possessed every known engine, from the harpoon thrown by the hand to the barbed arrows of the blunderbuss, and the explosive balls of the duck-gun. On the forecastle lay the perfection of a breech-loading gun, very thick at the breech, and very narrow in the bore, the model of which had been in the Exhibition of 1867. This precious weapon of American origin could throw with ease a conical projectile of nine pounds to a mean distance of ten miles.

Я уже говорил, что капитан Фарагут озаботился снабдить свое судно всеми приспособлениями для ловли гигантских китов. Ни одно китобойное судно не могло быть лучше снаряжено. У нас были все современные китобойные снаряды, начиная от ручного гарпуна до мушкетонов с зазубренными стрелами и длинных ружей с разрывными пулями. На баке стояла усовершенствованная пушка, заряжавшаяся с казенной части, с очень толстыми стенками и узким жерлом, модель которой была представлена на Всемирной выставке 1867 года. Это замечательное орудие американского образца стреляло четырехкилограммовыми снарядами конической формы на расстоянии шестнадцати километров.

Thus the Abraham Lincoln wanted for no means of destruction; and, what was better still she had on board Ned Land, the prince of harpooners.

Итак, "Авраам Линкольн" снаряжен был всеми видами смертоносных орудий. Мало того! На борту фрегата находился Нед Ленд, король гарпунеров.

Ned Land was a Canadian, with an uncommon quickness of hand, and who knew no equal in his dangerous occupation. Skill, coolness, audacity, and cunning he possessed in a superior degree, and it must be a cunning whale to escape the stroke of his harpoon.

Нед Ленд, уроженец Канады, был искуснейшим китобоем, не знавшим соперников в своем опасном ремесле. Ловкость и хладнокровие, смелость и сообразительность сочетались в нем в равной степени. И нужно было быть весьма коварным китом, очень хитрым кашалотом, чтобы увернуться от удара его гарпуна.

Ned Land was about forty years of age; he was a tall man (more than six feet high), strongly built, grave and taciturn, occasionally violent, and very passionate when contradicted. His person attracted attention, but above all the boldness of his look, which gave a singular expression to his face.

Неду Ленду было около сорока лет. Это был высокого роста, - более шести английских футов, -крепкого сложения, суровый с виду мужчина; необщительный, вспыльчивый, он легко впадал в гнев при малейшем противоречии. Наружность его обращала на себя внимание; и больше всего поражало волевое выражение его глаз, придававшее его лицу особенную выразительность.

Who calls himself Canadian calls himself French; and, little communicative as Ned Land was, I must admit that he took a certain liking for me. My nationality drew him to me, no doubt. It was an opportunity for him to talk, and for me to hear, that old language of Rabelais, which is still in use in some Canadian provinces. The harpooner's family was originally from Quebec, and was already a tribe of hardy fishermen when this town belonged to France.

Я считаю, что капитан Фарагут поступил мудро, пригласив этого человека к участию в экспедиции: по твердости руки и верности глаза он один стоил всего экипажа. Неда Ленда можно было уподобить мощному телескопу, который одновременно был и пушкой, всегда готовой выстрелить. Канадец - тот же француз, и я должен признаться, что Нед Ленд, несмотря на свой необщительный нрав, почувствовал ко мне некоторое расположение. Невидимому, его влекла моя национальность. Ему представлялся случай поговорить со мною по-французски, а мне послушать старый французский язык, которым писал Рабле, язык, сохранившийся еще в некоторых провинциях Канады. Нед вышел из старинной квебекской семьи, в его роду было немало смелых рыбаков еще в ту пору, когда город принадлежал Франции.

Little by little, Ned Land acquired a taste for chatting, and I loved to hear the recital of his adventures in the polar seas. He related his fishing, and his combats, with natural poetry of expression; his recital took the form of an epic poem, and I seemed to be listening to a Canadian Homer singing the Iliad of the regions of the North.

Понемногу Нед разговорился, и я охотно слушал его рассказы о пережитых злоключениях в полярных морях. Рассказы о рыбной ловле, о поединках с китами дышали безыскусственной поэзией. Повествование излагалось в эпической форме, и порою мне начинало казаться, что я слушаю какого-то канадского Гомера, поющего "Илиаду" гиперборейских стран!

I am portraying this hardy companion as I really knew him. We are old friends now, united in that unchangeable friendship which is born and cemented amidst extreme dangers. Ah, brave Ned! I ask no more than to live a hundred years longer, that I may have more time to dwell the longer on your memory.

Я описываю этого отважного человека таким, каким я знаю его теперь. Мы стали с ним друзьями. Мы с ним связаны нерушимыми узами дружбы, которая зарождается и крепнет в тяжелых жизненных испытаниях! Молодчина Нед! Я не прочь бы прожить еще сто лет, чтобы подольше вспоминать о тебе!

Now, what was Ned Land's opinion upon the question of the marine monster? I must admit that he did not believe in the unicorn, and was the only one on board who did not share that universal conviction. He even avoided the subject, which I one day thought it my duty to press upon him. One magnificent evening, the 30th July (that is to say, three weeks after our departure), the frigate was abreast of Cape Blanc, thirty miles to leeward of the coast of Patagonia. We had crossed the tropic of Capricorn, and the Straits of Magellan opened less than seven hundred miles to the south. Before eight days were over the Abraham Lincoln would be ploughing the waters of the Pacific.

Однако какого же мнения держался Нед Ленд насчет морского чудища? Надо признаться, он не верил в существование фантастического единорога и один из всех на борту не разделял общего ослепления. Он избегал даже касаться этой темы, на которую однажды я пытался с ним заговорить. Великолепным вечером 30 июля, короче говоря, через три недели после того, как мы отвалили от набережных Бруклина, фрегат находился поблизости мыса Бланка, в тридцати милях под ветром от патагонских берегов. Мы пересекли тропик Козерога, и, менее чем в семистах милях к югу, перед нами откроется вход в Магелланов пролив. Еще восемь дней, и "Авраам Линкольн" будет бороздить воды Тихого океана!

Seated on the poop, Ned Land and I were chatting of one thing and another as we looked at this mysterious sea, whose great depths had up to this time been inaccessible to the eye of man. I naturally led up the conversation to the giant unicorn, and examined the various chances of success or failure of the expedition. But, seeing that Ned Land let me speak without saying too much himself, I pressed him more closely.

Сидя с Недом Лендом на юте, мы толковали о разных пустяках, не сводя глаз с моря, таинственные глубины которого все еще недоступны человеческому взору. Разговор, естественно, перешел на гигантского единорога, и я стал перебирать различные возможные случаи, в зависимости от которых повышались или падали шансы на успех нашей экспедиции. Но, видя, что Нед уклоняется от разговора, я поставил вопрос прямо.

"Well, Ned," said I, "is it possible that you are not convinced of the existence of this cetacean that we are following? Have you any particular reason for being so incredulous?"

- Как можете вы, Нед, - сказал я, - сомневаться в существовании китообразного, за которым мы охотимся? Какие у вас основания не доверять фактам?

The harpooner looked at me fixedly for some moments before answering, struck his broad forehead with his hand (a habit of his), as if to collect himself, and said at last, "Perhaps I have, Mr. Aronnax."

Гарпунер поглядел на меня с минуту. Прежде чем ответить, привычным жестом хлопнул себя по лбу, закрыл глаза, как бы собираясь с мыслями, и, наконец, сказал: - Основания веские, господин Аронакс.

"But, Ned, you, a whaler by profession, familiarised with all the great marine mammalia-YOU ought to be the last to doubt under such circumstances!"

- Послушайте, Нед! Вы китобой по профессии, вам доводилось не раз иметь дело с крупными морскими млекопитающими. Вам легче, чем кому-либо, допустить возможность существования гигантского китообразного. Кому-кому, а вам-то не пристало в данном случае быть маловером!

"That is just what deceives you, Professor," replied Ned. "As a whaler I have followed many a cetacean, harpooned a great number, and killed several; but, however strong or well-armed they may have been, neither their tails nor their weapons would have been able even to scratch the iron plates of a steamer."

- Вы ошибаетесь, господин профессор, - отвечал Нед. - Если невежда верит, что какие-то зловещие кометы бороздят небо, что в недрах земного шара обитают допотопные чудовищные животные, -куда ни шло! Но астроному и геологу смешны подобные сказки. Также и китобою. Я много раз охотился за китообразными, много их загарпунил, множество убил, но, как бы ни были велики и сильны эти животные, ни своим хвостом, ни бивнем они не в состоянии пробить металлическую обшивку парохода.

"But, Ned, they tell of ships which the teeth of the narwhal have pierced through and through."

- Однако, Нед, рассказывают же, что бывали случаи, когда зуб нарвала протаранивал суда насквозь.

"Wooden ships-that is possible," replied the Canadian, "but I have never seen it done; and, until further proof, I deny that whales, cetaceans, or sea-unicorns could ever produce the effect you describe."

- Деревянные суда, еще возможно! - отвечал канадец. - Впрочем, я этого не видел. И пока не увижу своими глазами, не поверю, что киты, кашалоты и единороги могут произвести подобные пробоины. - Послушайте, Нед...- Увольте, профессор, увольте! Все, что вам угодно, только не это. Разве что гигантский спрут... - Еще менее вероятно, Нед! Спрут -это мягкотелое. Уже самое название указывает на особенности его тела. Имей он хоть пятьсот футов в длину, спрут остается живым беспозвоночным и, следовательно, совершенно безопасным для таких судов, как "Шотландия" и "Авраам Линкольн". Пора сдать в архив басни о подвигах разных спрутов и тому подобных чудовищ! -Итак, господин естествоиспытатель, - спросил Нед с некоторой иронией, - вы убеждены в существовании гигантского китообразного?..

"Well, Ned, I repeat it with a conviction resting on the logic of facts. I believe in the existence of a mammal power fully organised, belonging to the branch of vertebrata, like the whales, the cachalots, or the dolphins, and furnished with a horn of defence of great penetrating power."

- Да, Нед! И убеждение мое основывается на логическом сопоставлении фактов. Я уверен в существовании млекопитающего мощного организма, принадлежащего, как и киты, кашалоты или дельфины, к подтипу позвоночных и наделенного костным бивнем исключительной крепости.

"Hum!" said the harpooner, shaking his head with the air of a man who would not be convinced.

- Гм! - произнес гарпунер, с сомнением покачав головой.

"Notice one thing, my worthy Canadian," I resumed. "If such an animal is in existence, if it inhabits the depths of the ocean, if it frequents the strata lying miles below the surface of the water, it must necessarily possess an organisation the strength of which would defy all comparison."

- Заметьте, почтеннейший канадец, - продолжал я,- если подобное животное существует, если оно обитает в океанских глубинах, в водных слоях, лежащих в нескольких милях под уровнем моря, оно, несомненно, должно обладать организмом огромной жизненной силы.

"And why this powerful organisation?" demanded Ned.

- А на что ему такая сила? - спросил Нед.

"Because it requires incalculable strength to keep one's self in these strata and resist their pressure. Listen to me. Let us admit that the pressure of the atmosphere is represented by the weight of a column of water thirty-two feet high. In reality the column of water would be shorter, as we are speaking of sea water, the density of which is greater than that of fresh water. Very well, when you dive, Ned, as many times 32 feet of water as there are above you, so many times does your body bear a pressure equal to that of the atmosphere, that is to say, 15 lb. for each square inch of its surface. It follows, then, that at 320 feet this pressure equals that of 10 atmospheres, of 100 atmospheres at 3,200 feet, and of 1,000 atmospheres at 32,000 feet, that is, about 6 miles; which is equivalent to saying that if you could attain this depth in the ocean, each square three-eighths of an inch of the surface of your body would bear a pressure of 5,600 lb. Ah! my brave Ned, do you know how many square inches you carry on the surface of your body?"

- Сила нужна, чтобы, обитая в глубинах океана, выдерживать давление верхних слоев воды. -В самом деле? - сказал Нед, глядя на меня прищуренным глазом. - В самом деле! И в доказательство могу привести несколько цифр.- Э-э! Цифры! - заметил Нед. - Цифрами можно оперировать как угодно! - В торговых делах, Нед, но не в математике. Выслушайте меня. Представим себе давление в одну атмосферу в виде давления водяного столба высотою в тридцать два фута. В действительности высота водяного столба должна быть несколько меньшей, поскольку морская вода обладает большей плотностью, чем пресная. Итак, когда вы ныряете в воду, Нед, ваше тело испытывает давление в столько атмосфер, иначе говоря, в столько килограммов на каждый квадратный сантиметр своей поверхности, сколько столбов воды в тридцать два фута отделяют вас от поверхности моря. Отсюда следует, что на глубине в триста двадцать футов давление равняется десяти атмосферам, на глубине в три тысячи двести футов - ста атмосферам, и в тридцать две тысячи футов, то есть на глубине двух с половиною лье, -тысяче атмосферам. Короче говоря, если бы вам удалось опуститься в столь сказочные глубины океана, на каждый квадратный сантиметр вашего тела приходилось бы давление в тысячу килограммов. А вам известно, уважаемый Нед, сколько квадратных сантиметров имеет поверхность вашего тела?

"I have no idea, Mr. Aronnax."

- И понятия не имею, господин Аронакс.

"About 6,500; and as in reality the atmospheric pressure is about 15 lb. to the square inch, your 6,500 square inches bear at this moment a pressure of 97,500 lb."

- Около семнадцати тысяч. - Да неужто? -А так как в действительности атмосферное давление несколько превышает один килограмм на квадратный сантиметр, то семнадцать тысяч квадратных сантиметров вашего тела испытывают в настоящую минуту давление семнадцати тысяч пятисот шестидесяти восьми килограммов!

"Without my perceiving it?"

- А я этого не замечаю?

"Without your perceiving it. And if you are not crushed by such a pressure, it is because the air penetrates the interior of your body with equal pressure. Hence perfect equilibrium between the interior and exterior pressure, which thus neutralise each other, and which allows you to bear it without inconvenience. But in the water it is another thing."

- А вы этого и не замечаете. Под этим огромным давлением ваше тело не сплющивается потому лишь, что воздух, находящийся внутри вашего тела, имеет столь же высокое давление. Отсюда совершенное равновесие между давлением извне и давлением изнутри, нейтрализующееся одно другим. Вот почему вы и не замечаете этого давления. Но в воде совсем другое дело.

"Yes, I understand," replied Ned, becoming more attentive; "because the water surrounds me, but does not penetrate."

- А-а! Понимаю, - отвечал Нед, внимательно слушавший. - Вода не воздух, она давит извне, а внутрь не проникает!

"Precisely, Ned: so that at 32 feet beneath the surface of the sea you would undergo a pressure of 97,500 lb.; at 320 feet, ten times that pressure; at 3,200 feet, a hundred times that pressure; lastly, at 32,000 feet, a thousand times that pressure would be 97,500,000 lb.-that is to say, that you would be flattened as if you had been drawn from the plates of a hydraulic machine!"

- Вот именно, Нед! На глубине тридцати двух футов вы будете испытывать давление в семнадцать тысяч пятьсот шестьдесят восемь килограммов; на глубине трехсот двадцати футов это давление удесятерится, то есть будет равно ста семидесяти пяти тысячам шестистам восьмидесяти килограммам; наконец, на глубине тридцати двух тысяч футов давление увеличится в тысячу раз, то есть будет равно семнадцати миллионам пятистам шестидесяти восьми тысячам килограммам; образно говоря, вас сплющило бы почище всякого гидравлического пресса!

"The devil!" exclaimed Ned.

- Фу-ты, дьявол! - сказал Нед.

"Very well, my worthy harpooner, if some vertebrate, several hundred yards long, and large in proportion, can maintain itself in such depths-of those whose surface is represented by millions of square inches, that is by tens of millions of pounds, we must estimate the pressure they undergo. Consider, then, what must be the resistance of their bony structure, and the strength of their organisation to withstand such pressure!"

- Ну-с, уважаемый гарпунер, если позвоночное длиной в несколько сот метров и крупных пропорций может держаться в таких глубинах, стало быть, миллионы квадратных сантиметров его поверхности испытывают давление многих миллиардов килограммов. Какой же мускульной силой должно обладать животное и какая должна быть сопротивляемость его организма, чтобы выдерживать такое давление!

"Why!" exclaimed Ned Land, "they must be made of iron plates eight inches thick, like the armoured frigates."

- Надо полагать, - отвечал Нед Ленд, - что на нем обшивка из листового железа в восемь дюймов толщиною, как на броненосных фрегатах!

"As you say, Ned. And think what destruction such a mass would cause, if hurled with the speed of an express train against the hull of a vessel."

- Пожалуй, что так, Нед. И подумайте, какое разрушение может нанести подобная масса, ринувшись со скоростью курьерского поезда на корпус корабля!

"Yes-certainly-perhaps," replied the Canadian, shaken by these figures, but not yet willing to give in.

- Да-а... точно... может статься... - отвечал канадец, смущенный цифровыми выкладками, но все же не желавший сдаваться.

"Well, have I convinced you?"

- Ну-с, убедились вы, а?

"You have convinced me of one thing, sir, which is that, if such animals do exist at the bottom of the seas, they must necessarily be as strong as you say."

- В одном вы убедили меня, господин естествоиспытатель, что, ежели подобные животные существуют в морских глубинах, надо полагать, они и впрямь сильны, как вы говорите.

"But if they do not exist, mine obstinate harpooner, how explain the accident to the Scotia?"

- Но если б они не существовали, упрямый вы человек, так чем вы объясните случай с пароходом "Шотландия"? - А тем... - сказал Нед нерешительно. - Ну, ну, говорите! - А тем... что все это враки! - ответил Нед, бессознательно повторяя знаменитый ответ Араго. Но ответ этот доказывал лишь упрямство гарпунера и ничего более. В тот день я оставил его в покое. Происшествие с пароходом "Шотландия" не подлежало ни малейшему сомнению. Пробоина была настолько основательной, что ее пришлось заделывать, и я не думаю, что требовались доказательства более убедительные. Не могла же пробоина возникнуть сама собою; а поскольку всякая мысль о возможности удара о подводный риф или какой-либо китобойный снаряд исключалась, все приписывалось таранящему органу животного. Итак, в силу соображений, изложенных выше, я относил животное к подтипу позвоночных, классу млекопитающих, к отряду китообразных. Что же касается семейства, что же касается рода, вида, к которому его надлежало отнести, это выяснится только впоследствии. Чтобы разрешить этот вопрос, нужно было вскрыть неизвестное чудовище, чтобы вскрыть, нужно было его изловить, чтобы изловить, нужно было его загарпунить, - это было делом Неда Ленда, -чтобы загарпунить, нужно было его выследить, - а это было делом всего экипажа, - а чтобы его выследить, нужно было его встретить, - что было уже делом случая!

CHAPTER V AT A VENTURE

5. НАУДАЧУ!

The voyage of the Abraham Lincoln was for a long time marked by no special incident. But one circumstance happened which showed the wonderful dexterity of Ned Land, and proved what confidence we might place in him.

Вначале плавание "Авраама Линкольна" протекало однообразно. Только однажды случай предоставил Неду Ленду проявить свою удивительную сноровку, снискавшую ему всеобщее уважение.

The 30th of June, the frigate spoke some American whalers, from whom we learned that they knew nothing about the narwhal. But one of them, the captain of the Monroe, knowing that Ned Land had shipped on board the Abraham Lincoln, begged for his help in chasing a whale they had in sight. Commander Farragut, desirous of seeing Ned Land at work, gave him permission to go on board the Monroe. And fate served our Canadian so well that, instead of one whale, he harpooned two with a double blow, striking one straight to the heart, and catching the other after some minutes' pursuit.

Тридцатого июня, на широте Фолклендских островов, фрегат снесся с встречным американским китобойным судном "Монроэ"; но оказалось, что там ничего не слышали о нарвале. Капитан китобоя, узнав, что на борту "Авраама Линкольна" находится Нед Ленд, обратился к нему с просьбой помочь им загарпунить кита, которого они выследили в здешних водах. Капитан Фарагут, любопытствуя увидеть Неда Ленда в деле, разрешил гарпунеру перейти на борт "Монроэ". Охота сложилась удачно для нашего канадца. Вместо одного кита он загарпунил двух: одного уложил на месте, попав гарпуном в самое сердце, за другим пришлось охотиться несколько минут!

Decidedly, if the monster ever had to do with Ned Land's harpoon, I would not bet in its favour.

Право, не поручусь за жизнь животного, доведись ему иметь дело с гарпунером Недом Лендом!

The frigate skirted the south-east coast of America with great rapidity. The 3rd of July we were at the opening of the Straits of Magellan, level with Cape Vierges. But Commander Farragut would not take a tortuous passage, but doubled Cape Horn.

Мы прошли с большой скоростью мимо юго-восточного берега Южной Америки, и 3 июля, на долготе мыса Дев, были, наконец, у входа в Магелланов пролив. Но капитан Фарагут не пожелал входить в этот извилистый пролив и взял курс на мыс Горн.

The ship's crew agreed with him. And certainly it was possible that they might meet the narwhal in this narrow pass. Many of the sailors affirmed that the monster could not pass there, "that he was too big for that!"

Экипаж единодушно одобрил решение капитана. И в самом деле, возможно ли было встретить нарвала в этом узком проходе? Матросы в большинстве были убеждены, что чудовище "слишком толсто, чтобы заплыть в такую щель".

The 6th of July, about three o'clock in the afternoon, the Abraham Lincoln, at fifteen miles to the south, doubled the solitary island, this lost rock at the extremity of the American continent, to which some Dutch sailors gave the name of their native town, Cape Horn. The course was taken towards the north-west, and the next day the screw of the frigate was at last beating the waters of the Pacific.

Шестого июля, около трех часов пополудни, "Авраам Линкольн" обогнул в пятнадцати милях к югу тот уединенный остров, ту скалу на оконечности Южной Америки, которую голландские моряки назвали, в честь своего родного города, мысом Горн. Обогнув мыс Горн, мы взяли курс на северо-запад, и на другое утро винт фрегата рассекал воды Тихого океана.

"Keep your eyes open!" called out the sailors.

"Гляди в оба! Гляди в оба!" - говорили друг другу матросы "Авраама Линкольна".

And they were opened widely. Both eyes and glasses, a little dazzled, it is true, by the prospect of two thousand dollars, had not an instant's repose.

И они действительно смотрели во все глаза. Награда в две тысячи долларов прельщала каждого. И глаза и зрительные трубы не знали ни минуты покоя! И днем и ночью пристально вглядывались в поверхность океана; и люди, страдающие никталопией, имели вдвое больше шансов получить премию, потому что в темноте они отлично видели.

I myself, for whom money had no charms, was not the least attentive on board. Giving but few minutes to my meals, but a few hours to sleep, indifferent to either rain or sunshine, I did not leave the poop of the vessel. Now leaning on the netting of the forecastle, now on the taffrail, I devoured with eagerness the soft foam which whitened the sea as far as the eye could reach; and how often have I shared the emotion of the majority of the crew, when some capricious whale raised its black back above the waves! The poop of the vessel was crowded on a moment. The cabins poured forth a torrent of sailors and officers, each with heaving breast and troubled eye watching the course of the cetacean. I looked and looked till I was nearly blind, whilst Conseil kept repeating in a calm voice:

Премия не прельщала меня, но тем не менее я внимательно вглядывался в море. Наскоро обедал, тревожно спал. И, несмотря на палящий зной, несмотря на проливные дожди, не уходил с палубы. То перегнувшись через борт на баке, то опершись о поручни на шканцах, я жадно впивался глазами в вспененные гребни бурунов, исчертивших морскую ширь до самого горизонта! И сколько раз приходилось мне волноваться вместе с экипажем, стоило из воды выступить черной спине кита! Валили валом матросы на палубу. Затаив дыхание, напрягая зрение, вся команда следила за животным. Я тоже смотрел, смотрел, рискуя повредить сетчатку, ослепнуть! Флегматичный Консель неизменно говорил:

"If, sir, you would not squint so much, you would see better!"

- Господин профессор видел бы много лучше, если бы меньше утруждал глаза!

But vain excitement! The Abraham Lincoln checked its speed and made for the animal signalled, a simple whale, or common cachalot, which soon disappeared amidst a storm of abuse.

Но напрасны были наши треволнения! Случалось, "Авраам Линкольн", лавируя, чуть ли не вплотную подходил к выслеженному животному. Но оказывалось, это был обыкновенный кит или кашалот, который пускался в бегство при криках взбешенной команды.

But the weather was good. The voyage was being accomplished under the most favourable auspices. It was then the bad season in Australia, the July of that zone corresponding to our January in Europe, but the sea was beautiful and easily scanned round a vast circumference.

Погода стояла прекрасная. Плавание проходило при благоприятных условиях, хотя время года было самое дождливое, потому что в Южном полушарии июль соответствует нашему европейскому январю; море было спокойное, видимость отличная. Нед Ленд по-прежнему относился скептически к нашим тревогам. Он демонстративно не выходил на палубу в часы, свободные от вахты. А между тем удивительная острота его зрения могла бы сослужить большую службу! Но упрямый канадец из двенадцати часов предпочитал восемь проводить в своей каюте за книжкой или просто валяться на койке. Сотни раз я упрекал его в равнодушии. - Ба, господин профессор! - отвечал он. - Да если б эта тварь и существовала, много ли у нас шансов выследить ее? Ведь мы гоняемся за зверем наудачу, не так ли? Говорят, что видели это пресловутое животное в северных водах Тихого океана? Положим. Так ведь с той поры прошло два месяца, а судя по нраву вашего нарвала, он не любит киснуть на месте! Вы ж сами говорите: "Одарено, мол, необыкновенной быстротой движения!" А вы знаете лучше меня, господин профессор, что природа ничего не создает без цели. И она не одарила бы животное, ленивое по натуре, резвостью движений. А стало быть, если наше животное и существует, оно уже далеко отсюда! Все это так! Мы шли наудачу. Но что было делать? Шансы на встречу с нарвалом все уменьшались. И все же никто не сомневался в успехе, и ни один матрос не стал бы биться об заклад насчет факта существования животного и скорой встречи с ним.

The 20th of July, the tropic of Capricorn was cut by 105d of longitude, and the 27th of the same month we crossed the Equator on the 110th meridian. This passed, the frigate took a more decided westerly direction, and scoured the central waters of the Pacific. Commander Farragut thought, and with reason, that it was better to remain in deep water, and keep clear of continents or islands, which the beast itself seemed to shun (perhaps because there was not enough water for him! suggested the greater part of the crew). The frigate passed at some distance from the Marquesas and the Sandwich Islands, crossed the tropic of Cancer, and made for the China Seas. We were on the theatre of the last diversions of the monster: and, to say truth, we no longer LIVED on board. The entire ship's crew were undergoing a nervous excitement, of which I can give no idea: they could not eat, they could not sleep-twenty times a day, a misconception or an optical illusion of some sailor seated on the taffrail, would cause dreadful perspirations, and these emotions, twenty times repeated, kept us in a state of excitement so violent that a reaction was unavoidable.

Двадцатого июля мы вторично пересекли тропик Козерога под 105o долготы, а двадцать седьмого числа того же месяца перевалили за экватор на сто десятом меридиане. Отсюда фрегат взял курс на запад, к центральному бассейну Тихого океана. Капитан Фарагут весьма резонно рассудил, что нарвала можно скорее встретить в глубоководных зонах, вдали от материков и крупных островов, приближаться к которым животное избегало, потому, видимо, что "прибрежные воды для него мелки", как объяснял нам боцман. Фрегат прошел в виду островов Паумоту, Маркизских, Сандвичевых, пересек тропик Рака под 132o долготы и направился в Китайские моря. Наконец-то мы были на театре последних подвигов чудовища! И, сказать правду, вся жизнь на судне замерла. Сердца у всех учащенно бились, и, конечно, для большинства из нас сердечные заболевания были обеспечены. Все были возбуждены до крайности. Люди не ели, не спали. Раз двадцать в день какая-нибудь ошибка в вычислении, обман зрения какого-нибудь матроса, взобравшегося на кабестан, приводили нас в волнение. Нервы наши находились в состоянии крайнего возбуждения, что грозило вызвать скорую реакцию.

And truly, reaction soon showed itself. For three months, during which a day seemed an age, the Abraham Lincoln furrowed all the waters of the Northern Pacific, running at whales, making sharp deviations from her course, veering suddenly from one tack to another, stopping suddenly, putting on steam, and backing ever and anon at the risk of deranging her machinery, and not one point of the Japanese or American coast was left unexplored.

И реакция не замедлила наступить. Три месяца -целые три месяца, когда каждый день казался вечностью, - "Авраам Линкольн" бороздил моря северной части Тихого океана в погоне за встречными китами, круто меняя курс, ложась с галса на галс, то резко замедляя ход, то разводя пары с риском вывести машину из строя. Не осталось неисследованной ни одной точки от берегов Японии до американских берегов. Но все тщетно! Пустынны были океанские воды! Ни признака гигантского нарвала, ни признака какого-либо подводного острова или плавающего рифа, ни призрака потонувшего судна, блуждающего в здешних водах, словом, никакой фантастики!

The warmest partisans of the enterprise now became its most ardent detractors. Reaction mounted from the crew to the captain himself, and certainly, had it not been for the resolute determination on the part of Captain Farragut, the frigate would have headed due southward. This useless search could not last much longer. The Abraham Lincoln had nothing to reproach herself with, she had done her best to succeed. Never had an American ship's crew shown more zeal or patience; its failure could not be placed to their charge-there remained nothing but to return.

Наступила реакция. Уныние вызвало упадок духа, открыло дорогу неверию. Возбуждению, царившему на борту, заступило другое чувство: на одну треть это было чувство стыда, на две трети - чувство злобы. "Остаться в дураках", гоняясь за химерой, - вот что особенно злило! Ворох доказательств, нагроможденный в течение года, рухнул, и каждый спешил наверстать даром потраченные часы сна и отдыха! С непостоянством, свойственным людям, команда из одной крайности бросалась в другую. Самые горячие сторонники экспедиции, к несчастью, стали самыми яростными противниками ее. Упадочное настроение охватило весь корабль, начиная от кубрика до кают-компании, и, если б неудивительное упорство капитана Фарагута, фрегат, несомненно, поворотил бы носом к югу.

This was represented to the commander. The sailors could not hide their discontent, and the service suffered. I will not say there was a mutiny on board, but after a reasonable period of obstinacy, Captain Farragut (as Columbus did) asked for three days' patience. If in three days the monster did not appear, the man at the helm should give three turns of the wheel, and the Abraham Lincoln would make for the European seas.

Напрасные поиски не могли, однако, продолжаться бесконечно. Экипажу "Авраама Линкольна" не приходилось винить себя за неудачу, он сделал все, что только от него зависело. Никогда еще матросы американского флота не выказывали такого терпения и усердия. Они были неповинны, что экспедиция не имела успеха. Оставалось скорее вернуться на родину. Заявление в этом духе было сделано капитану. Капитан стоял на своем. Матросы не скрывали своего недовольства, и дисциплина на судне упала. Я не хочу сказать, что на борту начался бунт, но все же после непродолжительного сопротивления капитан Фарагут, как некогда Колумб, вынужден был просить три дня отсрочки. Если в течение трех дней чудовище не будет обнаружено, рулевой положит руль на борт, и "Авраам Линкольн" направит свой бег в сторону европейских морей.

This promise was made on the 2nd of November. It had the effect of rallying the ship's crew. The ocean was watched with renewed attention. Each one wished for a last glance in which to sum up his remembrance. Glasses were used with feverish activity. It was a grand defiance given to the giant narwhal, and he could scarcely fail to answer the summons and "appear."

Обещание было дано 2 ноября. Настроение команды сразу поднялось. С новой энергией люди всматривались в океанские воды. Каждый хотел бросить последний взгляд на море в надежде на успех. Зрительные трубы снова пошли в ход. Это был последний торжественный вызов гиганту-нарвалу, и чудовище не имело причины уклониться от требования "предстать перед судом"!

Two days passed, the steam was at half pressure; a thousand schemes were tried to attract the attention and stimulate the apathy of the animal in case it should be met in those parts. Large quantities of bacon were trailed in the wake of the ship, to the great satisfaction (I must say) of the sharks. Small craft radiated in all directions round the Abraham Lincoln as she lay to, and did not leave a spot of the sea unexplored. But the night of the 4th of November arrived without the unveiling of this submarine mystery.

Два дня истекли. "Авраам Линкольн" шел под малыми парами. Команда придумывала тысячу способов, чтобы привлечь внимание животного или "расшевелить" его, в случае если оно находится в здешних водах. Огромные куски сала, привязанные к веревкам, волочились за кормой, -кстати сказать, к великому удовольствию акул! "Авраам Линкольн" лежал в дрейфе, а вокруг него шлюпки бороздили море во всех направлениях, не оставляя без внимания ни одной точки на его поверхности. Наступил вечер 4 ноября, а подводная тайна так и оставалась тайной!

The next day, the 5th of November, at twelve, the delay would (morally speaking) expire; after that time, Commander Farragut, faithful to his promise, was to turn the course to the south-east and abandon for ever the northern regions of the Pacific.

В полдень 5 ноября истекал указанный срок. С последним ударом часов капитан Фарагут, верный своему слову, должен был отдать приказание повернуть на юго-восток и покинуть воды северной части Тихого океана.

The frigate was then in 31° 15' N. lat. and 136° 42' E. long. The coast of Japan still remained less than two hundred miles to leeward. Night was approaching. They had just struck eight bells; large clouds veiled the face of the moon, then in its first quarter. The sea undulated peaceably under the stern of the vessel.

Фрегат находился тогда под 3^15'северной широты и 136o42' восточной долготы. Японские берега оставались менее чем в двухстах милях под ветром. Ночь наступала. Пробило восемь часов. Густые облака заволокли серп луны, вступившей в свою первую четверть. Легкими волнами разбегалась вода из-под форштевня фрегата.

At that moment I was leaning forward on the starboard netting. Conseil, standing near me, was looking straight before him. The crew, perched in the ratlines, examined the horizon which contracted and darkened by degrees. Officers with their night glasses scoured the growing darkness: sometimes the ocean sparkled under the rays of the moon, which darted between two clouds, then all trace of light was lost in the darkness.

Я стоял на баке, опершись на поручни штирборта. Консель, находившийся рядом, смотрел прямо перед собой. Матросы, взобравшись на ванты, наблюдали за горизонтом, который все суживался из-за сгущавшейся темноты. Офицеры, приставив к глазам ночные бинокли, обшаривали воды, окутанные предвечерней мглой. Порою лунный луч, прорвавшись в просветы облаков, бросал серебряные блики на темную поверхность океана. Но находили тучи, и серебряный след гас во мраке.

In looking at Conseil, I could see he was undergoing a little of the general influence. At least I thought so. Perhaps for the first time his nerves vibrated to a sentiment of curiosity.

Г лядя на Конселя, я решил, что впервые за все это время он поддался общему настроению. Так по крайней мере мне показалось. Возможно, что впервые в жизни нервы его напряглись под влиянием любопытства.

"Come, Conseil," said I, "this is the last chance of pocketing the two thousand dollars."

- Ну-с, Консель, - сказал я, - последний раз представляется случай заработать две тысячи долларов!

"May I be permitted to say, sir," replied Conseil, "that I never reckoned on getting the prize; and, had the government of the Union offered a hundred thousand dollars, it would have been none the poorer."

- С позволения господина профессора, скажу, -отвечал Консель, - что я никогда не рассчитывал на эту премию. И если бы правительство Соединенных Штатов пообещало не две тысячи долларов, а сто, оно не потеряло бы ни копейки!

"You are right, Conseil. It is a foolish affair after all, and one upon which we entered too lightly. What time lost, what useless emotions! We should have been back in France six months ago."

- Ты прав, Консель. Дурацкая затея! И мы поступили легкомысленно, впутавшись в это дело. Сколько времени потеряно даром! Сколько напрасных волнений! Еще шесть месяцев назад мы могли бы вернуться во Францию...

"In your little room, sir," replied Conseil, "and in your museum, sir; and I should have already classed all your fossils, sir. And the Babiroussa would have been installed in its cage in the Jardin des Plantes, and have drawn all the curious people of the capital!"

- В квартирку господина профессора, - заметил Консель, - в Парижском музее! И я бы уже классифицировал ископаемых из коллекции господина профессора! Бабирусса, вывезенная господином профессором, сидела бы теперь в клетке в Ботаническом саду и привлекала к себе любопытных со всех концов столицы!

"As you say, Conseil. I fancy we shall run a fair chance of being laughed at for our pains."

- Все это так и было бы, Консель! И, воображаю, как над нами будут смеяться!

"That's tolerably certain," replied Conseil, quietly; "I think they will make fun of you, sir. And, must I say it--?"

- Уж действительно! - отвечал спокойно Консель.- Я думаю, что будут смеяться над господином профессором. Не знаю, говорить ли...

"Go on, my good friend."

- Говори, Консель.

"Well, sir, you will only get your deserts."

- ...и господин профессор заслужил насмешки.

"Indeed!"

- Помилуй!

"When one has the honour of being a savant as you are, sir, one should not expose one's self to--"

- Когда имеешь честь быть ученым, как господин профессор, не следует пускаться...

Conseil had not time to finish his compliment. In the midst of general silence a voice had just been heard. It was the voice of Ned Land shouting:

Консель не окончил своей любезности. Глубокую тишину нарушил громкий возглас. Это был голос Неда Ленда.

"Look out there! The very thing we are looking for-on our weather beam!"

Нед Ленд кричал: - Ого-го! Наша-то штука под ветром, перед самым нашим носом!

CHAPTER VI AT FULL STEAM

6. ПОД ВСЕМИ ПАРАМИ

At this cry the whole ship's crew hurried towards the harpooner-commander, officers, masters, sailors, cabin boys; even the engineers left their engines, and the stokers their furnaces.

Весь экипаж кинулся к гарпунеру: капитан, офицеры, матросы, юнги, даже механики, бросившие свои машины, даже кочегары, покинувшие свои топки. Был отдан приказ остановить судно, и фрегат шел лишь в силу инерции.

The order to stop her had been given, and the frigate now simply went on by her own momentum. The darkness was then profound, and, however good the Canadian's eyes were, I asked myself how he had managed to see, and what he had been able to see. My heart beat as if it would break. But Ned Land was not mistaken, and we all perceived the object he pointed to. At two cables' length from the Abraham Lincoln, on the starboard quarter, the sea seemed to be illuminated all over. It was not a mere phosphoric phenomenon. The monster emerged some fathoms from the water, and then threw out that very intense but mysterious light mentioned in the report of several captains. This magnificent irradiation must have been produced by an agent of great SHINING power. The luminous part traced on the sea an immense oval, much elongated, the centre of which condensed a burning heat, whose overpowering brilliancy died out by successive gradations.

Ночь была темная; и я удивился, как мог канадец, при всей своей зоркости, что-нибудь увидеть в таком мраке. Сердце у меня так билось, что готово было разорваться. Но Нед Ленд не ошибся. И вскоре мы все увидели предмет, на который он указывал. В двух кабельтовых от "Авраама Линкольна", за штирбортом, море, казалось, было освещено изнутри. Это не было обычным явлением свечения моря. Чудовище, всплыв в поверхностные водные слои, отдыхало в нескольких туазах под уровнем океана, и от него исходил этот яркий, необъяснимой силы свет, о котором упоминали в своих донесениях многие капитаны. Какой необычайной мощностью должны были обладать светящиеся органы живого организма, излучавшие столь великолепное сияние! Светящийся предмет имел контуры огромного, удлиненной формы, овала, в центре которого, как в фокусе, свет был особенно ярок, по мере же приближения к краям ослабевал.

"It is only a massing of phosphoric particles," cried one of the officers.

- Да это просто скопление фосфоресцирующих организмов! - воскликнул один из офицеров.

"No, sir, certainly not," I replied. "That brightness is of an essentially electrical nature. Besides, see, see! it moves; it is moving forwards, backwards; it is darting towards us!"

- Вы ошибаетесь, сударь, - возразил я решительно.- Никогда фолады или сальпы не выделяют столь светящееся вещество. Это свет электрического происхождения... Впрочем, посмотрите, посмотрите-ка! Свет перемещается! То приближается, то удаляется, Теперь он направляется на нас!

A general cry arose from the frigate.

На палубе поднялся крик.

"Silence!" said the captain. "Up with the helm, reverse the engines."

- Смирно! - скомандовал капитан Фарагут. - Руль под ветер! Задний ход!

The steam was shut off, and the Abraham Lincoln, beating to port, described a semicircle.

Все кинулись по своим местам: кто к рулю, кто в машинное отделение. И "Авраам Линкольн", развернувшись на бакборт, описал полукруг.

"Right the helm, go ahead," cried the captain.

- Право руля! Ход вперед! - командовал капитан Фарагут.

These orders were executed, and the frigate moved rapidly from the burning light.

Фрегат забрал большой ход и стал удаляться от светящейся точки.

I was mistaken. She tried to sheer off, but the supernatural animal approached with a velocity double her own.

Я ошибся. Фрегат хотел только удалиться, но сверхъестественное животное погналось за ним со скоростью, превышавшей скорость его хода.

We gasped for breath. Stupefaction more than fear made us dumb and motionless. The animal gained on us, sporting with the waves. It made the round of the frigate, which was then making fourteen knots, and enveloped it with its electric rings like luminous dust. Then it moved away two or three miles, leaving a phosphorescent track, like those volumes of steam that the express trains leave behind. All at once from the dark line of the horizon whither it retired to gain its momentum, the monster rushed suddenly towards the Abraham Lincoln with alarming rapidity, stopped suddenly about twenty feet from the hull, and died out-not diving under the water, for its brilliancy did not abate-but suddenly, and as if the source of this brilliant emanation was exhausted. Then it reappeared on the other side of the vessel, as if it had turned and slid under the hull. Any moment a collision might have occurred which would have been fatal to us. However, I was astonished at the manoeuvres of the frigate. She fled and did not attack.

Мы затаили дыхание. Пожалуй, даже не страх, а удивление приковало нас к месту. Животное гналось за нами, как бы играя. Оно сделало оборот вокруг судна, которое шло со скоростью четырнадцати узлов, обдав его каскадом электрических лучей, словно светящейся пылью, и мгновенно оказалось на расстоянии двух или трех миль от нас, оставив за собою в море фосфоресцирующий след, напоминавший клубы дыма, которые выбрасывает локомотив курьерского поезда. И вдруг из-за темной линии горизонта, куда оно отступило, чтобы взять разбег, чудовище ринулось на "Авраама Линкольна" с устрашающей быстротой и, круто оборвав свой бег в двадцати футах от борта, погасло. Нет! Оно не ушло под воду, иначе яркость его свечения уменьшалась бы постепенно, - оно погасло сразу, словно источник этого светового потока мгновенно иссяк. И сразу же появилось по другую сторону судна, не то обойдя его, не то проскользнув под его корпусом.

On the captain's face, generally so impassive, was an expression of unaccountable astonishment.

Каждую секунду могло произойти роковое столкновение. Маневры фрегата меня удивляли. Корабль спасался бегством, а не вступал в бои. Фрегату надлежало преследовать морское чудовище, а тут чудовище преследовало фрегат! Я обратил на это внимание капитана Фарагута. В эту минуту на его бесстрастном лице было написано крайнее недоумение.

"Mr. Aronnax," he said, "I do not know with what formidable being I have to deal, and I will not imprudently risk my frigate in the midst of this darkness. Besides, how attack this unknown thing, how defend one's self from it? Wait for daylight, and the scene will change."

- Господин Аронакс, - сказал он в ответ, - я не знаю, с каким грозным зверем имею дело, и не хочу рисковать своим фрегатом в ночной тьме. И как прикажете атаковать неизвестное животное? Как от него защищаться? Подождем рассвета, тогда роли переменятся.

"You have no further doubt, captain, of the nature of the animal?"

- Вы, стало быть, не сомневаетесь уже в природе этого явления, капитан?

"No, sir; it is evidently a gigantic narwhal, and an electric one."

- Видите ли, сударь, по всей вероятности, это гигантский нарвал, притом электрический нарвал!

"Perhaps," added I, "one can only approach it with a torpedo."

- Пожалуй, - сказал я, - он так же опасен, как гимнот или электрический скат.

"Undoubtedly," replied the captain, "if it possesses such dreadful power, it is the most terrible animal that ever was created. That is why, sir, I must be on my guard."

- Ну, а если у этого зверя еще и органы электрические, то это поистине самое страшное животное, когда-либо созданное рукою творца! -ответил капитан. - Поэтому, сударь, я принимаю все меры предосторожности.

The crew were on their feet all night. No one thought of sleep. The Abraham Lincoln, not being able to struggle with such velocity, had moderated its pace, and sailed at half speed. For its part, the narwhal, imitating the frigate, let the waves rock it at will, and seemed decided not to leave the scene of the struggle. Towards midnight, however, it disappeared, or, to use a more appropriate term, it "died out" like a large glow-worm. Had it fled? One could only fear, not hope it. But at seven minutes to one o'clock in the morning a deafening whistling was heard, like that produced by a body of water rushing with great violence.

Экипаж фрегата был на ногах всю ночь. Никто глаз не сомкнул. "Авраам Линкольн", оказавшись не в состоянии состязаться в скорости с морским животным, умерил ход и шел под малыми парами. Нарвал, подражая фрегату, лениво покачивался на волнах и, казалось, не обнаруживал желания покинуть поле битвы. Около полуночи он все же исчез, или, говоря точнее, "угас", как гигантский светлячок. Не скрылось ли животное в морские глубины? Мы не смели на это надеяться. Был час ночи в исходе, когда послышался оглушительный свист. Казалось, что где-то поблизости, вырвавшись из океанских пучин, забил мощный фонтан.

The captain, Ned Land, and I were then on the poop, eagerly peering through the profound darkness.

Капитан Фарагут, Нед Ленд и я стояли в этот момент на юте и с жадностью всматривались в ночной мрак.

"Ned Land," asked the commander, "you have often heard the roaring of whales?"

- А часто ли вам, Нед Ленд, приходилось слышать, как киты выбрасывают воду? - спросил капитан.

"Often, sir; but never such whales the sight of which brought me in two thousand dollars. If I can only approach within four harpoons' length of it!"

- Частенько, сударь! Но ни разу не доводилось встречать кита, один вид которого принес бы мне две тысячи долларов.

"But to approach it," said the commander, "I ought to put a whaler at your disposal?"

- В самом деле, вы заслужили премию. Ну, а скажите мне, когда кит выбрасывает воду из носовых отверстий, он производит такой же шипящий свист? - Точь-в-точь! Но только шуму побольше. Ошибки быть не может. Ясно, что к нам пришвартовалось китообразное, которое водится в здешних водах. С вашего позволения, сударь, - прибавил гарпунер, - на рассвете я скажу ему пару теплых слов! - Если он будет в настроении вас выслушать, мистер Ленд, -заметил я с некоторым сомнением. - Когда я подберусь к нему на расстояние четырехкратной длины гарпуна, - возразил канадец, - так придется выслушать! - Но ведь для этого я должен дать вам вельбот? - спросил капитан.

"Certainly, sir."

- Само собою.

"That will be trifling with the lives of my men."

- И рисковать жизнью гребцов?

"And mine too," simply said the harpooner.

- И моей! - просто сказал гарпунер.

Towards two o'clock in the morning, the burning light reappeared, not less intense, about five miles to windward of the Abraham Lincoln. Notwithstanding the distance, and the noise of the wind and sea, one heard distinctly the loud strokes of the animal's tail, and even its panting breath. It seemed that, at the moment that the enormous narwhal had come to take breath at the surface of the water, the air was engulfed in its lungs, like the steam in the vast cylinders of a machine of two thousand horse-power.

Около двух часов ночи, под ветром, в пяти милях от "Авраама Линкольна", опять появился столь же интенсивно светящийся предмет. Несмотря на расстояние, несмотря на шум ветра и моря, явственно слышался могучий всплеск хвостом и астматическое дыхание животного. Казалось, что воздух, подобно пару в цилиндрах машины в две тысячи лошадиных сил, врывался в легкие этого гиганта моря, когда он, всплыв на поверхность океана, переводил дыхание.

"Hum!" thought I, "a whale with the strength of a cavalry regiment would be a pretty whale!"

"Ну, - подумал я, - хорош кит, который может помериться силами с целым кавалерийским полком!"

We were on the qui vive till daylight, and prepared for the combat. The fishing implements were laid along the hammock nettings. The second lieutenant loaded the blunder busses, which could throw harpoons to the distance of a mile, and long duck-guns, with explosive bullets, which inflicted mortal wounds even to the most terrible animals. Ned Land contented himself with sharpening his harpoon-a terrible weapon in his hands.

До рассвета мы были настороже и готовились к бою. Китоловные сети были положены по бортам судна. Помощник капитана приказал приготовить мушкетоны, выбрасывающие гарпун на расстояние целой мили, и держать наготове ружья, заряженные разрывными пулями, которые бьют наповал даже самых крупных животных. Нед Ленд ограничился тем, что наточил свой гарпун - орудие смертоносное в его руках.

At six o'clock day began to break; and, with the first glimmer of light, the electric light of the narwhal disappeared. At seven o'clock the day was sufficiently advanced, but a very thick sea fog obscured our view, and the best spy glasses could not pierce it. That caused disappointment and anger.

В шесть часов начало светать; и с первыми лучами утренней зари померкло электрическое сияние нарвала. В семь часов почти совсем рассвело; но густой утренний туман застилал горизонт, и в самые лучшие зрительные трубы ничего нельзя было разглядеть. Каково было наше разочарование и гнев, можно себе представить!

I climbed the mizzen-mast. Some officers were already perched on the mast-heads. At eight o'clock the fog lay heavily on the waves, and its thick scrolls rose little by little. The horizon grew wider and clearer at the same time. Suddenly, just as on the day before, Ned Land's voice was heard:

Я взобрался на бизань-мачту. Несколько офицеров влезли на марсовые площадки. В восемь часов густые клубы тумана поплыли над волнами и медленно начали подниматься вверх. Линия горизонта расширилась и прояснилась. Неожиданно, как и накануне, послышался голос Неда Ленда.

"The thing itself on the port quarter!" cried the harpooner.

- Глядите-ка! Эта штука с левого борта, за кормой! - кричал гарпунер.

Every eye was turned towards the point indicated. There, a mile and a half from the frigate, a long blackish body emerged a yard above the waves. Its tail, violently agitated, produced a considerable eddy. Never did a tail beat the sea with such violence. An immense track, of dazzling whiteness, marked the passage of the animal, and described a long curve.

Все взгляды устремились в указанном направлении. Там, в полутора милях от фрегата, виднелось какое-то длинное темное тело, выступавшее примерно на метр над поверхностью воды. Волны пенились под мощными ударами его хвоста. Никогда еще не доводилось наблюдать, чтобы хвостовой плавник разбивал волны с такой силой! Ослепляющий своей белизною след, описывая дугу, отмечал путь животного.

The frigate approached the cetacean. I examined it thoroughly. The reports of the Shannon and of the Helvetia had rather exaggerated its size, and I estimated its length at only two hundred and fifty feet. As to its dimensions, I could only conjecture them to be admirably proportioned. While I watched this phenomenon, two jets of steam and water were ejected from its vents, and rose to the height of 120 feet; thus I ascertained its way of breathing. I concluded definitely that it belonged to the vertebrate branch, class mammalia.

Фрегат приблизился к китообразному животному. Я стал внимательно вглядываться в него. Донесения "Шанона" и "Гельвеции" несколько преувеличили его размеры. По-моему, длина животного не превышала двухсот пятидесяти футов. Что касается толщины, то ее трудно было определить; все же у меня создалось впечатление, что животное удивительно пропорционально во всех трех измерениях. В то время как я наблюдал за этим диковинным существом, из его носовых отверстий вырвались два водяных столба, которые рассыпались серебряными брызгами на высоте сорока метров. Теперь у меня было некоторое представление о том, как нарвал дышит. И я пришел к выводу, что животное принадлежит к подтипу позвоночных, к классу млекопитающих, отряду китообразных, семейству... Вот этого я еще не решил. Отряд китообразных включает в себя китов, кашалотов и дельфинов; к последним причисляются и нарвалы. Каждое семейство подразделяется на роды, роды на виды, виды... Я не мог еще определить, к какому роду и виду относится животное; но я не сомневался, что пополню пробел в классификации с помощью неба и капитана Фарагута.

The crew waited impatiently for their chiefs orders. The latter, after having observed the animal attentively, called the engineer. The engineer ran to him.

Команда с нетерпением ожидала приказаний начальника. Капитан некоторое время внимательно наблюдал за животным, затем приказал позвать старшего механика. Тот явился.

"Sir," said the commander, "you have steam up?"

- Пары разведены? - спросил капитан.

"Yes, sir," answered the engineer.

- Точно так! - ответил механик.

"Well, make up your fires and put on all steam."

- Так-с! Усилить давление! Дать полный ход!

Three hurrahs greeted this order. The time for the struggle had arrived. Some moments after, the two funnels of the frigate vomited torrents of black smoke, and the bridge quaked under the trembling of the boilers.

Троекратное ура грянуло в ответ на приказ. Час боя настал. Спустя несколько секунд из двух труб фрегата повалили клубы черного дыма, палуба сотрясалась от клокотания пара в котлах, работавших под высоким давлением.

The Abraham Lincoln, propelled by her wonderful screw, went straight at the animal. The latter allowed it to come within half a cable's length; then, as if disdaining to dive, it took a little turn, and stopped a short distance off.

Мощный винт заработал, и "Авраам Линкольн" под всеми парами устремился к животному. Животное подпустило к себе корабль на расстояние полукабельтова. Затем поплыло не спеша, держась на почтительном расстоянии.

This pursuit lasted nearly three-quarters of an hour, without the frigate gaining two yards on the cetacean. It was quite evident that at that rate we should never come up with it.

По крайней мере три четверти часа продолжалась погоня, но фрегат не выиграл и двух туазов. Было очевидно, что при такой скорости животного не настигнуть. Капитан Фарагут в ярости теребил свою густую бороду. - Нед Ленд! -крикнул он. Канадец подошел.

"Well, Mr. Land," asked the captain, "do you advise me to put the boats out to sea?"

- Ну-с, мистер Ленд, - сказал капитан, - не пора ли спустить шлюпки?

"No, sir," replied Ned Land; "because we shall not take that beast easily."

- Придется повременить, сударь, - отвечал Нед Ленд. - Покуда эта тварь сама не пожелает даться в руки, ее не возьмешь!

"What shall we do then?"

- Что же делать?

"Put on more steam if you can, sir. With your leave, I mean to post myself under the bowsprit, and, if we get within harpooning distance, I shall throw my harpoon."

- Поднять давление пара, если это возможно, сударь. Я же, с вашего позволения, помещусь на бушприте и, как только мы подойдем поближе, ударю по этой твари гарпуном.

"Go, Ned," said the captain. "Engineer, put on more pressure."

- Ступайте, Нед, - ответил капитан Фарагут. -Увеличить давление пара! - скомандовал он механикам.

Ned Land went to his post. The fires were increased, the screw revolved forty-three times a minute, and the steam poured out of the valves. We heaved the log, and calculated that the Abraham Lincoln was going at the rate of 18 1/2 miles an hour.

Нед Ленд занял свой пост. Заработали топки, и винт стал давать сорок три оборота в минуту; пар клубами вырывался наружу через клапаны. Брошенный в воду лаг показал, что "Авраам Линкольн" делает восемнадцать с половиною миль в час.

But the accursed animal swam at the same speed.

Но и проклятое животное плыло со скоростью восемнадцати с половиною миль в час!

For a whole hour the frigate kept up this pace, without gaining six feet. It was humiliating for one of the swiftest sailers in the American navy. A stubborn anger seized the crew; the sailors abused the monster, who, as before, disdained to answer them; the captain no longer contented himself with twisting his beard-he gnawed it.

В течение часа фрегат шел на такой скорости, не выиграв ни одного ту аза! Как это было унизительно для одного из самых быстроходных судов американского флота! Команда приходила в бешенство. Матросы проклинали морское чудовище, но оно и в ус не дуло! Капитан Фарагут уже не теребил свою бородку, а кусал ее.

The engineer was called again.

Снова был призван старший механик.

"You have turned full steam on?"

- Давление доведено до предела? - спросил капитан.

"Yes, sir," replied the engineer. The speed of the Abraham Lincoln increased. Its masts trembled down to their stepping holes, and the clouds of smoke could hardly find way out of the narrow funnels. They heaved the log a second time.

- Точно так, капитан, - отвечал тот.

"Well?" asked the captain of the man at the wheel.

- Сколько атмосфер?..

"Nineteen miles and three-tenths, sir."

- Шесть с половиной.

"Clap on more steam."

- Доведите до десяти.

The engineer obeyed. The manometer showed ten degrees. But the cetacean grew warm itself, no doubt; for without straining itself, it made 19 3/10 miles.

Поистине американский приказ! Капитан парохода какой-нибудь частной компании на Миссисипи, в стремлении обогнать "конкурента", не мог бы поступить лучше! - Консель, -сказал я моему верному слуге, - мы, как видно, взлетим в воздух! - Как будет угодно господину профессору! - отвечал Консель. Признаюсь, отвага капитана была мне по душе. Предохранительные клапаны были зажаты. Снова засыпали уголь на колосники. Вентиляторы нагнетали воздух в топки. "Авраам Линкольн" рвался вперед. Мачты сотрясались до самого степса, и вихри дыма с трудом прерывались наружу сквозь узкие отверстия труб. Вторично бросили лаг. - Сколько хода? -спросил капитан Фарагут. - Девятнадцать и три десятых мили, капитан. - Поднять давление! Старший механик повиновался. Манометр показывал десять атмосфер. Но и чудовище шло "под всеми парами", делая без заметного усилия по девятнадцати и три десятых мили в час.

What a pursuit! No, I cannot describe the emotion that vibrated through me. Ned Land kept his post, harpoon in hand. Several times the animal let us gain upon it.-"We shall catch it! we shall catch it!" cried the Canadian. But just as he was going to strike, the cetacean stole away with a rapidity that could not be estimated at less than thirty miles an hour, and even during our maximum of speed, it bullied the frigate, going round and round it. A cry of fury broke from everyone!

Какая гонка! Не могу описать своего волнения. Я дрожал всеми фибрами своего существа! Нед Ленд стоял на посту с гарпуном в руке. Несколько раз животное подпускало фрегат на близкое расстояние к себе. - Настигаем! Настигаем! -кричал канадец. Но в тот момент, когда он готовился метнуть гарпун, животное спасалось бегством, развивая скорость не менее тридцати миль в час. И в то время как мы шли с максимальной скоростью, животное, словно издеваясь над нами, описало вокруг нас большой круг! У всех нас вырвался крик бешенства.

At noon we were no further advanced than at eight o'clock in the morning.

В полдень нас отделяло от животного такое же расстояние, как и в восемь часов утра.

The captain then decided to take more direct means.

Капитан Фарагут решился, наконец, прибегнуть к более крутым мерам.

"Ah!" said he, "that animal goes quicker than the Abraham Lincoln. Very well! we will see whether it will escape these conical bullets. Send your men to the forecastle, sir."

- А-а! - сказал он. - От "Авраама Линкольна" животное ускользает! Посмотрим, ускользнет ли оно от конических бомб! Боцман! Людей к носовому орудию!

The forecastle gun was immediately loaded and slewed round. But the shot passed some feet above the cetacean, which was half a mile off.

Орудие на баке немедленно зарядили и навели. Раздался выстрел, но снаряд пролетел несколькими футами выше животного, которое находилось на расстоянии полумили от фрегата.

"Another, more to the right," cried the commander, "and five dollars to whoever will hit that infernal beast."

- Наводчика половчее! - скомандовал капитан. -Пятьсот долларов тому, кто пристрелит это исчадие ада!

An old gunner with a grey beard-that I can see now-with steady eye and grave face, went up to the gun and took a long aim. A loud report was heard, with which were mingled the cheers of the crew.

Старый канонир с седой бородой, - я как сейчас вижу его спокойный взгляд и бесстрастное лицо, -подошел к орудию, тщательно навел его и долго прицеливался.

The bullet did its work; it hit the animal, and, sliding off the rounded surface, was lost in two miles depth of sea.

Не успел отзвучать выстрел, как раздалось многоголосое "ура!". Снаряд попал в цель. Но удивительное дело! Скользнув по спине животного, выступавшей из воды, ядро, отлетев мили на две, упало в море. - Ах, чтоб тебя! -вскрикнул взбешенный старик. - Да этот гад в броне из шестидюймового железа! -Проклятие! - вскричал капитан Фарагут.

The chase began again, and the captain, leaning towards me, said:

Охота возобновилась; и капитан, наклоняясь ко мне, сказал:

"I will pursue that beast till my frigate bursts up."

- Покуда фрегат не взлетит в воздух, я буду охотиться за этим зверем!

"Yes," answered I; "and you will be quite right to do it."

- Вы правильно поступите, - ответил я.

I wished the beast would exhaust itself, and not be insensible to fatigue like a steam engine. But it was of no use. Hours passed, without its showing any signs of exhaustion.

Можно было надеяться, что животное устанет, не выдержав состязания с паровой машиной. Ничуть не бывало! Часы истекали, а оно не-выказывало ни малейшего признака утомления.

However, it must be said in praise of the Abraham Lincoln that she struggled on indefatigably. I cannot reckon the distance she made under three hundred miles during this unlucky day, November the 6th. But night came on, and overshadowed the rough ocean.

К чести "Авраама Линкольна" надо сказать, он охотился за зверем с неслыханным упорством. Я думаю, что он сделал по меньшей мере пятьсот километров в этот злополучный день 6 ноября! Но наступила ночь и окутала мраком волнующийся океан.

Now I thought our expedition was at an end, and that we should never again see the extraordinary animal. I was mistaken. At ten minutes to eleven in the evening, the electric light reappeared three miles to windward of the frigate, as pure, as intense as during the preceding night.

В ту минуту мне казалось, что наша экспедиция окончена и мы никогда более не увидим фантастическое животное. Я ошибался. В десять часов пятьдесят минут вечера снова вспыхнул электрический свет в трех милях под ветром от фрегата - столь же ясный, яркий, как и в прошлую ночь.

The narwhal seemed motionless; perhaps, tired with its day's work, it slept, letting itself float with the undulation of the waves. Now was a chance of which the captain resolved to take advantage.

Нарвал лежал неподвижно. Быть может, утомившись за день, он спал, покачиваясь на волнах? Капитан Фарагут решил воспользоваться благоприятным моментом.

He gave his orders. The Abraham Lincoln kept up half steam, and advanced cautiously so as not to awake its adversary. It is no rare thing to meet in the middle of the ocean whales so sound asleep that they can be successfully attacked, and Ned Land had harpooned more than one during its sleep. The Canadian went to take his place again under the bowsprit.

Он отдал нужные приказания. "Авраам Линкольн" взял малый ход, чтобы не разбудить своего противника. Встретить в открытом океане спящего кита вовсе не редкость, и сам Нед Ленд загарпунил не одного из них именно во время сна. Канадец снова занял свой пост на бушприте.

The frigate approached noiselessly, stopped at two cables' lengths from the animal, and following its track. No one breathed; a deep silence reigned on the bridge. We were not a hundred feet from the burning focus, the light of which increased and dazzled our eyes.

Фрегат бесшумно приблизился на два кабельтовых к животному. Тут машина была остановлена, и судно шло по инерции. На борту воцарилась тишина. Все затаили дыхание. Мы были всего в сотне футов от светящегося пространства.

At this moment, leaning on the forecastle bulwark, I saw below me Ned Land grappling the martingale in one hand, brandishing his terrible harpoon in the other, scarcely twenty feet from the motionless animal. Suddenly his arm straightened, and the harpoon was thrown; I heard the sonorous stroke of the weapon, which seemed to have struck a hard body. The electric light went out suddenly, and two enormous waterspouts broke over the bridge of the frigate, rushing like a torrent from stem to stern, overthrowing men, and breaking the lashings of the spars. A fearful shock followed, and, thrown over the rail without having time to stop myself, I fell into the sea.

Сила свечения еще увеличилась и буквально слепила глаза. Я стоял на баке, опершись о борт, и видел, как внизу, на бушприте, Нед Ленд, уцепившись одной рукой за мартинштаг, потрясал своим страшным орудием. Всего двадцать футов отделяло его от животного. Вдруг рука Неда Ленда поднялась широким взмахом, и гарпун взвился в воздухе. Послышался звон, как при ударе по металлу. Электрическое излучение угасло мгновенно, и два гигантских водяных столба обрушились на палубу фрегата, сбивая с ног людей, ломая фальшборты. Раздался страшный треск, и, не успев схватиться за поручни, я вылетел за борт.

CHAPTER VII AN UNKNOWN SPECIES OF WHALE

7. КИТ НЕИЗВЕСТНОГО ВИДА

This unexpected fall so stunned me that I have no clear recollection of my sensations at the time. I was at first drawn down to a depth of about twenty feet. I am a good swimmer (though without pretending to rival Byron or Edgar Poe, who were masters of the art), and in that plunge I did not lose my presence of mind. Two vigorous strokes brought me to the surface of the water. My first care was to look for the frigate. Had the crew seen me disappear? Had the Abraham Lincoln veered round? Would the captain put out a boat? Might I hope to be saved?

Неожиданно упав в воду, я был ошеломлен, но сознание не потерял. Меня сразу же увлекло на глубину около двадцати футов. Я хорошо плаваю; и хотя не притязаю состязаться с такими пловцами, как Байрон и Эдгар По, но, очутившись в воде, я не растерялся. Двумя сильными взмахами я всплыл на поверхность океана. Я стал искать глазами фрегат. Заметили ли там мое исчезновение? Повернул ли "Авраам Линкольн" на другой галс? Догадался ли капитан Фарагут послать в поисках меня шлюпку? Есть ли надежда на спасение?

The darkness was intense. I caught a glimpse of a black mass disappearing in the east, its beacon lights dying out in the distance. It was the frigate! I was lost.

Мрак был полный. Я едва различил вдали какую-то темную массу, которая, судя по огням, постепенно угасавшим, удалялась на восток. Это был фрегат. Я погиб.

"Help, help!" I shouted, swimming towards the Abraham Lincoln in desperation.

- На помощь! На помощь! - закричал я, пытаясь, что было силы, плыть вслед "Аврааму Линкольну".

My clothes encumbered me; they seemed glued to my body, and paralysed my movements. I was sinking! I was suffocating!

Одежда стесняла меня. Намокнув, она прилипала к телу, затрудняла движения. Я шел ко дну! Я задыхался!..

"Help!"

- На помощь!

This was my last cry. My mouth filled with water; I struggled against being drawn down the abyss. Suddenly my clothes were seized by a strong hand, and I felt myself quickly drawn up to the surface of the sea; and I heard, yes, I heard these words pronounced in my ear:

Я крикнул в последний раз. Захлестнуло рот водой. Я стал биться, но бездна втягивала меня... Вдруг чья-то сильная рука схватила меня за ворот и одним рывком вытащила на поверхность воды. И я услышал, да, услышал, как у самого моего уха кто-то сказал:

"If master would be so good as to lean on my shoulder, master would swim with much greater ease."

- Если сударь изволит опереться на мое плечо, ему будет легче плыть.

I seized with one hand my faithful Conseil's arm.

Я схватил за руку верного Конселя.

"Is it you?" said I, "you?"

- Это ты! - вскричал я. - Ты!

"Myself," answered Conseil; "and waiting master's orders."

- Я, - отвечал Консель, - и в полном распоряжении господина профессора.

"That shock threw you as well as me into the sea?"

- Ты упал в воду вместе со мной?

"No; but, being in my master's service, I followed him."

- Никак нет. Но, состоя на службе у господина профессора, последовал за ним.

The worthy fellow thought that was but natural.

И он находил свой поступок естественным!

"And the frigate?" I asked.

- А фрегат?

"The frigate?" replied Conseil, turning on his back; "I think that master had better not count too much on her."

- Фрегат! - отвечал Консель, ложась на спину. - Не посоветовал бы я господину профессору рассчитывать на него!

"You think so?"

- Что ты говоришь?

"I say that, at the time I threw myself into the sea, I heard the men at the wheel say, 'The screw and the rudder are broken.'

- А то, что, когда я прыгнул в море, вахтенный крикнул: "Гребной винт сломан!"

"Broken?"

- Сломан?

"Yes, broken by the monster's teeth. It is the only injury the Abraham Lincoln has sustained. But it is a bad look-out for us-she no longer answers her helm."

- Да! Чудовище пробило его своим бивнем. Полагаю, что "Авраам Линкольн" отделался небольшой аварией. Но для нас это плачевная история. Фрегат потерял управление!

"Then we are lost!"

- Значит, мы погибли!

"Perhaps so," calmly answered Conseil. "However, we have still several hours before us, and one can do a good deal in some hours."

- Все может быть, - спокойно ответил Консель. -Впрочем, еще несколько часов в нашем распоряжении; а за несколько часов может многое случиться!

Conseil's imperturbable coolness set me up again. I swam more vigorously; but, cramped by my clothes, which stuck to me like a leaden weight, I felt great difficulty in bearing up. Conseil saw this.

Хладнокровие невозмутимого Конселя ободрило меня. Я поплыл сколько хватало сил; но промокшая одежда сдавливала меня, как свинцовая оковка, и я с трудом держался на воде. Консель это заметил.

"Will master let me make a slit?" said he; and, slipping an open knife under my clothes, he ripped them up from top to bottom very rapidly. Then he cleverly slipped them off me, while I swam for both of us.

- Не позволит ли, сударь, разрезать на нем платье?- сказал он. Вынув нож, Консель вспорол на мне одежду сверху донизу, и пока я его поддерживал на воде, он сдернул ее с меня.

Then I did the same for Conseil, and we continued to swim near to each other.

Я в свою очередь оказал такую же услугу Конселю. И мы, держась друг возле друга, продолжали наше "плавание".

Nevertheless, our situation was no less terrible. Perhaps our disappearance had not been noticed; and, if it had been, the frigate could not tack, being without its helm. Conseil argued on this supposition, and laid his plans accordingly. This quiet boy was perfectly self-possessed. We then decided that, as our only chance of safety was being picked up by the Abraham Lincoln's boats, we ought to manage so as to wait for them as long as possible. I resolved then to husband our strength, so that both should not be exhausted at the same time; and this is how we managed: while one of us lay on our back, quite still, with arms crossed, and legs stretched out, the other would swim and push the other on in front. This towing business did not last more than ten minutes each; and relieving each other thus, we could swim on for some hours, perhaps till day-break. Poor chance! but hope is so firmly rooted in the heart of man! Moreover, there were two of us. Indeed I declare (though it may seem improbable) if I sought to destroy all hope-if I wished to despair, I could not.

Все же положение не стало менее ужасным. Нашего исчезновения, возможно, и не заметили. А если бы и заметили, фрегат, потерявший управление, все равно в поисках нас не мог пойти против ветра. Рассчитывать можно было только на шлюпки. Консель хладнокровно обсуждал все возможности нашего спасения и составил план действий. Удивительная натура! Флегматичный малый чувствовал себя тут как дома! Итак, единственная надежда была на шлюпки "Авраама Линкольна". Стало быть, нам необходимо было как можно дольше продержаться на воде. Экономя свои силы, мы решили действовать таким образом: в то время как один из нас, скрестив руки и вытянув ноги, будет отдыхать, лежа на спине, другой будет плыть, подталкивая перед собою отдыхающего. Мы сменяли друг друга каждые десять минут. Чередуясь таким образом, мы надеялись удержаться на поверхности воды несколько часов, а может быть, и до рассвета! Слабая надежда! Но человек так уж создан, что никогда не теряет надежды. И все же нас было двое. Но если б я, как это не парадоксально, и утратил всякие иллюзии, если б в минуту слабости и готов был сдаться без борьбы, - я не мог бы этого сделать!

The collision of the frigate with the cetacean had occurred about eleven o'clock in the evening before. I reckoned then we should have eight hours to swim before sunrise, an operation quite practicable if we relieved each other. The sea, very calm, was in our favour. Sometimes I tried to pierce the intense darkness that was only dispelled by the phosphorescence caused by our movements. I watched the luminous waves that broke over my hand, whose mirror-like surface was spotted with silvery rings. One might have said that we were in a bath of quicksilver.

Столкновение фрегата с нарвалом произошло около одиннадцати часов вечера. Стало быть, до рассвета оставалось почти восемь часов. Задача вполне выполнимая при условии чередования. Море было спокойное, плавание почти не утомляло нас. Время от времени я вглядывался в густой мрак, нарушаемый лишь фосфорическим свечением воды, встревоженной взмахами наших рук. Я глядел на светящиеся волны, которые, разбиваясь о мою руку, разбегались по широкому водному полю, испещренному свинцовыми бликами. Мы словно плыли в море ртути.

Near one o'clock in the morning, I was seized with dreadful fatigue. My limbs stiffened under the strain of violent cramp. Conseil was obliged to keep me up, and our preservation devolved on him alone. I heard the poor boy pant; his breathing became short and hurried. I found that he could not keep up much longer.

Около часу ночи меня внезапно охватила крайняя усталость. Руки и ноги сводило судорогой. Консель должен был поддерживать меня, и забота о нашем спасении пала на его долю. Вскоре я услыхал его прерывистое и тяжелое дыхание. Консель задыхался, и я понял, что долго он не выдержит.

"Leave me! leave me!" I said to him.

- Оставь меня! Оставь! - говорил я.

"Leave my master? Never!" replied he. "I would drown first."

- Оставить господина профессора! Ни за что! -отвечал он. - Я надеюсь утонуть первым.

Just then the moon appeared through the fringes of a thick cloud that the wind was driving to the east. The surface of the sea glittered with its rays. This kindly light reanimated us. My head got better again. I looked at all points of the horizon. I saw the frigate! She was five miles from us, and looked like a dark mass, hardly discernible. But no boats!

В эту минуту луна выглянула из-за черной тучи, которую ветер гнал на юг. Поверхность океана заискрилась при лунном свете. Благодетельное сияние луны придало нам сил. Я поднял голову. Окинул взглядом горизонт. Вдали, на расстоянии пяти миль от нас, едва вырисовывался темный силуэт фрегата. Но ни одной шлюпки в виду!

I would have cried out. But what good would it have been at such a distance! My swollen lips could utter no sounds. Conseil could articulate some words, and I heard him repeat at intervals, "Help! help!"

Я хотел крикнуть. Но разве услышат мой голос на таком расстоянии! К тому же я не мог разомкнуть распухших губ. Консель собрался с силами и крикнул: - На помощь! На помощь!

Our movements were suspended for an instant; we listened. It might be only a singing in the ear, but it seemed to me as if a cry answered the cry from Conseil.

Остановившись на секунду, мы прислушались. Что это? Шум в ушах от прилива крови к голове? Или мне почудилось, что на крик Конселя ответили криком?

"Did you hear?" I murmured.

- Ты слышал? - прошептал я.

"Yes! Yes!"

- Слышал!

And Conseil gave one more despairing cry.

И Консель опять отчаянно закричал.

This time there was no mistake! A human voice responded to ours! Was it the voice of another unfortunate creature, abandoned in the middle of the ocean, some other victim of the shock sustained by the vessel? Or rather was it a boat from the frigate, that was hailing us in the darkness?

Ошибиться было нельзя! Человеческий голос ответил на вопль Конселя! Был ли это голос такого же несчастного, как и мы, выброшенного в океанские пучины, такой же жертвы катастрофы, постигшей корабль? А не подают ли нам сигналы с шлюпки, невидимой в мраке ночи?

Conseil made a last effort, and, leaning on my shoulder, while I struck out in a desperate effort, he raised himself half out of the water, then fell back exhausted.

Консель, собрав последние силы и опершись на мое плечо, сведенное судорогой, высунулся наполовину из воды, но тут же упал обессиленный.

"What did you see?"

- Что ты видел?

"I saw--" murmured he; "I saw-but do not talk-reserve all your strength!"

- Я видел, - прошептал он, - я видел... помолчим лучше... побережем наши силы!

What had he seen? Then, I know not why, the thought of the monster came into my head for the first time! But that voice! The time is past for Jonahs to take refuge in whales' bellies! However, Conseil was towing me again. He raised his head sometimes, looked before us, and uttered a cry of recognition, which was responded to by a voice that came nearer and nearer. I scarcely heard it. My strength was exhausted; my fingers stiffened; my hand afforded me support no longer; my mouth, convulsively opening, filled with salt water. Cold crept over me. I raised my head for the last time, then I sank.

Что же он увидел? И вдруг мысль о морском чудовище впервые пришла мне в голову. Не увидел ли он морское чудовище?.. Ну, а человеческий голос? Прошли те времена, когда Ионы укрывались в чреве китов! Консель из последних усилий подталкивал меня перед собою. Порой он приподнимал голову и, глядя вдаль, кричал. На его крик отвечал голос, который становился все слышнее, словно бы приближаясь к нам. Но слух отказывался мне служить. Силы мои иссякали, пальцы немели, плечо становилось ненадежной опорой, я не мог закрыть рта, сведенного в судорожной спазме. Я захлебывался соленой водой. Холод пронизывал меня до самых костей. Я в последний раз поднял голову и пошел ко дну...

At this moment a hard body struck me. I clung to it: then I felt that I was being drawn up, that I was brought to the surface of the water, that my chest collapsed-I fainted.

И тут я натолкнулся на какое-то твердое тело. Я задержался на нем. Почувствовал, что меня выносит на поверхность воды, что дышать становится легче... я потерял сознание...

It is certain that I soon came to, thanks to the vigorous rubbings that I received. I half opened my eyes.

По-видимому, я скоро пришел в себя благодаря энергичному растиранию всего тела. Открыл глаза...

"Conseil!" I murmured.

- Консель! - прошептал я.

"Does master call me?" asked Conseil.

- Сударь изволил звать меня? - отозвался Консель.

Just then, by the waning light of the moon which was sinking down to the horizon, I saw a face which was not Conseil's and which I immediately recognised.

И при свете заходящей луны передо мной мелькнуло и другое лицо, которое я сразу же узнал.

"Ned!" I cried.

- Нед! - вскрикнул я.

"The same, sir, who is seeking his prize!" replied the Canadian.

- Он самый, сударь! Как видите, все еще гоняюсь за премией! - отвечал канадец.

"Were you thrown into the sea by the shock to the frigate?"

- Вас сбросило в воду при сотрясении фрегата?

"Yes, Professor; but more fortunate than you, I was able to find a footing almost directly upon a floating island."

- Так точно! Но мне повезло больше, чем вам. Я почти сразу же высадился на плавучий островок.

"An island?"

- На островок?

"Or, more correctly speaking, on our gigantic narwhal."

- Точнее сказать, оседлал нашего гигантского нарвала!

"Explain yourself, Ned!"

- Не понимаю вас, Нед, - сказал я.

"Only I soon found out why my harpoon had not entered its skin and was blunted."

- Видите ли, я сразу же смекнул, почему мой гарпун не мог пробить шкуру чудовища, а только скользнул по поверхности.

"Why, Ned, why?"

- Почему, Нед? Почему?

"Because, Professor, that beast is made of sheet iron."

- А потому что это животное, господин профессор, заковано в стальную броню!

The Canadian's last words produced a sudden revolution in my brain. I wriggled myself quickly to the top of the being, or object, half out of the water, which served us for a refuge. I kicked it. It was evidently a hard, impenetrable body, and not the soft substance that forms the bodies of the great marine mammalia. But this hard body might be a bony covering, like that of the antediluvian animals; and I should be free to class this monster among amphibious reptiles, such as tortoises or alligators.

Ко мне внезапно вернулась способность мыслить, оживилась память, я пришел в себя. Слова канадца окончательно отрезвили меня. Несколько оправившись от потрясения, я вскарабкался на спину этого неуязвимого существа или предмета. Я попробовал ударить по нему ногой. Тело было явно твердое, неподатливое, непохожее на мягкую массу тела крупных морских млекопитающих!

Well, no! the blackish back that supported me was smooth, polished, without scales. The blow produced a metallic sound; and, incredible though it may be, it seemed, I might say, as if it was made of riveted plates.

Но это могло быть костным панцирем, подобно сплошной костяной крышке черепа допотопных животных? А если так, то мне пришлось бы отнести чудовище к допотопным пресмыкающимся типа черепах или крокодилов.

There was no doubt about it! This monster, this natural phenomenon that had puzzled the learned world, and over thrown and misled the imagination of seamen of both hemispheres, it must be owned was a still more astonishing phenomenon, inasmuch as it was a simply human construction.

Но нет! Отливающая черным глянцем спина, на которой я стоял, была гладкой, отполированной, а не чешуйчатой. При ударе она издавала металлический звук и, как это не удивительно, была склепана из листового железа.

We had no time to lose, however. We were lying upon the back of a sort of submarine boat, which appeared (as far as I could judge) like a huge fish of steel. Ned Land's mind was made up on this point. Conseil and I could only agree with him.

Сомнения не было! То, что принимали за животное, за чудовище, за необычайное явление природы, поставившее в тупик весь ученый мир, взволновавшее воображение моряков обоих полушарий, оказалось еще более чудесным явлением: созданием рук человеческих!

Just then a bubbling began at the back of this strange thing (which was evidently propelled by a screw), and it began to move. We had only just time to seize hold of the upper part, which rose about seven feet out of the water, and happily its speed was not great.

Доведись мне установить существование самого фантастичного, полумифического животного, я не был бы удивлен в такой степени. В том, что природа творит чудеса, нет ничего удивительного, но увидеть своими глазами нечто чудесное, сверхъестественное и притом созданное человеческим гением, - тут есть над чем задуматься! Однако раздумывать долго не было времени. Мы лежали на поверхности невиданного подводного судна, напоминавшего собою, насколько я мог судить, огромную стальную рыбу. Мнение Неда Ленда на этот счет уже сложилось. Нам с Конселем приходилось только согласиться с ним. - Если это и в самом деле судно, - сказал я, - то должны быть и машины, приводящие его в движение, и экипаж для управления им? - Ну, как полагается! -отвечал гарпунер. - Но вот уже три часа, как я торчу на этом плавучем островке, а не заметил никаких признаков жизни. - Что ж, судно движется? - Нет, господин Аронакс! Покачивается себе на волнах, а с места не трогается. - Ну, мы-то знаем, как нельзя лучше, какова быстроходность этого судна! Чтобы развить такую скорость, нужны машины, а чтобы управлять машинами, нужны механики, из чего я заключаю, что... мы спасены! - Гм! - с сомнением произнес Нед. В этот момент, словно в подтверждение моих слов, за кормой этого фантастического судна послышалось какое-то шипенье. Видимо, пришли в движение лопасти гребного винта, и судно дало ход. Мы едва успели схватиться за небольшое возвышение в носовой части, выступавшее из воды сантиметров на восемьдесят. К счастью, судно шло на умеренной скорости.

"As long as it sails horizontally," muttered Ned Land, "I do not mind; but, if it takes a fancy to dive, I would not give two straws for my life."

- Покуда этот поплавок держится на поверхности,- ворчал Нед Ленд, - мне нечего возразить. Но ежели ему придет фантазия нырнуть, я не дам и двух долларов за свою шкуру!

The Canadian might have said still less. It became really necessary to communicate with the beings, whatever they were, shut up inside the machine. I searched all over the outside for an aperture, a panel, or a manhole, to use a technical expression; but the lines of the iron rivets, solidly driven into the joints of the iron plates, were clear and uniform. Besides, the moon disappeared then, and left us in total darkness.

Канадец мог бы дать за нее и того меньше. Надо было безотлагательно вступать в переговоры с людьми, заключенными в этот плавучий механизм. Я стал ощупывать поверхность, отыскивая какой-нибудь люк, отверстие, какую-нибудь "горловину", говоря техническим языком; но ряды заклепок, плотно пригнанных к краям стальной обшивки, не оставляли пустого места. Луна зашла за горизонт, и мы оказались в полнейшей темноте. Нужно было ожидать рассвета, чтобы попытаться проникнуть внутрь подводного судна. Итак, наша жизнь всецело зависела от прихоти таинственных кормчих, управлявших судном! Вздумай они пойти под воду, и мы погибли! В противном случае я не сомневался в возможности войти с ними в сношение. И в самом деле, если только они не вырабатывали кислород химическим способом, им приходилось время от времени всплывать на поверхность океана, чтобы возобновить запасы чистого воздуха! А стало быть, имелось какое-то отверстие, через которое воздух поступает внутрь судна. Тщетны были надежды на помощь капитана Фарагута! Мы шли на запад на умеренной скорости, не более, я думаю, двенадцати миль в час. Лопасти винта разрезали воду с математической равномерностью, выбрасывая время от времени в воздух целые снопы фосфоресцирующих брызг. Около четырех часов утра скорость хода возросла. Мы с трудом удерживались на полированной поверхности судна, с головокружительной быстротой рассекавшего океанские волны, которые неистово хлестали нас со всех сторон. Хорошо, что Нед нащупал якорное кольцо, вделанное в стальную обшивку! Мы поспешили покрепче за него ухватиться.

At last this long night passed. My indistinct remembrance prevents my describing all the impressions it made. I can only recall one circumstance. During some lulls of the wind and sea, I fancied I heard several times vague sounds, a sort of fugitive harmony produced by words of command. What was, then, the mystery of this submarine craft, of which the whole world vainly sought an explanation? What kind of beings existed in this strange boat? What mechanical agent caused its prodigious speed?

Истекла и эта долгая ночь. Мне трудно восстановить в памяти все, что было пережито мной в ту ночь! Помню, что порою, когда шум ветра и грохот волн стихал, доносились издалека беглые аккорды, обрывки мелодии. Что за таинственное подводное судно? Куда держит дно путь? Что за люди находятся в нем? Что за удивительный механический двигатель позволяет ему развивать такую бешеную скорость?

Daybreak appeared. The morning mists surrounded us, but they soon cleared off. I was about to examine the hull, which formed on deck a kind of horizontal platform, when I felt it gradually sinking.

Рассвело. Утренний туман окутал нас своей пеленой. Но и туман рассеялся. Я хотел уже приступить к тщательному осмотру верхней части корпуса, выступавшей из воды в виде горизонтальной плоскости, как вдруг почувствовал, что судно медленно погружается в воду.

"Oh! confound it!" cried Ned Land, kicking the resounding plate. "Open, you inhospitable rascals!"

- Эй вы, дьяволы! - закричал Нед Ленд, стуча ногами по гулкому металлу. - Отпирайте, да поживее! Горе-мореплаватели!

Happily the sinking movement ceased. Suddenly a noise, like iron works violently pushed aside, came from the interior of the boat. One iron plate was moved, a man appeared, uttered an odd cry, and disappeared immediately.

Но трудно было что-либо услышать из-за оглушительного шума гребного винта. К счастью, погружение в морские глубины приостановилось.

Some moments after, eight strong men, with masked faces, appeared noiselessly, and drew us down into their formidable machine.

Изнутри судна послышался лязг отодвигаемых засовов. Поднялась крышка люка. Оттуда выглянул человек; он выкрикнул какое-то непонятное слово и мгновенно исчез. Несколько минут спустя из люка вышли восемь дюжих молодцов с закрытыми лицами; и они молча повлекли нас внутрь своего грозного подводного корабля.

CHAPTER VIII MOBILIS IN MOBILI

8. MOBILIS IN MOBILE

This forcible abduction, so roughly carried out, was accomplished with the rapidity of lightning. I shivered all over. Whom had we to deal with? No doubt some new sort of pirates, who explored the sea in their own way. Hardly had the narrow panel closed upon me, when I was enveloped in darkness. My eyes, dazzled with the outer light, could distinguish nothing. I felt my naked feet cling to the rungs of an iron ladder. Ned Land and Conseil, firmly seized, followed me. At the bottom of the ladder, a door opened, and shut after us immediately with a bang.

Столь бесцеремонное похищение свершилось с быстротой молнии. Мы буквально не успели опомниться. Не знаю, что чувствовали мои спутники, очутившись в плавучей тюрьме, но у меня мороз пробежал по коже. С кем мы имели дело? Несомненно, с пиратами новой формации, которые разбойничали на морях по вновь изобретенному ими способу. Едва крышка узкого люка захлопнулась, я оказался в полной темноте. Глаза, привыкшие к дневному свету, отказывалась служить в этом мраке. Я ощупью шел, ступая босыми ногами по ступенькам железной лестницы. Вслед за мной вели Неда Ленда и Конселя. Внизу лестницы находилась дверь, которая распахнулась и, пропустив нас, со звоном захлопнулась.

We were alone. Where, I could not say, hardly imagine. All was black, and such a dense black that, after some minutes, my eyes had not been able to discern even the faintest glimmer.

Мы остались одни. Куда мы попали? Что можно было сказать? Я представить себе не мог, где мы находимся. Все было погружено во мрак. Мрак был настолько полный, что даже спустя несколько минут нельзя было уловить ни малейшего проблеска света, мерцание которого чувствуется в самую темную ночь.

Meanwhile, Ned Land, furious at these proceedings, gave free vent to his indignation.

Нед Ленд, взбешенный грубостью обращения, дал волю своему негодованию.

"Confound it!" cried he, "here are people who come up to the Scotch for hospitality. They only just miss being cannibals. I should not be surprised at it, but I declare that they shall not eat me without my protesting."

- Тысяча чертей! - кричал он. - Эти люди превзошли в гостеприимстве каледонских дикарей! Недостает только, чтобы они оказались людоедами. Меня это нисколько не удивит, но я заранее заявляю, что добровольно на съедение не отдамся!

"Calm yourself, friend Ned, calm yourself," replied Conseil, quietly. "Do not cry out before you are hurt. We are not quite done for yet."

- Полноте, друг Нед, полноте! - говорил невозмутимый Консель. - Не кипятитесь раньше времени. Мы еще не на сковороде!

"Not quite," sharply replied the Canadian, "but pretty near, at all events. Things look black. Happily, my bowie knife I have still, and I can always see well enough to use it. The first of these pirates who lays a hand on me--"

- Не на сковороде, - отвечал канадец, - но в печке-то уж наверно! И тьма кромешная. К счастью, мой "bowie-knife" при мне, и не требуется много света, чтобы его пустить в ход!Пусть только хоть один бандит тронет меня...

"Do not excite yourself, Ned," I said to the harpooner, "and do not compromise us by useless violence. Who knows that they will not listen to us? Let us rather try to find out where we are."

- Не волнуйтесь, Нед, - сказал я гарпунеру, - и не ставьте нас в неприятное положение своей напрасной горячностью. Кто знает, не подслушивают ли нас? Попытаемся лучше выяснить, где мы находимся!

I groped about. In five steps I came to an iron wall, made of plates bolted together. Then turning back I struck against a wooden table, near which were ranged several stools. The boards of this prison were concealed under a thick mat, which deadened the noise of the feet. The bare walls revealed no trace of window or door. Conseil, going round the reverse way, met me, and we went back to the middle of the cabin, which measured about twenty feet by ten. As to its height, Ned Land, in spite of his own great height, could not measure it.

Я пошел ощупью. Пройдя шагов пять, я уперся в стену, обитую листовым железом. Двинувшись вдоль стены, я наткнулся на деревянный стол, возле которого стояло несколько скамеек. Пол нашей тюрьмы покрыт был толстой циновкой из формиума, заглушавшей шаги. На голых стенах не было и признака двери или окна. Консель, пустившийся в обход в другую сторону, столкнулся со мной, и мы оба вышли на середину камеры, имевшей в длину примерно футов двадцать, а в ширину футов десять. Что касается высоты, то Нед Ленд, несмотря на свой рост, не мог дотянуться рукой до потолка.

Half an hour had already passed without our situation being bettered, when the dense darkness suddenly gave way to extreme light. Our prison was suddenly lighted, that is to say, it became filled with a luminous matter, so strong that I could not bear it at first. In its whiteness and intensity I recognised that electric light which played round the submarine boat like a magnificent phenomenon of phosphorescence. After shutting my eyes involuntarily, I opened them, and saw that this luminous agent came from a half globe, unpolished, placed in the roof of the cabin.

Прошло полчаса, а все оставалось по-прежнему. И вдруг наши глаза, привыкшие к полной темноте, ослепил яркий свет. Наша тюрьма внезапно осветилась. Свет был настолько ярок, что в первый момент я невольно зажмурил глаза. Я узнал этот беловатый слепящий свет, заливавший в ту страшную ночь все пространство вокруг подводного корабля, свет, который мы принимали за великолепное явление фосфоресценции морских организмов! Когда я открыл глаза, я увидел, что живительный свет исходил из электрической арматуры в виде полушария, вделанного в потолок кабины.

"At last one can see," cried Ned Land, who, knife in hand, stood on the defensive.

- Наконец-то стало светло! - вскричал Нед Ленд, стоявший в оборонительной позе, с ножом в руке.

"Yes," said I; "but we are still in the dark about ourselves."

- Да, но положение наше не прояснилось! -отвечал я.

"Let master have patience," said the imperturbable Conseil.

- Пусть господин профессор запасется терпением,- сказал невозмутимый Консель.

The sudden lighting of the cabin enabled me to examine it minutely. It only contained a table and five stools. The invisible door might be hermetically sealed. No noise was heard. All seemed dead in the interior of this boat. Did it move, did it float on the surface of the ocean, or did it dive into its depths? I could not guess.

При электрическом освещении можно было разглядеть кабину в мельчайших подробностях. Обстановка состояла из стола и пяти скамеек. Потайная дверь, видимо, закрывалась герметически. Ни единого звука извне не доносилось до наших ушей. Казалось, все умерло на этом судне. Плыли ли мы по поверхности океана? Погрузились ли в морские пучины? Этого нельзя было угадать.

A noise of bolts was now heard, the door opened, and two men appeared.

Но не напрасно же зажегся светоносный шар! У меня блеснула надежда, что кто-нибудь из экипажа судна не замедлит появиться. Если хотят забыть о людях, не освещают подземные темницы! Я не обманулся в ожиданиях. Послышался лязг затворов, дверь открылась, вошли два человека.

One was short, very muscular, broad-shouldered, with robust limbs, strong head, an abundance of black hair, thick moustache, a quick penetrating look, and the vivacity which characterises the population of Southern France.

Один был невысок ростом, мускулист, широкоплеч, с большой головой, всклокоченными черными волосами, усатый, остроглазый. Все его обличие южанина носило на себе отпечаток чисто французской живости, выдававшей в нем провансальца. Дидро справедливо сказал, что характер человека сказывается в его движениях, а этот крепыш мог служить тому живым доказательством. Чувствовалось, что язык его красочен, щедр на прибаутки, образные выражения, на своевольные обороты речи. Впрочем, я не мог в этом убедиться, потому что в нашем присутствии они изъяснялись на странном неизвестном мне наречии.

The second stranger merits a more detailed description. I made out his prevailing qualities directly: self-confidence-because his head was well set on his shoulders, and his black eyes looked around with cold assurance; calmness-for his skin, rather pale, showed his coolness of blood; energy-evinced by the rapid contraction of his lofty brows; and courage-because his deep breathing denoted great power of lungs.

Второй незнакомец заслуживает более подробного описания. Для ученика Грасиоле и Энгеля его лицо было открытой книгой. Я не колеблясь признал основные черты характера этого человека: уверенность в себе, о чем свидетельствовали благородная посадка головы, взгляд черных глаз, исполненный холодной решимости, спокойствие, ибо бледность его кожи говорила о хладнокровии, непреклонность воли, что выдавало быстрое сокращение надбровных мышц, - наконец, мужество, ибо его глубокое дыхание изобличало большой запас жизненных сил. Прибавлю, что это был человек гордый, взгляд его, твердый и спокойный, казалось, выражал возвышенность мысли; и во всем его облике, в осанке, движениях, в выражении его лица сказывалась, если верить наблюдениям физиономистов, прямота его натуры. В его присутствии я "невольно" почувствовал себя в безопасности, и свидание с ним предвещало благополучное разрешение нашей участи.

Whether this person was thirty-five or fifty years of age, I could not say. He was tall, had a large forehead, straight nose, a clearly cut mouth, beautiful teeth, with fine taper hands, indicative of a highly nervous temperament. This man was certainly the most admirable specimen I had ever met. One particular feature was his eyes, rather far from each other, and which could take in nearly a quarter of the horizon at once. This faculty-(I verified it later)-gave him a range of vision far superior to Ned Land's. When this stranger fixed upon an object, his eyebrows met, his large eyelids closed around so as to contract the range of his vision, and he looked as if he magnified the objects lessened by distance, as if he pierced those sheets of water so opaque to our eyes, and as if he read the very depths of the seas.

Сколько было лет этому человеку? Ему можно было дать и тридцать пять и пятьдесят! Он был высокого роста; резко очерченный рот, великолепные зубы, рука, тонкая в кисти, с удлиненными пальцами, в высшей степени "психическая", заимствуя определение из словаря хиромантов, то есть характерная для натуры возвышенной и страстной, все в нем было исполнено благородством. Словом, этот человек являл собою совершенный образец мужской красоты, какой мне не доводилось встречать. Вот еще примечательность его лица: глаза, широко расставленные, могли объять взглядом целую четверть горизонта! Эта способность, - как я узнал позднее, - сочеталась с остротой зрения, превосходившей зоркость Неда Ленда. Когда незнакомец устремлял на что-либо свой взгляд, брови его сдвигались; он прищуривал глаза, ограничивая поле зрения, и смотрел! Что за взгляд! Он пронизывал душу! Он проникал сквозь водные слои, непроницаемые для наших глаз, вскрывал тайны морских глубин!..

The two strangers, with caps made from the fur of the sea otter, and shod with sea boots of seal's skin, were dressed in clothes of a particular texture, which allowed free movement of the limbs. The taller of the two, evidently the chief on board, examined us with great attention, without saying a word; then, turning to his companion, talked with him in an unknown tongue. It was a sonorous, harmonious, and flexible dialect, the vowels seeming to admit of very varied accentuation.

Оба незнакомца были в беретах из меха морской выдры, обуты в высокие морские сапоги из тюленьей кожи. Одежда из какой-то особой ткани мягко облегала их стан, не стесняя свободы движений. Высокий, - по-видимому, командир судна, - оглядел нас с величайшим вниманием, не произнося ни слова. Затем, оборотясь к своему спутнику, он заговорил на языке, о существовании которого я совершенно не подозревал. Это был благозвучный, гибкий, певучий язык с ударениями на гласных.

The other replied by a shake of the head, and added two or three perfectly incomprehensible words. Then he seemed to question me by a look.

Тот кивнул головой и обронил два-три слова на том же языке. Потом он вопросительно посмотрел на меня.

I replied in good French that I did not know his language; but he seemed not to understand me, and my situation became more embarrassing.

Я ответил ясным французским языком, что не понимаю его вопроса. Но он, по-видимому, тоже не понял меня. Положение становилось довольно затруднительным.

"If master were to tell our story," said Conseil, "perhaps these gentlemen may understand some words."

- А все же пусть господин профессор расскажет им нашу историю, - сказал мне Консель. - Авось эти господа поймут хоть кое-что!

I began to tell our adventures, articulating each syllable clearly, and without omitting one single detail. I announced our names and rank, introducing in person Professor Aronnax, his servant Conseil, and master Ned Land, the harpooner.

Я стал рассказывать о наших приключениях, отчетливо, по слогам, выговаривая каждое слово, не упуская ни единой подробности. Я назвал наши имена, указал звание и, с соблюдением всех правил этикета, представился лично, в качестве профессора Аронакса. Затем представил своего слугу Конселя и гарпунера, мистера Неда Ленда.

The man with the soft calm eyes listened to me quietly, even politely, and with extreme attention; but nothing in his countenance indicated that he had understood my story. When I finished, he said not a word.

Человек с прекрасными добрыми глазами слушал меня спокойно, даже учтиво, и чрезвычайно внимательно, но я не мог прочесть на его лице, понял ли он хоть что-нибудь из моего рассказа. Я окончил повествование. Он не произнес ни слова.

There remained one resource, to speak English. Perhaps they would know this almost universal language. I knew it-as well as the German language-well enough to read it fluently, but not to speak it correctly. But, anyhow, we must make ourselves understood.

Оставалась возможность объясниться с ними по-английски. Может быть, они говорят на языке, который стал почти общепринятым. Я бегло читал и по-английски и по-немецки, но свободно изъясняться не мог. А тут требовалась прежде всего ясность изложения.

"Go on in your turn," I said to the harpooner; "speak your best Anglo-Saxon, and try to do better than I."

- Ну-с, теперь ваш черед, - сказал я гарпунеру. -Извольте-ка, мистер Ленд, тряхнуть стариной и вступить в переговоры, как подобает англосаксу, на чистейшем английском языке! Как знать, не повезет ли вам больше, чем мне.

Ned did not beg off, and recommenced our story.

Нед не заставил себя просить и повторил по-английски мой рассказ.

To his great disgust, the harpooner did not seem to have made himself more intelligible than I had. Our visitors did not stir. They evidently understood neither the language of England nor of France.

Вернее, он передал сущность, но совершенно в другой форме. Канадец, увлекаемый своим темпераментом, говорил с большим воодушевлением. Он в резких выражениях протестовал против нашего заточения, совершенного в явное нарушение прав человека! Спрашивал, в силу какого закона нас держат на этом поплавке, ссылался на habeas corpus , грозил судебным преследованием тех, кто лишил нас свободы, бесновался, размахивал руками, кричал и в конце концов выразительным жестом дал понять, что мы умираем с голоду. Это была сущая правда, но мы об этом почти забыли. К своему величайшему удивлению, гарпунер, по-видимому, преуспел не более меня. Наши посетители и бровью не повели. Язык Фарадея, как и язык Араго, был для них непонятен.

Very much embarrassed, after having vainly exhausted our speaking resources, I knew not what part to take, when Conseil said:

Обескураженный неудачей, исчерпав все филологические ресурсы, я не знал, как нам быть дальше. Но тут Консель сказал:

"If master will permit me, I will relate it in German."

- Если господин профессор позволит, я поговорю с ним по-немецки. - Как, ты говоришь по-немецки? - вскричал я. - Как всякий фламандец, с позволения господина профессора.- Вот это мне нравится! Продолжай, дружище!

But in spite of the elegant terms and good accent of the narrator, the German language had no success. At last, nonplussed, I tried to remember my first lessons, and to narrate our adventures in Latin, but with no better success. This last attempt being of no avail, the two strangers exchanged some words in their unknown language, and retired.

И Консель степенно рассказал в третий раз все перипетии нашей истории. Но, невзирая на изысканность оборотов и прекрасное произношение рассказчика, немецкий язык также не имел успеха. Наконец, доведенный до крайности, я попытался восстановить в памяти свои юношеские познания и пустился излагать наши злоключения по-латыни.

The door shut.

Цицерон зажал бы себе уши и выставил бы меня за дверь, но все же я довел рассказ до конца. Результат был столь же плачевный. Последняя попытка тоже не имела успеха. Незнакомцы обменялись несколькими словами на каком-то непостижимом языке и ушли, не подав нам надежды каким-либо ободряющим знаком, понятным во всех странах мира! Дверь за ними затворилась.

"It is an infamous shame," cried Ned Land, who broke out for the twentieth time. "We speak to those rogues in French, English, German, and Latin, and not one of them has the politeness to answer!"

- Какая низость! - вскричал Нед Ленд, вспылив уже, наверное, в двадцатый раз. - Как! С ними говорят и по-французски, и по-английски, и по-немецки, и по-латыни, а канальи хоть бы из вежливости словом обмолвились!

"Calm yourself," I said to the impetuous Ned; "anger will do no good."

- Успокойтесь, Нед, - сказал я кипятившемуся гарпунеру. - Криком делу не поможешь.

"But do you see, Professor," replied our irascible companion, "that we shall absolutely die of hunger in this iron cage?"

- Но вы сами посудите, господин профессор, -возразил наш раздражительный компаньон, - не околевать же нам с голоду в этой железной клетке!

"Bah!" said Conseil, philosophically; "we can hold out some time yet."

- Ба! - заметил философски Консель. - Мы еще в силах продержаться порядочное время!

"My friends," I said, "we must not despair. We have been worse off than this. Do me the favour to wait a little before forming an opinion upon the commander and crew of this boat."

- Друзья мои, - сказал я, - не надо отчаиваться. Мы были еще в худшем положении. Не спешите, пожалуйста, составлять мнение насчет командира и экипажа этого судна.

"My opinion is formed," replied Ned Land, sharply. "They are rascals."

- Мое мнение уже сложилось, - ответил Нед Ленд.- Отъявленные негодяи...

"Good! and from what country?"

- Так-с! А из какой страны?

"From the land of rogues!"

- Из страны негодяев!

"My brave Ned, that country is not clearly indicated on the map of the world; but I admit that the nationality of the two strangers is hard to determine. Neither English, French, nor German, that is quite certain. However, I am inclined to think that the commander and his companion were born in low latitudes. There is southern blood in them. But I cannot decide by their appearance whether they are Spaniards, Turks, Arabians, or Indians. As to their language, it is quite incomprehensible."

- Любезный Нед, - сказал я, - страна сия еще недостаточно ясно обозначена на географической карте, и, признаюсь, трудно определить, какой национальности наши незнакомцы. Что они не англичане, не французы, не немцы - можно сказать с уверенностью. А все же мне кажется, что командир и его помощник родились под низкими широтами. У них внешность южан. Но кто они? Испанцы, турки, арабы или индусы? Наружность их не настолько типична, чтобы судить о их национальной принадлежности. Что касается языка, происхождение его совершенно необъяснимо.

"There is the disadvantage of not knowing all languages," said Conseil, "or the disadvantage of not having one universal language."

- Большое упущение не знать всех языков! -заметил Консель. - А еще проще было бы ввести один общий язык!

As he said these words, the door opened. A steward entered. He brought us clothes, coats and trousers, made of a stuff I did not know. I hastened to dress myself, and my companions followed my example. During that time, the steward-dumb, perhaps deaf-had arranged the table, and laid three plates.

- И это бы не помогло! - возразил Нед Ленд. -Неужто не видите, что у этих людей язык собственного изобретения, выдуманный, чтобы приводить в бешенство порядочного человека, который хочет есть! Во всех странах мира поймут, что надо человеку, когда он открывает рот, щелкает зубами, чавкает! На этот счет язык один как в Квебеке, так и в Паумоту, как в Париже, так и у антиподов: "Я голоден! Дайте мне поесть!"- Э-э! - сказал Консель. - Бывают такие непонятливые натуры... Не успел он сказать последнее слово, как дверь растворилась. Вошел стюард . Он принес нам одежду, куртки и морские штаны, сшитые из какой-то диковинной ткани. Я проворно оделся. Мои спутники последовали моему примеру. Тем временем стюард, -немой, а может быть, и глухой, - накрыл на стол и поставил три прибора.

"This is something like!" said Conseil.

- Дело принимает серьезный оборот, - сказал Консель. - Начало обнадеживающее!

"Bah!" said the angry harpooner, "what do you suppose they eat here? Tortoise liver, filleted shark, and beef steaks from seadogs."

- Ба! - возразил злопамятный гарпунер. - На кой черт вам ихние кушанья! Черепашья печенка, филе акулы, бифштекс из морской собаки!

"We shall see," said Conseil.

- А вот увидим! - сказал Консель.

The dishes, of bell metal, were placed on the table, and we took our places. Undoubtedly we had to do with civilised people, and, had it not been for the electric light which flooded us, I could have fancied I was in the dining-room of the Adelphi Hotel at Liverpool, or at the Grand Hotel in Paris. I must say, however, that there was neither bread nor wine. The water was fresh and clear, but it was water and did not suit Ned Land's taste. Amongst the dishes which were brought to us, I recognised several fish delicately dressed; but of some, although excellent, I could give no opinion, neither could I tell to what kingdom they belonged, whether animal or vegetable. As to the dinner-service, it was elegant, and in perfect taste. Each utensil-spoon, fork, knife, plate-had a letter engraved on it, with a motto above it, of which this is an exact facsimile: MOBILIS IN MOBILI N

Блюда, прикрытые серебряными колпаками, были аккуратно расставлены на столе, застланном скатертью. Мы сели за стол. Право, мы имели дело с людьми цивилизованными, и, если б не электрическое освещение, можно было бы вообразить, что находимся в ресторане отеля Адельфи в Ливерпуле или в Гранд-Отеле в Париже. Должен сказать, что к столу не подали ни хлеба, ни вина. Вода была свежая и прозрачная, но все же это была вода, - что пришлось не по вкусу Неду Ленду. В числе поданных нам кушаний я отметил несколько знакомых мне рыбных блюд, превосходно приготовленных; но перед некоторыми кушаньями я стал в тупик. Я не мог даже определить, какого они происхождения -растительного или животного. Что до сервировки стола, на всем лежал отпечаток изящества и тонкого вкуса. На столовой утвари, ложках, вилках, ножах, тарелках, был выгравирован инициал в полукружии надписи-девиза. Вот точное факсимиле: "Mobilis in mobile. N" .

The letter N was no doubt the initial of the name of the enigmatical person who commanded at the bottom of the seas.

Подвижный в подвижной среде! Девиз, удивительно подходивший к этому подводному судну при условии, что предлог in в переводе читать как в, а не на. Буква "N" была, очевидно, инициалом таинственной личности, господствовавшей в глубинах морей!

Ned and Conseil did not reflect much. They devoured the food, and I did likewise. I was, besides, reassured as to our fate; and it seemed evident that our hosts would not let us die of want.

Нед и Консель не вдавались в подобные размышления. Они набросились на еду, и я поспешил последовать их примеру. Теперь я был спокоен за нашу участь, и мне казалось очевидным, что наши хозяева не дадут нам умереть от истощения.

However, everything has an end, everything passes away, even the hunger of people who have not eaten for fifteen hours. Our appetites satisfied, we felt overcome with sleep.

Однако все на свете кончается, все проходит, даже голод людей, не евших целых пятнадцать часов! Насытившись, мы почувствовали, что нас неодолимо клонит ко сну. Реакция вполне естественная после борьбы со смертью в ту ночь, которой, казалось, конца не будет.

"Faith! I shall sleep well," said Conseil.

- Ей-ей, я охотно соснул бы, - сказал Консель.

"So shall I," replied Ned Land.

- А я уже сплю, - ответил Нед Ленд.

My two companions stretched themselves on the cabin carpet, and were soon sound asleep. For my own part, too many thoughts crowded my brain, too many insoluble questions pressed upon me, too many fancies kept my eyes half open. Where were we? What strange power carried us on? I felt-or rather fancied I felt-the machine sinking down to the lowest beds of the sea. Dreadful nightmares beset me; I saw in these mysterious asylums a world of unknown animals, amongst which this submarine boat seemed to be of the same kind, living, moving, and formidable as they. Then my brain grew calmer, my imagination wandered into vague unconsciousness, and I soon fell into a deep sleep.

И оба мои спутника растянулись на циновках, разостланных на полу кабины, и мгновенно заснули. Но для меня не так просто было отдаться властной потребности сна. Тысячи мыслей волновали мозг, тысячи неразрешенных вопросов вставали передо мною, тысячи образов не давали мне сомкнуть веки! Где мы? Какая неуемная сила увлекала нас? Я чувствовал, -вернее, мне казалось, что чувствую, - как судно погружается в самые глубинные слои моря. Меня мучили кошмары. Из таинственных морских пучин возникали целые сонмища неведомых животных, казалось, однородных с этим подводным кораблем, столь же жизнедеятельным, подвижным, грозным, как они!.. Понемногу мозговое возбуждение улеглось, видения растаяли в дымке дремоты, и я забылся вскоре тяжелым сном.

CHAPTER IX NED LAND'S TEMPERS

9. НЕД ЛЕНД В ЯРОСТИ

How long we slept I do not know; but our sleep must have lasted long, for it rested us completely from our fatigues. I woke first. My companions had not moved, and were still stretched in their corner.

Не знаю, долго ли мы спали; вероятно, долго, потому что я чувствовал себя вполне отдохнувшим. Проснулся я раньше всех. Мои спутники мирно почивали, растянувшись в углу.

Hardly roused from my somewhat hard couch, I felt my brain freed, my mind clear. I then began an attentive examination of our cell. Nothing was changed inside. The prison was still a prison-the prisoners, prisoners. However, the steward, during our sleep, had cleared the table. I breathed with difficulty. The heavy air seemed to oppress my lungs. Although the cell was large, we had evidently consumed a great part of the oxygen that it contained. Indeed, each man consumes, in one hour, the oxygen contained in more than 176 pints of air, and this air, charged (as then) with a nearly equal quantity of carbonic acid, becomes unbreathable.

Голова у меня была свежая, мысли ясные. Поднявшись со своего изрядно жесткого ложа, я снова стал внимательно исследовать наш каземат. Никаких превращений тут не произошло. Темница оставалась темницей, а пленники пленниками! Только убраны были приборы со стола. Ничто не предвещало скорого изменения нашей участи; и в тревоге я спрашивал себя: неужели обречены мы, невесть какое время, жить в этой клетке? Невеселая будущность рисовалась еще в более мрачных красках, потому что мне стало не хватать воздуха. Я почувствовал какое-то стеснение в груди, хотя вчерашние кошмары больше не повторялись. Дыхание становилось все затрудненнее. От духоты я буквально задыхался. Хотя наша камера была достаточно просторна, мы, видимо, поглотили большую часть кислорода, содержащегося в воздухе. Известно, что человек расходует в час такое количество, кислорода, какое содержится в ста литрах воздуха. Поэтому воздух, насыщенный почти таким же количеством выдыхаемой углекислоты, становится негодным для дыхания.

It became necessary to renew the atmosphere of our prison, and no doubt the whole in the submarine boat. That gave rise to a question in my mind. How would the commander of this floating dwelling-place proceed? Would he obtain air by chemical means, in getting by heat the oxygen contained in chlorate of potash, and in absorbing carbonic acid by caustic potash? Or-a more convenient, economical, and consequently more probable alternative-would he be satisfied to rise and take breath at the surface of the water, like a whale, and so renew for twenty-four hours the atmospheric provision?

Короче говоря, необходимо было освежить атмосферу в нашей камере и, само собою, во всем подводном корабле. Но тут у меня возник вопрос. Как поступает в таком случае командир подводного судна? Не получает ли он кислород химическим способом: путем прокаливания бертолетовой соли с одновременным поглощением углекислого газа воздуха хлористым калием? Но ведь запасы химических веществ истощаются, их приходится возобновлять и, стало быть, поддерживать сношения с Землей? Возможно, он довольствуется сжатым воздухом, нагнетенным в особые резервуары, который расходуется по мере надобности?

In fact, I was already obliged to increase my respirations to eke out of this cell the little oxygen it contained, when suddenly I was refreshed by a current of pure air, and perfumed with saline emanations. It was an invigorating sea breeze, charged with iodine. I opened my mouth wide, and my lungs saturated themselves with fresh particles.

Все может статься! Не действует ли он более простым, более экономическим, а значит, и более вероятным способом? Не поднимается ли он на поверхность океана подобно киту, подышать свежим воздухом?

At the same time I felt the boat rolling. The iron-plated monster had evidently just risen to the surface of the ocean to breathe, after the fashion of whales. I found out from that the mode of ventilating the boat.

Но каким бы способом он ни действовал, по-моему, пришло время применить его без промедления!

When I had inhaled this air freely, I sought the conduit pipe, which conveyed to us the beneficial whiff, and I was not long in finding it. Above the door was a ventilator, through which volumes of fresh air renewed the impoverished atmosphere of the cell.

Я старался дышать чаще, вбирая в себя остатки кислорода, которые еще сохранились в душном помещении. И вдруг на меня пахнуло морем: струя чистого, насыщенного морскими запахами воздуха ворвалась в наш каземат. Животворного, напоенного йодистыми веществами, морского воздуха! Широко раскрыв рот, я вдохнул с жадностью его чудодейственную струю! И буквально в ту же минуту почувствовал легкий толчок и затем нерезкую бортовую качку, впрочем довольно ощутимую. Судно, это стальное чудовище, всплывало на поверхность вод подышать, на манер кита, свежим воздухом! Итак, способ вентилирования судна был установлен.

I was making my observations, when Ned and Conseil awoke almost at the same time, under the influence of this reviving air. They rubbed their eyes, stretched themselves, and were on their feet in an instant.

Надышавшись полной грудью, я стал искать вентиляционное отверстие, так сказать, "воздухопровод", через который поступал живительный ток. Я скоро нашел его. Над дверью находилась отдушина, через которую врывалась струя чистого воздуха, освежавшая камеру. Как только пахнуло свежестью, проснулись Нед и Консель. Точно по команде, протерев глаза, потянувшись, они оба вскочили на ноги.

"Did master sleep well?" asked Conseil, with his usual politeness.

- Как почивалось господину профессору? - учтиво спросил Консель.

"Very well, my brave boy. And you, Mr. Land?"

- Превосходно, мой друг, - отвечал я. - А вам, мистер Нед Ленд?

"Soundly, Professor. But, I don't know if I am right or not, there seems to be a sea breeze!"

- Спал мертвым сном, господин профессор. Если не ошибаюсь, повеяло морским ветерком?

A seaman could not be mistaken, and I told the Canadian all that had passed during his sleep.

Моряк не мог ошибиться, и я рассказал гарпунеру о том, что произошло, пока они спали.

"Good!" said he. "That accounts for those roarings we heard, when the supposed narwhal sighted the Abraham Lincoln."

- Тэк-с! - сказал он. - Теперь понятно, что это был за свист, который мы слышали, когда мнимый нарвал шнырял в виду "Авраама Линкольна"!

"Quite so, Master Land; it was taking breath."

- Совершенно верно, мистер Ленд! До нас доносилось его свистящее дыхание.

"Only, Mr. Aronnax, I have no idea what o'clock it is, unless it is dinner-time."

- А скажите на милость, господин Аронакс, который теперь час? Я никак не могу сообразить, не обеденный ли?

"Dinner-time! my good fellow? Say rather breakfast-time, for we certainly have begun another day."

- Обеденный час, мой уважаемый гарпунер? Вы, верно, хотите сказать, что время завтракать? Мы наверное проспали весь вчерашний день, до самого нынешнего утра!

"So," said Conseil, "we have slept twenty-four hours?"

- Выходит, что мы проспали целые сутки! -вскричал Консель.

"That is my opinion."

- Так мне кажется, - отвечал я.

"I will not contradict you," replied Ned Land. "But, dinner or breakfast, the steward will be welcome, whichever he brings."

- Не стану спорить с вами, господин профессор, -сказал Нед Ленд. - По мне, все равно, что обед, что завтрак! Лишь бы стюард надоумился подать нам и то и другое! - И то и другое! - повторил Консель. - Правильно! - поддержал его канадец. - Мы имеем право и на то и на другое! А что меня касается, я окажу честь и завтраку и обеду. - Ну, что ж, Нед, приходится запастись терпением, - сказал я. - Наши неведомые хозяева, очевидно, не имеют намерения уморить нас с голоду. Иначе им не было бы смысла кормить нас вчера обедом. - А что, если они вздумали откармливать нас на убой? - сказал Нед. -Едва ли! - ответил я. - Не в руки же людоедов мы попали! - Один раз полакомиться не в счет, -серьезно сказал канадец. - Кто знает, может быть, эти люди давненько не пробовали свежего мяса. А трое здоровых, хорошо упитанных особ, как господин профессор, его слуга и я... -Выбросьте вздорные мысли из головы, мистер Ленд, - отвечал я гарпунеру. - И главное, не вздумайте разговаривать в таком духе с нашими хозяевами, вы этим только ухудшите наше положение. - Баста! - сказал гарпунер. - Я голоден, как тысяча чертей, и будь то обед или ужин, а нам его не подают!

"Master Land, we must conform to the rules on board, and I suppose our appetites are in advance of the dinner hour."

- Мистер Ленд, - заметил я, - на корабле следует подчиняться установленному распорядку, а я подозреваю, что сигналы наших желудков опережают звонок кока! - Что ж, переведем стрелки наших часов, - сказал невозмутимый Консель.

"That is just like you, friend Conseil," said Ned, impatiently. "You are never out of temper, always calm; you would return thanks before grace, and die of hunger rather than complain!"

- Узнаю вас, друг Консель! - вскричал нетерпеливый канадец. - У вас желчь даром не разливается, вы бережете свои нервы! Завидное спокойствие! Вы способны, не покушав,

произнести благодарствие! Вы скорее умрете с голоду, чем станете жаловаться! - А что толку в жалобах? - спросил Консель. - Что толку? Пожалуешься, и все как-то легче! Ну, а ежели эти пираты, - я говорю пираты из уважения к господину профессору, потому что он запрещает мне называть их людоедами, - ежели эти пираты воображают, что я позволю держать себя в клетке, где я задыхаюсь, и что дело обойдется без крепких слов, на которые я горазд во гневе, так они ошибаются! Послушайте, господин Аронакс, скажите откровенно, как вы думаете, долго еще протомят нас в этом железном ящике? -

Откровенно говоря, я знаю об этом не больше вашего, мой друг! - Ну, все-таки, как вы

полагаете? - Я полагаю, что случай позволил нам приоткрыть важную тайну. И если экипаж подводного судна заинтересован в сохранении этой тайны и если тайна для них дороже, чем жизнь трех человек, то, я думаю, мы в большой опасности. В противном случае чудовище, поглотившее нас, при первой же возможности вернет нас в общество нам подобных. - Или зачислит нас в судовую команду, - сказал Консель, - и будет держать... - До тех пор, -

закончил Нед Ленд, - пока какой-нибудь фрегат, более быстроходный или более удачливый, чем "Авраам Линкольн", не захватит это разбойничье гнездо и не вздернет весь экипаж и нас вместе с ним на реи. - Весьма резонно, мистер Ленд, -заметил я. - Но, как мне известно, никто еще не делал нам каких-либо предложений. Поэтому бесполезно строить планы на будущее. Повторяю, нужно выждать время, нужно действовать в соответствии с обстоятельствами; и не нужно ничего делать, раз делать нечего! - Напротив, господин профессор, - ответил гарпунер, не желавший сдаваться, - нужно что-то делать! -Но что же именно, мистер Ленд? - Бежать!

- Бежать из "земной" тюрьмы и то довольно трудно, но бежать из подводной тюрьмы и вовсе, по-моему, немыслимо. - Ну-с, друг Ленд, -

обратился к нему Консель, - что вы скажете в ответ на замечание господина профессора? Я не поверю, чтобы американец полез в карман за словом! Гарпунер, явно смущенный, молчал. Побег в тех условиях, в которые поставил нас случай, был совершенно невозможен. Но недаром канадец наполовину француз, и Нед Ленд доказал это своим ответом. - Стало быть, господин

Аронакс, - сказал он после короткого раздумья, -вы не догадываетесь, что должен делать человек, если он не может вырваться из тюрьмы? - Не

догадываюсь, мой друг! - А очень просто! Он

устраивается там по-хозяйски. - Еще бы! -

сказал Консель. - Куда приятнее обосноваться внутри плавучей тюрьмы, чем оказаться вне ее стен! - Но прежде нужно вышвырнуть вон

всех тюремщиков, ключарей, стражников! -

прибавил Нед Ленд. - Полноте, Нед! Неужели вы серьезно думаете взять в свои руки судно?

- Вполне серьезно, - отвечал гарпунер. -

Пустая затея! - Почему же, сударь? Разве не может представиться удобный случай? А раз так, я не вижу причины им не воспользоваться. Ежели на этом поплавке не больше двадцати человек экипажа, неужто они заставят отступить двух французов и одного канадца! Разумнее было обойти молчанием фантазерство гарпунера и не вступать с ним в спор. Поэтому я ограничился дипломатической оговоркой. - При случае,

мистер Ленд, мы вернемся к этой теме, - сказал я.

- Но прошу вас запастись терпением. Тут надо действовать осторожно, а вы своей вспыльчивостью только все дело испортите! Обещайте мне считаться с нашим положением и не впадать в гнев. - Обещаю, господин

профессор, - отвечал Нед Ленд мало утешительным тоном. - В рот воды наберу, не изменю себе ни единым движением, пусть даже не будут кормить, как нам того хотелось бы! -Вы дали слово, Нед, - сказал я канадцу. Разговор на этом кончился, и каждый из нас углубился в свои мысли.

Time was getting on, and we were fearfully hungry; and this time the steward did not appear. It was rather too long to leave us, if they really had good intentions towards us. Ned Land, tormented by the cravings of hunger, got still more angry; and, notwithstanding his promise, I dreaded an explosion when he found himself with one of the crew.

Должен сознаться, что вопреки гарпунеру, исполненному радужных надежд, я не питал никаких иллюзий. Я не верил в счастливый исход, на который уповал Нед Ленд. Судя по тому, как искусно маневрировал подводный корабль, на борту должен был находиться солидный экипаж; и, стало быть, вступив в борьбу, мы столкнулись бы с сильным противником. Притом, чтобы действовать, нужно быть свободными, а мы сидели взаперти! Я не представлял себе, каким путем можно бежать из этого стального каземата с герметическими затворами. И если командир хранит в тайне существование своего подводного корабля, - что было вполне вероятно, - он не позволит нам разгуливать на борту судна. Как он обойдется с нами? Обречет ли на смерть, или высадит когда-нибудь на необитаемый остров? Мы были в его власти. Все мои домыслы, как мне казалось, были равно близки к истине, и нужно быть Недом Лендом, чтобы надеяться завоевать себе свободу. Впрочем, зная склонность канадца к навязчивым идеям, я понимал, что чем больше он будет раздумывать, тем больше будет ожесточаться. Я уже чувствовал, что проклятия застревают в его глотке, что в его движениях сказывается едва сдерживаемая ярость. Он вскакивал, метался, как дикий зверь в клетке, колотил об стену и ногой и кулаками. Время шло, голод давал себя знать, а стюард не показывался. Нашим хозяевам, если у них действительно были в отношении нас добрые намерения, не следовало так надолго оставлять без внимания потерпевших кораблекрушение! Неда Ленда от голода

мучили спазмы в желудке, и он все больше выходил из себя; я начинал уже опасаться с его стороны, несмотря на данное им слово, вспышки гнева при появлении кого-нибудь из команды судна.

For two hours more Ned Land's temper increased; he cried, he shouted, but in vain. The walls were deaf. There was no sound to be heard in the boat; all was still as death. It did not move, for I should have felt the trembling motion of the hull under the influence of the screw. Plunged in the depths of the waters, it belonged no longer to earth: this silence was dreadful.

Прошло еще два часа. Гнев Неда Ленда все нарастал. Канадец звал, кричал, но тщетно. Глухи были железные стены. Не слышно было ни малейшего шума на судне, как будто все там умерло. Не чувствовалось легкого дрожания корпуса при вращении винта. Судно, несомненно, стояло на месте. Погрузившись в морские пучины, оно не принадлежало более земле. Безмолвие это было ужасно. Мы были покинуты, заперты в стенах каземата. Я страшился подумать о том, как долго может продлиться наше заключение. Проблеск надежды, вспыхнувший было при свидании с капитаном, понемногу угас. Ласковый взгляд этого человека, печать великодушия на его лице, благородство осанки - все изгладилось в моей памяти. Я представлял себе этого таинственного незнакомца таким, каким он, верно, и был: неумолимым, жестокосердным. Он, видимо, поставил себя выше человечности, стал недоступен чувству жалости, сделался непримиримым врагом себе подобных, которым он поклялся в вечной ненависти! Но неужели этот человек даст нам погибнуть в стенах тесной темницы?

I felt terrified, Conseil was calm, Ned Land roared.

Оставит нас во власти страшных мучений, на которые обрекает жестокий голод? Ужасная мысль овладела моим сознанием, а воображение сгущало краски. Отчаяние овладело мною. Консель был спокоен. Нед Ленд неистовствовал.

Just then a noise was heard outside. Steps sounded on the metal flags. The locks were turned, the door opened, and the steward appeared.

Вдруг снаружи послышался шум. Чьи-то шаги гулко отдавались в металлических плитах. Засовы взвизгнули, дверь отворилась, вошел стюард.

Before I could rush forward to stop him, the Canadian had thrown him down, and held him by the throat. The steward was choking under the grip of his powerful hand.

Прежде чем я успел сделать движение, чтобы удержать канадца, он ринулся на беднягу, повалил его на пол, схватил за горло. Стюард задыхался в его могучих руках.

Conseil was already trying to unclasp the harpooner's hand from his half-suffocated victim, and I was going to fly to the rescue, when suddenly I was nailed to the spot by hearing these words in French:

Консель пытался было вырвать из рук гарпунера его жертву, а я уже готов был помочь ему - и вдруг так и замер на месте при словах, сказанных по-французски:

"Be quiet, Master Land; and you, Professor, will you be so good as to listen to me?"

- Успокойтесь, мистер Ленд, и вы, господин профессор! Извольте выслушать меня!

CHAPTER X THE MAN OF THE SEAS

10. ОБИТАТЕЛЬ МОРЕЙ

It was the commander of the vessel who thus spoke.

Это был капитан корабля.

At these words, Ned Land rose suddenly. The steward, nearly strangled, tottered out on a sign from his master. But such was the power of the commander on board, that not a gesture betrayed the resentment which this man must have felt towards the Canadian. Conseil interested in spite of himself, I stupefied, awaited in silence the result of this scene.

Нед Ленд живо вскочил на ноги. Стюард, чуть не задушенный, тотчас же, по знаку своего начальника, пошатываясь, вышел из каюты; и власть командира была такова, что этот человек ни единым жестом не выказал своей злобы против канадца. Консель, и тот, казалось, несколько опешил от неожиданности. И все втроем мы молча ожидали развязки этой сцены.

The commander, leaning against the corner of a table with his arms folded, scanned us with profound attention. Did he hesitate to speak? Did he regret the words which he had just spoken in French? One might almost think so.

Капитан, прислонившись к столу, скрестив руки на груди, внимательно смотрел на нас. Колебался ли он вступить с нами в сношения? Жалел ли, что у него вырвалось несколько французских фраз? Вполне возможно.

After some moments of silence, which not one of us dreamed of breaking, "Gentlemen," said he, in a calm and penetrating voice, "I speak French, English, German, and Latin equally well. I could, therefore, have answered you at our first interview, but I wished to know you first, then to reflect. The story told by each one, entirely agreeing in the main points, convinced me of your identity. I know now that chance has brought before me M. Pierre Aronnax, Professor of Natural History at the Museum of Paris, entrusted with a scientific mission abroad, Conseil, his servant, and Ned Land, of Canadian origin, harpooner on board the frigate Abraham Lincoln of the navy of the United States of America."

Несколько секунд длилось молчание, и никто из нас не решался его нарушить. - Господа, -сказал, наконец, капитан спокойным и проникновенным голосом, - я свободно владею французским, английским, немецким и латинским языками. Я мог бы сразу же объясниться с вами, но я хотел сперва понаблюдать за вами и затем решить, как мне к вам отнестись. Все, что вы рассказали о себе, и вместе и порознь, вполне совпадало; и я убедился, что вы действительно те самые лица, за которых вы себя выдаете. Я знаю теперь, что случай свел меня с господином Пьером Аронаксом, профессором естественной истории в Парижском музее, командированным за границу с научной миссией; я знаю, что спутники господина профессора - его слуга Консель и канадец Нед Ленд, гарпунер с фрегата "Авраам Линкольн", входящего в состав военно-морского флота Соединенных Штатов Америки.

I bowed assent. It was not a question that the commander put to me. Therefore there was no answer to be made. This man expressed himself with perfect ease, without any accent. His sentences were well turned, his words clear, and his fluency of speech remarkable. Yet, I did not recognise in him a fellow-countryman.

Я поклонился в знак согласия. Капитан не обращался ко мне с вопросом. Стало быть, ответа не требовалось. Он изъяснялся по-французски совершенно свободно. Произношение его было безукоризненно, слова точны, манера говорить обаятельна.

He continued the conversation in these terms:

Затем он сказал:

"You have doubtless thought, sir, that I have delayed long in paying you this second visit. The reason is that, your identity recognised, I wished to weigh maturely what part to act towards you. I have hesitated much. Most annoying circumstances have brought you into the presence of a man who has broken all the ties of humanity. You have come to trouble my existence."

- Вы, несомненно, сочли, что наша вторичная встреча могла бы состояться несколько раньше. Но я стал в тупик, узнав, кто вы такой, сударь! Я долго не мог принять решения. Досадные обстоятельства свели вас с человеком, который порвал с человечеством! Вы смутили мой покой...

"Unintentionally!" said I.

- Поневоле, - сказал я.

"Unintentionally?" replied the stranger, raising his voice a little. "Was it unintentionally that the Abraham Lincoln pursued me all over the seas? Was it unintentionally that you took passage in this frigate? Was it unintentionally that your cannon-balls rebounded off the plating of my vessel? Was it unintentionally that Mr. Ned Land struck me with his harpoon?"

- Поневоле? - повторил неизвестный, несколько возвысив голос. - Неужто "Авраам Линкольн" поневоле охотился за мной во всех морях? Неужто вы поневоле пустились в плавание на борту этого фрегата? Неужто ваши снаряды поневоле попадали в корпус моего судна? Неужто мистер Нед Ленд поневоле метнул в меня острогой?

I detected a restrained irritation in these words. But to these recriminations I had a very natural answer to make, and I made it.

Сдержанное раздражение чувствовалось в словах капитана. Но на все его упреки у меня был совершенно естественный ответ.

"Sir," said I, "no doubt you are ignorant of the discussions which have taken place concerning you in America and Europe. You do not know that divers accidents, caused by collisions with your submarine machine, have excited public feeling in the two continents. I omit the theories without number by which it was sought to explain that of which you alone possess the secret. But you must understand that, in pursuing you over the high seas of the Pacific, the Abraham Lincoln believed itself to be chasing some powerful sea-monster, of which it was necessary to rid the ocean at any price."

- Сударь, - сказал я, - до вас, конечно, не доносились слухи, которые ходили в Америке и Европе в связи с вашим судном. Вы не знаете, какой отклик в общественном мнении обоих материков получили несчастные случаи при столкновении военных кораблей с вашим подводным судном! Я не стану утомлять ваше внимание перечислением всех предположений, которыми пытались объяснить необъяснимое явление, составлявшее вашу тайну. Но знайте, что, преследуя вас до самых отдаленных морей Тихого океана, "Авраам Линкольн" считал, что он охотится за каким-то морским чудовищем, истребить которое он обязан во что бы то ни стало!

A half-smile curled the lips of the commander: then, in a calmer tone:

Легкая усмешка тронула губы капитана.

"M. Aronnax," he replied, "dare you affirm that your frigate would not as soon have pursued and cannonaded a submarine boat as a monster?"

- Г осподин Аронакс, - сказал он более спокойным тоном, - возьмете ли вы на себя смелость утверждать, что ваш фрегат не стал бы преследовать и обстреливать подводное судно с такой же энергией, как преследовал морское чудовище?

This question embarrassed me, for certainly Captain Farragut might not have hesitated. He might have thought it his duty to destroy a contrivance of this kind, as he would a gigantic narwhal.

Вопрос капитана смутил меня. Я знал, что командир фрегата, капитан Фарагут, конечно, не стал бы раздумывать. Он счел бы своим долгом уничтожить подводное судно так же, как и чудовищного нарвала.

"You understand then, sir," continued the stranger, "that I have the right to treat you as enemies?"

- Итак, вы должны согласиться, сударь, -продолжал неизвестный, - что я имею право отнестись к вам, как к моим врагам.

I answered nothing, purposely. For what good would it be to discuss such a proposition, when force could destroy the best arguments?

Я опять ничего не ответил, и по той же причине.

"I have hesitated some time," continued the commander; "nothing obliged me to show you hospitality. If I chose to separate myself from you, I should have no interest in seeing you again; I could place you upon the deck of this vessel which has served you as a refuge, I could sink beneath the waters, and forget that you had ever existed. Would not that be my right?"

- Я долго колебался, - говорил капитан. - Ничто не обязывало меня оказывать вам гостеприимство. У меня не было бы сейчас причины встречаться с вами, если б я решил избавиться от вас. Я мог бы, высадив вас на палубу моего судна, послужившего вам убежищем, опуститься в морские глубины и забыть о вашем существовании! Разве я был не вправе так поступить?

"It might be the right of a savage," I answered, "but not that of a civilised man."

- Дикарь был бы вправе поступить так, но не цивилизованный человек! - отвечал я.

"Professor," replied the commander, quickly, "I am not what you call a civilised man! I have done with society entirely, for reasons which I alone have the right of appreciating. I do not, therefore, obey its laws, and I desire you never to allude to them before me again!"

- Господин профессор, - возразил с живостью капитан, - я вовсе не из тех людей, которых вы именуете цивилизованными! Я порвал всякие связи с обществом! На то у меня были веские причины. А насколько причины были основательны, судить могу лишь я один! Я не повинуюсь законам этого самого общества и прошу вас никогда на них не ссылаться!

This was said plainly. A flash of anger and disdain kindled in the eyes of the Unknown, and I had a glimpse of a terrible past in the life of this man. Not only had he put himself beyond the pale of human laws, but he had made himself independent of them, free in the strictest acceptation of the word, quite beyond their reach! Who then would dare to pursue him at the bottom of the sea, when, on its surface, he defied all attempts made against him?

Все было сказано. Гневен и презрителен был взгляд неизвестного. И у меня мелькнула мысль, что в прошлом этого человека скрыта страшная тайна.

What vessel could resist the shock of his submarine monitor? What cuirass, however thick, could withstand the blows of his spur? No man could demand from him an account of his actions; God, if he believed in one-his conscience, if he had one-were the sole judges to whom he was answerable.

Недаром он поставил себя вне общественных законов, недаром ушел за пределы досягаемости, обретя независимость и свободу в полном значении этого слова! Кто отважится преследовать его в морских пучинах, если и на поверхности океана он пресекал всякую попытку вступить с ним в бой? Какое судно устоит против этого подводного монитора? Какая броня выдержит удар его тарана? Никто из людей не мог потребовать у него отчета в его действиях! Бог, если он верил в него, совесть, если он еще не потерял ее, были его единственными судьями.

These reflections crossed my mind rapidly, whilst the stranger personage was silent, absorbed, and as if wrapped up in himself. I regarded him with fear mingled with interest, as, doubtless, OEdiphus regarded the Sphinx.

Все эти мысли промелькнули в моей голове, пока этот загадочный человек, весь уйдя в себя, хранил молчание. Я глядел на него с ужасом и любопытством; так, верно, Эдип глядел на сфинкса!

After rather a long silence, the commander resumed the conversation.

Капитан прервал, наконец, томительное молчание.

"I have hesitated," said he, "but I have thought that my interest might be reconciled with that pity to which every human being has a right. You will remain on board my vessel, since fate has cast you there. You will be free; and, in exchange for this liberty, I shall only impose one single condition. Your word of honour to submit to it will suffice."

- Итак, я колебался, - сказал он. - Но, подумав, решил, что свои интересы можно в конце концов совместить с чувством сострадания, на которое имеет право всякое живое существо. Вы останетесь на борту моего корабля, раз судьба забросила вас сюда. Я предоставлю вам свободу, впрочем, весьма относительную; но взамен вы должны выполнить одно условие. Вашего обещания сдержать свое слово вполне для меня довольно.

"Speak, sir," I answered. "I suppose this condition is one which a man of honour may accept?"

- Я слушаю, сударь, - ответил я. - Надеюсь, что порядочному человеку не составит труда принять ваше условие!

"Yes, sir; it is this: It is possible that certain events, unforeseen, may oblige me to consign you to your cabins for some hours or some days, as the case may be. As I desire never to use violence, I expect from you, more than all the others, a passive obedience. In thus acting, I take all the responsibility: I acquit you entirely, for I make it an impossibility for you to see what ought not to be seen. Do you accept this condition?"

- Само собою разумеется! Так вот: возможно, что некоторые непредвиденные обстоятельства когда-нибудь вынудят меня удалить вас на несколько часов или дней в ваши каюты без права выходить оттуда. Не желая прибегать к насилию, я заранее хочу заручиться вашим обещанием беспрекословно повиноваться мне в подобных случаях. Таким образом я снимаю с вас всякую ответственность за все, что может произойти. Вы будете лишены возможности быть свидетелями событий, в которых вам не положено принимать участие. Ну-с, принимаете мое условие?

Then things took place on board which, to say the least, were singular, and which ought not to be seen by people who were not placed beyond the pale of social laws. Amongst the surprises which the future was preparing for me, this might not be the least.

Стало быть, на борту подводного корабля вершатся дела, о которых вовсе не следует знать людям, не поставившим себя вне общественных законов! Из всех нечаянностей, которые готовило мне будущее, последняя нечаянность была не из самых малых!

"We accept," I answered; "only I will ask your permission, sir, to address one question to you-one only."

- Принимаем, - отвечал я. - Но позвольте, сударь, обратиться к вам с вопросом?

"Speak, sir."

- Пожалуйста.

"You said that we should be free on board."

- Вы сказали, что мы будем пользоваться свободой на борту вашего судна?

"Entirely."

- Полной свободой.

"I ask you, then, what you mean by this liberty?"

- Я желал бы знать, что вы разумеете под этой свободой?

"Just the liberty to go, to come, to see, to observe even all that passes here save under rare circumstances-the liberty, in short, which we enjoy ourselves, my companions and I."

- Вы можете свободно передвигаться в пределах судна, осматривать его, наблюдать жизнь на борту, - за исключением редких случаев, - короче говоря, пользоваться свободой наравне со мной и моими товарищами.

It was evident that we did not understand one another.

Видимо, мы говорили на разных языках.

"Pardon me, sir," I resumed, "but this liberty is only what every prisoner has of pacing his prison. It cannot suffice us."

- Извините, сударь, но это свобода узника в стенах темницы! Мы не можем этим удовольствоваться.

"It must suffice you, however."

- Приходится удовольствоваться.

"What! we must renounce for ever seeing our country, our friends, our relations again?"

- Как! Мы должны отбросить всякую надежду увидеть родину, друзей, семью?

"Yes, sir. But to renounce that unendurable worldly yoke which men believe to be liberty is not perhaps so painful as you think."

- Да! И вместе с тем сбросить с себя тяжкое земное иго, что люди называют свободой! Уж не так это тягостно, как вы думаете!

"Well," exclaimed Ned Land, "never will I give my word of honour not to try to escape."

- Что касается меня, - вскричал Нед Ленд, - я никогда не дам слово отказаться от мысли бежать отсюда!

"I did not ask you for your word of honour, Master Land," answered the commander, coldly.

- Я и не прошу вашего слова, мистер Ленд, -холодно отвечал капитан.

"Sir," I replied, beginning to get angry in spite of my self, "you abuse your situation towards us; it is cruelty."

- Сударь, - вскричал я, не владея собою, - вы злоупотребляете своей властью! Это бесчеловечно!

"No, sir, it is clemency. You are my prisoners of war. I keep you, when I could, by a word, plunge you into the depths of the ocean. You attacked me. You came to surprise a secret which no man in the world must penetrate-the secret of my whole existence. And you think that I am going to send you back to that world which must know me no more? Never! In retaining you, it is not you whom I guard-it is myself."

- Напротив, великодушно! Вы взяты в плен на поле битвы! Одно мое слово, и вас сбросили бы в пучины океана! А я сохранил вам жизнь. Вы напали на меня! Вы овладели тайной, в которую не должен был проникнуть ни один человек в мире, - тайной моего бытия! И вы воображаете, что я позволю вам вернуться на землю, для которой я умер! Да никогда! Я буду держать вас на борту ради собственной безопасности!

These words indicated a resolution taken on the part of the commander, against which no arguments would prevail.

По-видимому, капитан принял решение, против которого бессильны были всякие доводы.

"So, sir," I rejoined, "you give us simply the choice between life and death?"

- Совершенно очевидно, сударь, - сказал я, - что вы попросту предоставляете нам выбор между жизнью и смертью?

"Simply."

- Совершенно очевидно.

"My friends," said I, "to a question thus put, there is nothing to answer. But no word of honour binds us to the master of this vessel."

- Друзья мои, - сказал я, обращаясь к своим спутникам, - дело обстоит так, что спорить бесполезно. Но мы не дадим никакого обещания, которое связало бы нас с хозяином этого судна.

"None, sir," answered the Unknown.

- Никакого, - сказал неизвестный.

Then, in a gentler tone, he continued:

И более мягким тоном он прибавил:

"Now, permit me to finish what I have to say to you. I know you, M. Aronnax. You and your companions will not, perhaps, have so much to complain of in the chance which has bound you to my fate. You will find amongst the books which are my favourite study the work which you have published on 'the depths of the sea.' I have often read it. You have carried out your work as far as terrestrial science permitted you. But you do not know all-you have not seen all. Let me tell you then, Professor, that you will not regret the time passed on board my vessel. You are going to visit the land of marvels."

- Позвольте мне закончить наш разговор. Я знаю вас, господин Аронакс. Если не ваши спутники, то, может быть, вы лично не посетуете на случай, связавший наши судьбы. Между моими любимыми книгами вы найдете и свой труд, посвященный изучению морских глубин. Я часто перечитываю вашу книгу. Вы двинули науку океанографии так далеко, как только это возможно для жителя земли. Позвольте уверить вас, господин профессор, что вы не пожалеете о времени, проведенном на борту моего корабля. Вы совершите путешествие в страну чудес! Смена впечатлений взволнует ваше воображение. Вы постоянно будете находиться в восторженном состоянии. Вы не устанете изумляться виденным. Жизнь подводного мира непрерывно будет развертываться перед вашими глазами, не пресыщая ваш взор! Я готовлюсь предпринять вновь подводное путешествие вокруг света - как знать, не последнее ли? Я хочу еще раз окинуть взглядом все, что мною изучено в морских глубинах, не однажды мною исследованных! Вы будете участником моих научных занятий. С нынешнего дня вы вступаете в новую стихию, вы увидите то, что скрыто от людских глаз, - я и мои товарищи, не идем в счет, - и наша планета раскроет перед вами свои сокровенные тайны!

These words of the commander had a great effect upon me. I cannot deny it. My weak point was touched; and I forgot, for a moment, that the contemplation of these sublime subjects was not worth the loss of liberty. Besides, I trusted to the future to decide this grave question. So I contented myself with saying:

Не скрою, речи капитана произвели на меня большое впечатление. Он тронул мою чувствительную струну, и я на мгновение забыл, что созерцание чудес подводного мира не искупит утраченной свободы. Но я утешил себя, положившись на будущее в решении столь важного вопроса. Поэтому я ограничился короткой репликой. - Сударь, - сказал я, - хотя вы и порвали с-человечеством, все же, надеюсь, вам не чужды человеческие чувства? Мы потерпели кораблекрушение. Вы великодушно приняли нас на борт своего судна. Мы никогда не забудем этого. Что касается меня, признаюсь, что если бы возможность служить науке могла ослабить вкус к свободе, то встреча с вами с избытком вознаградила бы меня за ее утрату. Я думал, что капитан протянет мне руку, чтобы скрепить наш договор. Но капитан руки не протянул. И я мысленно пожалел его. - Последний вопрос, - сказал я, заметив, что этот непостижимый человек готов уйти. - Слушаю вас, господин профессор.

"By what name ought I to address you?"

- Как прикажете именовать вас?

"Sir," replied the commander, "I am nothing to you but Captain Nemo; and you and your companions are nothing to me but the passengers of the Nautilus."

- Сударь, - отвечал капитан, - я для вас капитан Немо , а вы для меня, как и ваши спутники, только пассажиры "Наутилуса".

Captain Nemo called. A steward appeared. The captain gave him his orders in that strange language which I did not understand. Then, turning towards the Canadian and Conseil:

Капитан Немо позвал слугу и отдал ему приказание на том же неизвестном мне языке. Затем, обращаясь к канадцу и Конселю, он сказал:

"A repast awaits you in your cabin," said he. "Be so good as to follow this man.

- Завтрак вас ждет в вашей каюте. Потрудитесь следовать за этим человеком. - Не откажусь! -ответил гарпунер. И они вышли, наконец, из темницы, где пробыли взаперти более тридцати часов.

"And now, M. Aronnax, our breakfast is ready. Permit me to lead the way."

- А теперь, господин Аронакс, пойдемте и мы завтракать. Не угодно ли вам пожаловать за мною.

"I am at your service, Captain."

- Я в вашем распоряжении, капитан.

I followed Captain Nemo; and as soon as I had passed through the door, I found myself in a kind of passage lighted by electricity, similar to the waist of a ship. After we had proceeded a dozen yards, a second door opened before me.

И я пошел вслед за капитаном Немо. Переступив порог, мы очутились в освещенном электричеством узком проходе. Пройдя метров десять, мы через открытую дверь вошли в большую залу.

I then entered a dining-room, decorated and furnished in severe taste. High oaken sideboards, inlaid with ebony, stood at the two extremities of the room, and upon their shelves glittered china, porcelain, and glass of inestimable value. The plate on the table sparkled in the rays which the luminous ceiling shed around, while the light was tempered and softened by exquisite paintings.

Это была столовая, отделанная и меблированная в строгом вкусе. Высокие дубовые поставцы, инкрустированные черным деревом, стояли по обеим концам столовой, и на их полках с волнообразными краями сверкал дорогой фаянс, фарфор, хрусталь. Серебряная утварь отражала своей блестящей поверхностью свет, падавший сверху. Тонкая роспись потолка смягчала яркость освещения.

In the centre of the room was a table richly laid out. Captain Nemo indicated the place I was to occupy.

Посредине залы стоял богато сервированный стол. Капитан Немо жестом указал мне мое место. - Садитесь, - сказал он, - и кушайте! Вы, верно, умираете с голоду.

The breakfast consisted of a certain number of dishes, the contents of which were furnished by the sea alone; and I was ignorant of the nature and mode of preparation of some of them. I acknowledged that they were good, but they had a peculiar flavour, which I easily became accustomed to. These different aliments appeared to me to be rich in phosphorus, and I thought they must have a marine origin.

Завтрак состоял из нескольких блюд, приготовленных исключительно из продуктов, поставляемых морем; все же некоторые блюда вызывали во мне недоумение. Кушанья были очень аппетитные, но в них чувствовался какой-то привкус; впрочем, вскоре я перестал его ощущать. Все эти блюда содержали в себе, как мне показалось, много фосфора, и я решил, что все они морского происхождения.

Captain Nemo looked at me. I asked him no questions, but he guessed my thoughts, and answered of his own accord the questions which I was burning to address to him.

Капитан Немо искоса на меня поглядывал. Я ни о чем не спрашивал его, но он сам ответил мне на вопросы, которые вертелись у меня на языке.

"The greater part of these dishes are unknown to you," he said to me. "However, you may partake of them without fear. They are wholesome and nourishing. For a long time I have renounced the food of the earth, and I am never ill now. My crew, who are healthy, are fed on the same food."

- Большинство этих блюд вам незнакомо, - сказал он, - но кушайте их без боязни. Пища здоровая и питательная. Я давно отказался от мясных блюд и, как видите, чувствую себя неплохо. Мои матросы все, как на подбор, здоровяки, а мы одинаково питаемся.

"So," said I, "all these eatables are the produce of the sea?"

- Стало быть, - сказал я, - все эти кушанья изготовлены из продуктов, поставляемых морем?

"Yes, Professor, the sea supplies all my wants. Sometimes I cast my nets in tow, and I draw them in ready to break. Sometimes I hunt in the midst of this element, which appears to be inaccessible to man, and quarry the game which dwells in my submarine forests. My flocks, like those of Neptune's old shepherds, graze fearlessly in the immense prairies of the ocean. I have a vast property there, which I cultivate myself, and which is always sown by the hand of the Creator of all things."

- Да, господин профессор! Море удовлетворяет все мои нужды. Закинув сети, я получаю богатый улов. Опустившись в морские глубины, казалось, не доступные человеку, чтобы поохотиться в подводных лесах, я подстрелю водяную дичь. Мои стада, подобно стадам Нептуна, мирно пасутся на океанских пастбищах. Владения мои обширны, и рука создателя всего живого не оскудевает! Я поглядел на Немо с удивлением и сказал:

"I can understand perfectly, sir, that your nets furnish excellent fish for your table; I can understand also that you hunt aquatic game in your submarine forests; but I cannot understand at all how a particle of meat, no matter how small, can figure in your bill of fare."

- Я хорошо понимаю, сударь, что сети поставляют превосходную рыбу к вашему столу; я понимаю, хотя и не совсем ясно, что вы позволяете себе роскошь охотиться за водяной дичью в подводных лесах; но мне совершенно непонятно, откуда в меню появляется мясное блюдо, пусть в самом малом количестве? - Сударь, - отвечал капитан Немо, - я не питаюсь мясом земных животных. - Ну, а это что же такое? - спросил я, указывая на тарелку, на которой лежали кусочки говядины.

"This, which you believe to be meat, Professor, is nothing else than fillet of turtle. Here are also some dolphins' livers, which you take to be ragout of pork. My cook is a clever fellow, who excels in dressing these various products of the ocean. Taste all these dishes. Here is a preserve of sea-cucumber, which a Malay would declare to be unrivalled in the world; here is a cream, of which the milk has been furnished by the cetacea, and the sugar by the great fucus of the North Sea; and, lastly, permit me to offer you some preserve of anemones, which is equal to that of the most delicious fruits."

- То, что вы принимаете за говядину, господин профессор, всего лишь филейная часть морской черепахи. А вот жаркое из печени дельфина; вы легко приняли бы это блюдо за рагу из свинины! Мой повар мастерски консервирует дары океана. Отведайте всего понемногу. Вот консервы из морских кубышек; любой малаец нашел бы их несравненными на вкус! Вот крем, взбитый из сливок, которые поставляют нам киты; вот сахар, который добывается из гигантских фукусов Средиземного моря! И, наконец, позвольте вам предложить варенье из анемонов, не уступающих в сочности самым спелым плодам земли.

I tasted, more from curiosity than as a connoisseur, whilst Captain Nemo enchanted me with his extraordinary stories.

И я отведывал от каждого блюда не из жадности, а из любопытства. А капитан Немо тем временем чаровал меня, рассказывая баснословные вещи. - Море, господин Аронакс, - говорил он, - кормит меня. Щедроты его неистощимы. Море не только кормит меня, но и одевает. Ткань на вашем костюме соткана из биссуса некоторых двустворчатых моллюсков; окрашена она, по примеру древних, соком пурпурницы, а фиолетовый оттенок придан экстрактом аплизий Средиземного моря. Духи, что стоят на туалетном столике в вашей каюте, получены сухой перегонкой морских растений. Ваша постель из мягкой морской травы зостеры. Пером вам будет служить китовый ус, чернилами выделения желез каракатицы. Я живу дарами моря, и море в свое время возьмет обратно свои дары!

"You like the sea, Captain?"

- Вы любите море, капитан?

"Yes; I love it! The sea is everything. It covers seven tenths of the terrestrial globe. Its breath is pure and healthy. It is an immense desert, where man is never lonely, for he feels life stirring on all sides. The sea is only the embodiment of a supernatural and wonderful existence. It is nothing but love and emotion; it is the 'Living Infinite,' as one of your poets has said. In fact, Professor, Nature manifests herself in it by her three kingdoms-mineral, vegetable, and animal. The sea is the vast reservoir of Nature. The globe began with sea, so to speak; and who knows if it will not end with it? In it is supreme tranquillity. The sea does not belong to despots. Upon its surface men can still exercise unjust laws, fight, tear one another to pieces, and be carried away with terrestrial horrors. But at thirty feet below its level, their reign ceases, their influence is quenched, and their power disappears. Ah! sir, live-live in the bosom of the waters! There only is independence! There I recognise no masters! There I am free!"

- Да, я люблю море! Море - это все! Оно покрывает собою семь десятых земного шара. Дыхание его чисто, животворно. В его безбрежной пустыне человек не чувствует себя одиноким, ибо вокруг себя он ощущает биение жизни. В лоне морей обитают невиданные, диковинные существа. Море - это вечное движение и любовь, вечная жизнь, как сказал один из ваших поэтов. И в самом деле, господин профессор, водная среда представляет для развития жизни исключительные преимущества. Тут представлены все три царства природы: минералы, растения, животные. Животное царство широко представляют четыре группы зоофитов , три класса членистых, пять классов моллюсков, три класса позвоночных, млекопитающих, пресмыкающихся и неисчислимые легионы рыб, отряды животных, которых насчитывают свыше тринадцати тысяч видов, из коих только одна десятая обитает в пресных водах. Море - обширный резервуар природы. Если можно так выразиться, морем началась жизнь земного шара, морем и окончится! Тут высший покой! Море не подвластно деспотам. На поверхности морей они могут еще чинить беззакония, вести войны, убивать себе подобных. Но на глубине тридцати футов под водою они бессильны, тут их могущество кончается! Ах, сударь, оставайтесь тут, живите в лоне морей! Тут, единственно тут, настоящая независимость! Тут нет тиранов! Тут я свободен!

Captain Nemo suddenly became silent in the midst of this enthusiasm, by which he was quite carried away. For a few moments he paced up and down, much agitated. Then he became more calm, regained his accustomed coldness of expression, and turning towards me:

Капитан Немо вдруг умолк. Не изменил ли он своей обычной сдержанности? Не пожалел ли, что сказал лишнее? Несколько минут он в видимом волнении ходил по комнате. Понемногу нервы его успокоились, лицо приняло обычное холодное выражение. Наконец, он подошел ко мне.

"Now, Professor," said he, "if you wish to go over the Nautilus, I am at your service."

- А теперь, господин профессор, - сказал он, - если вы желаете осмотреть "Наутилус", я к вашим услугам.

Captain Nemo rose. I followed him. A double door, contrived at the back of the dining-room, opened, and I entered a room equal in dimensions to that which I had just quitted.

11. "НАУТИЛУС" Я последовал за капитаном Немо. Двойная дверь в глубине столовой распахнулась, и мы вошли в соседнюю комнату, столь же просторную.

It was a library. High pieces of furniture, of black violet ebony inlaid with brass, supported upon their wide shelves a great number of books uniformly bound. They followed the shape of the room, terminating at the lower part in huge divans, covered with brown leather, which were curved, to afford the greatest comfort. Light movable desks, made to slide in and out at will, allowed one to rest one's book while reading. In the centre stood an immense table, covered with pamphlets, amongst which were some newspapers, already of old date. The electric light flooded everything; it was shed from four unpolished globes half sunk in the volutes of the ceiling. I looked with real admiration at this room, so ingeniously fitted up, and I could scarcely believe my eyes.

Это была библиотека. В высоких шкафах из черного палисандрового дерева с бронзовыми инкрустациями на широких полках стояли рядами книги в одинаковых переплетах. Шкафы тянулись вдоль стен, занимая все пространство от пола до потолка. Несколько отступя от шкафов, шли сплошные широкие диваны, обитые коричневой кожей. Легкие передвижные подставки для книг расставлены были близ диванов. Посредине библиотеки стоял большой стол, заваленный журналами, среди которых я заметил несколько старых газет. С лепного потолка, завершая весь этот гармонический ансамбль, четыре полушария из матового стекла изливали электрический свет. С восхищением осматривал я этот покой, обставленный с таким вкусом, и глазам своим не верил.

"Captain Nemo," said I to my host, who had just thrown himself on one of the divans, "this is a library which would do honour to more than one of the continental palaces, and I am absolutely astounded when I consider that it can follow you to the bottom of the seas."

- Капитан Немо, - сказал я хозяину, расположившемуся на диване, - ваша библиотека сделала бы честь любому дворцу на континенте; и я диву даюсь при мысли, что такая сокровищница сопутствует вам в морские глубины!

"Where could one find greater solitude or silence, Professor?" replied Captain Nemo. "Did your study in the Museum afford you such perfect quiet?"

- А где же вы найдете столь благоприятные условия для работы, господин профессор? -ответил капитан Немо. - Тишина, полный покой. Разве в вашем кабинете в Парижском музее вы пользуетесь такими удобствами?

"No, sir; and I must confess that it is a very poor one after yours. You must have six or seven thousand volumes here."

- Разумеется, нет! И я должен признаться, что мой парижский кабинет беден в сравнении с вашим. У вас тут не менее шести-семи тысяч томов...

"Twelve thousand, M. Aronnax. These are the only ties which bind me to the earth. But I had done with the world on the day when my Nautilus plunged for the first time beneath the waters. That day I bought my last volumes, my last pamphlets, my last papers, and from that time I wish to think that men no longer think or write. These books, Professor, are at your service besides, and you can make use of them freely."

- Двенадцать тысяч, господин Аронакс. Книги -единственное, что связывает меня с землей. Свет перестал существовать для меня в тот день, когда "Наутилус" впервые погрузился в морские глубины. В тот день я в последний раз покупал книги, журналы, газеты. С того дня для меня человечество перестало мыслить, перестало творить. Моя библиотека к вашим услугам, господин профессор; вы можете располагать ею, как вам будет угодно.

I thanked Captain Nemo, and went up to the shelves of the library. Works on science, morals, and literature abounded in every language; but I did not see one single work on political economy; that subject appeared to be strictly proscribed. Strange to say, all these books were irregularly arranged, in whatever language they were written; and this medley proved that the Captain of the Nautilus must have read indiscriminately the books which he took up by chance.

Поблагодарив капитана Немо, я подошел к библиотечным полкам. Тут была собрана научная, философская, художественная литература на всех языках; но я не заметил ни одного сочинения по политической экономии; очевидно, политической экономии доступ на борт судна был строго воспрещен. Любопытная подробность - книги были расставлены в алфавитном порядке, независимо от того, на каком языке они написаны; видимо, капитан Немо свободно владел всеми языками. Среди книг я увидел произведения великих писателей и мыслителей древнего и нового мира - все то лучшее, что создано человеческим гением в области истории, поэзии, художественной прозы и науки, начиная с Гомера до Виктора Гюго, с Ксенофонта до Мишле, с Рабле до госпожи Санд. Но научные книги все же преобладали в этой библиотеке; книги по механике, баллистике, гидрографии, метеорологии, географии, зоологии и прочее чередовались с трудами по естественной истории, как я понял, главного предмета научных интересов капитана. Тут было полное собрание сочинений Гумбольдта, Араго, труды Фуко, Анри Сент Клер Девиля, Шасля, Мильн Эдвардса, Катрфажа, Тиндаля, Фарадея, Вертело, аббата Секки, Петерманна, капитана Мори, Агассиса, "Записки Академии наук", сборники различных географических обществ и прочее. И в этом почетном обществе находились две моих книги, которым, возможно, я был обязан относительно любезным приемом на борту "Наутилуса"! Книга Жозефа Бертрана "Основы астрономии" позволила мне сделать заключение: я знал, что она вышла в свет в 1865 году, - стало быть, "Наутилус" был спущен под воду не раньше этого времени. Итак, капитан Немо начал свое подводное существование всего лишь три года назад. Впрочем, я надеялся установить точную дату, если в библиотеке окажется более позднее издание. Но у меня впереди было достаточно времени для подобных изысканий, и, помимо того, мне не хотелось откладывать обозрения чудес "Наутилуса".

"Sir," said I to the Captain, "I thank you for having placed this library at my disposal. It contains treasures of science, and I shall profit by them."

- Благодарю вас, сударь, - сказал я, - за разрешение пользоваться вашей библиотекой. Тут собраны столь ценные научные сокровища! Я не премину с ними ознакомиться.

"This room is not only a library," said Captain Nemo, "it is also a smoking-room."

- Тут не только библиотека, - отвечал капитан Немо, - но и курительная.

"A smoking-room!" I cried. "Then one may smoke on board?"

- Курительная? - воскликнул я. - Курительная на борту "Наутилуса"?

"Certainly."

- Совершенно верно!

"Then, sir, I am forced to believe that you have kept up a communication with Havannah."

- В таком случае, сударь, я должен предположить, что вы поддерживаете связь с Гаваной?

"Not any," answered the Captain. "Accept this cigar, M. Aronnax; and, though it does not come from Havannah, you will be pleased with it, if you are a connoisseur."

- Отнюдь нет, - возразил капитан. - Позвольте предложить вам сигару. Правда, она не гаванская, но, если вы знаток, сигара придется вам по вкусу.

I took the cigar which was offered me; its shape recalled the London ones, but it seemed to be made of leaves of gold. I lighted it at a little brazier, which was supported upon an elegant bronze stem, and drew the first whiffs with the delight of a lover of smoking who has not smoked for two days.

Я взял сигару, по форме весьма напоминавшую лучшие сорта гаванских, но, казалось, скрученную из золотистых листьев. Я раскурил ее у светильника, стоявшего на изящной бронзовой подставке, и затянулся с жадностью завзятого курильщика, лишенного табака уже двое суток.

"It is excellent, but it is not tobacco."

- Превосходная сигара, - сказал я, - но разве это табак?

"No!" answered the Captain, "this tobacco comes neither from Havannah nor from the East. It is a kind of sea-weed, rich in nicotine, with which the sea provides me, but somewhat sparingly."

- Табак, но не гаванский и не турецкий. Море поставляет мне, хотя и не очень щедро, эти редкие морские водоросли, богатые никотином. Вы и теперь вздыхаете о гаванских сигарах, а? - С этой минуты, капитан, я их презираю! -Курите, пожалуйста, сколько вам вздумается, не спрашивая о происхождении сигар. Никакая таможня не взимала за них налога, но от этого, полагаю, они не стали хуже! - Напротив!

At that moment Captain Nemo opened a door which stood opposite to that by which I had entered the library, and I passed into an immense drawing-room splendidly lighted.

В этот момент капитан Немо растворил дверь, противоположную той, через которую мы вошли в библиотеку, и я оказался в ослепительно освещенном салоне.

It was a vast, four-sided room, thirty feet long, eighteen wide, and fifteen high. A luminous ceiling, decorated with light arabesques, shed a soft clear light over all the marvels accumulated in this museum. For it was in fact a museum, in which an intelligent and prodigal hand had gathered all the treasures of nature and art, with the artistic confusion which distinguishes a painter's studio.

Это был просторный зал с закругленными углами, длиною в десять, шириною в шесть, высотою в пять метров. Сильные лампы, скрытые за узорчатым орнаментом потолка, выдержанного в духе мавританских сводчатых покрытий, бросали мягкий свет на сокровища этого музея. Да, это был настоящий музей, в котором мастерской и щедрой рукой были соединены воедино дары природы и искусства в том живописном беспорядке, какой обличает жилище художника.

Thirty first-rate pictures, uniformly framed, separated by bright drapery, ornamented the walls, which were hung with tapestry of severe design. I saw works of great value, the greater part of which I had admired in the special collections of Europe, and in the exhibitions of paintings. The several schools of the old masters were represented by a Madonna of Raphael, a Virgin of Leonardo da Vinci, a nymph of Corregio, a woman of Titan, an Adoration of Veronese, an Assumption of Murillo, a portrait of Holbein, a monk of Velasquez, a martyr of Ribera, a fair of Rubens, two Flemish landscapes of Teniers, three little "genre" pictures of Gerard Dow, Metsu, and Paul Potter, two specimens of Gericault and Prudhon, and some sea-pieces of Backhuysen and Vernet. Amongst the works of modern painters were pictures with the signatures of Delacroix, Ingres, Decamps, Troy on, Meissonier, Daubigny, etc.; and some admirable statues in marble and bronze, after the finest antique models, stood upon pedestals in the corners of this magnificent museum. Amazement, as the Captain of the Nautilus had predicted, had already begun to take possession of me.

Десятка три картин великих мастеров, в одинаковых рамах, отделенные одна от другой щитами с рыцарскими доспехами, украшали стены, обтянутые ткаными обоями строгого рисунка. Тут были полотна огромной ценности, которыми я любовался в частных картинных галереях Европы и на художественных выставках. Различные школы старинных мастеров были представлены тут: "Мадонна" Рафаэля, "Дева" Леонардо да Винчи, "Нимфа" Корреджо, "Женщина" Тициана, "Поклонение волхвов" Веронезе, "Успение" Мурильо, "Портрет" Гольбейна, "Монах" Веласкеза, "Мученик" Рибейры, "Ярмарка" Рубенса, два фламандских пейзажа Тенирса, три жанровых картинки Жерара Доу, Метсю, Поля Поттера, два полотна Жерико и Прюдона, несколько морских видов Бекюйзена и Берне. Современная живопись была представлена картинами Делакруа, Энгра, Декампа, Труайона, Мессонье, Добиньи и т.д.; несколько очаровательных мраморных и бронзовых копий античных скульптур на высоких пьедесталах стояло по углам великолепного музея. Предсказание командира "Наутилуса" начинало сбываться: я был буквально ошеломлен.

"Professor," said this strange man, "you must excuse the unceremonious way in which I receive you, and the disorder of this room."

- Господин профессор, - сказал этот загадочный человек, - надеюсь, вы извините меня за то, что я принимаю вас запросто и в гостиной беспорядок.

"Sir," I answered, "without seeking to know who you are, I recognise in you an artist."

- Сударь, - отвечал я, - не доискиваясь, кто вы такой, смею предполагать, что вы художник!

"An amateur, nothing more, sir. Formerly I loved to collect these beautiful works created by the hand of man. I sought them greedily, and ferreted them out indefatigably, and I have been able to bring together some objects of great value. These are my last souvenirs of that world which is dead to me. In my eyes, your modern artists are already old; they have two or three thousand years of existence; I confound them in my own mind. Masters have no age."

- Любитель, сударь, не более! Когда-то мне доставляло удовольствие собирать прекрасные творения рук человеческих. Я был страстный, неутомимый коллекционер, и мне удалось приобрести несколько вещей большой ценности. Это собрание картин - последнее воспоминание о земле, которая для меня уже не существует. В моих глазах ваши современные живописцы - то же, что старинные мастера. Гений не имеет возраста.

"And these musicians?" said I, pointing out some works of Weber, Rossini, Mozart, Beethoven, Haydn, Meyerbeer, Herold, Wagner, Auber, Gounod, and a number of others, scattered over a large model piano-organ which occupied one of the panels of the drawing-room.

- А композиторы? - спросил я, указывая на партитуры Вебера, Россини, Моцарта, Бетховена, Гайдна, Мейербера, Герольда, Вагнера, Обера, Гуно и многих других, разбросанные на огромнейшей фисгармонии, занимавшей всю стену между дверьми.

"These musicians," replied Captain Nemo, "are the contemporaries of Orpheus; for in the memory of the dead all chronological differences are effaced; and I am dead, Professor; as much dead as those of your friends who are sleeping six feet under the earth!"

- Для меня эти композиторы, - отвечал капитан Немо, - современники Орфея, ибо понятие о времени стирается в памяти мертвых, а я мертв, господин профессор! Я такой же труп, как и те ваши друзья, которые покоятся в шести футах под землей!

Captain Nemo was silent, and seemed lost in a profound reverie. I contemplated him with deep interest, analysing in silence the strange expression of his countenance. Leaning on his elbow against an angle of a costly mosaic table, he no longer saw me,-he had forgotten my presence.

Капитан Немо умолк и глубоко задумался. Я глядел на него в величайшем волнении, молча изучая его лицо. Опершись о драгоценный мозаичный стол, он, казалось, не замечал меня, забыл о моем присутствии.

I did not disturb this reverie, and continued my observation of the curiosities which enriched this drawing-room.

Не желая нарушать течения его мыслей, я решил заняться осмотром редкостей. Произведения искусства соседствовали с творениями природы. Водоросли, раковины и прочие дары океанской фауны и флоры, собранные, несомненно, рукою капитана Немо, занимали видное место в его коллекции. Посреди салона из гигантской тридакны бил фонтан, освещенный снизу электричеством. Края резко ребристой раковины этого исполинского двустворчатого моллюска были изящно зазубрены. В окружности раковина достигала шести метров. Стало быть, этот экземпляр превосходил размерами прекрасные тридакны, поднесенные Венецианской республикой Франциску I и служившие кропильницами в парижской церкви св.Сульпиция.

Under elegant glass cases, fixed by copper rivets, were classed and labelled the most precious productions of the sea which had ever been presented to the eye of a naturalist. My delight as a professor may be conceived.

Вокруг раковины в изящных витринах, оправленных в медь, были расположены по классам и снабжены этикетками редчайшие экспонаты океанических вод, какие когда-либо доводилось видеть натуралисту.

The division containing the zoophytes presented the most curious specimens of the two groups of polypi and echinodermes. In the first group, the tubipores, were gorgones arranged like a fan, soft sponges of Syria, ises of the Moluccas, pennatules, an admirable virgularia of the Norwegian seas, variegated unbellulairae, alcyonariae, a whole series of madrepores, which my master Milne Edwards has so cleverly classified, amongst which I remarked some wonderful flabellinae oculinae of the Island of Bourbon, the "Neptune's car" of the Antilles, superb varieties of corals-in short, every species of those curious polypi of which entire islands are formed, which will one day become continents. Of the echinodermes, remarkable for their coating of spines, asteri, sea-stars, pantacrinae, comatules, asterophons, echini, holothuri, etc., represented individually a complete collection of this group.

Вообразите себе радость такого естествоиспытателя, как я! Раздел зоофитов -"животных-цветов" - был представлен весьма любопытными образцами полипов и иглокожих. Первую группу составляли органчиковые и горгониевые восьмилучевые кораллы, сирийские губки, молуккские изиды, морские перья, прелестные лофогелии норвежских морей, различные зонтичные, альциониевые, целая коллекция шестилучевых мадрепоровых кораллов, которые мой учитель Мильн Эдварде так остроумно классифицировал на подотряды и среди которых я особо отметил очаровательных веерниц, разноцветных глазчатых кораллов с острова Бурбон, "колесницу Нептуна" с Антильских островов, бесподобные разновидности кораллов! Тут были представлены все виды обитателей коралловых рифов, колонии которых образуют настоящие острова, а со временем, возможно, и целые материки. Иглокожие, примечательные своим известковым панцирем из многочисленных пластинок решетчатого строения, как то: красно-бурые морские звезды астериас, морские лилии, стебельчатые лилии ризокринусы, астерофоны, морские ежи, голотурии и прочие, являли полное собрание представителей этой группы.

A somewhat nervous conchyliologist would certainly have fainted before other more numerous cases, in which were classified the specimens of molluscs. It was a collection of inestimable value, which time fails me to describe minutely. Amongst these specimens I will quote from memory only the elegant royal hammer-fish of the Indian Ocean, whose regular white spots stood out brightly on a red and brown ground, an imperial spondyle, bright-coloured, bristling with spines, a rare specimen in the European museums-(I estimated its value at not less than L1000); a common hammer-fish of the seas of New Holland, which is only procured with difficulty; exotic buccardia of Senegal; fragile white bivalve shells, which a breath might shatter like a soap-bubble; several varieties of the aspirgillum of Java, a kind of calcareous tube, edged with leafy folds, and much debated by amateurs; a whole series of trochi, some a greenish-yellow, found in the American seas, others a reddish-brown, natives of Australian waters; others from the Gulf of Mexico, remarkable for their imbricated shell; stellari found in the Southern Seas; and last, the rarest of all, the magnificent spur of New Zealand; and every description of delicate and fragile shells to which science has given appropriate names.

Какой-нибудь впечатлительный конхиолог, конечно, растерялся бы, увидев соседние витрины, в которых были размещены и классифицированы представители типа моллюсков. Коллекция мягкотелых не имела цены, и мне не достало бы времени ее описать. Я назову лишь-некоторые особи и единственно ради того, чтоб сохранить в памяти их названия: изящная королевская синевакула Индийского океана, вся в белых пятнах, ярко выступающих на красном и коричневом фоне, красочный "императорский спондил", весь ощетинившийся шипами, - редкий экземпляр, за который, по моему мнению, любой европейский музей заплатил бы двадцать тысяч франков, обыкновенная синевакула из морей Новой Голландии, весьма трудно добываемая, экзотические сенегальские бюккарды -двустворчатые белые раковины, - такие хрупкие, что рассыпаются при малейшем дуновении, множество разновидностей морского щипца с острова Явы - улитки вроде известковых трубок, окаймленных листовидными складками, высоко ценимые любителями; все виды брюхоногих, начиная от зеленовато-желтых, которых вылавливают в морях Америки, до кирпично-красных, предпочитающих воды Новой Голландии; одни, добытые в Мексиканском заливе и примечательные своей черепицеобразной раковиной, другие - звездчатки, найденные в южных морях, и, наконец, самый редкий из всех, великолепный шпорник Новой Зеландии; затем удивительные теллины, драгоценные виды цитер и венусов, решетчатые кадраны, отливающие перламутром, с берегов Транкебара, крапчатая башенка, зеленые ракушки Китайских морей, конусовидная улитка; все виды ужовок, служащих монетами в Индии и Африке, "Слава морей" -драгоценнейшая раковина Восточной Индии; наконец, литорины, дельфинки, башенки, янтины, яйцевидки, оливы, митры, шлемы, пурпурницы, трубачи, арфы, скальницы, тритоны, цериты, веретеновидки, блюдечки, стеклышки, клеодоры -нежные хрупкие раковины, которым ученые дали прелестные имена.

Apart, in separate compartments, were spread out chaplets of pearls of the greatest beauty, which reflected the electric light in little sparks of fire; pink pearls, torn from the pinna-marina of the Red Sea; green pearls of the haliotyde iris; yellow, blue and black pearls, the curious productions of the divers molluscs of every ocean, and certain mussels of the water-courses of the North; lastly, several specimens of inestimable value which had been gathered from the rarest pintadines. Some of these pearls were larger than a pigeon's egg, and were worth as much, and more than that which the traveller Tavernier sold to the Shah of Persia for three millions, and surpassed the one in the possession of the Imaum of Muscat, which I had believed to be unrivalled in the world. Therefore, to estimate the value of this collection was simply impossible. Captain Nemo must have expended millions in the acquirement of these various specimens, and I was thinking what source he could have drawn from, to have been able thus to gratify his fancy for collecting, when I was interrupted by these words:

В особых отделениях лежали нити жемчуга невиданной красоты, загоравшиеся всеми огнями при электрическом освещении: розовый жемчуг, извлеченный из морской пинны Красного моря, зеленый жемчуг из галиотиса, желтый жемчуг, голубой, черный - удивительный продукт различных моллюсков всех океанов и некоторых перловиц из северных рек; и, наконец, несколько бесценных образцов, извлеченных из самых крупных и редчайших раковин жемчужниц. Иные жемчужины были больше голубиного яйца; каждая из них стоила дороже той жемчужины, которую путешественник Тавернье продал за три миллиона персидскому шаху, а красотой они превосходили жемчужину имама маскатского, которой, как я думал, не было равной в мире. Определить стоимость коллекции не представляло возможности. Капитан Немо должен был истратить миллионы на приобретение этих редчайших образцов; и я спрашивал себя: из каких источников черпает средства на удовлетворение своих причуд этот собиратель редкостей? Но тут капитан обратился ко мне:

"You are examining my shells, Professor? Unquestionably they must be interesting to a naturalist; but for me they have a far greater charm, for I have collected them all with my own hand, and there is not a sea on the face of the globe which has escaped my researches."

- Вы рассматриваете мои раковины, господин профессор? В самом деле, они могут заинтересовать натуралиста, но для меня они имеют особую прелесть, потому что я собрал их собственными руками, и нет моря на земном шаре, которое я обошел бы в своих поисках.

"I can understand, Captain, the delight of wandering about in the midst of such riches. You are one of those who have collected their treasures themselves. No museum in Europe possesses such a collection of the produce of the ocean. But if I exhaust all my admiration upon it, I shall have none left for the vessel which carries it. I do not wish to pry into your secrets: but I must confess that this Nautilus, with the motive power which is confined in it, the contrivances which enable it to be worked, the powerful agent which propels it, all excite my curiosity to the highest pitch. I see suspended on the walls of this room instruments of whose use I am ignorant."

- Понимаю, капитан, вполне понимаю, какое удовольствие испытываете вы, любуясь своими сокровищами. И они собраны вашими собственными руками! Ни один европейский музей не располагает такой коллекцией океанской фауны и флоры. Но если я растрачу все свое внимание на осмотр коллекции, что же останется для судна? Я отнюдь не хочу проникать в ваши тайны, но признаюсь, что устройство "Наутилуса", его двигатели, механизмы, сообщающие ему необычайную подвижность, все это крайне возбуждает мое любопытство. На стенах салона я вижу приборы, назначение которых мне неизвестно. Могу ли я узнать...- Господин Аронакс, - ответил капитан, - я уже сказал вам, что вы свободны на борту моего судна; следовательно, нет такого уголка на "Наутилусе", куда бы вам был воспрещен доступ! Вы можете осматривать судно со всем его устройством, и я почту за удовольствие быть вашим проводником. - Не нахожу слов благодарности, сударь! Постараюсь не злоупотребить вашей любезностью! Разрешите только узнать назначение этих физических приборов... - Господин профессор, точно такие же приборы имеются в моей каюте, и там я объясню вам их назначение. Но сначала пройдемте в каюту, приготовленную для вас. Надо же вам знать, в каких условиях вы будете жить на борту "Наутилуса"!

"You will find these same instruments in my own room, Professor, where I shall have much pleasure in explaining their use to you. But first come and inspect the cabin which is set apart for your own use. You must see how you will be accommodated on board the Nautilus."

Я последовал за капитаном Немо. Выйдя через одну из дверей, имевшихся в каждом из округленных углов салона, мы оказались в узком проходе, пролегавшем по обоим бокам судна. Пройдя на нос корабля, капитан Немо ввел меня в каюту, вернее, в изящно обставленную комнату с кроватью, туалетным столом и прочей удобной мебелью.

I followed Captain Nemo who, by one of the doors opening from each panel of the drawing-room, regained the waist. He conducted me towards the bow, and there I found, not a cabin, but an elegant room, with a bed, dressing-table, and several other pieces of excellent furniture.

Оставалось только благодарить любезного хозяина.

I could only thank my host.

- Ваша каюта - смежная с моей, - сказал он, раскрывая другую дверь, - а моя сообщается с салоном, откуда мы только что вышли.

"Your room adjoins mine," said he, opening a door, "and mine opens into the drawing-room that we have just quitted."

Каюта капитана носила суровый, почти монастырский характер. Железная кровать, рабочий стол, несколько стульев, умывальник. В каюте царил полумрак. Ничего лишнего. Только необходимые вещи.

I entered the Captain's room: it had a severe, almost a monkish aspect. A small iron bedstead, a table, some articles for the toilet; the whole lighted by a skylight. No comforts, the strictest necessaries only.

Капитан Немо указал мне на стул.

Captain Nemo pointed to a seat.

- Не желаете ли присесть? - сказал он.

"Be so good as to sit down," he said. I seated myself, and he began thus:

Я сел, и он начал свои объяснения.

CHAPTER XI ALL BY ELECTRICITY

12. ВСЕ НА ЭЛЕКТРИЧЕСКОЙ ЭНЕРГИИ!

"Sir," said Captain Nemo, showing me the instruments hanging on the walls of his room, "here are the contrivances required for the navigation of the Nautilus. Here, as in the drawing-room, I have them always under my eyes, and they indicate my position and exact direction in the middle of the ocean. Some are known to you, such as the thermometer, which gives the internal temperature of the Nautilus; the barometer, which indicates the weight of the air and foretells the changes of the weather; the hygrometer, which marks the dryness of the atmosphere; the storm-glass, the contents of which, by decomposing, announce the approach of tempests; the compass, which guides my course; the sextant, which shows the latitude by the altitude of the sun; chronometers, by which I calculate the longitude; and glasses for day and night, which I use to examine the points of the horizon, when the Nautilus rises to the surface of the waves."

- Сударь, - сказал капитан Немо, указывая на приборы, висевшие на стенах каюты, - вот аппаратура, служащая для управления "Наутилусом". Здесь, как и в салоне, она всегда у меня перед глазами и в любой момент дает мне знать, в какой точке океана находится мой подводный корабль, а также указывает его направление. Некоторые приборы вам знакомы. Вот термометр для измерения температуры воздуха на "Наутилусе"; барометр - прибор, определяющий атмосферное давление, благодаря этому мы имеем возможность предвидеть изменение погоды; гигрометр - один из приборов для измерения степени влажности в атмосфере; storm-glass сигнализирует о приближении бури; компас указывает путь; секстан позволяет по высоте солнца определить широту; хронометры дают возможность установить долготу; и, наконец, зрительные трубы, дневные и ночные, которыми я пользуюсь, осматривая горизонт, когда "Наутилус" поднимается на поверхность океана.

"These are the usual nautical instruments," I replied, "and I know the use of them. But these others, no doubt, answer to the particular requirements of the Nautilus. This dial with movable needle is a manometer, is it not?"

- Ну, что ж! Все это приборы обычные в обиходе мореплавателей, и я давно с ними знаком. Но тут есть вещи, которые, очевидно, имеют отношение к особенностям управления подводным кораблем. Хотя бы этот большой циферблат с подвижной стрелкой, не манометр ли?

"It is actually a manometer. But by communication with the water, whose external pressure it indicates, it gives our depth at the same time."

- Манометр, совершенно верно! Прибор этот служит для измерения давления воды и тем самым указывает, на какой глубине находится мое подводное судно.

"And these other instruments, the use of which I cannot guess?"

- А эти зонды новой конструкции? -Термометрические зонды. Ими измеряют температуру в различных слоях воды. - А вот эти инструменты? Я не представляю себе их назначение.

"Here, Professor, I ought to give you some explanations. Will you be kind enough to listen to me?"

- Тут, господин профессор, я должен буду дать вам некоторые разъяснения, - сказал капитан Немо. - Не угодно ли выслушать их?

He was silent for a few moments, then he said:

Помолчав немного, он сказал:

"There is a powerful agent, obedient, rapid, easy, which conforms to every use, and reigns supreme on board my vessel. Everything is done by means of it. It lights, warms it, and is the soul of my mechanical apparatus. This agent is electricity."

- В природе существует могущественная сила, послушная, простая в обращении. Она применима в самых различных случаях, и на моем корабле все подчинено ей. От нее исходит все! Она освещает, отапливает, приводит в движение машины. Эта сила - электрическая энергия!

"Electricity?" I cried in surprise.

- Электрическая энергия? - удивленно воскликнул я.

"Yes, sir."

- Да, сударь.

"Nevertheless, Captain, you possess an extreme rapidity of movement, which does not agree well with the power of electricity. Until now, its dynamic force has remained under restraint, and has only been able to produce a small amount of power."

- Однако, капитан, исключительная быстроходность вашего корабля плохо согласуется с возможностями электрической энергии. До сей поры динамическая сила электричества представлялась весьма ограниченной и возможности ее чрезвычайно ничтожны. - Господин профессор, - отвечал капитан Немо, - способы использования электрической энергии на корабле значительно отличаются от общепринятых. Позволю себе на этом закончить! - Не смею настаивать, сударь, и удовольствуюсь вашим кратким сообщением. Признаться, я изумлен! Позвольте лишь задать вопрос. Надеюсь, вы ответите, если не сочтете меня нескромным. Ведь элементы, которые служат проводниками этой чудодейственной силы, должны быстро истощаться, не так ли? Чем вы замените хотя бы цинк? Вы ведь не поддерживаете связи с землей?- Отвечу на ваш вопрос, - сказал капитан Немо.- Прежде всего скажу, что на морском дне имеются значительные залежи руд, цинка, железа, серебра, золота и прочее, разработка которых не составит большого труда. Но я не пожелал пользоваться благами земли и предпочел позаимствовать у моря количество энергии, потребной для нужд корабля. - У моря? -Да, господин профессор, в море нет недостатка в этой энергии. Я мог бы, кстати сказать, проложив кабель на различных глубинах, получить ток от разности температур в различных водных слоях. Но я предпочел более практический способ: -Какой же?

"Professor," said Captain Nemo, "my electricity is not everybody's. You know what sea-water is composed of. In a thousand grammes are found 96 1/2 per cent. of water, and about 2 2/3 per cent. of chloride of sodium; then, in a smaller quantity, chlorides of magnesium and of potassium, bromide of magnesium, sulphate of magnesia, sulphate and carbonate of lime. You see, then, that chloride of sodium forms a large part of it. So it is this sodium that I extract from the sea-water, and of which I compose my ingredients. I owe all to the ocean; it produces electricity, and electricity gives heat, light, motion, and, in a word, life to the Nautilus."

- Вам известен состав морской воды. На тысячу граммов приходится девяносто шесть с половиною процентов чистой воды, два и две трети процента хлористого натрия; далее в небольшом количестве хлористый магний и хлористый кальций, бромистый магний, сернокислый магний, сульфат и углекальциевая соль. Вы видите, что хлористый натрий содержится в морской воде в значительном количестве. Вот этот-то натрий я выделяю из морской воды и питаю им свои элементы. -Хлористым натрием? - Да, сударь. В соединении с ртутью он образует амальгаму, заменяющую цинк в элементах Бунзена. Ртуть в элементах не разлагается. Расходуется только натрий, а его мне поставляет море. И надо сказать, что, помимо всего, натриевые элементы по крайней мере в два раза сильнее цинковых. -Я хорошо понимаю, капитан, все преимущество натрия в условиях, в которых вы находитесь. Натрий вам поставляет море. Отлично! Но ведь его еще надо добыть, иначе говоря, выделить из его хлористого соединения. Каким способом вы его извлекаете? Разумеется, ваши батареи могли бы послужить для электрохимического разложения хлористого натрия, но, если не ошибаюсь, расход натрия на электролиз очень высок. И что же окажется? Вы таким способом потратите натрия больше, чем его получите! -Поэтому-то, господин профессор, я не извлекаю натрий электролитическим способом и пользуюсь для этого энергией каменного угля. -Каменного угля? - Скажем, морского угля, если вам угодно, - отвечал капитан Немо. -Стало быть, вы нашли способ разрабатывать подводные каменноугольные копи? -Господин Аронакс, вы увидите это на деле. Я только попрошу вас запастись терпением, благо в этом вам способствует излишек свободного времени. Помните лишь одно: я всем обязан океану. Океан снабжает меня электричеством, а электричество дает "Наутилусу" тепло, свет, способность двигаться, словом, жизнь!

"But not the air you breathe?"

- Но не воздух для дыхания?

"Oh! I could manufacture the air necessary for my consumption, but it is useless, because I go up to the surface of the water when I please. However, if electricity does not furnish me with air to breathe, it works at least the powerful pumps that are stored in spacious reservoirs, and which enable me to prolong at need, and as long as I will, my stay in the depths of the sea. It gives a uniform and unintermittent light, which the sun does not. Now look at this clock; it is electrical, and goes with a regularity that defies the best chronometers. I have divided it into twenty-four hours, like the Italian clocks, because for me there is neither night nor day, sun nor moon, but only that factitious light that I take with me to the bottom of the sea. Look! just now, it is ten o'clock in the morning."

- О, я мог бы получить и воздух, чистейший кислород! Но это излишне, ибо я могу подняться в любой момент на поверхность океана. Впрочем, если электрическая энергия и не вырабатывает кислород, потребный для дыхания, все же она приводит в движение мощные насосы, нагнетающие воздух в специальные резервуары, что позволяет мне, если потребуется, долгое время находиться в глубинных водах. -Капитан, я восхищаюсь вами! - сказал я. - Вы, очевидно, сделали научное открытие, выявив двигательную мощь электрической энергии! Когда-нибудь люди поймут это! - Не знаю, поймут ли они когда-нибудь, - холодно отвечал капитан Немо. - Но, как бы то ни было, я дал этой драгоценной силе широкое применение. Она изливает на нас свой равномерный и постоянный свет, чего недостает солнечному свету. Теперь взгляните на эти часы: они электрические и в точности не уступают лучшим хронометрам. Я сконструировал их по итальянской системе, разделив циферблат на двадцать четыре часа, потому что для меня не существует ни дня, ни ночи, ни солнца, ни луны, только лишь этот искусственный свет, который я уношу с собой в морские глубины! Видите, теперь десять часов утра.

"Exactly."

- Совершенно верно!

"Another application of electricity. This dial hanging in front of us indicates the speed of the Nautilus. An electric thread puts it in communication with the screw, and the needle indicates the real speed. Look! now we are spinning along with a uniform speed of fifteen miles an hour."

- А вот и другое применение электричества. Циферблат, который вы видите перед собой, служит указателем скорости "Наутилуса". Проводами он соединяется с винтом лага, и стрелка постоянно дает мне знать, на какой скорости идет судно. Смотрите, сейчас мы идем со скоростью не более пятнадцати миль в час.

"It is marvelous! And I see, Captain, you were right to make use of this agent that takes the place of wind, water, and steam."

- Удивительно! - воскликнул я. - Вы, я вижу, правильно разрешили задачу, применив силу, которая в будущем заменит ветер, воду и паровые двигатели!

"We have not finished, M. Aronnax," said Captain Nemo, rising. "If you will allow me, we will examine the stern of the Nautilus."

- Мы еще не кончили, господин Аронакс, - сказал капитан Немо, вставая. - И, если вам угодно, пройдемте на корму "Наутилуса".

Really, I knew already the anterior part of this submarine boat, of which this is the exact division, starting from the ship's head: the dining-room, five yards long, separated from the library by a water-tight partition; the library, five yards long; the large drawing-room, ten yards long, separated from the Captain's room by a second water-tight partition; the said room, five yards in length; mine, two and a half yards; and, lastly a reservoir of air, seven and a half yards, that extended to the bows. Total length thirty five yards, or one hundred and five feet. The partitions had doors that were shut hermetically by means of india-rubber instruments, and they ensured the safety of the Nautilus in case of a leak.

И я действительно ознакомился с внутренним устройством подводного корабля. Вот его точное описание, если идти от миделя к форштевню на носовую часть: столовая метров пять длиною, отделенная от библиотеки непроницаемой, точнее говоря, водонепроницаемой переборкой; библиотека длиною метров пять, салон в длину десять метров, отделенный второй водонепроницаемой переборкой от каюты капитана длиной пять метров; рядом моя каюта в длину два с половиною метра; и, наконец, резервуар для хранения воздуха, который занимает все пространство до форштевня, то есть семь с половиною метров. Итого тридцать пять метров! Водонепроницаемые переборки и герметически запиравшиеся двери служили надежной защитой, если бы в какой-либо части подводного корабля образовалась течь.

I followed Captain Nemo through the waist, and arrived at the centre of the boat. There was a sort of well that opened between two partitions. An iron ladder, fastened with an iron hook to the partition, led to the upper end. I asked the Captain what the ladder was used for.

Я последовал за капитаном Немо по узким проходам, и мы опять оказались в самом центре судна. Там, заключенное между двумя непроницаемыми переборками, находилось узкое помещение. Железный трап, привинченный к стене, вел к самому потолку. Я спросил капитана, куда ведет этот трап.

"It leads to the small boat," he said.

- Он ведет к шлюпке, - отвечал он.

"What! have you a boat?" I exclaimed, in surprise.

- Как! У вас есть шлюпка? - спросил я, несколько удивившись.

"Of course; an excellent vessel, light and insubmersible, that serves either as a fishing or as a pleasure boat."

- Само собой! Отличное гребное судно, легкое и устойчивое. Шлюпка служит для прогулок и рыбной ловли.

"But then, when you wish to embark, you are obliged to come to the surface of the water?"

- Стало быть, вам приходится подниматься на поверхность моря, чтобы спустить шлюпку в воду?

"Not at all. This boat is attached to the upper part of the hull of the Nautilus, and occupies a cavity made for it. It is decked, quite water-tight, and held together by solid bolts. This ladder leads to a man-hole made in the hull of the Nautilus, that corresponds with a similar hole made in the side of the boat. By this double opening I get into the small vessel. They shut the one belonging to the Nautilus; I shut the other by means of screw pressure. I undo the bolts, and the little boat goes up to the surface of the sea with prodigious rapidity. I then open the panel of the bridge, carefully shut till then; I mast it, hoist my sail, take my oars, and I'm off."

- Вовсе нет! Шлюпка помещается в специальной выемке в кормовой части палубы "Наутилуса". Это вполне палубное судно, оно снабжено водонепроницаемой крышкой и укреплено в своем гнезде крепкими болтами. Трап ведет к узкому люку в палубе "Наутилуса", который сообщается с таким же люком в дне шлюпки. Через эти отверстия я попадаю в шлюпку. Тотчас же палубный люк закрывается. Я со своей стороны закрываю герметической крышкой отверстие в шлюпке. Затем отвинчиваю болты, и шлюпка мгновенно всплывает на поверхность вод. Тогда я открываю герметический люк шлюпки, ставлю мачту, поднимаю паруса, берусь за весла, и вот я в открытом море!

"But how do you get back on board?"

- А как же вы возвращаетесь на борт?

"I do not come back, M. Aronnax; the Nautilus comes to me."

- Я не возвращаюсь, господин Аронакс! "Наутилус" возвращается на поверхность океана.

"By your orders?"

- По вашему приказанию?

"By my orders. An electric thread connects us. I telegraph to it, and that is enough."

- По моему приказанию. Шлюпка соединена с судном электрическим кабелем. Я даю телеграмму - и дело с концом!

"Really," I said, astonished at these marvels, "nothing can be more simple."

- И в самом деле, - говорю я, наглядевшись на все эти чудеса, - ничего не может быть проще!

After having passed by the cage of the staircase that led to the platform, I saw a cabin six feet long, in which Conseil and Ned Land, enchanted with their repast, were devouring it with avidity. Then a door opened into a kitchen nine feet long, situated between the large store-rooms. There electricity, better than gas itself, did all the cooking. The streams under the furnaces gave out to the sponges of platina a heat which was regularly kept up and distributed. They also heated a distilling apparatus, which, by evaporation, furnished excellent drinkable water. Near this kitchen was a bathroom comfortably furnished, with hot and cold water taps.

Миновав лестничную клетку, мы прошли мимо открытой двери в небольшую каюту, не более двух метров в длину, в которой Консель и Нед Ленд уписывали за обе щеки отличный завтрак. Затем растворилась соседняя дверь, и мы заглянули в камбуз длиной в три метра, расположенный между вместительными кладовыми судна. Электричество оказалось удобнее всякого газа. Все готовилось на электричестве. Провода, включенные в аппаратуру в виде платиновых пластинок, раскаляли их добела, поддерживая в плите температуру, нужную для приготовления пищи. На электричестве работал и дистилляционный аппарат, снабжавший судно чистейшей пресной водой. Возле камбуза помещалась ванная комната, комфортабельно оборудованная, с кранами для горячей и холодной воды.

Next to the kitchen was the berth-room of the vessel, sixteen feet long. But the door was shut, and I could not see the management of it, which might have given me an idea of the number of men employed on board the Nautilus.

Дальше находился матросский кубрик длиною пять метров. Но дверь была заперта, и мне не пришлось по его обстановке определить количество обслуживающего персонала на борту "Наутилуса".

At the bottom was a fourth partition that separated this office from the engine-room. A door opened, and I found myself in the compartment where Captain Nemo-certainly an engineer of a very high order-had arranged his locomotive machinery. This engine-room, clearly lighted, did not measure less than sixty-five feet in length. It was divided into two parts; the first contained the materials for producing electricity, and the second the machinery that connected it with the screw. I examined it with great interest, in order to understand the machinery of the Nautilus.

Четвертая водонепроницаемая переборка отделяла кубрик от машинного отделения. Отворилась дверь, и я оказался в помещении, где капитан Немо - первоклассный инженер - установил машины, приводившие "Наутилус" в движение. Машинное отделение, занимавшее в длину метров двадцать, было ярко освещено. Помещение состояло из двух половин: в первой находились батареи, вырабатывавшие электрическую энергию, во второй - машины, вращавшие винт корабля. Я сразу же почувствовал какой-то неприятный запах, стоявший в помещении. Капитан Немо заметил это. - Вы чувствуете запах газа, - сказал он, -газ выделяется при извлечении натрия. Приходится с этим мириться! Впрочем, мы каждое утро основательно вентилируем весь корабль. Естественно, что я с интересом осматривал машинное отделение "Наутилуса".

"You see," said the Captain, "I use Bunsen's contrivances, not Ruhmkorffs. Those would not have been powerful enough. Bunsen's are fewer in number, but strong and large, which experience proves to be the best. The electricity produced passes forward, where it works, by electro-magnets of great size, on a system of levers and cog-wheels that transmit the movement to the axle of the screw. This one, the diameter of which is nineteen feet, and the thread twenty-three feet, performs about 120 revolutions in a second."

- Вы видите, - сказал капитан Немо, - я пользуюсь элементами Бунзена, а не Румкорфа. Последние не дали бы мне такого высокого напряжения. Батарей Бунзена у меня не так много, но зато они работают на большой мощности. Электрическая энергия, выработанная батареями, передается в машинное отделение, приводит в действие электромоторы, которые через сложную систему трансмиссий сообщают вращательное движение гребному валу. И несмотря на то, что винт в диаметре равен шести метрам, скорость вращения его доходит до ста двадцати оборотов в секунду.

"And you get then?"

- И вы развиваете скорость...

"A speed of fifty miles an hour."

- Пятьдесят миль в час.

"I have seen the Nautilus manoeuvre before the Abraham Lincoln, and I have my own ideas as to its speed. But this is not enough. We must see where we go. We must be able to direct it to the right, to the left, above, below. How do you get to the great depths, where you find an increasing resistance, which is rated by hundreds of atmospheres? How do you return to the surface of the ocean? And how do you maintain yourselves in the requisite medium? Am I asking too much?"

Тут крылась тайна, и я не настаивал на ее разъяснении. Как может электричество дать ток столь высокого напряжения? В чем источник этой сверхмощной энергии? В высоком ли качестве арматуры нового образца, в которой индуцируется ток? В системе ли трансмиссий неизвестной дотоле конструкции, способной довести силу напряжения до бесконечности? Я не мог этого понять. - Капитан Немо, - сказал я, -результаты налицо, и я не притязаю на объяснения. Я не забыл еще, как искусно маневрировал "Наутилус" вокруг "Авраама Линкольна", и мне известна его быстроходность. Но развить скорость - этого еще недостаточно. Нужно видеть, куда идешь! Нужно иметь возможность направлять судно вправо, влево, вверх, вниз! Каким способом погружаетесь вы на большие глубины, где давление достигает ста атмосфер? Каким способом вы поднимаетесь на поверхность океана? Наконец, каким способом вы движетесь вперед в избранных вами глубинных слоях? Но, может быть, нескромно с моей стороны задавать подобные вопросы?

"Not at all, Professor," replied the Captain, with some hesitation; "since you may never leave this submarine boat. Come into the saloon, it is our usual study, and there you will learn all you want to know about the Nautilus."

- Нисколько, господин профессор, - отвечал капитан после некоторого колебания. - Ведь вы навсегда связаны с подводным кораблем. Пойдемте в салон. Там у нас настоящий рабочий кабинет, и там вы узнаете все, что вам должно знать о "Наутилусе".

CHAPTER XII SOME FIGURES

13. НЕКОТОРЫЕ ЦИФРЫ

A moment after we were seated on a divan in the saloon smoking. The Captain showed me a sketch that gave the plan, section, and elevation of the Nautilus. Then he began his description in these words:

Вскоре мы сидели на диване в салоне с сигарами во рту. Капитан разложил передо мною чертежи, представлявшие в продольном и поперечном разрезе план "Наутилуса". Затем он сказал:

"Here, M. Aronnax, are the several dimensions of the boat you are in. It is an elongated cylinder with conical ends. It is very like a cigar in shape, a shape already adopted in London in several constructions of the same sort. The length of this cylinder, from stem to stern, is exactly 232 feet, and its maximum breadth is twenty-six feet. It is not built quite like your long-voyage steamers, but its lines are sufficiently long, and its curves prolonged enough, to allow the water to slide off easily, and oppose no obstacle to its passage. These two dimensions enable you to obtain by a simple calculation the surface and cubic contents of the Nautilus. Its area measures 6,032 feet; and its contents about 1,500 cubic yards; that is to say, when completely immersed it displaces 50,000 feet of water, or weighs 1,500 tons.

- Вот, господин Аронакс, чертежи судна, на котором вы находитесь. Судно представляет собой сильно удлиненный цилиндр с коническими концами. По своей форме оно напоминает сигару, а эта форма считается в Лондоне лучшей для подобного рода конструкций. Длина цилиндра семьдесят метров; наибольшая ширина - восемь метров. Пропорция судна несколько отступает от обычного для ваших быстроходных паровых судов отношения ширины к длине, как единица к десяти, но и при данном соотношении лобовое сопротивление невелико и вытесняемая вода не затрудняет хода корабля. Эти две величины уже позволяют вычислить площадь и объем "Наутилуса". Площадь его равняется одной тысяче одиннадцати и сорока пяти сотым квадратных метров, объем равен одной тысяче пятистам и двум десятым кубических метров; короче говоря, корабль, полностью погруженный в воду, вытесняет тысячу пятьсот и две десятых кубических метров, или тонн, воды.

"When I made the plans for this submarine vessel, I meant that nine-tenths should be submerged: consequently it ought only to displace nine-tenths of its bulk, that is to say, only to weigh that number of tons. I ought not, therefore, to have exceeded that weight, constructing it on the aforesaid dimensions.

Составляя план судна, предназначенного к подводному плаванию, я исходил из того расчета, что при спуске в воду девять десятых его объема были бы погружены в море и одна десятая выступала из воды. При таких условиях судно должно было вытеснять только девять десятых своего объема, иначе говоря, одну тысячу триста пятьдесят шесть и сорок восемь сотых кубических метров воды, и весить столько же тонн. Конструкция судна не допускала, стало быть, нагрузки свыше этого веса.

"The Nautilus is composed of two hulls, one inside, the other outside, joined by T-shaped irons, which render it very strong. Indeed, owing to this cellular arrangement it resists like a block, as if it were solid. Its sides cannot yield; it coheres spontaneously, and not by the closeness of its rivets; and its perfect union of the materials enables it to defy the roughest seas.

"Наутилус" имеет два корпуса, один наружный, другой внутренний; они соединены между собой железными балками, имеющими двутавровое сечение, которые придают судну чрезвычайную прочность. В самом деле, благодаря такой конструкции судно противостоит любому давлению, подобно монолиту. Крепостью своего корпуса "Наутилус" обязан отнюдь не заклепкам обшивки: монолитность его конструкции достигнута путем сварки и обеспечена однородностью материалов, что позволяет ему вступать в единоборство с самыми бурными морями.

"These two hulls are composed of steel plates, whose density is from .7 to .8 that of water. The first is not less than two inches and a half thick and weighs 394 tons. The second envelope, the keel, twenty inches high and ten thick, weighs only sixty-two tons. The engine, the ballast, the several accessories and apparatus appendages, the partitions and bulkheads, weigh 961.62 tons. Do you follow all this?"

Двойная обшивка корабля изготовлена из листовой стали, удельный вес которой равен семи и восемь десятых. Толщина наружной обшивки не менее пяти сантиметров, вес триста девяносто четыре и девяносто шесть сотых тонны. Внутренняя обшивка, киль - в вышину пятьдесят сантиметров и в ширину двадцать пять сантиметров, весом шестьдесят две тонны, -машины, балласт и прочее оборудование, обстановка, внутренние переборки и пилерсы -все это вместе взятое весит девятьсот шестьдесят одну и шестьдесят две сотых тонны. Таким образом общий вес судна составляет одну тысячу триста пятьдесят шесть и сорок восемь сотых тонны, ясно?

"I do."

- Совершенно ясно, - отвечал я.

"Then, when the Nautilus is afloat under these circumstances, one-tenth is out of the water. Now, if I have made reservoirs of a size equal to this tenth, or capable of holding 150 tons, and if I fill them with water, the boat, weighing then 1,507 tons, will be completely immersed. That would happen, Professor. These reservoirs are in the lower part of the Nautilus. I turn on taps and they fill, and the vessel sinks that had just been level with the surface."

- Стало быть, - продолжал капитан, - находясь на поверхности океана, "Наутилус" при этих условиях выступает над поверхностью воды на одну десятую. Следовательно, желая полностью погрузить "Наутилус" в воду, необходимо располагать резервуарами, емкостью равными этой десятой доле его объема, иными словами, способными вмещать в себя сто пятьдесят и семьдесят две сотых тонны воды. В последнем случае вес судна составил бы одну тысячу пятьсот семь тонн, и оно совершенно ушло бы под воду. Так и есть в действительности, господин профессор! Такие резервуары имеются в трюме "Наутилуса". Стоит открыть краны, как они наполняются водой, и корабль погружается в море в уровень с поверхностью воды!

"Well, Captain, but now we come to the real difficulty. I can understand your rising to the surface; but, diving below the surface, does not your submarine contrivance encounter a pressure, and consequently undergo an upward thrust of one atmosphere for every thirty feet of water, just about fifteen pounds per square inch?"

- Хорошо, капитан! Но вот тут и возникает главное затруднение! Допустим, что ваше судно может держаться в уровень с поверхностью океана. Но, погружаясь в глубинные слои, разве ваш подводный корабль не испытывает повышенного давления верхних слоев воды? Разве это давление не выталкивает его снизу вверх с силою, которая равна примерно одной атмосфере на каждые тридцать футов воды, то есть около одного килограмма на квадратный сантиметр?

"Just so, sir."

- Совершенно верно, сударь.

"Then, unless you quite fill the Nautilus, I do not see how you can draw it down to those depths."

- Стало быть, для того чтобы "Наутилус" опустился в глубины океана, вам приходится до отказа наполнять резервуары водой?

"Professor, you must not confound statics with dynamics or you will be exposed to grave errors. There is very little labour spent in attaining the lower regions of the ocean, for all bodies have a tendency to sink. When I wanted to find out the necessary increase of weight required to sink the Nautilus, I had only to calculate the reduction of volume that sea-water acquires according to the depth."

- Господин профессор, - отвечал капитан Немо, -не следует смешивать статику с динамикой, это может повести к серьезным промахам. Не требуется больших усилий, чтобы опуститься в глубины океана, потому что корпус корабля имеет тенденцию "тонуть" в воде. Вы следите за ходом моей мысли? - Я слушаю вас, капитан. -Так вот, когда мне пришлось определять, каков должен быть вес "Наутилуса", чтобы он мог погружаться в глубины, я занялся прежде всего расчетом уменьшения объема морской воды на различных глубинах под давлением верхних водных слоев.

"That is evident."

- Совершенно очевидно, - отвечал я.

"Now, if water is not absolutely incompressible, it is at least capable of very slight compression. Indeed, after the most recent calculations this reduction is only .000436 of an atmosphere for each thirty feet of depth. If we want to sink 3,000 feet, I should keep account of the reduction of bulk under a pressure equal to that of a column of water of a thousand feet. The calculation is easily verified. Now, I have supplementary reservoirs capable of holding a hundred tons. Therefore I can sink to a considerable depth. When I wish to rise to the level of the sea, I only let off the water, and empty all the reservoirs if I want the Nautilus to emerge from the tenth part of her total capacity."

- Но если вода и обладает способностью сжиматься, все же сжимаемость ее весьма ограничена. Действительно, согласно последним данным вода сжимается на четыреста тридцать шесть десятимиллионных при повышении давления на одну атмосферу, или, скажем, на каждые тридцать футов глубины. При погружении на глубину тысячи метров приходится брать в расчет сокращение объема от давления водяного столба высотой в тысячу метров, иначе говоря, от давления в сто атмосфер. Итак, сокращение объема составит в этих условиях четыреста тридцать шесть стотысячных. Следовательно, водоизмещение судна увеличится до одной тысячи пятисот тринадцати и семидесяти семи сотых тонны; между тем нормальный тоннаж судна одна тысяча пятьсот семь и две десятых тонны. А стало быть, для увеличения водоизмещения судна потребуется балласт весом всего лишь в шесть и пятьдесят семь сотых тонны. - Всего лишь? - Всего лишь, господин Аронакс! И расчет этот легко проверить. У меня имеются запасные резервуары емкостью в сто тонн. Благодаря этому я могу погружаться на значительные глубины. Если я хочу подняться в уровень с поверхностью моря, мне достаточно выкачать воду из запасных резервуаров. Если я захочу, чтобы "Наутилус" вышел на поверхность океана на одну десятую своего объема, я должен до отказа опорожнить резервуары.

I had nothing to object to these reasonings.

Что можно было возразить против чисто математической выкладки капитана?

"I admit your calculations, Captain," I replied; "I should be wrong to dispute them since daily experience confirms them; but I foresee a real difficulty in the way."

- Должен признать правильность ваших вычислений, капитан, - отвечал я, - и напрасно было бы их оспаривать, тем более что ваши расчеты каждодневно оправдываются на практике. Но у меня возникает сомнение...

"What, sir?"

- Какого рода, сударь?

"When you are about 1,000 feet deep, the walls of the Nautilus bear a pressure of 100 atmospheres. If, then, just now you were to empty the supplementary reservoirs, to lighten the vessel, and to go up to the surface, the pumps must overcome the pressure of 100 atmospheres, which is 1,500 lbs. per square inch. From that a power--"

- Когда вы находитесь на глубине тысячи метров, обшивка "Наутилуса" испытывает давление ста атмосфер, не так ли? Но если вы пожелаете опорожнить резервуары, чтобы, облегчив судно, поднять его на поверхность, вашим насосам придется преодолеть давление ста атмосфер, не так ли? А ведь это равняется ста килограммам на квадратный сантиметр! Тут нужна большая мощность...

"That electricity alone can give," said the Captain, hastily. "I repeat, sir, that the dynamic power of my engines is almost infinite. The pumps of the Nautilus have an enormous power, as you must have observed when their jets of water burst like a torrent upon the Abraham Lincoln. Besides, I use subsidiary reservoirs only to attain a mean depth of 750 to 1,000 fathoms, and that with a view of managing my machines. Also, when I have a mind to visit the depths of the ocean five or six mlles below the surface, I make use of slower but not less infallible means."

- Которую может дать только электричество, -поспешил досказать капитан Немо. - Повторяю, сударь, возможности моих машин почти не ограничены. Насосы "Наутилуса" большой мощности. Вы могли в этом убедиться, когда на палубу "Авраама Линкольна" обрушился целый водяной столб, извергнутый ими. Впрочем, я пользуюсь запасными резервуарами лишь в крайнем случае, а именно при погружении на глубины от полутора до двух тысяч метров. Без особой нужды я не перегружаю батареи. Ну, а ежели мне приходит фантазия побывать в океанских пучинах, короче говоря, на глубине двух-трех лье под поверхностью воды, я пользуюсь более сложным маневром, но не менее надежным.

"What are they, Captain?"

- Что это за маневр, капитан? - спросил я.

"That involves my telling you how the Nautilus is worked."

- Предварительно я должен рассказать вам, каким способом управляется "Наутилус".

"I am impatient to learn."

- Я весь нетерпение, капитан!

"To steer this boat to starboard or port, to turn, in a word, following a horizontal plan, I use an ordinary rudder fixed on the back of the stern-post, and with one wheel and some tackle to steer by. But I can also make the Nautilus rise and sink, and sink and rise, by a vertical movement by means of two inclined planes fastened to its sides, opposite the centre of flotation, planes that move in every direction, and that are worked by powerful levers from the interior. If the planes are kept parallel with the boat, it moves horizontally. If slanted, the Nautilus, according to this inclination, and under the influence of the screw, either sinks diagonally or rises diagonally as it suits me. And even if I wish to rise more quickly to the surface, I ship the screw, and the pressure of the water causes the Nautilus to rise vertically like a balloon filled with hydrogen."

- Чтобы направлять судно на штирборт, на бакборт, чтобы делать эволюции, короче говоря, вести судно по горизонтальной плоскости, я пользуюсь обыкновенным рулем с широким пером, подвешенным к ахтерштевню, который приводится в движение штурвалом посредством штуртроса. Но я могу направлять "Наутилус" и в вертикальной плоскости, сверху вниз и снизу вверх, посредством двух наклонных плоскостей, свободно прикрепленных к его бортам у ватерлинии. Плоскости эти подвижны и приводятся в любое положение изнутри судна при помощи мощных рычагов. Если плоскости поставлены параллельно килю, судно идет по горизонтали. Если они наклонны, "Наутилус", в зависимости от угла наклона, увлекаемый винтом, либо опускается по диагонали, удлиняемой по моему желанию, либо поднимается по той же диагонали. Более того, при желании можно ускорить подъем, выключив винт. Под давлением воды "Наутилус" всплывает на поверхность по вертикали, как взлетает в воздух наполненный водородом аэростат.

"Bravo, Captain! But how can the steersman follow the route in the middle of the waters?"

- Браво, капитан! - вскричал я. - Но как может рулевой вести подводный корабль вслепую?

"The steersman is placed in a glazed box, that is raised about the hull of the Nautilus, and furnished with lenses."

- Управление ходом судна производится из рубки, образующей выступ в наружной части корабельного корпуса. Иллюминаторы рубки из толстого черепицеобразного стекла.

"Are these lenses capable of resisting such pressure?"

- И стекло способно выдержать такое давление?

"Perfectly. Glass, which breaks at a blow, is, nevertheless, capable of offering considerable resistance. During some experiments of fishing by electric light in 1864 in the Northern Seas, we saw plates less than a third of an inch thick resist a pressure of sixteen atmospheres. Now, the glass that I use is not less than thirty times thicker."

- Как нельзя лучше! Хрусталь, при всей своей ломкости при падении, оказывает, однако, значительное сопротивление давлению воды. В тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году производилась в Северном море опытная рыбная ловля при электрическом свете. И что же? Хрустальные пластинки в семь миллиметров толщиной выдержали давление в шестнадцать атмосфер! Причем надо сказать, что был включен ток высокого напряжения. Стекла же, которыми пользуюсь я, имеют толщину не менее двадцати одного сантиметра, то есть в тридцать раз толще упомянутых пластинок.

"Granted. But, after all, in order to see, the light must exceed the darkness, and in the midst of the darkness in the water, how can you see?"

- Все это так, капитан Немо! Но чтобы ориентироваться в пути, необходим свет, который рассеивал бы тьму. А во мраке вод...

"Behind the steersman's cage is placed a powerful electric reflector, the rays from which light up the sea for half a mile in front."

- Позади рубки помещается мощный электрический рефлектор, который освещает море на расстоянии полмили.

"Ah! bravo, bravo, Captain! Now I can account for this phosphorescence in the supposed narwhal that puzzled us so. I now ask you if the boarding of the Nautilus and of the Scotia, that has made such a noise, has been the result of a chance rencontre?"

- Браво! Брависсимо, капитан! Теперь я понимаю, что означало свечение моря, столь смущавшее ученых! Бот он, пресловутый фосфоресцирующий нарвал! Кстати, скажите, столкновение "Наутилуса" с "Шотландией", наделавшее столько шуму, чистая случайность?

"Quite accidental, sir. I was sailing only one fathom below the surface of the water when the shock came. It had no bad result."

- Чистейшая, сударь! Я плыл в двух метрах под уровнем моря, когда произошло столкновение. Впрочем, я сразу же увидел, что оно не имело печальных последствий.

"None, sir. But now, about your rencontre with the Abraham Lincoln?"

- Никаких, сударь! Ну, а что касается вашей встречи с "Авраамом Линкольном"...

"Professor, I am sorry for one of the best vessels in the American navy; but they attacked me, and I was bound to defend myself. I contented myself, however, with putting the frigate hors de combat; she will not have any difficulty in getting repaired at the next port."

- Весьма прискорбно, господин профессор, что пострадал один из лучших кораблей американского флота; но на меня напали, я вынужден был защищаться. Впрочем, я удовольствовался тем, что обезвредил фрегат. Судно отделается легким ремонтом в ближайшем порту!

"Ah, Commander! your Nautilus is certainly a marvellous boat."

- О командир, - воскликнул я, - ваш "Наутилус" действительно чудеснейшее судно!

"Yes, Professor; and I love it as if it were part of myself. If danger threatens one of your vessels on the ocean, the first impression is the feeling of an abyss above and below. On the Nautilus men's hearts never fail them. No defects to be afraid of, for the double shell is as firm as iron; no rigging to attend to; no sails for the wind to carry away; no boilers to burst; no fire to fear, for the vessel is made of iron, not of wood; no coal to run short, for electricity is the only mechanical agent; no collision to fear, for it alone swims in deep water; no tempest to brave, for when it dives below the water it reaches absolute tranquillity. There, sir! that is the perfection of vessels! And if it is true that the engineer has more confidence in the vessel than the builder, and the builder than the captain himself, you understand the trust I repose in my Nautilus; for I am at once captain, builder, and engineer."

- Да, господин профессор, - взволнованно отвечал капитан Немо, - я люблю его, как плоть от плоти моей! Если ваши суда, подверженные всем случайностям мореплавания, всюду подстерегает опасность, если первое впечатление, которое производит море, как хорошо сказал голландец Янсен, - страх бездны, то на борту "Наутилуса" человек может быть спокоен. Тут нечего бояться прогиба в корпусе, ибо двойная обшивка судна крепче железа; тут нет такелажа, который страдает от боковой качки или "устает" от качки килевой; нет парусов, которые может сорвать ветер; нет паровых котлов, которые могут взорваться; тут исключена опасность пожара, потому что на корабле нет деревянных частей; нет угля, запас которого может истощиться, потому что корабль управляется электрическими аппаратами; нет опасности столкновения, ибо он один плавает в морских пучинах; не страшны и бури, потому что в нескольких метрах под уровнем моря царит глубокий покой! Так-с, сударь! Вот совершенный подводный корабль! И если верно, что изобретатель больше верит в свое судно, нежели конструктор, а конструктор больше, чем сам капитан, то поймите, с каким безграничным доверием отношусь к "Наутилусу" я, одновременно изобретатель, конструктор и капитан судна! Капитан Немо говорил с большим воодушевлением. Г орящий взгляд, порывистые движения совершенно преобразили его. Да, он любил свое судно, как отец любит свое детище! Но вопрос, возможно нескромный, так и срывался с моих губ; и, наконец, я все же спросил: - Вы, стало быть, инженер, господин Немо? - Да, господин профессор, - ответил он,- я обучался в Лондоне, Париже и Нью-Йорке в те времена, когда еще был жителем Земли.

"But how could you construct this wonderful Nautilus in secret?"

- Но как же вам удалось сохранить в тайне строительство этого удивительного подводного корабля?

"Each separate portion, M. Aronnax, was brought from different parts of the globe."

- Каждая часть корабля, господин Аронакс, получена мною из различных стран земного шара. Предназначение каждого заказа было вымышленным. Киль "Наутилуса" выкован у Крезо, гребной вал у "Пена и компании" в Лондоне, листовая обшивка корпуса у Лерда в Ливерпуле, винт у Скотта в Глазго, резервуары у "Кайля и компании" в Париже, машины у Круппа в Пруссии, таран в мастерских Мотала в Швеции, измерительные приборы у братьев Г арт в Нью-Йорке и так далее. Поставщики получали мои чертежи, подписанные всякий раз другим именем.

"But these parts had to be put together and arranged?"

- Но, получив отдельные части, вы должны были их собрать, смонтировать? - спросил я.

"Professor, I had set up my workshops upon a desert island in the ocean. There my workmen, that is to say, the brave men that I instructed and educated, and myself have put together our Nautilus. Then, when the work was finished, fire destroyed all trace of our proceedings on this island, that I could have jumped over if I had liked."

- Господин профессор, моя судостроительная верфь находилась на пустынном острове, в открытом океане. Там обученные мною рабочие, мои отважные товарищи, под моим наблюдением собрали наш "Наутилус". Когда корабль был собран, огонь уничтожил всякие следы нашего пребывания на острове, который, если бы мог, я взорвал бы!

"Then the cost of this vessel is great?"

- Надо полагать, что корабль стоил вам немалых денег?

"M. Aronnax, an iron vessel costs L145 per ton. Now the Nautilus weighed 1,500. It came therefore to L67,500, and L80,000 more for fitting it up, and about L200,000, with the works of art and the collections it contains."

- Господин Аронакс, броненосец обходится в одну тысячу сто двадцать пять франков с каждой тонны. "Наутилус" весит тысячу пятьсот тонн. Стало быть, он обошелся около двух миллионов франков, если считать только стоимость его оборудования, и не менее четырех или пяти миллионов франков вместе с коллекциями и художественными произведениями, хранящимися в нем.

"One last question, Captain Nemo."

- Разрешите, капитан, задать последний вопрос?

"Ask it, Professor."

- Извольте, господин профессор!

"You are rich?"

- Вы очень богаты?

"Immensely rich, sir; and I could, without missing it, pay the national debt of France."

- Несметно богат! Я мог бы свободно уплатить десять миллиардов государственного долга Франции!

I stared at the singular person who spoke thus. Was he playing upon my credulity? The future would decide that.

Я пристально посмотрел на своего собеседника. Не злоупотреблял ли он моей доверчивостью? Время покажет!

CHAPTER XIII THE BLACK RIVER

14. "ЧЕРНАЯ РЕКА"

The portion of the terrestrial globe which is covered by water is estimated at upwards of eighty millions of acres. This fluid mass comprises two billions two hundred and fifty millions of cubic miles, forming a spherical body of a diameter of sixty leagues, the weight of which would be three quintillions of tons. To comprehend the meaning of these figures, it is necessary to observe that a quintillion is to a billion as a billion is to unity; in other words, there are as many billions in a quintillion as there are units in a billion. This mass of fluid is equal to about the quantity of water which would be discharged by all the rivers of the earth in forty thousand years.

Площадь, занимаемая водой на поверхности земного шара, исчисляется в три миллиона восемьсот тридцать две тысячи пятьсот пятьдесят восемь квадратных мириаметров ; иначе говоря, вода занимает свыше тридцати восьми миллионов гектаров земной поверхности. Объем этой жидкой массы равен двум миллиардам двумстам пятидесяти миллионам кубических миль; и если вообразить себе эту жидкую массу в форме шара, то окажется, что диаметр его равен шестидесяти лье, а вес составляет три квинтиллиона тонн. А чтобы осмыслить эти цифры, необходимо знать, что квинтиллион относится к миллиарду, как миллиард к единице, иными словами, в квинтиллионе столько же миллиардов, сколько в миллиарде единиц. Образно говоря, такое количество воды могли бы излить все земные реки лишь в течение сорока тысяч лет!

During the geological epochs the ocean originally prevailed everywhere. Then by degrees, in the silurian period, the tops of the mountains began to appear, the islands emerged, then disappeared in partial deluges, reappeared, became settled, formed continents, till at length the earth became geographically arranged, as we see in the present day. The solid had wrested from the liquid thirty-seven million six hundred and fifty-seven square miles, equal to twelve billions nine hundred and sixty millions of acres.

В геологическом прошлом нашей планеты за огненным периодом следовал период водяной. Земная поверхность представляла собою ложе мирового океана. Затем, в силурийский период, начался горообразовательный процесс; из вод выступили горные вершины, на поверхности океана появились острова, которые исчезали во время потопов и затем вновь возникали, соединяясь между собою и образуя материки; соотношение между пространствами суши и воды на Земле неоднократно изменялось, и, наконец, рельеф земной поверхности принял те очертания, какие мы видим на современных географических картах. Суша отвоевала у воды тридцать семь миллионов шестьсот пятьдесят семь квадратных миль, или двенадцать миллиардов девятьсот шестнадцать миллионов гектаров.

The shape of continents allows us to divide the waters into five great portions: the Arctic or Frozen Ocean, the Antarctic, or Frozen Ocean, the Indian, the Atlantic, and the Pacific Oceans.

Очертания материков позволяют разделить мировые воды на пять главных водоемов: Северный Ледовитый океан, Южный Ледовитый океан, Индийский океан, Атлантический океан, Тихий океан.

The Pacific Ocean extends from north to south between the two Polar Circles, and from east to west between Asia and America, over an extent of 145 degrees of longitude. It is the quietest of seas; its currents are broad and slow, it has medium tides, and abundant rain. Such was the ocean that my fate destined me first to travel over under these strange conditions.

Тихий океан простирается с севера на юг, занимая все пространство между обоими полярными кругами, и с запада на восток, между Азией и Америкой, на протяжении ста сорока пяти градусов долготы. Это самый спокойный из океанов, течения его широки и не быстры, приливы и отливы умеренны, осадки обильны. Таков океан, с которого началось мое путешествие в самых необычайных условиях.

"Sir," said Captain Nemo, "we will, if you please, take our bearings and fix the starting-point of this voyage. It is a quarter to twelve; I will go up again to the surface."

- Господин профессор, - сказал капитан Немо, -если вам угодно, мы с точностью определим место, где мы находимся, и установим отправную точку нашего путешествия. Теперь без четверти двенадцать. Я прикажу поднять судно на поверхность океана.

The Captain pressed an electric clock three times. The pumps began to drive the water from the tanks; the needle of the manometer marked by a different pressure the ascent of the Nautilus, then it stopped.

Капитан нажал трижды кнопку электрического звонка. Тотчас же насосы начали выкачивать воду из резервуаров; стрелка манометра поползла вверх, указывая на то, что давление все уменьшается; наконец, она замерла на месте.

"We have arrived," said the Captain.

- Мы вышли на поверхность, - сказал капитан.

I went to the central staircase which opened on to the platform, clambered up the iron steps, and found myself on the upper part of the Nautilus.

Я направился к центральному трапу. Взобравшись по железным ступенькам наверх, я вышел через открытый люк на палубу "Наутилуса".

The platform was only three feet out of water. The front and back of the Nautilus was of that spindle-shape which caused it justly to be compared to a cigar. I noticed that its iron plates, slightly overlaying each other, resembled the shell which clothes the bodies of our large terrestrial reptiles. It explained to me how natural it was, in spite of all glasses, that this boat should have been taken for a marine animal.

Палуба выступала из воды не больше чем на восемьдесят сантиметров. Округлый и длинный корпус "Наутилуса" и в самом деле был похож на сигару. Я обратил внимание на то, что его черепитчатая обшивка из листового железа напоминала чешую, покрывающую тело наземных пресмыкающихся. И я понял, почему, несмотря на самые сильные подзорные трубы, это судно всегда принимали за морское животное.

Toward the middle of the platform the longboat, half buried in the hull of the vessel, formed a slight excrescence. Fore and aft rose two cages of medium height with inclined sides, and partly closed by thick lenticular glasses; one destined for the steersman who directed the Nautilus, the other containing a brilliant lantern to give light on the road.

Полускрытая в корпусе "Наутилуса" шлюпка образовывала небольшую выпуклость в самой середине палубы. На носу и на корме выступали две невысокие кабины с наклонными стенками, частично прикрытые толстым чечевицеобразным стеклом: передняя служила рубкой рулевого, в задней был установлен мощный электрический прожектор, освещавший путь.

The sea was beautiful, the sky pure. Scarcely could the long vehicle feel the broad undulations of the ocean. A light breeze from the east rippled the surface of the waters. The horizon, free from fog, made observation easy. Nothing was in sight. Not a quicksand, not an island. A vast desert.

Океан был великолепен, небо ясно. Длинный корпус судна лишь слегка покачивался на широких океанских волнах. Легкий восточный ветерок чуть рябил водную гладь. Туман не застилал линии горизонта, и можно было с большой точностью вести наблюдение. Ничто не останавливало взгляда. Ни островка, ни скалы в виду. Ни следа "Авраама Линкольна"... Необозримая пустыня!

Captain Nemo, by the help of his sextant, took the altitude of the sun, which ought also to give the latitude. He waited for some moments till its disc touched the horizon. Whilst taking observations not a muscle moved, the instrument could not have been more motionless in a hand of marble.

Капитан Немо, взяв секстан, приготовился измерить высоту солнца, чтобы определить, на какой широте мы находимся. Он ожидал несколько минут, пока дневное светило не вышло из-за облака. И покамест он наблюдал, ни один мускул его руки не дрогнул, словно секстан держала рука статуи.

"Twelve o'clock, sir," said he. "When you like--"

- Полдень, - сказал капитан. - Г осподин профессор, не угодно ли вам...

I cast a last look upon the sea, slightly yellowed by the Japanese coast, and descended to the saloon.

Я кинул последний взгляд на желтоватые воды, омывавшие, несомненно, японские берега, и сошел вслед за ним в салон. Там капитан сделал при помощи хронометра вычисления, определил долготу данного места и проверил свой расчет по предшествующим угломерным наблюдениям. Затем он сказал: - Господин Аронакс, мы находимся под сто тридцать седьмым градусом и пятнадцатью минутами западной долготы... - По какому меридиану? -живо спросил я, надеясь, что ответ капитана прольет свет на его национальность. - Сударь,- отвечал он, - у меня разные хронометры, поставленные по Парижскому, Гринвичскому и Вашингтонскому меридианам. Но в честь вас я выбираю парижский. Ответ не осветил ровно ничего. Я поклонился, а капитан продолжал: -Под сто тридцатью семью градусами и пятнадцатью минутами западной долготы от Парижского меридиана и под тридцатью градусами и семью минутами северной широты, иными словами, в трехстах милях от берегов Японии. Итак, сегодня, восьмого ноября, в полдень, начинается наше кругосветное путешествие под водой. - Храни нас господь!- сказал я.

"And now, sir, I leave you to your studies," added the Captain; "our course is E.N.E., our depth is twenty-six fathoms. Here are maps on a large scale by which you may follow it. The saloon is at your disposal, and, with your permission, I will retire." Captain Nemo bowed, and I remained alone, lost in thoughts all bearing on the commander of the Nautilus.

- А теперь, господин профессор, - прибавил капитан, - продолжайте свои занятия. Я приказал взять курс на восток-северо-восток и идти на глубине пятидесяти метров. На карте ежедневно будет отмечаться пройденный нами путь. Салон в вашем распоряжении. А теперь позвольте покинуть вас.

For a whole hour was I deep in these reflections, seeking to pierce this mystery so interesting to me. Then my eyes fell upon the vast planisphere spread upon the table, and I placed my finger on the very spot where the given latitude and longitude crossed.

Капитан Немо откланялся и вышел. Я остался наедине со своими мыслями. Я думал о капитане "Наутилуса". Узнаю ли я когда-нибудь, какой национальности этот загадочный человек, отрекшийся от своей родины? Что вызвало в нем ненависть к человечеству, возможно, ненависть, жаждавшую отмщения? Не из тех ли он непризнанных ученых, не из тех ли гениев, которых, как говорит Консель, "обидел свет"? Не современный ли Галилей, не жрец ли науки, как американец Мори, ученая карьера которого была прервана политическими событиями? Неизвестно! Случай бросил меня на борт его судна, и жизнь моя была в его руках. Он встретил меня холодно, но не отказал в гостеприимстве. Ни разу не пожал он моей протянутой руки. Ни разу не подал мне своей руки! Целый час провел я в размышлениях, стараясь проникнуть в волнующую тайну этого человека. Нечаянно взгляд мой упал на карту Земли, разложенную на столе; и я, водя пальцем по карте, нашел точку скрещения долготы и широты, указанные капитаном Немо.

The sea has its large rivers like the continents. They are special currents known by their temperature and their colour. The most remarkable of these is known by the name of the Gulf Stream. Science has decided on the globe the direction of five principal currents: one in the North Atlantic, a second in the South, a third in the North Pacific, a fourth in the South, and a fifth in the Southern Indian Ocean. It is even probable that a sixth current existed at one time or another in the Northern Indian Ocean, when the Caspian and Aral Seas formed but one vast sheet of water.

На океанах, как и на материках, есть свои реки. Это океанские течения, которые легко узнать по цвету и температуре и самое значительное из которых известно под названием Гольфстрим. Наука нанесла на карту земного шара направление пяти главнейших течений: первое на севере Атлантического океана, второе на юге Атлантического океана, третье на севере Тихого океана, четвертое на юге Тихого океана и, наконец, пятое в южной части Индийского океана. Вполне вероятно, что в северной части Индийского океана существовало и шестое океанское течение в те времена, когда Каспийское и Аральское моря и большие озера Азии составляли одно водное пространство.

At this point indicated on the planisphere one of these currents was rolling, the Kuro-Scivo of the Japanese, the Black River, which, leaving the Gulf of Bengal, where it is warmed by the perpendicular rays of a tropical sun, crosses the Straits of Malacca along the coast of Asia, turns into the North Pacific to the Aleutian Islands, carrying with it trunks of camphor-trees and other indigenous productions, and edging the waves of the ocean with the pure indigo of its warm water. It was this current that the Nautilus was to follow. I followed it with my eye; saw it lose itself in the vastness of the Pacific, and felt myself drawn with it, when Ned Land and Conseil appeared at the door of the saloon.

Путь "Наутилуса" лежал по одному из таких течений, обозначенному на карте под японским названием Куро-Сиво, что значит "Черная река". Выйдя из Бенгальского залива, согретое отвесными лучами тропического солнца, это течение проходит через Малаккский пролив, идет вдоль берегов Азии и, огибая их в северной части Тихого океана, достигает Алеутских островов; оно увлекает с собой стволы камфарного дерева, тропические растения и резко отличается ярко-синим цветом своих теплых вод от холодных вод океана. Я изучал путь этого течения по карте, представляя себе, как оно теряется в бескрайних просторах Тихого океана; и воображение так увлекло меня, что я не заметил, как Нед Ленд и Консель вошли в салон.

My two brave companions remained petrified at the sight of the wonders spread before them.

Мои спутники не могли прийти в себя от удивления при виде чудес, представших перед их глазами.

"Where are we, where are we?" exclaimed the Canadian. "In the museum at Quebec?"

- Где же мы находимся? Где? - вскричал канадец. -Не в Квебекском ли музее? - С позволения сказать, - заметил Консель, - скорее в особняке Соммерара!

"My friends," I answered, making a sign for them to enter, "you are not in Canada, but on board the Nautilus, fifty yards below the level of the sea."

- Друзья мои, - сказал я, приглашая их подойти поближе, - вы не в Канаде и не во Франции, а на борту "Наутилуса", в пятидесяти метрах ниже уровня моря.

"But, M. Aronnax," said Ned Land, "can you tell me how many men there are on board? Ten, twenty, fifty, a hundred?"

- Приходится поверить, раз сударь так говорит, -сказал Консель. - Но, признаться, этот салон может удивить даже такого фламандца, как я.- Удивляйся, друг мой, да, кстати, осмотри витрины, там найдется много любопытного для такого классификатора, как ты. Поощрять Конселя не было надобности. Склонившись над витриной, он уже бормотал что-то на языке натуралистов: "брюхоногие, класс животных из типа моллюсков, семейство трубачей, род ужовки, вид Мадагаскарской ципреи". Тем временем Нед Ленд, мало осведомленный в конхиологии, расспрашивал меня о моем свидании с капитаном Немо. Узнал ли я, кто он, откуда прибыл, куда направляется, в какие глубины увлекает нас. Короче говоря, он задавал мне тысячи вопросов, на которые я не успевал отвечать. Я сообщил ему все, что я знал, вернее, чего я не знал, и в свою очередь спросил его, что он слышал или видел со своей стороны. - Ничего не видел, ничего не слышал, - отвечал канадец. - Даже из команды судна никто мне на глаза не попался. Неужто и экипаж электрический? -Электрический! - Ей-ей, в это можно поверить! Но вы, господин Аронакс, - спросил Нед Ленд, одержимый своим замыслом, - вы-то можете мне сказать, сколько людей на борту? Десять, двадцать, пятьдесят, сто?

"I cannot answer you, Mr. Land; it is better to abandon for a time all idea of seizing the Nautilus or escaping from it. This ship is a masterpiece of modern industry, and I should be sorry not to have seen it. Many people would accept the situation forced upon us, if only to move amongst such wonders. So be quiet and let us try and see what passes around us."

- Не могу вам на это ответить, Нед! И послушайте меня, выбросьте-ка из головы вашу затею овладеть "Наутилусом" или бежать с него. Судно -настоящее чудо современной техники, и я очень сожалел бы, если б мне не довелось с ним ознакомиться. Многие пожелали бы оказаться в нашем положении, хотя бы ради возможности поглядеть на все эти чудеса! Поэтому успокойтесь и давайте наблюдать за тем, что происходит вокруг нас.

"See!" exclaimed the harpooner, "but we can see nothing in this iron prison! We are walking-we are sailing-blindly."

- Наблюдать! - вскричал гарпунер. - Да разве что увидишь в этой железной тюрьме! Мы движемся, мы плывем, как слепые...

Ned Land had scarcely pronounced these words when all was suddenly darkness. The luminous ceiling was gone, and so rapidly that my eyes received a painful impression.

Не успел Нед окончить фразу, как вдруг в салоне стало темно. Светоносный потолок померк так внезапно, что я почувствовал боль в глазах, как это бывает при резком переходе из мрака на яркий свет.

We remained mute, not stirring, and not knowing what surprise awaited us, whether agreeable or disagreeable. A sliding noise was heard: one would have said that panels were working at the sides of the Nautilus.

Мы замерли на месте, не зная, что нас ожидает, -удовольствие или неприятность. Но тут послышался какой-то шорох. Словно бы железная обшивка "Наутилуса" стала раздвигаться.

"It is the end of the end!" said Ned Land.

- Конец конца! - сказал Нед Ленд. - Отряд гидромедуз! - бормотал Консель.

Suddenly light broke at each side of the saloon, through two oblong openings. The liquid mass appeared vividly lit up by the electric gleam. Two crystal plates separated us from the sea. At first I trembled at the thought that this frail partition might break, but strong bands of copper bound them, giving an almost infinite power of resistance.

Внезапно салон опять осветился. Свет проникал в него снаружи с обеих сторон, через огромные овальные стекла в стенах. Водные глубины были залиты электрическим светом. Хрустальные стекла отделяли нас от океана. В первый момент я содрогнулся при мысли, что эта хрупкая преграда может разбиться; но массивная медная рама сообщала стеклам прочность почти несокрушимую.

The sea was distinctly visible for a mile all round the Nautilus. What a spectacle! What pen can describe it? Who could paint the effects of the light through those transparent sheets of water, and the softness of the successive gradations from the lower to the superior strata of the ocean?

Морские глубины были великолепно освещены в радиусе одной мили от "Наутилуса". Дивное зрелище! Какое перо достойно его описать! Какая кисть способна изобразить всю нежность красочной гаммы, игру световых лучей в прозрачных морских водах, начиная от самых глубинных слоев до поверхности океана!

We know the transparency of the sea and that its clearness is far beyond that of rock-water. The mineral and organic substances which it holds in suspension heightens its transparency. In certain parts of the ocean at the Antilles, under seventy-five fathoms of water, can be seen with surprising clearness a bed of sand. The penetrating power of the solar rays does not seem to cease for a depth of one hundred and fifty fathoms. But in this middle fluid travelled over by the Nautilus, the electric brightness was produced even in the bosom of the waves. It was no longer luminous water, but liquid light.

Прозрачность морской воды известна. Установлено, что морская вода чище самой чистой ключевой воды. Минеральные и органические вещества, содержащиеся в ней, только увеличивают ее прозрачность. В некоторых частях океана, у Антильских островов, сквозь слой воды в сто сорок пять метров можно прекрасно видеть песчаное дно, а солнечные лучи проникают на триста метров в глубину! Но электрический свет, вспыхнувший в самом лоне океана, не только" освещал воду, но и превращал жидкую среду вокруг "Наутилуса" в жидкий пламень. Если допустить гипотезу Эремберга, полагавшего, что вода в морских глубинах фосфоресцирует, то надо признать, что природа приберегла для обитателей морей одно из самых чарующих зрелищ, о чем я могу свидетельствовать, наблюдая игру световых лучей, преломляющихся в грани тысячи жидких алмазов. Окна по обе стороны салона были открыты в глубины неизведанного. Темнота в комнате усиливала яркость наружного освещения, и казалось, глядя в окна, что перед нами гигантский аквариум.

On each side a window opened into this unexplored abyss. The obscurity of the saloon showed to advantage the brightness outside, and we looked out as if this pure crystal had been the glass of an immense aquarium.

Создавалось впечатление, что "Наутилус" стоит на месте. Объяснялось это тем, что в виду не было никакой неподвижной точки. Но все же океанские воды, рассеченные форштевнем судна, порою проносились перед нашими глазами с чрезвычайной скоростью. Очарованные картиной подводного мира, опершись на выступ оконной рамы, мы прильнули к стеклам, не находя слов от удивления, как вдруг Консель сказал:

"You wished to see, friend Ned; well, you see now."

- Вы желали видеть, милейший Нед, ну вот и смотрите!

"Curious! curious!" muttered the Canadian, who, forgetting his ill-temper, seemed to submit to some irresistible attraction; "and one would come further than this to admire such a sight!"

- Удивительно! Удивительно! - говорил восторженно канадец, позабыв и свой гнев и свои планы бегства. - Стоило приехать издалека, чтобы полюбоваться на такое чудо!

"Ah!" thought I to myself, "I understand the life of this man; he has made a world apart for himself, in which he treasures all his greatest wonders."

- Да, теперь мне понятна жизнь этого человека! -воскликнул я. - Он проник в особый мир, и этот мир раскрывал перед ним свои самые сокровенные тайны! - Но где же рыбы? -

спрашивал канадец. - Я не вижу рыб! - А на что они вам, милейший Нед? - отвечал Консель. -Ведь в рыбах вы ничего ровно не смыслите. -Я? Да ведь я рыбак! - вскричал Нед Ленд. И между друзьями завязался спор; оба они знали толк в рыбах, но каждый по-своему. Известно, что рыбы составляют четвертый и последний класс позвоночных . Им дано очень точное определение: "позвоночные - животные с

двойным кровообращением и холодной кровью, дышат жабрами и приспособлены жить в воде". Рыбы подразделяются на костистых и хрящевых. Костистые - это рыбы, у которых костяной скелет; хрящевые - рыбы, у которых скелет хрящевой. Канадец, возможно, слышал о таком подразделении, но Консель, более сведущий в этой области, не мог из чувства дружбы допустить, чтобы Нед оказался менее образованным, чем он. Поэтому он сказал: -

Милейший Нед, вы гроза рыб, искуснейший рыболов! Вы переловили множество этих занятных животных. Но бьюсь об заклад, что вы и понятия не имеете, как их классифицируют. -Как классифицируют рыб? - серьезно отвечал гарпунер. - На съедобных и несъедобных! -

Вот так гастрономическая классификация! -воскликнул Консель. - А не скажете ли вы, чем отличаются костистые рыбы от хрящевых? -А может быть, и скажу, Консель! - А вы

знаете, как подразделяются эти два основных класса? - Понятия не имею, - отвечал канадец.

- Так вот, милейший Нед, слушайте и запоминайте! Костистые рыбы подразделяются на шесть подотрядов: primo, колючеперые с цельной и подвижной верхней челюстью, с гребенчатыми жабрами. Подотряд включает пятнадцать семейств, иначе говоря, почти три четверти всех известных рыб. Представитель подотряда:

обыкновенный окунь. - Рыба недурна на вкус,

- заметил Нед Ленд. - Secundo, - продолжал Консель, - рыбы с брюшными плавниками, расположенными позади грудных, но не соединенными с плечевой костью. Подотряд включает пять семейств, и сюда относится большая часть пресноводных рыб. Представители подотряда: карп, щука. - Фи! - сказал канадец с пренебрежением, - пресноводные рыбы! -

Tertio, - продолжал Консель, - мягкоперые, у которых брюшные плавники находятся под грудными и непосредственно связаны с плечевой костью. Подотряд включает четыре

семейства. Представители: палтус, камбала,

тюрбо и так далее... - Превосходные рыбы!

Превосходные! - восклицал гарпунер, не признававший другой классификации рыб, кроме вкусовой. - Quarto, - продолжал не смущаясь Консель, - бесперые, с удлиненным телом, без брюшных плавников, покрытые жесткой и слизистой кожей. Подотряд включает только одно семейство. Сюда относятся угревые: угорь

обыкновенный, гимнот - угорь электрический. - Посредственная рыба! Посредственная! -заметил Нед Ленд. - Quinto, - говорил

Консель, - пучкожаберные, с цельной подвижной челюстью; жабры состоят из кисточек, расположенных попарно вдоль жаберных дуг. В этом подотряде одно семейство. Представители: морской конек, летучий дракон. - Мерзость! Мерзость! - заметил гарпунер. - Sexto, - сказал Консель в заключение, - сростночелюстные, у которых кости, ограничивающие рот сверху, сращены, придавая полную неподвижность челюсти, - подотряд, порочащий настоящих рыб. Представители: иглобрюхи, луна-рыба. - Ну, эта рыба только осквернит кастрюлю! - вскричал канадец. - Вы хоть сколько-нибудь поняли,

милейший Нед? - спросил ученый Консель. -Нисколько, милейший Консель! - отвечал гарпунер. - Но валяйте дальше, любопытно послушать! - Что касается хрящевых рыб, -

невозмутимо продолжал Консель, - они подразделяются на три отряда. - И того

много! - буркнул Нед. - Primo, круглоротые, у которых вместо челюсти одно срединное носовое отверстие, а позади черепа ряд круглых жаберных отверстий. Отряд включает лишь одно семейство. Представитель: минога. - Хороша рыба! -

сказал Нед Ленд. - Secundo, селахии; жабры у них похожи на жаберные отверстия круглоротых, но с подвижной нижней челюстью. Отряд самый значительный в классе. Подразделяется на два семейства. Представители: акулы и скаты. -

Как! - вскричал Нед. - Скат и акула в одном отряде? Ну, милейший Консель, в интересах скатов не советую вам сажать их вместе в один сосуд! - Tertio, - продолжал Консель, -

осетровые. Жабры у них открываются, как обычно, одной щелью, снабженной жаберной крышкой, - отряд включает четыре вида. Представитель семейства: осетр. - Э, э!

Милейший Консель, вы приберегли на мой вкус лучший кусочек на закуску! И это все? - Да, милейший Нед, - отвечал Консель. - И заметьте, что знать это, еще не значит узнать все, потому что семейства подразделяются на роды, виды, разновидности. - Так-то, милейший Консель! -сказал гарпунер, взглянув в окно. - А вот вам и разновидности! - Рыбы! - вскричал Консель. -Право, можно подумать, что перед нами аквариум! - Нет! - возразил я. - Аквариум - та

же клетка, а эти рыбы свободны, как птицы в воздухе. - А ну-ка, милейший Консель, называйте рыб! Называйте! - сказал Нед Ленд. - Это не по моей части, - отвечал Консель. - Это дело хозяина! И в самом деле, славный парень, рьяный классификатор, не был натуралистом, и я не уверен, мог ли он отличить тунца от макрели. Канадец, напротив, называл без запинки всех рыб. - Балист, - сказал я. -Балист китайский, - заметил Нед Ленд. - Род балистов, семейство жесткокожих, отряд сростночелюстных, - бормотал Консель. Право, вдвоем они составили бы замечательного натуралиста! Канадец не ошибся. Множество китайских балистов, со сплющенным телом, с зернистой кожей, с шипом на спинном плавнике, резвилось вокруг "Наутилуса", ощетинясь колючками, торчавшими в четыре ряда по обе стороны хвоста. Ничего нет прелестнее китайских балистов, сверху серых, белых снизу, с золотыми пятнами на чешуе, мерцавшими в темных струях за кормою. Между балистами виднелись скаты, словно полотнища, развевающиеся по ветру; и среди них я заметил, к величайшей радости, японского ската с желтоватой спиной, нежно-розовым брюхом и тремя шипами над глазом; вид настолько редкий, что самое существование его было в свое время поставлено под сомнение Ласепедом, который видел такого ската только в одном собрании японских рисунков.

For two whole hours an aquatic army escorted the Nautilus. During their games, their bounds, while rivalling each other in beauty, brightness, and velocity, I distinguished the green labre; the banded mullet, marked by a double line of black; the round-tailed goby, of a white colour, with violet spots on the back; the Japanese scombrus, a beautiful mackerel of these seas, with a blue body and silvery head; the brilliant azurors, whose name alone defies description; some banded spares, with variegated fins of blue and yellow; the woodcocks of the seas, some specimens of which attain a yard in length; Japanese salamanders, spider lampreys, serpents six feet long, with eyes small and lively, and a huge mouth bristling with teeth; with many other species.

В продолжение двух часов подводное воинство эскортировало "Наутилус". И покуда рыбы резвились и плескались, соперничая красотою расцветки, блеском чешуи и юркостью, я приметил зеленого губана, барабульку, отмеченную двойной черной полоской, бычка, белого, с фиолетовыми пятнами на спине и закругленным хвостом, японскую скумбрию, чудесную макрель здешних морей, с серебряной головой и голубым телом, блистательных лазуревиков, одно название которых заменяет всякие описания, спарид рубчатых, с разноцветным плавником, голубым и желтым, спарид полосатых, с черной перевязью на хвосте, спарид поясоносных, изящно зашнурованных шестью поперечными полосами, трубкоротых с рыльцем в форме флейты, или морских бекасов, некоторые представители которых достигают метра в длину, японскую саламандру, мурену, род змеевидного угря, длиною в шесть футов, с маленькими живыми глазками и широким ощеренным зубами ртом, всего не перечислишь...

Our imagination was kept at its height, interjections followed quickly on each other. Ned named the fish, and Conseil classed them. I was in ecstasies with the vivacity of their movements and the beauty of their forms. Never had it been given to me to surprise these animals, alive and at liberty, in their natural element. I will not mention all the varieties which passed before my dazzled eyes, all the collection of the seas of China and Japan. These fish, more numerous than the birds of the air, came, attracted, no doubt, by the brilliant focus of the electric light.

Восхищению нашему не было предела. Восклицаниям не было конца. Нед называл рыб, Консель их классифицировал, а я восторгался живостью их движений и красотою формы. Мне не доводилось видеть таких рыб в их естественной среде. Не стану описывать все разновидности, промелькнувшие перед нашими ослепленными глазами, всю эту коллекцию Японского и Китайского морей. Рыбы, привлеченные, несомненно, блеском электрического света, стекались целыми стаями, их было больше, чем птиц в воздухе.

Suddenly there was daylight in the saloon, the iron panels closed again, and the enchanting vision disappeared. But for a long time I dreamt on, till my eyes fell on the instruments hanging on the partition. The compass still showed the course to be E.N.E., the manometer indicated a pressure of five atmospheres, equivalent to a depth of twenty five fathoms, and the electric log gave a speed of fifteen miles an hour. I expected Captain Nemo, but he did not appear. The clock marked the hour of five.

Внезапно в салоне стало светло. Железные створы задвинулись. Волшебное видение исчезло. Но я долго бы еще грезил наяву, если б мой взгляд случайно не упал на инструменты, развешанные на стене. Стрелка компаса по-прежнему показывала направление на северо-северо-восток, манометр - давление в пять атмосфер, соответствующее глубине в пятьдесят метров ниже уровня моря, а электрический лаг - скорость в пятнадцать миль в час. Я ждал капитана Немо. Но он не появлялся. Хронометр показывал пять часов.

Ned Land and Conseil returned to their cabin, and I retired to my chamber. My dinner was ready. It was composed of turtle soup made of the most delicate hawks bills, of a surmullet served with puff paste (the liver of which, prepared by itself, was most delicious), and fillets of the emperor-holocanthus, the savour of which seemed to me superior even to salmon.

Нед Ленд и Консель ушли в свою каюту. Я тоже вернулся к себе. Обед уже стоял на столе. Был подан суп из нежнейших морских черепах, на второе барвена, которая славится своей белой, слегка слоистой мякотью и печень которой, приготовленная особо, считается изысканнейшим блюдом, затем филейная часть рыбы из семейства окуневых, более вкусная, чем лососевое филе.

I passed the evening reading, writing, and thinking. Then sleep overpowered me, and I stretched myself on my couch of zostera, and slept profoundly, whilst the Nautilus was gliding rapidly through the current of the Black River.

Вечером я читал, писал, размышлял. Когда же меня начало клонить ко сну, я лег на свое ложе из морской травы и крепко заснул, меж тем как "Наутилус" скользил по быстрому течению "Черной реки".

CHAPTER XIV A NOTE OF INVITATION

15. ПИСЬМЕННОЕ ПРИГЛАШЕНИЕ

The next day was the 9th of November. I awoke after a long sleep of twelve hours. Conseil came, according to custom, to know "how I passed the night," and to offer his services. He had left his friend the Canadian sleeping like a man who had never done anything else all his life. I let the worthy fellow chatter as he pleased, without caring to answer him. I was preoccupied by the absence of the Captain during our sitting of the day before, and hoping to see him to-day.

На следующий день, 9 ноября, я проснулся после глубокого двенадцатичасового сна. Консель, по обыкновению, пришел узнать, "хорошо ли хозяин почивал", и предложить свои услуги. Его друг, канадец, все еще спал так безмятежно, как будто другого занятия у Него и не было. Я не мешал славному малому болтать, но отвечал невпопад. Меня тревожило, что капитан не присутствовал на вчерашнем зрелище, и я надеялся увидеть его нынешним днем.

As soon as I was dressed I went into the saloon. It was deserted. I plunged into the study of the shell treasures hidden behind the glasses.

Я облачился в свои виссоновые одеяния. Качество ткани вызвало у Конселя целый ряд замечаний. Пришлось ему объяснить, что ткань эта вырабатывается из шелковистых прочных нитей биссуса, посредством которых прикрепляется к скалам раковина, так называемая "пинна", которая встречается во множестве у берегов Средиземного моря. В старину из биссуса выделывали прекрасные ткани - виссоны, а позже чулки, перчатки, чрезвычайно мягкие и теплые. И экипаж "Наутилуса" не нуждался ни в хлопке, ни в овечьей шерсти, ни в шелковичных червях, потому что материал для одежды ему доставляло море! Одевшись, я вошел в салон. Там было пусто. Я занялся изучением конхиологических сокровищ, хранившихся в витринах. Я рылся в гербариях, наполненных редкостными морскими растениями, хотя и засушенными, но не утратившими пленительной яркости красок. Среди этих изящных морских растений я заметил кольчатые кладостефы, пластинчатые падины, каулерпы, похожие на виноградные листья, бугорчатые каллитамнионы, нежные церамиумы ярко-красных расцветок, хрупкие алые веерообразные агариумы и другие различные водоросли.

The whole day passed without my being honoured by a visit from Captain Nemo. The panels of the saloon did not open. Perhaps they did not wish us to tire of these beautiful things.

День прошел, а капитан Немо не удостоил меня своим посещением. Железные створы на окнах в салоне не раскрывались. Не желали ли охранить нас от пресыщения столь дивным зрелищем?

The course of the Nautilus was E.N.E., her speed twelve knots, the depth below the surface between twenty-five and thirty fathoms.

"Наутилус" держал курс на восток-северо-восток и шел на глубине пятидесяти - шестидесяти метров со скоростью двенадцати миль в час.

The next day, 10th of November, the same desertion, the same solitude. I did not see one of the ship's crew: Ned and Conseil spent the greater part of the day with me. They were astonished at the puzzling absence of the Captain. Was this singular man ill?-had he altered his intentions with regard to us?

Следующий день, 10 ноября, прошел как и остальные: по-прежнему не показался ни один человек из команды "Наутилуса". Нед и Консель провели большую часть дня со мною. Отсутствие капитана удивляло их. Может быть, этот странный человек заболел? А может быть, он переменил свое решение в отношении нас?

After all, as Conseil said, we enjoyed perfect liberty, we were delicately and abundantly fed. Our host kept to his terms of the treaty. We could not complain, and, indeed, the singularity of our fate reserved such wonderful compensation for us that we had no right to accuse it as yet.

Впрочем, как правильно заметил Консель, у нас не было причины жаловаться: мы пользовались полной свободой, нас вкусно и сытно кормили. Наш хозяин строго соблюдал условия договора. И к тому же самая необычность нашего положения представляла такой интерес, что мы не вправе были сетовать на судьбу.

That day I commenced the journal of these adventures which has enabled me to relate them with more scrupulous exactitude and minute detail.

С этого дня я стал аккуратно вести запись текущих событий, и поэтому могу восстановить все наши приключения с величайшей точностью. И любопытная подробность! Свои записи я вел на бумаге, изготовленной из морской травы.

11th November, early in the morning. The fresh air spreading over the interior of the Nautilus told me that we had come to the surface of the ocean to renew our supply of oxygen. I directed my steps to the central staircase, and mounted the platform.

Итак, 11 ноября, проснувшись ранним утром, я догадался по притоку свежего воздуха, что мы всплыли на поверхность океана, чтобы возобновить запасы кислорода. Я направился к трапу и вышел на палубу.

It was six o'clock, the weather was cloudy, the sea grey, but calm. Scarcely a billow. Captain Nemo, whom I hoped to meet, would he be there? I saw no one but the steersman imprisoned in his glass cage. Seated upon the projection formed by the hull of the pinnace, I inhaled the salt breeze with delight.

Было шесть часов утра. Погода стояла пасмурная, море было серое, но спокойное. Лишь легкая зыбь пробегала по водной глади. Появится ли нынче капитан Немо? Я так надеялся встретить его тут. Но, кроме рулевого, заключенного в свою стеклянную будку, на палубе никого не было. Сидя на возвышении, образуемом корпусом шлюпки, я жадно вдыхал насыщенный солью морской воздух.

By degrees the fog disappeared under the action of the sun's rays, the radiant orb rose from behind the eastern horizon. The sea flamed under its glance like a train of gunpowder. The clouds scattered in the heights were coloured with lively tints of beautiful shades, and numerous "mare's tails," which betokened wind for that day. But what was wind to this Nautilus, which tempests could not frighten!

Понемногу, под действием солнечных лучей, туман рассеялся. На восточной части горизонта показался лучезарный диск. Море вспыхнуло, как порох. Высокие, рассеянные облака окрасились в удивительно нежные тона, а обрамлявшие их, точно кружевом, перистые облачка, так называемые "кошачьи языки", предвещали ветреный день. Но что значит ветер для "Наутилуса", который не страшился бурь!

I was admiring this joyous rising of the sun, so gay, and so life-giving, when I heard steps approaching the platform. I was prepared to salute Captain Nemo, but it was his second (whom I had already seen on the Captain's first visit) who appeared. He advanced on the platform, not seeming to see me. With his powerful glass to his eye, he scanned every point of the horizon with great attention. This examination over, he approached the panel and pronounced a sentence in exactly these terms. I have remembered it, for every morning it was repeated under exactly the same conditions. It was thus worded:

Я радостно встречал восход солнца - такое животворящее, исполненное ликования явление природы, - как вдруг послышались чьи-то шаги. Я собрался было приветствовать капитана Немо, но это был только его помощник - я видел его уже раньше, при первой встрече с капитаном. Он взошел на палубу, казалось, не замечая моего присутствия. Приставив к глазам подзорную трубу, он с величайшим вниманием стал исследовать горизонт. Окончив свои наблюдения, он подошел к люку и произнес несколько слов. Я точно запомнил их, потому что впоследствии слышал эти слова каждодневно при подобных же условиях. Фраза звучала так:

"Nautron respoc lorni virch."

"Nautron respoc lorni virch!"

What it meant I could not say.

Что означала фраза, не знаю!

These words pronounced, the second descended. I thought that the Nautilus was about to return to its submarine navigation. I regained the panel and returned to my chamber.

Произнеся эти слова, помощник капитана сошел вниз. Я подумал, что "Наутилус" начнет снова погружаться в морские глубины. Поэтому я в свою очередь поспешил сойти вниз.

Five days sped thus, without any change in our situation. Every morning I mounted the platform. The same phrase was pronounced by the same individual. But Captain Nemo did not appear.

Прошло пять дней без каких-либо перемен. Каждое утро я выходил на палубу. Каждое утро тот же человек произносил ту же фразу. Капитан Немо не появлялся.

I had made up my mind that I should never see him again, when, on the 16th November, on returning to my room with Ned and Conseil, I found upon my table a note addressed to me. I opened it impatiently. It was written in a bold, clear hand, the characters rather pointed, recalling the German type. The note was worded as follows:

Я решил, что больше уже не увижу его, и покорился своей участи; но 16 ноября, войдя вместе с Недом и Конселем в свою каюту, я нашел на столе адресованную мне записку. Я поспешил вскрыть ее. Записка была написана по-французски, но готическим шрифтом, напоминавшим буквы немецкого алфавита.

TO PROFESSOR ARONNAX, On board the Nautilus. 16th of November, 1867.

"Господину профессору Аронаксу. На борту "Наутилуса", 16 ноября 1867 года.

Captain Nemo invites Professor Aronnax to a hunting-party, which will take place to-morrow morning in the forests of the Island of Crespo. He hopes that nothing will prevent the Professor from being present, and he will with pleasure see him joined by his companions.

Капитан Немо просит господина профессора Аронакса принять участие в охоте, которая состоится завтра утром в его лесах на острове Креспо. Капитан Немо надеется, что ничто не помешает господину профессору воспользоваться его приглашением, и притом он будет очень рад, если спутники господина профессора пожелают присоединиться к нашей экскурсии.

CAPTAIN NEMO, Commander of the Nautilus.

Командир "Наутилуса" капитан Немо".

"A hunt!" exclaimed Ned.

- На охоту? - вскричал Нед.

"And in the forests of the Island of Crespo!" added Conseil.

- Да еще в его лесах на острове Креспо! -прибавил Консель.

"Oh! then the gentleman is going on terra firma?" replied Ned Land.

- Стало быть, этот человек иногда высаживается на берег? - спросил Нед Ленд.

"That seems to me to be clearly indicated," said I, reading the letter once more.

- Сказано, кажется, совершенно ясно, - ответил я, перечитывая письмо.

"Well, we must accept," said the Canadian. "But once more on dry ground, we shall know what to do. Indeed, I shall not be sorry to eat a piece of fresh venison."

- Ну, что ж! Надо принять приглашение, - заявил канадец. - А попав на сушу, мы уж обдумаем, как нам поступить. Помимо всего, я не прочь съесть кусок свежей дичи.

Without seeking to reconcile what was contradictory between Captain Nemo's manifest aversion to islands and continents, and his invitation to hunt in a forest, I contented myself with replying:

Не пытаясь установить связь между ненавистью капитана Немо к континентам и островам и его приглашением охотиться в лесах Креспо, я ограничился ответом:

"Let us first see where the Island of Crespo is."

- Посмотрим-ка сперва, что представляет собою остров Креспо!

I consulted the planisphere, and in 32° 40' N. lat. and 157° 50' W. long., I found a small island, recognised in 1801 by Captain Crespo, and marked in the ancient Spanish maps as Rocca de la Plata, the meaning of which is The Silver Rock. We were then about eighteen hundred miles from our starting-point, and the course of the Nautilus, a little changed, was bringing it back towards the southeast.

И тут же на карте я нашел под 32o40' северной широты и 167o5О' западной долготы этот островок, открытый в 1801 году капитаном Креспо и значившийся на старинных испанских картах под названием Rocca de la Plata, что по-французски означает "Серебряный утес". Итак, мы находились в тысяча восьмистах милях от точки нашего отправления, и "Наутилус" несколько изменил курс, повернув к юго-востоку.

I showed this little rock, lost in the midst of the North Pacific, to my companions.

Я указал моим спутникам на скалистый островок, затерянный в северной части Тихого океана.

"If Captain Nemo does sometimes go on dry ground," said I, "he at least chooses desert islands."

- Ну если уж капитан Немо порою и выходит на сушу, - сказал я, - то, конечно, он выбирает самые необитаемые острова!

Ned Land shrugged his shoulders without speaking, and Conseil and he left me. After supper, which was served by the steward, mute and impassive, I went to bed, not without some anxiety.

Нед Ленд ничего не ответил, только лишь покачал головой; затем они оба ушли. После ужина, поданного безмолвным и невозмутимым стюардом, я лег спать несколько озабоченный.

The next morning, the 17th of November, on awakening, I felt that the Nautilus was perfectly still. I dressed quickly and entered the saloon.

Поутру 17 ноября, проснувшись, я почувствовал, что "Наутилус" стоит на месте. Наскоро одевшись, я вышел в салон.

Captain Nemo was there, waiting for me. He rose, bowed, and asked me if it was convenient for me to accompany him. As he made no allusion to his absence during the last eight days, I did not mention it, and simply answered that my companions and myself were ready to follow him.

Капитан Немо был там. Он ожидал меня. Когда я вошел, он встал, поздоровался и спросил, согласен ли я сопровождать его на охоту. Поскольку он не сделал ни малейшего намека насчет своего восьмидневного отсутствия, я воздержался заговорить на эту тему и коротко ответил, что я и мои спутники готовы сопутствовать ему. - Но позвольте, сударь, -прибавил я, - задать вам один вопрос. -Пожалуйста, господин Аронакс. Если смогу, я вам отвечу. - Как случилось, капитан, что вы, порвав всякие связи с землей, владеете лесами на острове Креспо? - Господин профессор, -отвечал капитан, - леса в моих владениях не нуждаются ни в солнечном свете, ни в теплоте. В них не водятся ни львы, ни тигры, ни пантеры, ни какие-либо другие четвероногие. Об их существовании знаю лишь я один. Растут они лишь для одного меня. Это не земные леса, а подводные. - Подводные леса? - вскричал я. - Да, господин профессор. - И вы предлагаете мне побывать в этих лесах? -Совершенно верно. - Идти туда пешком? -Даже не замочив ног. - И охотиться там? -И охотиться. - И взять ружье? - И взять ружье. Я кинул на капитана Немо взгляд, в котором не было ничего лестного для его особы. "Несомненно, у него голова не в порядке, -подумал я. - Видимо, у него был приступ болезни, длившийся восемь дней, и, как знать, здоров ли он теперь? А жаль! Все же лучше иметь дело с чудаком, чем с сумасшедшим!" Мысли эти были ясно написаны на моем лице, но капитан Немо жестом пригласил меня следовать за собою, и я безропотно повиновался ему.

We entered the dining-room, where breakfast was served.

Мы вошли в столовую, где был уже подан завтрак.

"M. Aronnax," said the Captain, "pray, share my breakfast without ceremony; we will chat as we eat. For, though I promised you a walk in the forest, I did not undertake to find hotels there. So breakfast as a man who will most likely not have his dinner till very late."

- Г осподин Аронакс, - сказал капитан, - прошу вас позавтракать со мною без церемоний. За столом мы продолжим наш разговор. Ведь я обещал вам прогулку в лес, но не в ресторан! Поэтому рекомендую вам завтракать поплотнее; обедать, видимо, мы будем очень поздно.

I did honour to the repast. It was composed of several kinds of fish, and slices of sea-cucumber, and different sorts of seaweed. Our drink consisted of pure water, to which the Captain added some drops of a fermented liquor, extracted by the Kamschatcha method from a seaweed known under the name of Rhodomenia palmata. Captain Nemo ate at first without saying a word. Then he began:

Я отдал должное завтраку. Меню состояло из рыбных кушаний, ломтиков голотурий, превосходных зоофитов, приправленных весьма пикантным соусом из морских водорослей, так называемых порфир и лауренсий. Пили мы чистую воду, прибавляя в нее, по примеру капитана, несколько капель перебродившего настоя, приготовленного, по-камчатски, из водоросли, известной под названием "лапчатой родимении". Вначале капитан Немо завтракал молча. Потом он сказал:

"Sir, when I proposed to you to hunt in my submarine forest of Crespo, you evidently thought me mad. Sir, you should never judge lightly of any man."

- Г осподин профессор, совершенно очевидно, что, получив мое приглашение на охоту в лесах острова Креспо, вы сочли меня непоследовательным. Когда же вы узнали, что я приглашаю вас в подводные леса, вы решили, что я просто сумасшедший. Никогда не следует, господин профессор, поверхностно судить о людях.

"But Captain, believe me--"

- Но, капитан, поверьте, что...

"Be kind enough to listen, and you will then see whether you have any cause to accuse me of folly and contradiction."

- Благоволите выслушать меня, а после судите, можно ли обвинять меня в непоследовательности или в сумасшествии.

"I listen."

- Я слушаю вас.

"You know as well as I do, Professor, that man can live under water, providing he carries with him a sufficient supply of breathable air. In submarine works, the workman, clad in an impervious dress, with his head in a metal helmet, receives air from above by means of forcing pumps and regulators."

- Господин "профессор, вы, как и я, знаете, что человек может находиться под водой, если при нем будет достаточный запас воздуха, нужного для дыхания. При подводных работах водолазы, одетые в водонепроницаемый костюм, с защитным металлическим шлемом на голове, получают воздух с поверхности через специальный шланг, соединенный с насосом.

"That is a diving apparatus," said I.

- Это так называемые скафандры, - сказал я.

"Just so, but under these conditions the man is not at liberty; he is attached to the pump which sends him air through an india-rubber tube, and if we were obliged to be thus held to the Nautilus, we could not go far."

- Совершенно верно! Но человек, одетый в скафандр, стеснен в своих действиях. Его связывает резиновый шланг, через который насосы подают ему воздух. Это настоящая цепь, которой он прикован к земле; и если бы мы были так прикованы к "Наутилусу", мы не далеко бы ушли.

"And the means of getting free?" I asked.

- Каким же способом можно избежать такой скованности? - спросил я.

"It is to use the Rouquayrol apparatus, invented by two of your own countrymen, which I have brought to perfection for my own use, and which will allow you to risk yourself under these new physiological conditions without any organ whatever suffering. It consists of a reservoir of thick iron plates, in which I store the air under a pressure of fifty atmospheres. This reservoir is fixed on the back by means of braces, like a soldier's knapsack. Its upper part forms a box in which the air is kept by means of a bellows, and therefore cannot escape unless at its normal tension. In the Rouquayrol apparatus such as we use, two india rubber pipes leave this box and join a sort of tent which holds the nose and mouth; one is to introduce fresh air, the other to let out the foul, and the tongue closes one or the other according to the wants of the respirator. But I, in encountering great pressures at the bottom of the sea, was obliged to shut my head, like that of a diver in a ball of copper; and it is to this ball of copper that the two pipes, the inspirator and the expirator, open."

- Пользуясь прибором Рукейроля-Денейруза, изобретенного вашим соотечественником и усовершенствованного мною, вы можете без всякого ущерба для здоровья погрузиться в среду с совершенно иными физиологическими условиями. Прибор этот представляет собою резервуар из толстого листового железа, в который нагнетается воздух под давлением в пятьдесят атмосфер. Резервуар укрепляется на спине водолаза ремнями, как солдатский ранец. Верхняя часть резервуара заключает в себе некое подобие кузнечных мехов, регулирующих давление воздуха, доводя его до нормального. В обычном приборе Рукейроля две резиновые трубки соединяют резервуар со специальной маской, которая накладывается на лицо водолаза; одна трубка служит для вдыхания свежего воздуха, другая для удаления воздуха отработанного, и водолаз по мере надобности нажимает языком клапан той или другой трубки. Но мне, чтобы выдерживать на дне моря значительное давление верхних слоев воды, пришлось вместо маски надеть на голову, как в скафандре, медный шлем с двумя трубками -вдыхательной и выдыхательной.

"Perfectly, Captain Nemo; but the air that you carry with you must soon be used; when it only contains fifteen per cent. of oxygen it is no longer fit to breathe."

- Превосходно, капитан Немо! Но ведь запас воздуха быстро иссякает, и как только процент кислорода падет до пятнадцати, он становится непригоден для дыхания?

"Right! But I told you, M. Aronnax, that the pumps of the Nautilus allow me to store the air under considerable pressure, and on those conditions the reservoir of the apparatus can furnish breathable air for nine or ten hours."

- Разумеется. Но я уже сказал вам, господин Аронакс, что насосы "Наутилуса" позволяют мне нагнетать воздух в резервуар под значительным давлением, а при этих условиях можно обеспечить водолаза кислородом на девять-десять часов.

"I have no further objections to make," I answered. "I will only ask you one thing, Captain-how can you light your road at the bottom of the sea?"

- Оспаривать это не приходится, - отвечал я. -Хотелось бы только знать, капитан, каким способом вы освещаете себе путь на дне океана?

"With the Ruhmkorff apparatus, M. Aronnax; one is carried on the back, the other is fastened to the waist. It is composed of a Bunsen pile, which I do not work with bichromate of potash, but with sodium. A wire is introduced which collects the electricity produced, and directs it towards a particularly made lantern. In this lantern is a spiral glass which contains a small quantity of carbonic gas. When the apparatus is at work this gas becomes luminous, giving out a white and continuous light. Thus provided, I can breathe and I can see."

- Аппаратом Румкорфа, господин Аронакс. Резервуар со сжатым воздухом укрепляется на спине, а этот привязывают к поясу. Он состоит из элемента Бунзена, который я заряжаю натрием, а не двухромистым калием, как обычно. Индукционная катушка вбирает в себя электрический ток и направляет его к фонарю особой конструкции. Фонарь состоит из змеевидной, полой, стеклянной трубки, наполненной углекислым газом. Когда аппарат вырабатывает, электрический ток, газ светится достаточно ярко. Таким образом я могу дышать и видеть под водой.

"Captain Nemo, to all my objections you make such crushing answers that I dare no longer doubt. But, if I am forced to admit the Rouquayrol and Ruhmkorff apparatus, I must be allowed some reservations with regard to the gun I am to carry."

- Капитан Немо, вы на все мои возражения даете такие исчерпывающие ответы, что я не смею больше сомневаться. Однако, признав себя побежденным касательно аппаратов Рукейроля и Румкорфа, я все же надеюсь взять реванш на ружьях, которыми вы обещали меня снабдить.

"But it is not a gun for powder," answered the Captain.

- Но ведь это не огнестрельное оружие, - отвечал капитан.

"Then it is an air-gun."

- Стало быть, ружья действуют сжатым воздухом?

"Doubtless! How would you have me manufacture gun powder on board, without either saltpetre, sulphur, or charcoal?"

- Само собою! И как мог бы я изготовлять порох на борту моего судна, не имея ни селитры, ни серы, ни угля?

"Besides," I added, "to fire under water in a medium eight hundred and fifty-five times denser than the air, we must conquer very considerable resistance."

- И притом, какое огромное сопротивление пришлось бы преодолевать пуле, если бы пользоваться огнестрельным оружием под водой, в среде, которая в восемьсот пятьдесят пять раз плотнее воздуха! - прибавил я.

"That would be no difficulty. There exist guns, according to Fulton, perfected in England by Philip Coles and Burley, in France by Furcy, and in Italy by Landi, which are furnished with a peculiar system of closing, which can fire under these conditions. But I repeat, having no powder, I use air under great pressure, which the pumps of the Nautilus furnish abundantly."

- Ну, это не причина! Существует оружие, усовершенствованное после Фультона англичанами Филиппом Кольтом и Бурлеем, французом Фюрси и итальянцем Ланди, снабженное особыми затворами и способное стрелять в таких условиях. Но, повторяю, не имея пороха, я воспользовался сжатым воздухом, которым меня снабжают в неограниченном количестве насосы "Наутилуса".

"But this air must be rapidly used?"

- Но нагнетенный воздух быстро расходуется.

"Well, have I not my Rouquayrol reservoir, which can furnish it at need? A tap is all that is required. Besides M. Aronnax, you must see yourself that, during our submarine hunt, we can spend but little air and but few balls."

- Ну что ж! Разве не при мне резервуар Рукейроля? Ведь в случае нужды он выручит меня. А посему достаточно повернуть кран! Впрочем, вы сами увидите, господин Аронакс, что подводные охотники скромно расходуют и кислород и пули.

"But it seems to me that in this twilight, and in the midst of this fluid, which is very dense compared with the atmosphere, shots could not go far, nor easily prove mortal."

- Все же мне кажется, что в полутьме, какая царит на дне моря, и при чрезвычайной плотности жидкой среды ружейные пули не попадают в цель на большом расстоянии и не могут быть смертоносными.

"Sir, on the contrary, with this gun every blow is mortal; and, however lightly the animal is touched, it falls as if struck by a thunderbolt."

- Напротив, сударь! Каждый выстрел из такого ружья несет смерть. И как бы легко не было ранено животное, оно падает, как пораженное молнией.

"Why?"

- Почему же?

"Because the balls sent by this gun are not ordinary balls, but little cases of glass. These glass cases are covered with a case of steel, and weighted with a pellet of lead; they are real Leyden bottles, into which the electricity is forced to a very high tension. With the slightest shock they are discharged, and the animal, however strong it may be, falls dead. I must tell you that these cases are size number four, and that the charge for an ordinary gun would be ten."

- Потому что эти ружья заряжены не обычными пулями, а снарядом, изобретенным австрийским химиком Лениброком. У меня имеется изрядный запас таких снарядов. Эти стеклянные капсюли, заключенные в стальную, оболочку с тяжелым свинцовым дном, - настоящие лейденские банки в миниатюре! Они содержат в себе электрический заряд высокого напряжения. При самом легком толчке они разряжаются, и животное, каким бы могучим оно ни было, падает замертво. Прибавлю, что эти капсюли не крупнее дроби номер четыре и что обойма ружья вмещает не менее десяти зарядок.

"I will argue no longer," I replied, rising from the table. "I have nothing left me but to take my gun. At all events, I will go where you go."

- Сдаюсь! - отвечал я, вставая из-за стола. - Мне остается только взять ружье. Словом, куда вы, капитан, туда и я!

Captain Nemo then led me aft; and in passing before Ned's and Conseil's cabin, I called my two companions, who followed promptly. We then came to a cell near the machinery-room, in which we put on our walking-dress.

Капитан Немо повел меня на корму "Наутилуса". Проходя мимо каюты Неда и Конселя, я окликнул их, и они тотчас же присоединились к нам. Затем мы все вошли в камеру рядом с машинным отделением, где нам надлежало обрядиться в водонепроницаемые костюмы для предстоящей подводной прогулки.

CHAPTER XV A WALK ON THE BOTTOM OF THE SEA

16. ПРОГУЛКА ПО ПОДВОДНОЙ РАВНИНЕ

This cell was, to speak correctly, the arsenal and wardrobe of the Nautilus. A dozen diving apparatuses hung from the partition waiting our use.

Камера служила одновременно и арсеналом и гардеробной "Наутилуса". На стенах, в ожидании любителей прогулок, висело около дюжины скафандров.

Ned Land, on seeing them, showed evident repugnance to dress himself in one.

При виде скафандров Нед Ленд выразил явное нежелание в них облачиться.

"But, my worthy Ned, the forests of the Island of Crespo are nothing but submarine forests."

- Послушай, Нед, - сказал я, - ведь леса на острове Креспо - подводные леса!

"Good!" said the disappointed harpooner, who saw his dreams of fresh meat fade away. "And you, M. Aronnax, are you going to dress yourself in those clothes?"

- Пусть так, - отвечал обманутый в своих ожиданиях гарпунер, поняв, что его мечты о свежей говядине рассыпаются в прах. - А вы, господин Аронакс, неужто вы эту штуку нацепите на себя?

"There is no alternative, Master Ned."

- Придется, Нед!

"As you please, sir," replied the harpooner, shrugging his shoulders; "but, as for me, unless I am forced, I will never get into one."

- Как вам угодно! - сказал гарпунер, пожимая плечами. - Что касается меня, по своей воле я в нее не влезу, разве что поневоле придется!

"No one will force you, Master Ned," said Captain Nemo.

- Вас никто не неволит, господин Нед, - заметил капитан Немо.

"Is Conseil going to risk it?" asked Ned.

- А Консель рискнет прогуляться? - спросил Нед.

"I follow my master wherever he goes," replied Conseil.

- Куда господин профессор, туда и я, - отвечал Консель.

At the Captain's call two of the ship's crew came to help us dress in these heavy and impervious clothes, made of india-rubber without seam, and constructed expressly to resist considerable pressure. One would have thought it a suit of armour, both supple and resisting. This suit formed trousers and waistcoat. The trousers were finished off with thick boots, weighted with heavy leaden soles. The texture of the waistcoat was held together by bands of copper, which crossed the chest, protecting it from the great pressure of the water, and leaving the lungs free to act; the sleeves ended in gloves, which in no way restrained the movement of the hands. There was a vast difference noticeable between these consummate apparatuses and the old cork breastplates, jackets, and other contrivances in vogue during the eighteenth century.

На зов капитана пришли два матроса и помогли нам одеться в тяжелые непромокаемые скафандры, скроенные из цельных-кусков резины. Водолазная аппаратура, рассчитанная на высокое давление, напоминала броню средневекового рыцаря, но отличалась от нее своей эластичностью. Скафандр состоял из головного шлема, куртки, штанов и сапог на толстой свинцовой подошве. Ткань куртки поддерживалась изнутри подобием кирасы из медных пластинок, которая защищала грудь от давления воды и позволяла свободно дышать; рукава куртки оканчивались мягкими перчатками, не стеснявшими движений пальцев. Эти усовершенствованные скафандры были гораздо лучше изобретенных в XVIII веке лат из пробкового дерева, камзолов без рукавов, разных морских подводных одеяний - "сундуков" и прочее, столь высоко в свое время превознесенных.

Captain Nemo and one of his companions (a sort of Hercules, who must have possessed great strength), Conseil and myself were soon enveloped in the dresses. There remained nothing more to be done but to enclose our heads in the metal box. But, before proceeding to this operation, I asked the Captain's permission to examine the guns.

Капитан Немо, богатырского сложения матрос из команды "Наутилуса", Консель и я быстро облеклись в скафандры. Оставалось только надеть на голову металлический шлем. Но, прежде чем совершить эту операцию, я попросил у капитана разрешения осмотреть наши ружья.

One of the Nautilus men gave me a simple gun, the butt end of which, made of steel, hollow in the centre, was rather large. It served as a reservoir for compressed air, which a valve, worked by a spring, allowed to escape into a metal tube. A box of projectiles in a groove in the thickness of the butt end contained about twenty of these electric balls, which, by means of a spring, were forced into the barrel of the gun. As soon as one shot was fired, another was ready.

Мне подали обыкновенное ружье, стальной приклад которого, полый внутри, был несколько больше, чем у огнестрельного оружия. Приклад служил резервуаром для сжатого воздуха, врывавшегося в дуло, как только спущенный курок открывал клапан резервуара. В обойме помещалось штук двадцать электрических пуль, которые особой пружиной механически вставлялись в дуло. После каждого выстрела ружье автоматически заряжалось.

"Captain Nemo," said I, "this arm is perfect, and easily handled: I only ask to be allowed to try it. But how shall we gain the bottom of the sea?"

- Капитан Немо, - сказал я, - ружье ваше замечательно и притом чрезвычайно простой конструкции. Мне не терпится испробовать его на деле. Но каким способом мы опустимся на дно?

"At this moment, Professor, the Nautilus is stranded in five fathoms, and we have nothing to do but to start."

- В данную минуту, господин профессор, "Наутилус" стоит на мели, на глубине десяти метров, и мы можем выйти наружу.

"But how shall we get off?"

- Но как же мы выйдем?

"You shall see."

- А вот увидите!

Captain Nemo thrust his head into the helmet, Conseil and I did the same, not without hearing an ironical "Good sport!" from the Canadian. The upper part of our dress terminated in a copper collar upon which was screwed the metal helmet. Three holes, protected by thick glass, allowed us to see in all directions, by simply turning our head in the interior of the head-dress. As soon as it was in position, the Rouquayrol apparatus on our backs began to act; and, for my part, I could breathe with ease.

И капитан Немо надел на голову шлем. Консель и я последовали его примеру, причем канадец иронически пожелал нам "удачной охоты". Ворот куртки был снабжен медным кольцом с винтовой нарезкой, на которую навинчивался шарообразный металлический шлем. Сквозь три толстых смотровых стекла в шлеме можно было, поворачивая голову, глядеть во все стороны.

With the Ruhmkorff lamp hanging from my belt, and the gun in my hand, I was ready to set out. But to speak the truth, imprisoned in these heavy garments, and glued to the deck by my leaden soles, it was impossible for me to take a step.

Открыв кран аппарата Рукейроля, висевшего на спине, я прицепил к поясу лампу Румкорфа и взял в руки ружье. Тяжелый скафандр и особенно подбитые свинцом сапоги буквально пригвождали меня к полу: казалось, я не смогу сделать ни шагу.

But this state of things was provided for. I felt myself being pushed into a little room contiguous to the wardrobe room. My companions followed, towed along in the same way. I heard a water-tight door, furnished with stopper plates, close upon us, and we were wrapped in profound darkness.

Однако все было предусмотрено: меня втолкнули в маленькую кабинку, смежную с гардеробной. Мои спутники последовали за мной таким же способом. Я слышал, как за нами захлопнулась дверь, и нас объяла глубокая тьма.

After some minutes, a loud hissing was heard. I felt the cold mount from my feet to my chest. Evidently from some part of the vessel they had, by means of a tap, given entrance to the water, which was invading us, and with which the room was soon filled. A second door cut in the side of the Nautilus then opened. We saw a faint light. In another instant our feet trod the bottom of the sea.

Спустя несколько минут до моего слуха донесся пронзительный свист, и я почувствовал пронизывающий холод снизу. Видимо, в машинном отделении открыли кран и в кабину впустили воду. Как только вода заполнила все помещение, отворилась вторая дверь в самом борту "Наутилуса". Снаружи стоял полумрак. Минуту спустя мы нащупали ногами морское дно.

And now, how can I retrace the impression left upon me by that walk under the waters? Words are impotent to relate such wonders! Captain Nemo walked in front, his companion followed some steps behind. Conseil and I remained near each other, as if an exchange of words had been possible through our metallic cases. I no longer felt the weight of my clothing, or of my shoes, of my reservoir of air, or my thick helmet, in the midst of which my head rattled like an almond in its shell.

Как описать впечатления этой подводной прогулки? Слова бессильны воссоздать чудеса океанических глубин. Если кисть живописца не в состоянии передать всю прелесть водной стихии, как же изобразить это пером? Капитан Немо шел впереди, его товарищ следовал за нами на расстоянии нескольких шагов. Я и Консель держались рядом, как будто можно было перекинуться словом в наших металлических шлемах! Я уже не чувствовал тяжести скафандра, сапог, резервуара со сжатым воздухом, металлического шлема, в котором моя голова болталась, как миндаль в скорлупе! Все эти предметы, погруженные в воду, теряли в весе ровно столько, сколько и вытесненная ими вода. Я готов был благословлять этот физический закон, открытый Архимедом. Благодаря ему я не был более инертной массой: я обрел относительную подвижность.

The light, which lit the soil thirty feet below the surface of the ocean, astonished me by its power. The solar rays shone through the watery mass easily, and dissipated all colour, and I clearly distinguished objects at a distance of a hundred and fifty yards. Beyond that the tints darkened into fine gradations of ultramarine, and faded into vague obscurity. Truly this water which surrounded me was but another air denser than the terrestrial atmosphere, but almost as transparent. Above me was the calm surface of the sea. We were walking on fine, even sand, not wrinkled, as on a flat shore, which retains the impression of the billows. This dazzling carpet, really a reflector, repelled the rays of the sun with wonderful intensity, which accounted for the vibration which penetrated every atom of liquid. Shall I be believed when I say that, at the depth of thirty feet, I could see as if I was in broad daylight?

Свет, проникавший в толщу воды на тридцать футов, освещал дно океана с поразительной яркостью. Ясно были видны все предметы на расстоянии ста метров. А дальше ультрамариновые краски морских глубин постепенно угасали, сгущались и, наконец, растворялись в туманной беспредельности. Среда, окружавшая меня, казалась тем же воздухом, только более плотным, чем земная атмосфера, но не менее прозрачным. Надо мной была спокойная поверхность моря. Мы шли по мелкому, плотно слежавшемуся песку, на котором приливы и отливы, избороздившие приморские пляжи, не оставили и следа. Ослепительный песчаный ковер служил благодатным рефлектором для солнечных лучей. Вот откуда исходит сила этого отраженного сияния, которым пронизана каждая частица воды! Поверят ли мне, что на глубине тридцати футов под поверхностью океана так же светло, как на земле в ясный день?

For a quarter of an hour I trod on this sand, sown with the impalpable dust of shells. The hull of the Nautilus, resembling a long shoal, disappeared by degrees; but its lantern, when darkness should overtake us in the waters, would help to guide us on board by its distinct rays.

Вот уже четверть часа идем мы по пламенеющему песку, усеянному неосязаемой пылью ракушек. Контуры корпуса "Наутилуса", рисовавшегося каким-то подводным рифом, постепенно стушевывались, но яркий свет его прожектора, с наступлением темноты в глубине вод, укажет нам путь на борт судна. Трудно представить себе силу отражения солнечных лучей в морских водоемах тому, кто привык к рассеянному, холодному электрическому свету земных городов. Там электрический свет, пронизывая воздух, насыщенный пылью, создает впечатление светящегося тумана; но на море, равно и в морских глубинах, электрические лучи обретают большую мощность. А мы все шли и шли по бескрайной песчаной равнине. Я раздвигал руками водную завесу, смыкавшуюся за моей спиной, и давление воды мгновенно стирало следы моих ног на песке.

Soon forms of objects outlined in the distance were discernible. I recognised magnificent rocks, hung with a tapestry of zoophytes of the most beautiful kind, and I was at first struck by the peculiar effect of this medium.

Вскоре стали смутно вырисовываться вдали очертания предметов. Я различил величественные силуэты подводных утесов, густо унизанных прелестнейшими зоофитами; и тут я был ослеплен световым эффектом, свойственным только жидкой среде.

It was then ten in the morning; the rays of the sun struck the surface of the waves at rather an oblique angle, and at the touch of their light, decomposed by refraction as through a prism, flowers, rocks, plants, shells, and polypi were shaded at the edges by the seven solar colours. It was marvellous, a feast for the eyes, this complication of coloured tints, a perfect kaleidoscope of green, yellow, orange, violet, indigo, and blue; in one word, the whole palette of an enthusiastic colourist! Why could I not communicate to Conseil the lively sensations which were mounting to my brain, and rival him in expressions of admiration? For aught I knew, Captain Nemo and his companion might be able to exchange thoughts by means of signs previously agreed upon. So, for want of better, I talked to myself; I declaimed in the copper box which covered my head, thereby expending more air in vain words than was perhaps wise.

Было десять часов утра. Косые лучи солнца преломлялись в воде, словно в призме, и окрашивали ребра утесов, водоросли, раковины, полипы всеми семью цветами солнечного спектра. Какой праздник для глаз был в этом причудливом сочетании красок, в этой непрестанной смене зеленого, желтого, оранжевого, фиолетового, синего, голубого, красного, как на палитре вдохновенного живописца! Зачем я не мог поделиться с Конселем впечатлениями, взволновавшими мое воображение, восторгаться и радоваться вместе с ним! Зачем я не знал языка знаков, подобно капитану Немо и его спутнику, чтобы обмениваться мыслями! Не находя иного выхода, я говорил сам с собою, я выкрикивал какие-то слова, расточительно и попусту расходуя драгоценный запас воздуха.

Various kinds of isis, clusters of pure tuft-coral, prickly fungi, and anemones formed a brilliant garden of flowers, decked with their collarettes of blue tentacles, sea-stars studding the sandy bottom. It was a real grief to me to crush under my feet the brilliant specimens of molluscs which strewed the ground by thousands, of hammerheads, donaciae (veritable bounding shells), of staircases, and red helmet-shells, angel-wings, and many others produced by this inexhaustible ocean. But we were bound to walk, so we went on, whilst above our heads waved medusae whose umbrellas of opal or rose-pink, escalloped with a band of blue, sheltered us from the rays of the sun and fiery pelagiae, which, in the darkness, would have strewn our path with phosphorescent light.

Полипы и иглокожие устилали песчаное дно. Разновидности изид, трубчатые кораллы -корнулярии, живущие особняком, гроздья первобытных глазчат, прежде именуемых "белыми кораллами", грибовидные фунгии, ветряницы, приросшие к почве своей мускулистой подошвой, представляли собою настоящий цветник, разукрашенный сифонофорами -порпитами в венчике лазоревых щупальцев, целыми созвездиями морских звезд; и, словно тонкие кружева, сплетенные руками наяд, трепетали при каждом нашем шаге гирлянды бугорчатых астерофитонов. Как жаль было ступать ногами по этим блистающим моллюскам, устилавшим землю тысячами морских гребешков, морских молотков, донаксов, настоящих прыгающих ракушек, трохусов, красных шлемов, крылатиков, петушков, сердцевидок и множеством других созданий неисчерпаемого в своей фантазии океана. Но надо было идти, и мы шли дальше. Над нашими головами плыли отряды физалий с колыхающимися бирюзовыми щупальцами, медузы своими опаловыми или нежно-розовыми зонтиками с лазоревой окраиной защищали нас от солнечных лучей, а фосфоресцирующие медузы - пелагии освещали б дорогу, если бы нас настигла ночь!

All these wonders I saw in the space of a quarter of a mile, scarcely stopping, and following Captain Nemo, who beckoned me on by signs. Soon the nature of the soil changed; to the sandy plain succeeded an extent of slimy mud which the Americans call "ooze," composed of equal parts of silicious and calcareous shells. We then travelled over a plain of seaweed of wild and luxuriant vegetation. This sward was of close texture, and soft to the feet, and rivalled the softest carpet woven by the hand of man. But whilst verdure was spread at our feet, it did not abandon our heads. A light network of marine plants, of that inexhaustible family of seaweeds of which more than two thousand kinds are known, grew on the surface of the water. I noticed that the green plants kept nearer the top of the sea, whilst the red were at a greater depth, leaving to the black or brown the care of forming gardens and parterres in the remote beds of the ocean.

Все эти чудеса я наблюдал мимоходом, на коротком пути, не больше четверти мили, и всякий раз, как я останавливался, капитан Немо жестом приглашал меня следовать за ним. Вскоре характер почвы изменился. Песчаное плато сменилось вязким илом, который американцы называют ооз и который состоит из множества кремнеземовых или известковых раковинок. Затем мы прошли луга водорослей, поражавших своей мощностью. Подводные лужайки по мягкости могли соперничать с самыми пушистыми коврами, вытканными руками искуснейших мастеров. Водоросли не только стлались под ногами, но и раскидывались над головой. Морские растения, сплетаясь своими стеблями, воздвигали зеленые своды на поверхности вод. Над нами развевались длинные космы фукусов, то шарообразные, то трубчатые, лауренсии, тонколистые кладостефы, лапчатые родимении, похожие на кактусы. Я заметил, что зеленые водоросли тянулись к поверхности вод, а красные предпочитали срединные слои, предоставляя черным и бурым водорослям создавать сады и цветники в океанических глубинах. Водоросли - подлинный перл творения, одно из чудес царства растений. К ним относятся и самые мелкие и самые крупные растительные организмы земли. И наряду с крохотными растеньицами, сорок тысяч которых могут уместиться на площади в пять квадратных миллиметров, встречаются бурые водоросли длиною до сотни метров.

We had quitted the Nautilus about an hour and a half. It was near noon; I knew by the perpendicularity of the sun's rays, which were no longer refracted. The magical colours disappeared by degrees, and the shades of emerald and sapphire were effaced. We walked with a regular step, which rang upon the ground with astonishing intensity; the slightest noise was transmitted with a quickness to which the ear is unaccustomed on the earth; indeed, water is a better conductor of sound than air, in the ratio of four to one. At this period the earth sloped downwards; the light took a uniform tint. We were at a depth of a hundred and five yards and twenty inches, undergoing a pressure of six atmospheres.

Прошло полтора часа, как мы покинули "Наутилус". Было около полудня. Я заметил это по солнечным лучам, которые, падая отвесно, уже не преломлялись в воде. Волшебство красок пропало, изумрудные и сапфировые цвета потускнели и вовсе исчезли с нашего небосвода. Мы шли, и каждый наш шаг гулко отдавался в жидкой среде. Малейший шум распространялся со скоростью, непривычной для нашего слуха. И действительно, вода лучший проводник звука, нежели воздух: звук распространяется в жидкой среде в четыре раза быстрее.

At this depth I could still see the rays of the sun, though feebly; to their intense brilliancy had succeeded a reddish twilight, the lowest state between day and night; but we could still see well enough; it was not necessary to resort to the Ruhmkorff apparatus as yet. At this moment Captain Nemo stopped; he waited till I joined him, and then pointed to an obscure mass, looming in the shadow, at a short distance.

А между тем дорога шла под уклон. Солнечные лучи утрачивали свою силу. Мы находились на глубине ста метров, выдерживая давление в десять атмосфер. Но скафандр был, видимо, так хорошо приспособлен к этим условиям, что я не страдал от повышенного давления. Все же в суставах пальцев я испытывал несколько болезненное ощущение, которое, впрочем, вскоре прошло. Усталости от двухчасовой ходьбы в непривычном для меня снаряжении я не чувствовал. При поддержке воды я двигался с поразительной легкостью. На глубине в триста футов я все же ловил последние отблески заходящего солнца. Дневное светило уступало место предвечерним сумеркам. Но мы все еще обходились без аппарата Румкорфа. Вдруг капитан Немо остановился. И когда я к нему подошел, он указал мне на какую-то темную массу, выступавшую из полутьмы, невдалеке от нас.

"It is the forest of the Island of Crespo," thought I; and I was not mistaken.

"Остров Креспо", - подумал я и не ошибся.

CHAPTER XVI A SUBMARINE FOREST

17. ПОДВОДНЫЙ ЛЕС

We had at last arrived on the borders of this forest, doubtless one of the finest of Captain Nemo's immense domains. He looked upon it as his own, and considered he had the same right over it that the first men had in the first days of the world. And, indeed, who would have disputed with him the possession of this submarine property? What other hardier pioneer would come, hatchet in hand, to cut down the dark copses?

Мы подошли, наконец, к опушке леса, несомненно одного из красивейших мест в обширных владениях капитана Немо. Он считал их своей собственностью и имел на это такое же право, какое присвоил себе первый человек в первые дни существования мира. И кто мог оспаривать у него права на подводные владения? Какой смельчак дерзнул бы проникнуть в эти глубины и с топором в руках расчищать себе путь сквозь дремучие заросли?

This forest was composed of large tree-plants; and the moment we penetrated under its vast arcades, I was struck by the singular position of their branches-a position I had not yet observed.

Подводный лес состоял из гигантских древовидных растений; и едва мы вступили под его мощные своды, как мое внимание было привлечено своеобразным явлением природы, еще не встречавшимся в моей научной практике.

Not an herb which carpeted the ground, not a branch which clothed the trees, was either broken or bent, nor did they extend horizontally; all stretched up to the surface of the ocean. Not a filament, not a ribbon, however thin they might be, but kept as straight as a rod of iron. The fuci and llianas grew in rigid perpendicular lines, due to the density of the element which had produced them. Motionless yet, when bent to one side by the hand, they directly resumed their former position. Truly it was the region of perpendicularity!

Ни одна травинка не стлалась по земле, ни одна ветвь не сгибалась и не росла в горизонтальном направлении. Все устремлялось вверх, к поверхности океана. Ни единое волоконце, ни один стебелек, как бы тонки они ни были, не клонились к земле, а вытягивались в струнку, как железные прутья, фукусы и ламинарии, уступая плотности окружающей среды, тянулись вверх по прямой линии, строго перпендикулярной к поверхности океана. Водоросли, казалось, застыли в своей неподвижности, и, чтобы пройти, приходилось раздвигать их руками; но растение тотчас же принимало прежнее положение. Тут было царство вертикальных линий!

I soon accustomed myself to this fantastic position, as well as to the comparative darkness which surrounded us. The soil of the forest seemed covered with sharp blocks, difficult to avoid. The submarine flora struck me as being very perfect, and richer even than it would have been in the arctic or tropical zones, where these productions are not so plentiful. But for some minutes I involuntarily confounded the genera, taking animals for plants; and who would not have been mistaken? The fauna and the flora are too closely allied in this submarine world.

Вскоре я освоился и с причудливым лесом и с полумраком водной среды. Песчаный грунт был усеян острыми камнями, затруднявшими нам путь.

These plants are self-propagated, and the principle of their existence is in the water, which upholds and nourishes them. The greater number, instead of leaves, shoot forth blades of capricious shapes, comprised within a scale of colours pink, carmine, green, olive, fawn, and brown.

Подводная флора показалась мне чрезвычайно богатой, даже более богатой, нежели в арктических и тропических зонах, где она представлена достаточно скупо. В первое время я не мог отличить мир растительный от мира животного: зоофитов принимал за водоросли, животных - за растения. И кто бы не ошибся на моем месте? Фауна и флора часто так сходны по форме в подводном мире!

"Curious anomaly, fantastic element!" said an ingenious naturalist, "in which the animal kingdom blossoms, and the vegetable does not!"

Я заметил, что все особи растительного мира лишь прикрепляются к грунту, а не растут из него. Не имея корней, они требуют от земли не жизненных соков, а только опоры; они равно произрастают на камнях, ракушках, песке или гальке. Все нужное для их существования заключается в воде, вода их поддерживает и питает. Большинство растений пластинчатой, весьма прихотливой формы; в окраске растений преобладают тона розоватые, алые, зеленые, желтоватые, рыжие и бурые. Мне повстречались тут живые образцы тех особей, которые в засушенном виде хранились в коллекции "Наутилуса": веерообразная падина-павония, казалось, жаждавшая дуновения ветерка, пунцовые церамиумы, ламинарий, съедобные водоросли, простирающие вверх свои молодые побеги, нитевидные нереоцистисы, распускавшие свои ветви на высоте пятнадцати метров, букеты ацетобулярий - нитчатых дудчаток, стебли которых утолщаются кверху, и множество других, лишенных цветков морских растений. "Любопытная аномалия, причуда водной среды! -сказал один естествоиспытатель. - Здесь животные, как цветы, а растения лишены цветов!" Между древовидными растениями, не уступавшими по величине деревьям умеренного пояса, виднелись кустовидные колонии шестилучевых кораллов, настоящие кустарники в цвету! Живые изгороди из зоофитов, на которых пышно распускались коралловидные меандрины, исполосованные извилистыми бороздками, желтоватые звездчатые кораллы-кариофиллеи с прозрачными щупальцами, пучки похожих на травы зоантарий, и в довершение иллюзии рыбки - ильные прыгуны порхали с ветки на ветку, точно рой колибри, а из-под наших ног, как стаи бекасов, поднимались желтые, с ощеренной пастью и заостренной чешуей леписаканты, дактилоптеры и моноцентры.

In about an hour Captain Nemo gave the signal to halt; I, for my part, was not sorry, and we stretched ourselves under an arbour of alariae, the long thin blades of which stood up like arrows.

Около часу дня капитан Немо дал сигнал к отдыху, чем меня весьма обрадовал. Мы расположились под сенью аларий с лентовидным слоевищем, вздымавших свои длинные, похожие на стрелы стебли.

This short rest seemed delicious to me; there was nothing wanting but the charm of conversation; but, impossible to speak, impossible to answer, I only put my great copper head to Conseil's. I saw the worthy fellow's eyes glistening with delight, and, to show his satisfaction, he shook himself in his breastplate of air, in the most comical way in the world.

Короткий отдых был чрезвычайно приятен. Недоставало только возможности поговорить. Но все же я приблизил свою большую медную голову к шлему Конселя. Глаза его из-под толстых стекол скафандра блестели от удовольствия, и в знак полного удовлетворения он комично завертел головой в своем металлическом колпаке.

After four hours of this walking, I was surprised not to find myself dreadfully hungry. How to account for this state of the stomach I could not tell. But instead I felt an insurmountable desire to sleep, which happens to all divers. And my eyes soon closed behind the thick glasses, and I fell into a heavy slumber, which the movement alone had prevented before. Captain Nemo and his robust companion, stretched in the clear crystal, set us the example.

Меня крайне удивляло, что после четырехчасовой прогулки я не ощущал голода. Что было тому причиной, я не знал. Но меня неодолимо клонило ко сну, как это бывает со всеми водолазами. Веки мои смежились, и я отдался дремоте, которую преодолевал только движением. Капитан Немо и его богатырского сложения спутник первые подали пример, растянувшись во весь рост в лоне этой кристаллически чистой среды.

How long I remained buried in this drowsiness I cannot judge, but, when I woke, the sun seemed sinking towards the horizon. Captain Nemo had already risen, and I was beginning to stretch my limbs, when an unexpected apparition brought me briskly to my feet.

Не могу определить, сколько времени я спал; но, проснувшись, я заметил, что солнце клонилось к горизонту. Капитан Немо уже встал, и я начал было потягиваться, расправляя члены, как одно непредвиденное обстоятельство мгновенно подняло меня на ноги.

A few steps off, a monstrous sea-spider, about thirty-eight inches high, was watching me with squinting eyes, ready to spring upon me. Though my diver's dress was thick enough to defend me from the bite of this animal, I could not help shuddering with horror. Conseil and the sailor of the Nautilus awoke at this moment. Captain Nemo pointed out the hideous crustacean, which a blow from the butt end of the gun knocked over, and I saw the horrible claws of the monster writhe in terrible convulsions. This incident reminded me that other animals more to be feared might haunt these obscure depths, against whose attacks my diving-dress would not protect me. I had never thought of it before, but I now resolved to be upon my guard. Indeed, I thought that this halt would mark the termination of our walk; but I was mistaken, for, instead of returning to the Nautilus, Captain Nemo continued his bold excursion. The ground was still on the incline, its declivity seemed to be getting greater, and to be leading us to greater depths. It must have been about three o'clock when we reached a narrow valley, between high perpendicular walls, situated about seventy-five fathoms deep. Thanks to the perfection of our apparatus, we were forty-five fathoms below the limit which nature seems to have imposed on man as to his submarine excursions.

В нескольких шагах от нас чудовищный краб в метр вышиной, вперив в меня взгляд раскосых глаз, готовился наброситься на меня. Хотя скафандр служил достаточной защитой от его клешней, все же я не мог скрыть овладевшего мной ужаса. В эту минуту проснулись Консель и матрос с "Наутилуса". Капитан Немо указал матросу на гнусное членистоногое, и тот, ударив его прикладом, тотчас же убил гада; и я видел, как сводило в предсмертных конвульсиях страшные лапы чудовища.

I say seventy-five fathoms, though I had no instrument by which to judge the distance. But I knew that even in the clearest waters the solar rays could not penetrate further. And accordingly the darkness deepened. At ten paces not an object was visible. I was groping my way, when I suddenly saw a brilliant white light. Captain Nemo had just put his electric apparatus into use; his companion did the same, and Conseil and I followed their example. By turning a screw I established a communication between the wire and the spiral glass, and the sea, lit by our four lanterns, was illuminated for a circle of thirty-six yards.

Случай этот заставил меня вспомнить, что в мраке водных пучин водятся и более опасные животные, от которых не защитит и скафандр. Удивительно, что я не подумал об этом раньше! Впредь я решил быть настороже. Впрочем, мне казалось, что наш привал знаменует конец прогулки. Но я ошибался. Капитан Немо и не помышлял возвращаться к "Наутилусу", он отважно шел вперед. Дно

круто спускалось вниз, и мы все больше погружались в морские глубины. Было примерно около трех часов дня, когда мы очутились в узкой ложбине, стиснутой отвесными утесами, на глубине ста пятидесяти метров под уровнем моря. Благодаря совершенству наших водолазных аппаратов мы опустились уже на девяносто метров ниже того предела, который природа, казалось, установила для подводных экскурсий человека. Я определил глубину нашего

погружения в сто пятьдесят метров, хотя никаких измерительных приборов у меня не было. Но я знал, что даже в самых прозрачных водах солнечные лучи не могут проникать глубже определенной толщи воды. На расстоянии десяти шагов ничего не было видно. Я шел ощупью, как вдруг тьму прорезал довольно яркий луч света. Капитан Немо зажег электрический фонарь. Его спутник сделал то же. Мы с Конселем последовали их примеру. Как только мы повернули выключатель, змеевидная стеклянная трубка, наполненная газом, засветилась от действия электрического тока. Свет наших

фонарей осветил море в радиусе двадцати пяти метров. Между тем капитан Немо вел нас все дальше, в самую глубь мрачного леса, в котором все реже и реже встречались кустистые колонии. Растительная жизнь, как я заметил, исчезала заметно раньше животной. На этих глубинах морские растения из-за недостатка солнечного света почти не встречались, меж тем как множество удивительных животных, зоофитов, членистоногих, моллюсков и рыб все еще кишело вокруг нас.

As we walked I thought the light of our Ruhmkorff apparatus could not fail to draw some inhabitant from its dark couch. But if they did approach us, they at least kept at a respectful distance from the hunters. Several times I saw Captain Nemo stop, put his gun to his shoulder, and after some moments drop it and walk on. At last, after about four hours, this marvellous excursion came to an end. A wall of superb rocks, in an imposing mass, rose before us, a heap of gigantic blocks, an enormous, steep granite shore, forming dark grottos, but which presented no practicable slope; it was the prop of the Island of Crespo. It was the earth! Captain Nemo stopped suddenly. A gesture of his brought us all to a halt; and, however desirous I might be to scale the wall, I was obliged to stop. Here ended Captain Nemo's domains. And he would not go beyond them. Further on was a portion of the globe he might not trample upon.

Дорогой я подумал, что свет электрического аппарата Румкорфа должен привлечь внимание обитателей мрачных глубинных слоев. Но если морские животные и приближались к нам, то все же держась на почтительном расстоянии, недоступном для охотника. Несколько раз

капитан Немо останавливался и вскидывал ружье к плечу, но, прицелившись, опускал ружье, не выстрелив, и шел дальше. Наконец, около

четырех часов дня мы достигли цели нашей чудесной прогулки. Перед нами вдруг выросла гранитная стена, величественная громада неприступных утесов, изрытая пещерами. Это было подножие острова Креспо. Это была

земля! Капитан Немо остановился. Жестом он приказал нам сделать привал, и, как я не жаждал преодолеть эти стены, пришлось повиноваться. Здесь кончались владения капитана Немо. Он не хотел переступить их границы. За этой чертой начинался другой мир, в который он не желал шага ступить!

The return began. Captain Nemo had returned to the head of his little band, directing their course without hesitation. I thought we were not following the same road to return to the Nautilus. The new road was very steep, and consequently very painful. We approached the surface of the sea rapidly. But this return to the upper strata was not so sudden as to cause relief from the pressure too rapidly, which might have produced serious disorder in our organisation, and brought on internal lesions, so fatal to divers. Very soon light reappeared and grew, and, the sun being low on the horizon, the refraction edged the different objects with a spectral ring. At ten yards and a half deep, we walked amidst a shoal of little fishes of all kinds, more numerous than the birds of the air, and also more agile; but no aquatic game worthy of a shot had as yet met our gaze, when at that moment I saw the Captain shoulder his gun quickly, and follow a moving object into the shrubs. He fired; I heard a slight hissing, and a creature fell stunned at some distance from us. It was a magnificent sea-otter, an enhydrus, the only exclusively marine quadruped. This otter was five feet long, and must have been very valuable. Its skin, chestnut-brown above and silvery underneath, would have made one of those beautiful furs so sought after in the Russian and Chinese markets: the fineness and the lustre of its coat would certainly fetch L80. I admired this curious mammal, with its rounded head ornamented with short ears, its round eyes, and white whiskers like those of a cat, with webbed feet and nails, and tufted tail. This precious animal, hunted and tracked by fishermen, has now become very rare, and taken refuge chiefly in the northern parts of the Pacific, or probably its race would soon become extinct.

Мы тронулись в обратный путь. Капитан Немо снова встал во главе нашего маленького отряда и, не колеблясь, повел нас вперед. Мне показалось, что мы возвращались к "Наутилусу" другой дорогой. Новая дорога с чрезвычайно крутым подъемом, а значит и очень утомительная, скоро вывела нас к поверхности океана. Впрочем, вступление в верхние слои воды совершалось более или менее постепенно и не могло грозить неприятными последствиями, так как резкое изменение давления гибельно отражается на человеческом организме и является роковым для неосторожных водолазов. Вскоре мы снова вошли в освещенные слои воды. Солнце стояло низко над горизонтом, и его косые лучи, преломляясь в воде, окружали радужным ореолом все предметы. Мы шли на глубине десяти метров. Вокруг нас кружили стайки самых разнообразных рыбешек, более многочисленных, чем птицы в воздухе, и более проворных, но ни одна водяная дичь, достойная ружейного выстрела, не попалась нам на глаза. Внезапно капитан Немо опять вскинул ружье к плечу и стал прицеливаться в какое-то существо, мелькавшее в кустах. Он спустил курок. Послышался слабый свист, и сраженное животное упало в пяти шагах от нас. Это была великолепная морская выдра, калан, единственное четвероногое, обитающее только в морях. Мех выдры, достигающей полутора метров, темно-коричневый, на кончиках серебристо-белый и весьма нежного подшерстка, высоко ценится на русском и китайском рынках. По тонкости и шелковистости волоса мех нашей выдры должен был стоить по крайней мере две тысячи франков. Я с интересом рассматривал этот любопытный образец млекопитающего с плоской головой, короткими ушами, круглыми глазами, белыми кошачьими усами, с сильно развитой перепонкой между пальцами лапок, с пушистым хвостом. Это ценное хищное животное, за которым охотятся, устраивая целые облавы, становится чрезвычайно редкой добычей и встречается чаще всего в северной части Тихого океана, где тоже, вероятно, скоро исчезнет.

Captain Nemo's companion took the beast, threw it over his shoulder, and we continued our journey. For one hour a plain of sand lay stretched before us. Sometimes it rose to within two yards and some inches of the surface of the water. I then saw our image clearly reflected, drawn inversely, and above us appeared an identical group reflecting our movements and our actions; in a word, like us in every point, except that they walked with their heads downward and their feet in the air.

Спутник капитана Немо взвалил убитое животное себе на плечи, и мы опять двинулись в путь. Целый час шли мы по песчаной равнине. Местами дно поднималось настолько, что каких-нибудь два метра отделяло нас от поверхности океана. И тогда я видел, как отражение наших фигур в воде бежало в обратном направлении, а другое отражение, повернутое вверх ногами, плыло над нашими головами.

Another effect I noticed, which was the passage of thick clouds which formed and vanished rapidly; but on reflection I understood that these seeming clouds were due to the varying thickness of the reeds at the bottom, and I could even see the fleecy foam which their broken tops multiplied on the water, and the shadows of large birds passing above our heads, whose rapid flight I could discern on the surface of the sea.

Помимо этого было еще явление, достойное внимания. Над нами непрерывно проносились облака, мгновенно сгущавшиеся и мгновенно таявшие. Подумав, я понял, что возникновение облаков объясняется постоянным изменением толщи водяного слоя над нами, и, приглядевшись, заметил даже белые "барашки" на гребнях волн. Прозрачность воды была такова, что отчетливо были видны тени крупных морских птиц, пролетавших над океаном.

On this occasion I was witness to one of the finest gun shots which ever made the nerves of a hunter thrill. A large bird of great breadth of wing, clearly visible, approached, hovering over us. Captain Nemo's companion shouldered his gun and fired, when it was only a few yards above the waves. The creature fell stunned, and the force of its fall brought it within the reach of dexterous hunter's grasp. It was an albatross of the finest kind.

И тут-то я стал свидетелем самого замечательного выстрела, который когда-либо доводилось наблюдать охотнику. Над нами парила на широко распростертых крыльях какая-то большая птица. И когда она летела в расстоянии нескольких метров от поверхности моря, спутник капитана Немо прицелился и подстрелил птицу. Птица камнем упала в море, и сила падения была так велика, что, преодолев сопротивление воды, она свалилась почти в самые руки меткого стрелка. Это был альбатрос, великолепный представитель отряда морских птиц.

Our march had not been interrupted by this incident. For two hours we followed these sandy plains, then fields of algae very disagreeable to cross. Candidly, I could do no more when I saw a glimmer of light, which, for a half mile, broke the darkness of the waters. It was the lantern of the Nautilus. Before twenty minutes were over we should be on board, and I should be able to breathe with ease, for it seemed that my reservoir supplied air very deficient in oxygen. But I did not reckon on an accidental meeting which delayed our arrival for some time.

Импровизированная охота нисколько не замедлила нашего походного марша. В течение двух часов мы шли то по песчаной равнине, то среди лугов морских водорослей. Я буквально изнемогал, как вдруг слабая полоска света рассеяла темноту вод на полумилю. Это был прожектор "Наутилуса". Еще каких-нибудь двадцать минут - и мы на борту судна! Наконец-то я вздохну свободно! Мне начинало казаться, что кислород в моем резервуаре уже истощается. Но я не предвидел, что нечаянная встреча несколько замедлит наше возвращение на "Наутилус".

I had remained some steps behind, when I presently saw Captain Nemo coming hurriedly towards me. With his strong hand he bent me to the ground, his companion doing the same to Conseil. At first I knew not what to think of this sudden attack, but I was soon reassured by seeing the Captain lie down beside me, and remain immovable.

Я шел шагах в двадцати от спутников. Вдруг капитан Немо круто повернулся и быстро направился ко мне. Мощной рукой он пригнул меня к земле, его спутник поступил так же с Конселем. В первую минуту я не знал, что и подумать об этом внезапном нападении, но, увидев, что капитан лежит неподвижно подле меня, я успокоился.

I was stretched on the ground, just under the shelter of a bush of algae, when, raising my head, I saw some enormous mass, casting phosphorescent gleams, pass blusteringly by.

Я лежал распростертый на земле, под прикрытием водорослей. Взглянув вверх, я увидел, что над нами проносятся какие-то огромные фосфоресцирующие туши.

My blood froze in my veins as I recognised two formidable sharks which threatened us. It was a couple of tintoreas, terrible creatures, with enormous tails and a dull glassy stare, the phosphorescent matter ejected from holes pierced around the muzzle. Monstrous brutes! which would crush a whole man in their iron jaws. I did not know whether Conseil stopped to classify them; for my part, I noticed their silver bellies, and their huge mouths bristling with teeth, from a very unscientific point of view, and more as a possible victim than as a naturalist.

Кровь застыла в моих жилах. Я узнал страшных морских хищников. Это были две акулы, ужасные акулы-людоеды с огромным хвостовым плавником, тусклыми стеклянными глазами, с глазчатыми, пропитанными светящимся веществом пятнами на морде. Чудовищная пасть, способная одним движением своей железной челюсти раздробить человека! Не знаю, занимался ли Консель классификацией акул, что касается меня, я глядел на их серебристое брюхо, грозную пасть, ощеренную зубами, скорее как жертва, чем как ученый-естествоиспытатель.

Happily the voracious creatures do not see well. They passed without seeing us, brushing us with their brownish fins, and we escaped by a miracle from a danger certainly greater than meeting a tiger full-face in the forest. Half an hour after, guided by the electric light we reached the Nautilus. The outside door had been left open, and Captain Nemo closed it as soon as we had entered the first cell. He then pressed a knob. I heard the pumps working in the midst of the vessel, I felt the water sinking from around me, and in a few moments the cell was entirely empty. The inside door then opened, and we entered the vestry.

К нашему великому счастью, у этих прожорливых животных плохое зрение. Распустив свои темные плавники, они пронеслись мимо, не заметив нас; и мы каким-то чудом избавились от опасности более страшной, чем встреча с тигром в глухом лесу. Через полчаса мы подошли к "Наутилусу", яркий прожектор которого указывал нам путь. Люк был открыт, и, как только мы вошли в кабину, капитан Немо захлопнул наружную дверь. Затем он нажал кнопку. Насосы внутри судна заработали, что было видно по тому, как спадает уровень воды вокруг нас. Через несколько секунд в кабине не осталось и капли воды. Тогда распахнулась внутренняя дверь, и мы попали в гардеробную.

There our diving-dress was taken off, not without some trouble, and, fairly worn out from want of food and sleep, I returned to my room, in great wonder at this surprising excursion at the bottom of the sea.

Не без труда сняли мы свои скафандры, и я, измученный, полусонный, падая от усталости, но совершенно очарованный чудесной подводной прогулкой, добрался, наконец, до своей каюты.

CHAPTER XVII FOUR THOUSAND LEAGUES UNDER THE PACIFIC

18. ЧЕТЫРЕ ТЫСЯЧИ ЛЬЕ ПОД ВОДАМИ ТИХОГО ОКЕАНА

The next morning, the 18th of November, I had quite recovered from my fatigues of the day before, and I went up on to the platform, just as the second lieutenant was uttering his daily phrase.

Проснувшись утром, 18 ноября, я почувствовал себя вполне отдохнувшим. Выйдя на палубу "Наутилуса", я услыхал, как помощник капитана произносил свою традиционную фразу. И вдруг я понял ее смысл. Речь шла, конечно, о состоянии моря, вернее, об отсутствии опасности: "На море спокойно!"

I was admiring the magnificent aspect of the ocean when Captain Nemo appeared. He did not seem to be aware of my presence, and began a series of astronomical observations. Then, when he had finished, he went and leant on the cage of the watch-light, and gazed abstractedly on the ocean. In the meantime, a number of the sailors of the Nautilus, all strong and healthy men, had come up onto the platform. They came to draw up the nets that had been laid all night. These sailors were evidently of different nations, although the European type was visible in all of them. I recognised some unmistakable Irishmen, Frenchmen, some Sclaves, and a Greek, or a Candiote. They were civil, and only used that odd language among themselves, the origin of which I could not guess, neither could I question them.

Необозримая водная ширь! Ни паруса на горизонте. Ни утесов острова Креспо! За ночь они исчезли из виду. Перед глазами синее море! Море поглотило все краски солнечного спектра, осталась одна лишь синь! Морская гладь, вся в переливах легкой зыби, живо напоминала муаровую ткань. Я залюбовался волшебным видом океана. Но тут поднялся на палубу капитан Немо. Он приступил к астрономическим наблюдениям, не замечая, казалось, моего присутствия. Потом он облокотился на штурвальную рубку и погрузился взглядом в бескрайную даль. Тем временем на палубу поднялись человек двадцать матросов "Наутилуса".

The nets were hauled in. They were a large kind of "chaluts," like those on the Normandy coasts, great pockets that the waves and a chain fixed in the smaller meshes kept open. These pockets, drawn by iron poles, swept through the water, and gathered in everything in their way. That day they brought up curious specimens from those productive coasts.

Они начали выбирать сети, закинутые накануне ночью. Это были здоровые крепкие люди различных национальностей, но все европейского типа. Я без труда узнал ирландцев, французов, славян, одного грека, или критянина. Они были скупы на слова и объяснялись между собой на каком-то непонятном наречии, происхождения которого я не мог угадать. Стало быть, я не-мог говорить с ними. Сети вытащили на борт судна. Они представляли собою подобие нормандского невода, огромного мешка, который благодаря верхним поплавкам и цепи, продетой в нижние петли, держится полуоткрытым в воде. Мешок этот, прикрепленный к корме стальными тросами, скребет дно океана и вбирает в себя все, что попадается на пути судна. В это утро в сети попали любопытные образчики океанской фауны: лягва-рыба из семейства рукоперых, прозванная за свои комичные движения клоуном, спинороги, опоясанные красными лентами, способный раздуваться ядовитый скалозуб, оливковые миноги, среброчешуйчатые сарганы, нитехвосты с сильно развитыми электрическими органами, не уступающими в силе органам гимнота и ската, зеленоватые тресковые бычки различных видов и, наконец, несколько более крупных рыб: толстоголовка с выпуклой головой, длиной в целый метр, множество отличных макрелей, разряженных в серебро и лазурь, три великолепных тунца, которых не спасла от невода быстрота их движений.

I reckoned that the haul had brought in more than nine hundredweight of fish. It was a fine haul, but not to be wondered at. Indeed, the nets are let down for several hours, and enclose in their meshes an infinite variety. We had no lack of excellent food, and the rapidity of the Nautilus and the attraction of the electric light could always renew our supply. These several productions of the sea were immediately lowered through the panel to the steward's room, some to be eaten fresh, and others pickled.

Я полагаю, что на этот раз сети принесли не менее тысячи фунтов рыбы. Удачный улов, но отнюдь не удивительный! Сети выметываются на несколько часов и, следуя за судном, вбирают в свои тенета всех обитателей водяного мира, какие только встретятся на пути. И впредь у нас не будет недостатка в превосходной добыче -порукой тому быстроходность "Наутилуса" и притягательная сила его прожектора. Богатые дары океана были незамедлительно спущены в камбуз; часть улова была оставлена впрок, другая к столу.

The fishing ended, the provision of air renewed, I thought that the Nautilus was about to continue its submarine excursion, and was preparing to return to my room, when, without further preamble, the Captain turned to me, saying:

Рыбная ловля окончена, запас воздуха в резервуарах возобновлен, и я, решив, что "Наутилус" снова пойдет под воду, хотел спуститься в свою каюту; но тут капитан Немо обернулся в мою сторону и без всяких предисловий сказал:

"Professor, is not this ocean gifted with real life? It has its tempers and its gentle moods. Yesterday it slept as we did, and now it has woke after a quiet night. Look!" he continued, "it wakes under the caresses of the sun. It is going to renew its diurnal existence. It is an interesting study to watch the play of its organisation. It has a pulse, arteries, spasms; and I agree with the learned Maury, who discovered in it a circulation as real as the circulation of blood in animals.

- Взгляните-ка на океан, господин профессор, разве это не живое существо? Порою гневное, порою нежное! Ночью он спал, как и мы, и вот просыпается в добром расположении духа после покойного сна! Ни приветствия, ни пожелания доброго утра! Казалось, этот загадочный человек продолжает начатый разговор. - Посмотрите, - говорил он, - океан пробуждается под ласкою солнечных лучей! Он начинает дневную жизнь! Как любопытно наблюдать за проявлениями жизнедеятельности его организма! У него есть сердце, есть артерии, и я вполне согласен с ученым Мори, который открыл в мировом океане циркуляцию воды, столь же реальную, как циркуляция крови в жилах живого существа. Капитан Немо не ожидал ответа, а я счел лишним прерывать его речь пустыми "да", "конечно", "совершенно верно", "вы правы". Он говорил как бы сам с собою и после каждой фразы надолго умолкал. Он размышлял вслух.

"Yes, the ocean has indeed circulation, and to promote it, the Creator has caused things to multiply in it-caloric, salt, and animalculae."

- Да, - говорил он, - в мировом океане происходит постоянная циркуляция воды, обусловленная изменением температуры, наличием солей и микроорганизмов. Изменение температуры предопределяет плотность воды, и, как следствие этого, образуются течения и противотечения. Испарение воды, незначительное в полярных областях и весьма значительное в экваториальных зонах, порождает постоянный обмен между тропическими и полярными водами. Помимо того, я обнаружил постоянную вертикальную циркуляцию от поверхностных вод до глубинных и от глубинных к поверхностным, что является подлинно дыханием океана! Океанические воды, прогретые в поверхностных слоях теплых зон океана, уносятся в холодные зоны, где благодаря охлаждению становятся более плотными, а следовательно, и более тяжелыми, опускаются вниз и заполняют глубины океана. Постепенно подымаясь вверх к экваториальной зоне и прогреваясь, они вновь увлекаются в зоны высоких широт. У полюса вам будут видны результаты этого явления, и вы оцените предусмотрительность природы, ибо в силу этого закона вода превращается в лед только в поверхностных слоях!

When Captain Nemo spoke thus, he seemed altogether changed, and aroused an extraordinary emotion in me.

В то время как капитан Немо произносил последние слова, я думал: "Полюс! Неужели этот смельчак хочет направиться к полюсу?" Капитан умолк, устремив взор на водную стихию, которую он так тщательно и непрестанно изучал. После короткого молчания он сказал: - Море содержит в себе изрядное количество солей. И если бы удалось собрать всю соль, растворенную в, мировом океане, объем ее составил бы четыре с половиной миллиона кубических лье. И если бы рассыпать эту соль ровным слоем по всему земному шару, образовался бы соляной покров свыше десяти метров толщиной. Не подумайте, что наличие солей в морской воде является капризом природы. Нет! Соль уменьшает испаряемость воды, предохраняет от выветривания водяных паров и тем самым спасает от излишества осадков умеренные пояса нашей планеты. Важная роль! Роль почетная -уравновешивать действие стихий на земном шаре! Капитан Немо вновь умолк, выпрямился, сделал несколько шагов по палубе и опять подошел ко мне.

"Also," he added, "true existence is there; and I can imagine the foundations of nautical towns, clusters of submarine houses, which, like the Nautilus, would ascend every morning to breathe at the surface of the water, free towns, independent cities. Yet who knows whether some despot--"

- Что касается миллиардов мельчайших существ, населяющих миллионами каждую каплю воды, роль их не менее значительна. Они поглощают морские соли, вбирают в себя растворенную в воде известь и в виде полипняков и мадрепоровых кораллов являются настоящими рифообразователями! Умирая, они снова отдают в воду различные минеральные вещества, а частично отлагают их в виде скелетов на морском дне. Таким образом осуществляется вечное круговое вращение, вечная жизнь! Жизнь более напряженная, нежели на суше, более плодотворная, бесконечная, охватывающая поистине каждую каплю воды в океане, в этой среде, как говорят, убийственной для человека, но животворной для мириадов животных - и для меня! Произнося эти слова, капитан Немо совершенно преобразился и произвел на меня сильное впечатление. - И настоящая жизнь, -прибавил он, - здесь, только здесь! Я верю в возможность создания подводных городов, построения подводных зданий, которые, как "Наутилус", каждое утро будут подниматься на поверхность океана, чтобы запастись свежим воздухом, городов свободных, городов независимых. И, кто знает, если какой-нибудь деспот...

Captain Nemo finished his sentence with a violent gesture. Then, addressing me as if to chase away some sorrowful thought:

Капитан Немо оборвал фразу угрожающим жестом. Потом, обращаясь прямо ко мне и как бы желая отвлечься от мрачных мыслей, спросил:

"M. Aronnax," he asked, "do you know the depth of the ocean?"

- Господин Аронакс, известна ли вам глубина океана?

"I only know, Captain, what the principal soundings have taught us."

- Известны результаты измерений, капитан!

"Could you tell me them, so that I can suit them to my purpose?"

- А каковы цифровые данные измерений? При случае я мог бы их проверить.

"These are some," I replied, "that I remember. If I am not mistaken, a depth of 8,000 yards has been found in the North Atlantic, and 2,500 yards in the Mediterranean. The most remarkable soundings have been made in the South Atlantic, near the thirty-fifth parallel, and they gave 12,000 yards, 14,000 yards, and 15,000 yards. To sum up all, it is reckoned that if the bottom of the sea were levelled, its mean depth would be about one and three-quarter leagues."

- Цифровые данные, насколько я помню, таковы...- отвечал я. - Если не ошибаюсь, средняя глубина в северной части Атлантического океана, согласно измерениям, достигает восьми тысяч двухсот метров, а в Средиземном море двух тысяч пятисот метров. Самые замечательные промеры были сделаны в южной части Атлантического океана, приблизительно на тридцать пятом градусе широты. Результаты: двенадцать тысяч метров, четырнадцать тысяч девятьсот один метр и пятнадцать тысяч сто сорок девять метров. Короче говоря, если бы ложе мирового океана было приведено к одному уровню, средняя океанская глубина исчислялась бы приблизительно в семь километров.

"Well, Professor," replied the Captain, "we shall show you better than that I hope. As to the mean depth of this part of the Pacific, I tell you it is only 4,000 yards."

- Отлично, господин профессор, - отвечал капитан Немо. - Надеюсь дать вам более точные показатели. Что касается средней глубины данной части Тихого океана, то могу вам сообщить, что она не превышает четырех тысяч метров.

Having said this, Captain Nemo went towards the panel, and disappeared down the ladder. I followed him, and went into the large drawing-room. The screw was immediately put in motion, and the log gave twenty miles an hour.

Сказав это, капитан Немо направился к люку и сошел вниз по железной лесенке. Я последовал за ним. Винт почти в ту же минуту пришел во вращение, и лаг показал скорость двадцать миль в час.

During the days and weeks that passed, Captain Nemo was very sparing of his visits. I seldom saw him. The lieutenant pricked the ship's course regularly on the chart, so I could always tell exactly the route of the Nautilus.

Проходили дни, проходили недели, а капитан Немо не баловал меня своими посещениями. Я встречался с ним очень редко. Помощник капитана каждое утро аккуратнейшим образом отмечал на карте курс корабля, и я мог с точностью определить местонахождение "Наутилуса".

Nearly every day, for some time, the panels of the drawing-room were opened, and we were never tired of penetrating the mysteries of the submarine world.

Консель и Ленд проводили со мной целые часы. Консель рассказывал своему другу о том, какие чудеса довелось ему увидеть во время нашей подводной прогулки, и канадец сожалел, что не принял в ней участия. А я утешал его, уверяя, что еще не раз случится нам посетить океанские леса. Почти каждый день на несколько часов железные створы в салоне раздвигались, и нам предоставлялось право проникать в тайны подводного мира.

The general direction of the Nautilus was south-east, and it kept between 100 and 150 yards of depth. One day, however, I do not know why, being drawn diagonally by means of the inclined planes, it touched the bed of the sea. The thermometer indicated a temperature of 4.25 (cent.): a temperature that at this depth seemed common to all latitudes.

"Наутилус" держал курс на юго-восток и шел на глубине ста - ста пятидесяти метров под уровнем океана. Но однажды, по прихоти капитана, судно погрузилось в глубинные воды на две тысячи метров. Стоградусный термометр показывал 4,25o - температура, как будто свойственная этим глубинам под всеми широтами.

At three o'clock in the morning of the 26th of November the Nautilus crossed the tropic of Cancer at 172° long. On 27th instant it sighted the Sandwich Islands, where Cook died, February 14, 1779. We had then gone 4,860 leagues from our starting-point. In the morning, when I went on the platform, I saw two miles to windward, Hawaii, the largest of the seven islands that form the group. I saw clearly the cultivated ranges, and the several mountain-chains that run parallel with the side, and the volcanoes that overtop Mouna-Rea, which rise 5,000 yards above the level of the sea. Besides other things the nets brought up, were several flabellariae and graceful polypi, that are peculiar to that part of the ocean. The direction of the Nautilus was still to the south-east. It crossed the equator December 1, in 142° long.; and on the 4th of the same month, after crossing rapidly and without anything in particular occurring, we sighted the Marquesas group. I saw, three miles off, Martin's peak in Nouka-Hiva, the largest of the group that belongs to France. I only saw the woody mountains against the horizon, because Captain Nemo did not wish to bring the ship to the wind. There the nets brought up beautiful specimens of fish: some with azure fins and tails like gold, the flesh of which is unrivalled; some nearly destitute of scales, but of exquisite flavour; others, with bony jaws, and yellow-tinged gills, as good as bonitos; all fish that would be of use to us. After leaving these charming islands protected by the French flag, from the 4th to the 11th of December the Nautilus sailed over about 2,000 miles.

Двадцать шестого ноября, в три часа утра, "Наутилус" пересек тропик Рака под 172o долготы. 27 ноября мы миновали Сандвичевы острова, где 14 февраля 1779 года погиб знаменитый капитан Кук. Мы прошли, стало быть, четыре тысячи восемьсот шестьдесят лье со времени нашего путешествия. Утром, выйдя на палубу, я увидел, в двух милях под ветром, остров Гавайи, самый большой из семи островов, образующих Гавайский архипелаг. Я видел ясно возделанные поля, предгорья и цепи гор вдоль побережья, вулканы, над которыми господствует Мауна-Кеа, вздымающаяся на пять тысяч метров над уровнем моря. Сети, в числе многих образцов фауны этих мест, выловили несколько экземпляров веерообразной павонии, полипа чрезвычайно изящной формы, типичного обитателя этой части океана. "Наутилус"

по-прежнему держал курс на юго-восток. 1 декабря он пересек экватор под 142o долготы, а 4 декабря, после быстрого перехода, не отмеченного ничем примечательным, мы подошли к Маркизским островам. На

расстоянии трех миль от берега, под 8o57' южной широты и 139o32' западной долготы, вырисовывался пик Мартин на Нукухива, крупнейшем из Маркизских островов, принадлежащих Франции. Я мог разглядеть лишь очертания лесистых гор на горизонте, так как капитан Немо не любил приближаться к земле. В этих водах попались в сети великолепные образцы рыб: корифены с лазоревыми плавниками и

золотым хвостом, несравненные по нежности их мяса, коралловые губаны, почти бесчешуйные, но очень вкусные, коралловые рыбки-осторинки с костяной челюстью, желтоватые мелкие тунцы, тасары, на вкус не уступающие макрели, - рыбы, достойные почетного места в нашем меню. Миновав эти прелестные острова, охраняемые французским морским флотом, "Наутилус" с 4 по 11 декабря прошел около двух тысяч миль. Плавание ознаменовалось встречей с огромным количеством кальмаров, любопытных моллюсков, родственных каракатице. Французские рыболовы называют их "летучие волосатики". Кальмары принадлежат к классу головоногих, подклассу двужаберных, к которому относятся и каракатицы и аргонавт "бумажный ботик". Эти животные внимательно изучались древними натуралистами и, занимая почетное место в метафорах античных ораторов, пользовались не меньшим успехом за столом богатых граждан, так по крайней мере утверждает Атеней, древнегреческий врач, предшественник знаменитого Галена. В ночь с 9 на 10 декабря "Наутилус" встретил на своем пути целые полчища моллюсков. С наступлением ночи животные, поднявшись из морских пучин в

верхние слои и следуя миграционными путями сельди и сардин, перемещались из умеренной зоны в зоны более теплые. Обычная миграция морских организмов, которая захватывает громадные массы, исчисляемые миллионами тонн! Мы наблюдали сквозь толстые хрустальные стекла, как кальмары, с силой выбрасывая воду из своей так называемой "воронки" обратными толчками, по "ракетному" принципу, проворно перебирая своими десятью щупальцами, развевавшимися вокруг их головы, как живые змеи Г оргоны, преследовали с удивительной скоростью рыб и моллюсков, -пожирали мелких и в свою очередь пожирались крупными. "Наутилус", несмотря на быстроту своего хода, в течение многих часов шел в окружении этих животных, во множестве попадавших в сети. Я узнал представителей девяти видов, согласно классификации д'Орбиньи, типических для тихоокеанской фауны. Море щедро развертывало перед нами картины, одна другой пленительнее! Оно разнообразило их до бесконечности. Оно меняло без устали декорации и обстановку сцены, радуя глаз. Оно не только развлекало нас, позволяя наблюдать живые существа в родной им стихии, но и открывало нам свои самые сокровенные тайны.

During the daytime of the 11th of December I was busy reading in the large drawing-room. Ned Land and Conseil watched the luminous water through the half-open panels. The Nautilus was immovable. While its reservoirs were filled, it kept at a depth of 1,000 yards, a region rarely visited in the ocean, and in which large fish were seldom seen.

Днем, 11 декабря, я читал в салоне книгу из библиотеки капитана Немо. Нед Ленд и Консель при раздвинутых ставнях любовались ярко освещенными водами. "Наутилус" стоял на месте. Наполнив резервуары, судно держалось на глубине тысячи метров, в слоях мало обитаемых, где крупная рыба встречается чрезвычайно редко.

I was then reading a charming book by Jean Mace, The Slaves of the Stomach, and I was learning some valuable lessons from it, when Conseil interrupted me.

Я читал прелестную книгу Жана Масэ "Служители желудка", восхищаясь неподражаемым остроумием автора, как вдруг Консель позвал меня.

"Will master come here a moment?" he said, in a curious voice.

- Не угодно ли вашей милости подойти сюда на минуту? - сказал он каким-то странным голосом.

"What is the matter, Conseil?"

- Что случилось, Консель?

"I want master to look."

- Не угодно ли взглянуть.

I rose, went, and leaned on my elbows before the panes and watched.

Я встал, подошел к окну, взглянул наружу.

In a full electric light, an enormous black mass, quite immovable, was suspended in the midst of the waters. I watched it attentively, seeking to find out the nature of this gigantic cetacean. But a sudden thought crossed my mind. "A vessel!" I said, half aloud.

В пространстве, ярко освещенном прожектором "Наутилуса", виднелась повисшая среди вод какая-то черная громада. Я пристально всматривался, разглядывая это гигантское китообразное животное. И вдруг у меня мелькнула мысль. - Корабль! - вскричал я.

"Yes," replied the Canadian, "a disabled ship that has sunk perpendicularly."

- Да, - отвечал канадец, - затонувший корабль с перебитым рангоутом!

Ned Land was right; we were close to a vessel of which the tattered shrouds still hung from their chains. The keel seemed to be in good order, and it had been wrecked at most some few hours. Three stumps of masts, broken off about two feet above the bridge, showed that the vessel had had to sacrifice its masts. But, lying on its side, it had filled, and it was heeling over to port. This skeleton of what it had once been was a sad spectacle as it lay lost under the waves, but sadder still was the sight of the bridge, where some corpses, bound with ropes, were still lying. I counted five-four men, one of whom was standing at the helm, and a woman standing by the poop, holding an infant in her arms. She was quite young. I could distinguish her features, which the water had not decomposed, by the brilliant light from the Nautilus. In one despairing effort, she had raised her infant above her head-poor little thing!-whose arms encircled its mother's neck. The attitude of the four sailors was frightful, distorted as they were by their convulsive movements, whilst making a last effort to free themselves from the cords that bound them to the vessel. The steersman alone, calm, with a grave, clear face, his grey hair glued to his forehead, and his hand clutching the wheel of the helm, seemed even then to be guiding the three broken masts through the depths of the ocean.

Нед Ленд не ошибался. Перед нами был корабль, потерпевший крушение, с перерезанными вантами, беспомощно висевшими на цепях. Корпус судна был еще в хорошем состоянии; казалось, кораблекрушение произошло всего несколько часов назад. Обломки трех мачт, выступавшие над палубой едва на два фута, свидетельствовали, что команде судна пришлось пожертвовать рангоутом. Наполнившись водой, судно накренилось на бакборт. Какую грусть наводило это судно! Но еще большая грусть охватывала при виде трупов на палубе, привязанных канатами! Я насчитал шесть трупов: четыре мужских - один так и застыл, стоя у руля, -один женский. Женщина с ребенком на руках высунулась наполовину из решетчатого отверстия юта! Она была молода. При ярком свете прожектора я мог даже различить черты ее лица, еще не тронутого разложением. В отчаянии она подняла над головой младенца, цеплявшегося ручонками за материнскую шею! Лица четырех моряков, пытавшихся в последнем усилии разорвать веревки, связывающие их с тонущим судном, поистине были ужасны. Один лишь рулевой, с прилипшими ко лбу седыми волосами и ясным лицом, сохранял спокойствие и, сжимая штурвал рукою, казалось, по-прежнему управлял своим трехмачтовым кораблем в его последнем пути в пучинах океана!

What a scene! We were dumb; our hearts beat fast before this shipwreck, taken as it were from life and photographed in its last moments. And I saw already, coming towards it with hungry eyes, enormous sharks, attracted by the human flesh.

Какое страшное зрелище. Молча, с бьющимся сердцем, стояли мы, не отводя глаз от этой картины кораблекрушения, как бы заснятого в минуту катастрофы!

However, the Nautilus, turning, went round the submerged vessel, and in one instant I read on the stern-"The Florida, Sunderland."

А прожорливые акулы уже устремлялись на запах человеческого мяса! И пока "Наутилус", лавируя, огибал корпус потонувшего корабля, я успел прочесть на его корме: "Флорида" Зундерланд.

CHAPTER XVIII VANIKORO

19. ВАНИКОРО

This terrible spectacle was the forerunner of the series of maritime catastrophes that the Nautilus was destined to meet with in its route. As long as it went through more frequented waters, we often saw the hulls of shipwrecked vessels that were rotting in the depths, and deeper down cannons, bullets, anchors, chains, and a thousand other iron materials eaten up by rust. However, on the 11th of December we sighted the Pomotou Islands, the old "dangerous group" of Bougainville, that extend over a space of 500 leagues at E.S.E. to W.N.W., from the Island Ducie to that of Lazareff. This group covers an area of 370 square leagues, and it is formed of sixty groups of islands, among which the Gambier group is remarkable, over which France exercises sway. These are coral islands, slowly raised, but continuous, created by the daily work of polypi. Then this new island will be joined later on to the neighboring groups, and a fifth continent will stretch from New Zealand and New Caledonia, and from thence to the Marquesas.

Трагическая гибель "Флориды" не являлась каким-либо исключительным случаем катастрофы на море. В дальнейшем, плавая в морях наиболее судоходных, мы все чаще встречали остовы судов, потерпевших кораблекрушение, догнивавших в воде; а на самом дне моря ржавели пушки, ядра, якоря, цепи и тысячи других железных обломков. Одиннадцатого декабря мы приблизились к берегам архипелага Паумоту, бывшей Бугенвильской "опасной группы островов", разбросанных на протяжении пятисот лье, с востока-юго-востока на запад-северо-запад, под 13o30' - 20o50' южной широты и 125o30' - 151 o30' западной долготы, от острова Дюси до острова Лазарева (Матахива). Этот архипелаг занимает площадь в триста семьдесят квадратных лье и состоит из шестидесяти групп островов, в числе которых находится и группа Г амбье (Мангарева), принадлежащая Франции. Это коралловые острова. Медленная, но неустанная работа полипов со временем приведет к тому, что все эти острова соединятся между собой. Затем вновь образовавшийся массив суши сплотится рано или поздно с соседним архипелагом, и между Новой Зеландией и Новой Каледонией, простираясь вплоть до Маркизских островов, возникнет пятый материк.

One day, when I was suggesting this theory to Captain Nemo, he replied coldly:

Однажды я заговорил на эту тему с капитаном Немо, но он сухо ответил мне:

"The earth does not want new continents, but new men."

- Нужны новые люди, а не новые континенты!

Chance had conducted the Nautilus towards the Island of Clermont-Tonnere, one of the most curious of the group, that was discovered in 1822 by Captain Bell of the Minerva. I could study now the madreporal system, to which are due the islands in this ocean.

Держась намеченного курса, "Наутилус" проходил вблизи острова Клермон-Тоннер, любопытнейшего из островов всей группы, открытой в 1822 году капитаном "Минервы" Беллом. И тут мне представился случай наблюдать колонии мадрепоровых кораллов, которым обязаны своим происхождением острова в этой части Тихого океана.

Madrepores (which must not be mistaken for corals) have a tissue lined with a calcareous crust, and the modifications of its structure have induced M. Milne Edwards, my worthy master, to class them into five sections. The animalcule that the marine polypus secretes live by millions at the bottom of their cells. Their calcareous deposits become rocks, reefs, and large and small islands. Here they form a ring, surrounding a little inland lake, that communicates with the sea by means of gaps. There they make barriers of reefs like those on the coasts of New Caledonia and the various Pomoton islands. In other places, like those at Reunion and at Maurice, they raise fringed reefs, high, straight walls, near which the depth of the ocean is considerable.

Мадрепоровые кораллы - настоящие рифообразователи, их не должно смешивать с другими видами кораллов. Это морские животные, обладающие известковым скелетом. Различие в структуре их скелета дало моему знаменитому учителю Мильн-Эдвардсу основание подразделить их на пять отрядов. Миллиарды этих микроскопических животных создают своими известковыми скелетиками мощные сооружения: береговые рифы, острова. Тут они образуют лагуну, замыкая океанские воды в кольцо более или менее удлиненного атолла. Там воздвигают барьерные рифы, подобные рифам, опоясывающим берега Новой Каледонии и многих островов Паумоту. А в иных местах, как на островах Общества и на острове Маврикия, они возводят рифовые утесы, высокие отвесные стены, у основания которых глубина океана значительна.

Some cable-lengths off the shores of the Island of Clermont I admired the gigantic work accomplished by these microscopical workers. These walls are specially the work of those madrepores known as milleporas, porites, madrepores, and astraeas. These polypi are found particularly in the rough beds of the sea, near the surface; and consequently it is from the upper part that they begin their operations, in which they bury themselves by degrees with the debris of the secretions that support them. Such is, at least, Darwin's theory, who thus explains the formation of the atolls, a superior theory (to my mind) to that given of the foundation of the madreporical works, summits of mountains or volcanoes, that are submerged some feet below the level of the sea.

Мы шли на расстоянии нескольких кабельтовых от подножия острова Клермон-Тоннер, и я не мог надивиться гигантскими сооружениями, созданными столь микроскопическими зодчими. Эти своеобразные фундаменты являются в основном творением мадрепоровых кораллов, а также коралловых полипняков, известных под названием миллепоровых (из гидроидных), дырчатых - поритов, звездчат - астрей и мозговиков - меандрин. Известковые полипняки, а именно, виды, созидающие рифы и острова, придерживаются берегов суши. Волны и ветер наносят к живым полипнякам обломки кораллов, ракушек и прочее. Первоначально образуется береговой риф; затем полоса полипняков, постепенно отступая от берега, образует барьерный риф; в дальнейшем происходит погружение центрального кораллового острова ниже уровня моря, и, таким образом, появляется атолл. Такова по крайней мере теория Дарвина, объясняющая происхождение атолла, - теория, по моему мнению, более близкая к истине, нежели утверждения его противников, что якобы базой для нарастания живых полипняков служат вершины гор или вулканов, не достигающих всего нескольких футов до поверхности океана.

I could observe closely these curious walls, for perpendicularly they were more than 300 yards deep, and our electric sheets lighted up this calcareous matter brilliantly. Replying to a question Conseil asked me as to the time these colossal barriers took to be raised, I astonished him much by telling him that learned men reckoned it about the eighth of an inch in a hundred years.

Я мог наблюдать вблизи эти любопытные известковые цоколи, погруженные на триста метров в морские глубины и отливающие перламутровым блеском при ярком свете наших электрических огней. Консель спросил меня, сколько времени требует возведение таких колоссальных массивов, и был крайне удивлен, когда я ответил ему, что, по вычислениям ученых, толща коралловых отложений за сто лет увеличивается на одну восьмую дюйма . -Стало быть, чтобы возвести такие стены, - сказал он, - потребовалось... - Сто девяносто две тысячи лет, друг Консель! Библейское летоисчисление, видимо, слишком омолодило Землю. Помимо того, формация каменноугольная, иначе говоря, минерализация допотопных лесов, требовала еще более продолжительного времени. Впрочем, должен заметить, что под библейскими днями сотворения мира следует подразумевать целые эпохи, а не промежуток времени между восходом солнца, тем более что, как свидетельствует библия, солнце создано не в первый день творения. Когда "Наутилус" поднялся на поверхность океана, я мог охватить глазом едва выступающий из воды и поросший густым лесом остров Клермон-Тоннер. Морские штормы и бури оплодотворили, видимо, известковую почву острова. Зерно, унесенное ураганом с соседней суши, упало однажды на эту почву, удобренную разложившимися остатками морских рыб и водорослей, и принесло богатые всходы. Волны выбросили на остров кокосовый орех, созревший на дальнем берегу. Зерна дали ростки. Выросли деревья. Деревья задерживали испарения воды. Возник ручей. Остров постепенно покрылся растительностью. Морским течением, вместе со стволами деревьев, вырванных из земли на соседних островах, были занесены различные микроорганизмы, черви, насекомые. Черепахи стали класть тут свои яйца. Птицы свили гнезда на молодых деревцах. Постепенно развилась жизнь мира животного. И, привлеченный свежестью зелени и плодородием почвы, на острове появился человек. Так образовались коралловые острова -величественное творение микроскопических животных.

Towards evening Clermont-Tonnerre was lost in the distance, and the route of the Nautilus was sensibly changed. After having crossed the tropic of Capricorn in 135° longitude, it sailed W.N.W., making again for the tropical zone. Although the summer sun was very strong, we did not suffer from heat, for at fifteen or twenty fathoms below the surface, the temperature did not rise above from ten to twelve degrees.

К вечеру Клермон-Тоннер скрылся из виду, и "Наутилус" резко изменил курс. Пройдя тропик Козерога под 135o долготы, подводный корабль направился на запад-северо-запад и прошел всю зону между тропиками. Хотя лучи тропического солнца и были жгучи, мы все же не страдали от жары, потому что на глубине тридцати - сорока метров температура воды не превышала десяти -двенадцати градусов.

On 15th of December, we left to the east the bewitching group of the Societies and the graceful Tahiti, queen of the Pacific. I saw in the morning, some miles to the windward, the elevated summits of the island. These waters furnished our table with excellent fish, mackerel, bonitos, and some varieties of a sea-serpent.

Пятнадцатого декабря мы прошли западнее живописного архипелага Общества и прелестного острова Таити, жемчужины Тихого океана. Утром в нескольких милях под ветром я увидел высокие вершины этого острова. В его водах мы выловили несколько превосходных рыб: беломясых тунцов, альбакоров и похожих на морских змей рыб мурен. "Наутилус" прошел восемь тысяч сто миль. Когда мы проходили между архипелагом Тонга-Табу, где погибли экипажи "Арго", "Порт-о-Пренс" и "Дюк оф Портланд", и архипелагом Мореплавателей, где был убит капитан Лангль, друг Лаперуза, лаг "Наутилуса" отметил девять тысяч семьсот двадцать миль. Затем мы обошли архипелаг Фиджи, где были убиты матросы из команды "Юнион" и капитан Бюро из Нанта, командир корабля "Любезная Жозефина". Архипелаг Фиджи растянулся на сто лье с севера на юг и на девяносто лье с востока на запад, под 6o и 2o южной широты и 174o-179o западной долготы. Он представлял собою группу островков, барьерных рифов и островов, из которых крупнейшие - Вити-Леву, Вануа-Леву и Кандюбон. Острова эти были

открыты Тасманом в 1643 году; в том же году Торичелли изобрел барометр, а Людовик XIV вступил на престол. Предоставляю судить читателю, которое из этих событий было полезнее для человечества! В 1774 году эти острова посетил Кук, в 1793 году д'Антркасто, и, наконец, в 1827 году Дюмон д'Юрвиль, распутавший географический хаос этого архипелага. "Наутилус" шел близ бухты Вайлеа, памятной в связи с трагическими приключениями капитана Диллона, который первый осветил тайну гибели кораблей Лаперуза. Мы несколько раз

закидывали драгу и извлекли множество превосходных устриц. Следуя наставлениям Сенеки, мы вскрывали раковины тут же за столом и глотали устрицы с жадностью. Эти моллюски принадлежат к виду, известному под названием Ostrea lamellosa, чрезвычайно распространенному на Корсике. Бухта Вайлеа, видимо, была

велика; и если бы не злейшие враги устриц морские звезды и крабы, пожирающие молодых моллюсков в громадных количествах, скопление раковин привело бы к полному обмелению бухты, если учесть, что каждый моллюск производит до двух миллионов яиц. И если Неду Ленду на этот раз не пришлось каяться в своем обжорстве, то лишь потому, что устрицы единственное блюдо, которое не грозит расстройством желудка. В самом деле, нужно съесть не менее шестнадцати дюжин этих двустворчатых моллюсков, чтобы организм человека получил триста пятнадцать граммов азотистых веществ, необходимых для его питания в течение дня.

On the 25th of December the Nautilus sailed into the midst of the New Hebrides, discovered by Quiros in 1606, and that Bougainville explored in 1768, and to which Cook gave its present name in 1773. This group is composed principally of nine large islands, that form a band of 120 leagues N.N.S. to S.S.W., between 15° and 2° S. lat., and 164 deg. and 168° long. We passed tolerably near to the Island of Aurou, that at noon looked like a mass of green woods, surmounted by a peak of great height.

Двадцать пятого декабря "Наутилус" шел мимо островов Ново-Г ебридского архипелага, открытого Квиросом в 1606 году, исследованного Бугенвилем в 1768 году и получившего свое нынешнее наименование от Кука в 1773 году. Г руппа эта состоит в основном из девяти больших островов, следующих один за другим на протяжении ста двадцати лье с северо-северо-запада к юго-юго-востоку, под 15o-2o южной широты и 164o-168o долготы. В полдень мы проходили довольно близко от острова Ору; и у меня осталось от него впечатление сплошного лесного массива, увенчанного высоким горным пиком.

That day being Christmas Day, Ned Land seemed to regret sorely the non-celebration of "Christmas," the family fete of which Protestants are so fond. I had not seen Captain Nemo for a week, when, on the morning of the 27th, he came into the large drawing-room, always seeming as if he had seen you five minutes before. I was busily tracing the route of the Nautilus on the planisphere. The Captain came up to me, put his finger on one spot on the chart, and said this single word.

В тот день было рождество, и Нед Ленд, как мне показалось, приуныл, вспоминая традиционное "Christmas" - подлинный семейный праздник, до фанатизма почитаемый протестантами. Капитан Немо не появлялся уже целую неделю. Наконец, утром 27 декабря он вошел в салон так непринужденно, словно мы расстались с ним каких-нибудь пять минут назад. А я как раз искал на карте место прохождения "Наутилуса". Капитан подошел ко мне и, указав точку на карте, коротко сказал:

"Vanikoro."

- Ваникоро.

The effect was magical! It was the name of the islands on which La Perouse had been lost! I rose suddenly.

Название подействовало на меня магически. Это было название островов, у которых погибли корабли Лаперуза. Я вскочил на ноги.

"The Nautilus has brought us to Vanikoro?" I asked.

- "Наутилус" держит курс на Ваникоро? - спросил я.

"Yes, Professor," said the Captain.

- Да, господин профессор, - отвечал капитан.

"And I can visit the celebrated islands where the Boussole and the Astrolabe struck?"

- И я могу побывать на этих знаменитых островах, где потерпели кораблекрушение "Буссоль" и "Астролябия"?

"If you like, Professor."

- Если вам будет угодно, господин профессор.

"When shall we be there?"

- А как далеко до Ваникоро?

"We are there now."

- А вот и Ваникоро, господин профессор.

Followed by Captain Nemo, I went up on to the platform, and greedily scanned the horizon.

Вместе с капитаном Немо я поднялся на палубу и глазами жадно впился в горизонт.

To the N.E. two volcanic islands emerged of unequal size, surrounded by a coral reef that measured forty miles in circumference. We were close to Vanikoro, really the one to which Dumont d'Urville gave the name of Isle de la Recherche, and exactly facing the little harbour of Vanou, situated in 16° 4' S. lat., and 164° 32' E. long. The earth seemed covered with verdure from the shore to the summits in the interior, that were crowned by Mount Kapogo, 476 feet high. The Nautilus, having passed the outer belt of rocks by a narrow strait, found itself among breakers where the sea was from thirty to forty fathoms deep. Under the verdant shade of some mangroves I perceived some savages, who appeared greatly surprised at our approach. In the long black body, moving between wind and water, did they not see some formidable cetacean that they regarded with suspicion?

На северо-востоке виднелись два острова, разные по величине, но, несомненно, вулканического происхождения, окруженные коралловым барьером, приблизительно до сорока миль в окружности. Мы были вблизи острова Ваникоро. Вернее, мы были у входа в маленькую гавань Вану, расположенную под 16o4' южной широты и 164o32' восточной долготы. Остров, казалось, был сплошь покрыт зеленью, начиная от берега до горных вершин, над которыми возвышалась вершина Капого высотою четыреста семьдесят шесть туазов. "Наутилус", войдя через узкий пролив внутрь кораллового барьера, очутился за линией прибоя, в гавани, глубина которой доходила до тридцати - сорока саженей. В тени мангров виднелись фигуры дикарей, с величайшим удивлением следивших за нашим судном. Быть может, они принимали черный веретенообразный корпус "Наутилуса" за какое-нибудь китообразное животное, которого надо было опасаться?

Just then Captain Nemo asked me what I knew about the wreck of La Perouse.

Капитан Немо спросил меня, что мне известно о гибели Лаперуза.

"Only what everyone knows, Captain," I replied.

- То, что известно всем, капитан, - отвечал я.

"And could you tell me what everyone knows about it?" he inquired, ironically.

- А не можете ли вы посвятить меня в то, что известно всем? - не без иронии спросил капитан.

"Easily."

- Очень охотно!

I related to him all that the last works of Dumont d'Urville had made known-works from which the following is a brief account.

И я стал пересказывать ему содержание последних сообщений Дюмон д'Юрвиля. Вот краткое изложение событий.

La Perouse, and his second, Captain de Langle, were sent by Louis XVI, in 1785, on a voyage of circumnavigation. They embarked in the corvettes Boussole and the Astrolabe, neither of which were again heard of. In 1791, the French Government, justly uneasy as to the fate of these two sloops, manned two large merchantmen, the Recherche and the Esperance, which left Brest the 28th of September under the command of Bruni d'Entrecasteaux.

Лаперуз и его помощник, капитан де Лангль, в 1785 году были посланы Людовиком XVI в кругосветное плавание на корветах "Буссоль" и "Астролябия" и бесследно пропали. В 1791 году французское правительство, встревоженное судьбой двух корветов Лаперуза, снарядило спасательную экспедицию под командой Бруни д'Антркасто, в составе двух фрегатов "Решерш" и "Эсперанс", которые вышли в плавание из Бреста 28 сентября.

Two months after, they learned from Bowen, commander of the Albemarle, that the debris of shipwrecked vessels had been seen on the coasts of New Georgia. But D'Entrecasteaux, ignoring this communication-rather uncertain, besides-directed his course towards the Admiralty Islands, mentioned in a report of Captain Hunter's as being the place where La Perouse was wrecked.

Спустя два месяца стало известно из показаний некоего Боуэна, командира корабля "Албермель", что обломки каких-то судов были замечены у берегов Новой Георгии. Но д'Антркасто, не зная об этом сообщении, - к слову сказать, довольно сомнительном, - держал свой путь к островам Адмиралтейства, которые в рапорте капитана Гунтера указывались как место кораблекрушения корветов Лаперуза.

They sought in vain. The Esperance and the Recherche passed before Vanikoro without stopping there, and, in fact, this voyage was most disastrous, as it cost D'Entrecasteaux his life, and those of two of his lieutenants, besides several of his crew.

Поиски д'Антркасто были безуспешны. Корветы спасательной экспедиции прошли мимо Ваникоро, не останавливаясь, и плавание для них окончилось трагически, ибо экспедиция стоила жизни самому д'Антркасто, двум его помощникам и многим матросам из команды корветов.

Captain Dillon, a shrewd old Pacific sailor, was the first to find unmistakable traces of the wrecks. On the 15th of May, 1824, his vessel, the St. Patrick, passed close to Tikopia, one of the New Hebrides. There a Lascar came alongside in a canoe, sold him the handle of a sword in silver that bore the print of characters engraved on the hilt. The Lascar pretended that six years before, during a stay at Vanikoro, he had seen two Europeans that belonged to some vessels that had run aground on the reefs some years ago.

Первым на несомненные следы гибели кораблей Лаперуза напал старый морской волк, капитан Дилон, отлично знавший Тихий океан. 15 мая 1824 года его корабль "Святой Патрик" проходил мимо острова Тикопиа, принадлежащего к Ново-Гебридской группе. Там один туземец, приплывший к кораблю в пироге, продал капитану серебряный эфес шпаги, на котором сохранились следы какой-то надписи. Тот же туземец рассказал Дилону, что шесть лет назад он видел на Ваникоро двух европейцев из экипажа кораблей, разбившихся о рифы вблизи этого острова.

Dillon guessed that he meant La Perouse, whose disappearance had troubled the whole world. He tried to get on to Vanikoro, where, according to the Lascar, he would find numerous debris of the wreck, but winds and tides prevented him.

Дилон сообразил, что речь идет о корветах Лаперуза, исчезновение которых волновало весь мир. Он решил идти на Ваникоро, где, по словам туземца, сохранились еще следы кораблекрушения. Но ветры и течения не позволили Дилону осуществить его намерение.

Dillon returned to Calcutta. There he interested the Asiatic Society and the Indian Company in his discovery. A vessel, to which was given the name of the Recherche, was put at his disposal, and he set out, 23rd January, 1827, accompanied by a French agent.

Дилон вернулся в Калькутту. Там он сумел заинтересовать своим открытием Азиатское общество и Ост-Индскую компанию, и в его распоряжение был предоставлен корабль, также получивший название "Решерш". 23 января 1827 года, сопровождаемый французским представителем, Дилон отплыл из Калькутты.

The Recherche, after touching at several points in the Pacific, cast anchor before Vanikoro, 7th July, 1827, in that same harbour of Vanou where the Nautilus was at this time.

После неоднократных остановок в различных пунктах Тихого океана, 7 июля 1827 года, корабль "Решерш" бросил, наконец, якорь в той самой гавани Вану, где сейчас стоял "Наутилус".

There it collected numerous relics of the wreck-iron utensils, anchors, pulley-strops, swivel-guns, an 18 lb. shot, fragments of astronomical instruments, a piece of crown work, and a bronze clock, bearing this inscription-"Bazin m'a fait," the mark of the foundry of the arsenal at Brest about 1785. There could be no further doubt.

Дилон нашел тут множество остатков кораблекрушения: якоря, инструменты, блоковые стропы, камнеметы, восемнадцатифунтовое ядро, обломки астрономических приборов, кусок гакаборта и бронзовый колокол с надписью: "Отлит Базеном", с клеймом литейной Брестского арсенала и датой "1785". Не оставалось ни малейшего сомнения!

Dillon, having made all inquiries, stayed in the unlucky place till October. Then he quitted Vanikoro, and directed his course towards New Zealand; put into Calcutta, 7th April, 1828, and returned to France, where he was warmly welcomed by Charles X.

Дилон, продолжая поиски доказательств, пробыл на месте катастрофы до октября месяца. Затем он поднял якорь и через Новую Зеландию пошел в Калькутту. 7 апреля 1828 года он воротился во Францию и был милостиво принят Карлом X.

But at the same time, without knowing Dillon's movements, Dumont d'Urville had already set out to find the scene of the wreck. And they had learned from a whaler that some medals and a cross of St. Louis had been found in the hands of some savages of Louisiade and New Caledonia. Dumont d'Urville, commander of the Astrolabe, had then sailed, and two months after Dillon had left Vanikoro he put into Hobart Town. There he learned the results of Dillon's inquiries, and found that a certain James Hobbs, second lieutenant of the Union of Calcutta, after landing on an island situated 8° 18' S. lat., and 156° 30' E. long., had seen some iron bars and red stuffs used by the natives of these parts. Dumont d'Urville, much perplexed, and not knowing how to credit the reports of low-class journals, decided to follow Dillon's track.

В то же самое время Дюмон д'Юрвиль, ничего не зная об открытии Дилона, продолжал поиски следов кораблекрушения в совершенно другом направлении. Со слов одного китобоя ему стало известно, что у дикарей Луизиады и Новой Каледонии видели медаль и крест св.Людовика. Дюмон д'Юрвиль, командир "Астролябии", вышел в море и спустя два месяца после того, как Дилон покинул Ваникоро, бросил якорь у Гобарт-Тоуна. Тут он узнал о результатах поисков Дилона и помимо того ознакомился с показанием некоего Джемса Гоббса, помощника капитана "Юниона" из Калькутты, который утверждал, что, пристав к острову, лежащему под 8o18' южной широты и 156o30' восточной долготы, он якобы видел у туземцев железные брусья и куски красной ткани. Дюмон д'Юрвиль, смущенный этими противоречивыми сведениями и не зная, можно ли им верить, решился все же идти по следам Дилона.

On the 10th of February, 1828, the Astrolabe appeared off Tikopia, and took as guide and interpreter a deserter found on the island; made his way to Vanikoro, sighted it on the 12th inst., lay among the reefs until the 14th, and not until the 20th did he cast anchor within the barrier in the harbour of Vanou.

Десятого февраля 1828 года корвет "Астролябия" подошел к острову Тикопиа. Приняв на борт в качестве лоцмана и переводчика бывшего матроса, обосновавшегося на этом острове, судно взяло курс на Ваникоро. Подойдя к острову 12 февраля, "Астролябия", лавируя между его коралловыми рифами, только 20 февраля, преодолев рифовые барьеры, вошла в гавань Вану.

On the 23rd, several officers went round the island and brought back some unimportant trifles. The natives, adopting a system of denials and evasions, refused to take them to the unlucky place. This ambiguous conduct led them to believe that the natives had ill-treated the castaways, and indeed they seemed to fear that Dumont d'Urville had come to avenge La Perouse and his unfortunate crew.

Двадцать третьего февраля матросы "Астролябии", вернувшись из обхода острова, принесли несколько малоценных обломков. Туземцы отказались указать им место катастрофы, отговариваясь непониманием. Поведение туземцев было подозрительным и наводило на мысль, что они плохо обошлись с потерпевшими кораблекрушение. Они как будто боялись, что Дюмон д'Юрвиль явился отомстить за Лаперуза и его злосчастных спутников.

However, on the 26th, appeased by some presents, and understanding that they had no reprisals to fear, they led M. Jacquireot to the scene of the wreck.

Наконец, 26 февраля, прельстившись подарками и поняв, что им не грозит расплата за содеянное, туземцы указали помощнику капитана Жаконо место катастрофы.

There, in three or four fathoms of water, between the reefs of Pacou and Vanou, lay anchors, cannons, pigs of lead and iron, embedded in the limy concretions. The large boat and the whaler belonging to the Astrolabe were sent to this place, and, not without some difficulty, their crews hauled up an anchor weighing 1,800 lbs., a brass gun, some pigs of iron, and two copper swivel-guns.

Там, на глубине трех-четырех саженей под водою, между рифами Паку и Вану, лежали якоря, пушки, железные и свинцовые чушки балласта, покрывшиеся уже известковыми отложениями. Шлюпка и китобойное судно с "Астролябии" направились к этому месту и с большим трудом подняли со дна якорь, весивший тысячу восемьсот фунтов, пушку, стрелявшую восьмифунтовыми ядрами, одну свинцовую чушку и две медные камнеметные мортиры.

Dumont d'Urville, questioning the natives, learned too that La Perouse, after losing both his vessels on the reefs of this island, had constructed a smaller boat, only to be lost a second time. Where, no one knew.

Дюмон д'Юрвиль, опросив туземцев, узнал, что Лаперуз, потерявший оба корабля, разбившиеся о рифовый барьер острова, выстроил из обломков небольшое суденышко и вновь пустился в плавание, чтобы опять потерпеть кораблекрушение... Где? Этого никто не знал. Командир "Астролябии" воздвиг под сенью мангров памятник отважному мореплавателю и его спутникам. Это была простая четырехгранная пирамида на коралловом пьедестале. Ни кусочка металла, на который так падки туземцы, не пошло на этот памятник!

But the French Government, fearing that Dumont d'Urville was not acquainted with Dillon's movements, had sent the sloop Bayonnaise, commanded by Legoarant de Tromelin, to Vanikoro, which had been stationed on the west coast of America. The Bayonnaise cast her anchor before Vanikoro some months after the departure of the Astrolabe, but found no new document; but stated that the savages had respected the monument to La Perouse. That is the substance of what I told Captain Nemo.

Дюмон д'Юрвиль хотел тут же сняться с якоря. Но команда "Астролябии" была изнурена лихорадкой, свирепствовавшей в этих местах, да и сам он был болен. Он мог пуститься в обратный путь только 17 марта. Между тем французское правительство, полагая, что Дюмон д'Юрвиль не знает об открытии Дилона, послало на Ваникоро корвет "Байонез", под командою Легоарана де Тромлена, стоявший тогда у западного берега Америки. "Байонез" бросил якорь у берегов Ваникоро спустя несколько месяцев после отплытия "Астролябии". Никаких новых документов не было найдено, но выяснилось, что дикари не тронули мавзолея Лаперуза. Вот все, что я мог сообщить капитану Немо.

"So," he said, "no one knows now where the third vessel perished that was constructed by the castaways on the island of Vanikoro?"

- Итак, - сказал он, - по сей день неизвестно, где погибло третье судно, выстроенное потерпевшими кораблекрушение у Ваникоро?

"No one knows."

- Неизвестно.

Captain Nemo said nothing, but signed to me to follow him into the large saloon. The Nautilus sank several yards below the waves, and the panels were opened.

Капитан ничего не ответил, но знаком пригласил меня следовать за ним в салон. "Наутилус" погрузился на глубину нескольких метров, и железные створы раздвинулись.

I hastened to the aperture, and under the crustations of coral, covered with fungi, syphonules, alcyons, madrepores, through myriads of charming fish-girelles, glyphisidri, pompherides, diacopes, and holocentres-I recognised certain debris that the drags had not been able to tear up-iron stirrups, anchors, cannons, bullets, capstan fittings, the stem of a ship, all objects clearly proving the wreck of some vessel, and now carpeted with living flowers. While I was looking on this desolate scene, Captain Nemo said, in a sad voice:

Я кинулся к окну, и под коралловыми отложениями, под покровом фунгий, сифоновых, альциониевых кораллов, кариофиллей, среди мириадов прелестных рыбок, радужниц, глифизидонов, помферий, диакопей, жабошипов я заметил обломки, не извлеченные экспедицией Дюмон д'Юрвиля, железные части, якоря, пушки, ядра, форштевень - словом, части корабельного снаряжения, поросшие теперь животными, похожими на цветы. В то время как я рассматривал эти плачевные останки, капитан Немо сказал мне внушительным тоном:

"Commander La Perouse set out 7th December, 1785, with his vessels La Boussole and the Astrolabe. He first cast anchor at Botany Bay, visited the Friendly Isles, New Caledonia, then directed his course towards Santa Cruz, and put into Namouka, one of the Hapai group. Then his vessels struck on the unknown reefs of Vanikoro. The Boussole, which went first, ran aground on the southerly coast. The Astrolabe went to its help, and ran aground too. The first vessel was destroyed almost immediately. The second, stranded under the wind, resisted some days. The natives made the castaways welcome. They installed themselves in the island, and constructed a smaller boat with the debris of the two large ones. Some sailors stayed willingly at Vanikoro; the others, weak and ill, set out with La Perouse. They directed their course towards the Solomon Islands, and there perished, with everything, on the westerly coast of the chief island of the group, between Capes Deception and Satisfaction."

- Капитан Лаперуз вышел в плаванье седьмого декабря тысяча семьсот восемьдесят пятого года на корветах "Буссоль" и "Астролябия". Сперва он базировался на Ботани-Бэй, затем посетил архипелаг Общества, Новую Каледонию, направился к Санта-Крусу и бросил якорь у Намука, одного из островов Гавайской группы. Наконец, корветы Лаперуза подошли к рифовым барьерам, окружающим остров Ваникоро, в ту пору еще неизвестным мореплавателям. "Буссоль", который шел впереди, натолкнулся на рифы около южного берега. "Астролябия" поспешила к нему на помощь и тоже наскочила на риф. Первый корвет затонул почти мгновенно. Второй, севший на мель под ветром, держался еще несколько дней. Туземцы оказали довольно хороший прием потерпевшим кораблекрушение. Лаперуз обосновался на острове и начал строить небольшое судно из остатков двух корветов. Несколько матросов пожелали остаться на Ваникоро. Остальные, изнуренные болезнями, слабые, отплыли с Лаперузом в направлении Соломоновых островов и погибли все до одного у западного берега главного острова группы, между мысами Разочарования и Удовлетворения!

"How do you know that?"

- Но как вы об этом узнали? - вскричал я.

"By this, that I found on the spot where was the last wreck."

- Вот что я нашел на месте последнего кораблекрушения!

Captain Nemo showed me a tin-plate box, stamped with the French arms, and corroded by the salt water. He opened it, and I saw a bundle of papers, yellow but still readable.

И капитан Немо показал мне жестяную шкатулку с французским гербом на крышке, заржавевшую в соленой морской воде. Он раскрыл ее, и я увидел свиток пожелтевшей бумаги, но все же текст можно было прочесть.

They were the instructions of the naval minister to Commander La Perouse, annotated in the margin in Louis XVI's handwriting.

Это была инструкция морского министерства капитану Лаперузу с собственноручными пометками Людовика XVI на полях!

"Ah! it is a fine death for a sailor!" said Captain Nemo, at last. "A coral tomb makes a quiet grave; and I trust that I and my comrades will find no other."

- Вот смерть, достойная моряка! - сказал капитан Немо. - Он покоится в коралловой могиле. Что может быть спокойнее этой могилы? Дай бог, чтобы моим товарищам и мне выпала такая же доля!

CHAPTER XIX TORRES STRAITS

20. ТОРРЕСОВ ПРОЛИВ

During the night of the 27th or 28th of December, the Nautilus left the shores of Vanikoro with great speed. Her course was south-westerly, and in three days she had gone over the 750 leagues that separated it from La Perouse's group and the south-east point of Papua.

В ночь с 27 на 28 декабря мы оставили Ваникоро. "Наутилус" взял курс на юго-запад и, развив большую скорость, в три дня прошел семьсот пятьдесят лье, словом, расстояние, отделяющее группу островов Лаперуза от юго-восточной оконечности Новой Гвинеи.

Early on the 1st of January, 1863, Conseil joined me on the platform.

Лишь только мы встали, утром, первого января 1868 года, я вышел на палубу, и тут меня встретил Консель.

"Master, will you permit me to wish you a happy New Year?"

- С вашего позволения, господин профессор, я хотел бы пожелать вам счастья в новом году, -сказал он.

"What! Conseil; exactly as if I was at Paris in my study at the Jardin des Plantes? Well, I accept your good wishes, and thank you for them. Only, I will ask you what you mean by a 'Happy New Year' under our circumstances? Do you mean the year that will bring us to the end of our imprisonment, or the year that sees us continue this strange voyage?"

- За чем же стало дело, Консель? Вообрази, что мы в Париже, в моем кабинете в Ботаническом саду! Но скажи, в чем ты видишь счастье при нынешних наших обстоятельствах? Жаждешь ли вырваться из плена, или мечтаешь продлить наше подводное путешествие?

"Really, I do not know how to answer, master. We are sure to see curious things, and for the last two months we have not had time for dullness. The last marvel is always the most astonishing; and, if we continue this progression, I do not know how it will end. It is my opinion that we shall never again see the like. I think then, with no offence to master, that a happy year would be one in which we could see everything."

- Ей-ей, не знаю, что и сказать! - отвечал Консель.- Много чудес довелось нам увидеть, и, признаться, в эти два месяца у нас не было времени скучать. Последнее чудо, говорят, всегда самое удивительное; и если впредь будет так продолжаться, я уж и не знаю, чем все это кончится! По-моему, такого случая нам никогда больше не представится... - Никогда, Консель! - Да и господин Немо вполне оправдывает свое латинское имя. Он ничуть нас не стесняет, словно бы и вправду не существует!- Верно, Консель. - Я полагаю, сударь, что счастливым будет тот год, в котором мы увидим все на свете... - Все увидим, Консель? Пожалуй, это будет длинная история! А что думает Нед Ленд? - Нед Ленд держится совершенно другого мнения, - отвечал Консель. -У него положительный склад ума и требовательный желудок. Ему скучно смотреть на рыб и есть рыбные блюда. Как истый англосакс, он привык к бифштексам и не брезгует бренди и джином - в умеренной дозе! Понятно, что ему трудно обходиться без мяса, хлеба и вина! -Что касается меня, Консель, меньше всего я обеспокоен вопросом питания. Меня вполне удовлетворяет режим на борту "Наутилуса". -И меня тоже, - отвечал Консель. - Поэтому я так же охотно остался бы тут, как мистер Ленд охотно бы отсюда бежал. Сложись новый год несчастливо для меня, значит для него он сложился бы счастливо, и наоборот! Таким манером один из нас обязательно будет доволен. Ну, а в заключение пожелаю господину профессору всего, что он сам себе желает! -Благодарю, Консель! А новогодних подарков тебе придется обождать до более удобного времени; пока же удовольствуйся крепким пожатием руки. Вот все, что я могу тебе предложить! -Господин профессор никогда не был так щедр, -ответил Консель. Затем Консель ушел.

On 2nd January we had made 11,340 miles, or 5,250 French leagues, since our starting-point in the Japan Seas. Before the ship's head stretched the dangerous shores of the coral sea, on the north-east coast of Australia. Our boat lay along some miles from the redoubtable bank on which Cook's vessel was lost, 10th June, 1770. The boat in which Cook was struck on a rock, and, if it did not sink, it was owing to a piece of coral that was broken by the shock, and fixed itself in the broken keel.

Второе января. Мы прошли одиннадцать тысяч триста сорок миль, короче говоря, пять тысяч двести пятьдесят лье с момента нашего выхода из Японского моря.

I had wished to visit the reef, 360 leagues long, against which the sea, always rough, broke with great violence, with a noise like thunder. But just then the inclined planes drew the Nautilus down to a great depth, and I could see nothing of the high coral walls. I had to content myself with the different specimens of fish brought up by the nets. I remarked, among others, some germons, a species of mackerel as large as a tunny, with bluish sides, and striped with transverse bands, that disappear with the animal's life.

Перед нами расстилались опасные воды Кораллового моря, омывающие северо-восточные берега Австралии. Наше судно шло на расстоянии нескольких миль от коварного барьерного рифа, о который 10 июня 1770 года едва не разбились корабли Кука. Судно, на котором находился сам Кук, наткнулось на рифовую гряду и не затонуло лишь потому, что коралловая глыба, отломившаяся при столкновении, застряла в пробоине корпуса корабля. У меня было сильное желание осмотреть эту гряду коралловых рифов, которая тянулась по горизонту на целые триста шестьдесят лье. Об эту каменную стену яростно билась вода, и буруны в облаках белой пены с грохотом рассыпались в стороны.

These fish followed us in shoals, and furnished us with very delicate food. We took also a large number of gilt-heads, about one and a half inches long, tasting like dorys; and flying pyrapeds like submarine swallows, which, in dark nights, light alternately the air and water with their phosphorescent light. Among the molluscs and zoophytes, I found in the meshes of the net several species of alcyonarians, echini, hammers, spurs, dials, cerites, and hyalleae. The flora was represented by beautiful floating seaweeds, laminariae, and macrocystes, impregnated with the mucilage that transudes through their pores; and among which I gathered an admirable Nemastoma Geliniarois, that was classed among the natural curiosities of the museum.

Но в этот момент "Наутилус" ушел в морские пучины, и мне не удалось увидеть вблизи высоких коралловых стен. Пришлось удовольствоваться изучением различных образцов рыб, попавших в сети. Я сразу же приметил крупных тунцов с серебристо-белым брюхом и темными поперечными полосами на золотисто-голубой спине, которые исчезают, как только рыба умирает. Тунцы следовали за судном целыми стаями; их чрезвычайно вкусное мясо приятно разнообразило наш стол. В сети попались, тоже в большом количестве, морские караси длиной в пять сантиметров, вкусом напоминавшие дорад, и рыбы-летучки, настоящие подводные ласточки, которые в темные ночи бороздят то воздух, то воду своими фосфоресцирующими телами. Среди моллюсков и зоофитов я нашел запутавшиеся в петлях сетей различные виды альционарий, морских ежей, ракушек-молотков, церитов, башенок, стеклушек. Флора была представлена прекрасными плавучими водорослями, ламинариями и макроцистисами, покрытыми слизью, сочившейся сквозь их поры; и между ними я нашел прелестный экземпляр nemastoma geliniaroide, которую я приобщил к музейной коллекции в качестве редкого явления природы.

Two days after crossing the coral sea, 4th January, we sighted the Papuan coasts. On this occasion, Captain Nemo informed me that his intention was to get into the Indian Ocean by the Strait of Torres. His communication ended there.

Два дня спустя, переплыв через Коралловое море, 4 января мы увидели берега Папуа. По этому случаю капитан Немо сообщил мне о своем намерении пройти в Индийский океан через Торресов пролив. Это было все, что он сказал. Нед Ленд с удовлетворением отметил, что этим путем мы приближаемся к европейским берегам.

The Torres Straits are nearly thirty-four leagues wide; but they are obstructed by an innumerable quantity of islands, islets, breakers, and rocks, that make its navigation almost impracticable; so that Captain Nemo took all needful precautions to cross them. The Nautilus, floating betwixt wind and water, went at a moderate pace. Her screw, like a cetacean's tail, beat the waves slowly.

Торресов пролив считается опасным для мореплавателей не только из-за обилия рифов, но и из-за того, что на его берегах часто появляются дикари. Пролив этот отделяет Австралию от большого острова Новой Гвинеи, или Папуа. Остров Папуа простирается на четыреста лье в длину и сто тридцать в ширину и занимает площадь в сорок тысяч географических лье. Он лежит под 0o19' и 10o2' южной широты и 128o23' и 146o15' долготы. В полдень, когда помощник капитана определял высоту солнца, я разглядел цепи Арфальских гор, вздымавшиеся террасами и увенчанные остроконечными вершинами. Земля эта была открыта в 1511 году португальцем Франциско Серрано. Затем тут побывали: в 1526 году дон Хозе де Менезес, в 1527 -Грихальва, в 1528 - испанский генерал Альвар де Сааверда, в 1545 - Хуго Ортес, в 1616 - голландец Саутен, в 1753 - Никола Срюик, затем Тасман, Дампиер, Фюмель, Картере, Эдварде, Бугенвиль, Кук, Форрест, Мак Клур, в 1792 - д'Антркасто, в 1823 - Дюппере и в 1827 - Дюмон д'Юрвиль. Де Риенци сказал об этом острове: "Тут средоточие всех меланезийских чернокожих", и я не сомневался более, что случайности плавания столкнут меня со страшными андаменами. Итак, "Наутилус" стоял у входа в опаснейший на земном шаре пролив, войти в который едва осмеливались самые отважные мореплаватели. Пролив этот был открыт Луисом Торресом на обратном пути из южных морей в Меланезию. В этом же проливе в 1840 году едва не погибли севшие на мель корветы экспедиции Дюмон д'Юрвиля. Сам "Наутилус", пренебрегавший опасностями морского плавания, должен был остерегаться коралловых рифов. Торресов пролив имеет в ширину приблизительно тридцать четыре лье, но бесчисленное множество островов, островков, бурунов и скал делают его почти непроходимым для судов. Учитывая это, капитан Немо принял всякие предосторожности, "Наутилус" шел на уровне воды и с малой скоростью. Лопасти винта, напоминая хвостовой плавник кита, медленно рассекали волны.

Profiting by this, I and my two companions went up on to the deserted platform. Before us was the steersman's cage, and I expected that Captain Nemo was there directing the course of the Nautilus. I had before me the excellent charts of the Straits of Torres, and I consulted them attentively. Round the Nautilus the sea dashed furiously. The course of the waves, that went from south-east to north-west at the rate of two and a half miles, broke on the coral that showed itself here and there.

Воспользовавшись случаем, я и оба мои спутника вышли на палубу, вечно пустующую. Мы стали за штурвальной рубкой, и, если не ошибаюсь, капитан Немо находился там и сам управлял "Наутилусом". Передо мной была превосходная карта Торресова пролива, составленная инженером-гидрографом Винценданом Дюмуленом и мичманом -впоследствии адмиралом - Купван Дебуа, состоявшим при штабе Дюмон д'Юрвиля во время его последнего кругосветного плавания. Эта карта, как и карта, составленная капитаном Кингом, - лучшие карты Торресова пролива, вносящие ясность в путаницу этого рифового лабиринта. Я изучал их с величайшим вниманием. Вокруг нас бушевало разъяренное море. Взбаламученные воды, подхваченные сильным течением, неслись с юго-востока на северо-запад со скоростью двух с половиною миль и с грохотом разбивались о гребни коралловых рифов, выступавшие среди вспененных волн.

"This is a bad sea!" remarked Ned Land.

- Скверное море! - сказал Нед Ленд.

"Detestable indeed, and one that does not suit a boat like the Nautilus."

- Прескверное! - отвечал я. - И вовсе непригодное для такого судна, как "Наутилус".

"The Captain must be very sure of his route, for I see there pieces of coral that would do for its keel if it only touched them slightly."

- Надо полагать, - продолжал канадец, - что проклятый капитан Немо хорошо знает путь, иначе его посудина вдребезги разбилась бы о коралловые рога, что высовываются из воды!

Indeed the situation was dangerous, but the Nautilus seemed to slide like magic off these rocks. It did not follow the routes of the Astrolabe and the Zelee exactly, for they proved fatal to Dumont d'Urville. It bore more northwards, coasted the Islands of Murray, and came back to the south-west towards Cumberland Passage. I thought it was going to pass it by, when, going back to north-west, it went through a large quantity of islands and islets little known, towards the Island Sound and Canal Mauvais.

В самом деле, положение было опасным. Но "Наутилус", словно по волшебству, легко скользил среди предательских рифов. Он не придерживался маршрута "Астролябии" и "Зеле", оказавшегося роковым для Дюмон д'Юрвиля. Он взял курс много севернее и, обогнув остров Меррея, опять повернул на юго-запад к Кумберландскому проходу. Я думал, что мы войдем в этот проход, по внезапно "Наутилус" изменил направление и пошел на северо-запад, лавируя меж бесчисленных и мало исследованных островов и островков, к острову Тунда и каналу Опасному.

I wondered if Captain Nemo, foolishly imprudent, would steer his vessel into that pass where Dumont d'Urville's two corvettes touched; when, swerving again, and cutting straight through to the west, he steered for the Island of Gilboa.

Я уже спрашивал себя: "Неужели капитан Немо настолько безрассуден, что введет свое судно в канал, где сели на мель оба корвета Дюмон д'Юрвиля?" Но тут "Наутилус", вторично переменив направление, пошел прямо на запад, к острову Гвебороар.

It was then three in the afternoon. The tide began to recede, being quite full. The Nautilus approached the island, that I still saw, with its remarkable border of screw-pines. He stood off it at about two miles distant. Suddenly a shock overthrew me. The Nautilus just touched a rock, and stayed immovable, laying lightly to port side.

Было три часа пополудни. Морской прилив почти достиг своей высшей точки. "Наутилус" шел близ берегов Гвебороара, который и посейчас еще живо представляется мне в кудрявой зелени панданусов. Мы плыли вдоль его берегов на расстоянии не менее двух миль. Вдруг сильным толчком меня свалило с ног. "Наутилус" наскочил на подводный риф и стал на месте, слегка накренившись на бакборт.

When I rose, I perceived Captain Nemo and his lieutenant on the platform. They were examining the situation of the vessel, and exchanging words in their incomprehensible dialect.

Поднявшись, я увидел на палубе капитана Немо и помощника капитана. Они исследовали положение судна, обмениваясь отрывистыми фразами на своем непостижимом наречии.

She was situated thus: Two miles, on the starboard side, appeared Gilboa, stretching from north to west like an immense arm. Towards the south and east some coral showed itself, left by the ebb. We had run aground, and in one of those seas where the tides are middling-a sorry matter for the floating of the Nautilus. However, the vessel had not suffered, for her keel was solidly joined. But, if she could neither glide off nor move, she ran the risk of being for ever fastened to these rocks, and then Captain Nemo's submarine vessel would be done for.

А вот каково было положение. За штирбортом, в двух милях от нас, виднелся остров Гвебороар, вытянувшийся с севера на запад, как гигантская рука. На юго-востоке уже показывались из воды обнаженные морским отливом верхушки коралловых рифов. Мы сели на мель в таком месте, где морские отливы довольно слабы -обстоятельство весьма неприятное для "Наутилуса". Однако судно не пострадало при столкновении - настолько прочным был его корпус. Но если даже в корпусе "Наутилуса" не было изъяна, пробоины и течи, все же ему грозила опасность остаться навсегда прикованным к подводным рифам. И тогда пришел бы конец подводному кораблю капитана Немо!

I was reflecting thus, when the Captain, cool and calm, always master of himself, approached me.

Мои раздумья нарушил капитан Немо, как всегда невозмутимый, прекрасно владевший собою. На его лице нельзя было прочесть ни волнения, ни досады.

"An accident?" I asked.

- Несчастный случай? - спросил я.

"No; an incident."

- Случайная помеха! - ответил он.

"But an incident that will oblige you perhaps to become an inhabitant of this land from which you flee?"

- Помеха, - возразил я, - которая, возможно, принудит вас стать жителем земли, от которой вы бежите!

Captain Nemo looked at me curiously, and made a negative gesture, as much as to say that nothing would force him to set foot on terra firma again. Then he said:

Капитан Немо метнул на меня загадочный взгляд и отрицательно покачал головой. Жест его говорил достаточно ясно, что ничто и никогда не заставит его ступить ногой на сушу. Затем он сказал:

"Besides, M. Aronnax, the Nautilus is not lost; it will carry you yet into the midst of the marvels of the ocean. Our voyage is only begun, and I do not wish to be deprived so soon of the honour of your company."

- Впрочем, господин Аронакс, "Наутилусу" вовсе не грозит гибель. Он еще будет знакомить вас с чудесами океана. Наше путешествие только лишь началось, и я отнюдь не желаю так скоро лишиться вашего общества.

"However, Captain Nemo," I replied, without noticing the ironical turn of his phrase, "the Nautilus ran aground in open sea. Now the tides are not strong in the Pacific; and, if you cannot lighten the Nautilus, I do not see how it will be reinflated."

- Однако, капитан Немо, - отвечал я, делая вид, что не понял смысла насмешливой фразы, - мы сели на мель во время прилива. Вообще в Тихом океане сила прилива очень незначительна, и если вы не освободите "Наутилус" от излишнего балласта, я не вижу, каким способом судно снимется с мели?

"The tides are not strong in the Pacific: you are right there, Professor; but in Torres Straits one finds still a difference of a yard and a half between the level of high and low seas. To-day is 4th January, and in five days the moon will be full. Now, I shall be very much astonished if that satellite does not raise these masses of water sufficiently, and render me a service that I should be indebted to her for."

- Морские приливы в Тихом океане незначительной силы, вы правы, господин профессор, - отвечал капитан Немо, - но в Торресовом проливе разница между уровнем прилива и отлива воды в полтора метра. Нынче четвертое января. Через пять дней наступит полнолуние. И я буду крайне удивлен, если луна, верный спутник нашей планеты, не поднимет водяную массу на нужную мне высоту. Тем самым она окажет мне услугу, которую я желал бы принять единственно лишь от ночного светила!

Having said this, Captain Nemo, followed by his lieutenant, redescended to the interior of the Nautilus. As to the vessel, it moved not, and was immovable, as if the coralline polypi had already walled it up with their in destructible cement.

С этими словами капитан Немо в сопровождении своего помощника сошел в ют. Что касается судна, оно приросло к месту, словно коралловые полипы уже успели вмуровать его в свой несокрушимый цемент.

"Well, sir?" said Ned Land, who came up to me after the departure of the Captain.

- Ну-с, господин профессор? - сказал Нед Ленд, подойдя ко мне, едва лишь капитан удалился с палубы.

"Well, friend Ned, we will wait patiently for the tide on the 9th instant; for it appears that the moon will have the goodness to put it off again."

- Ну-с, друг Нед! Стало быть, будем ожидать прилива девятого января? Оказывается, луна любезно снимет нас с мели!

"Really?"

- Только всего?

"Really."

- Только всего!

"And this Captain is not going to cast anchor at all since the tide will suffice?" said Conseil, simply.

- И капитан в надежде на луну сложит руки? Не пустит в ход якоря, машины? - Хватит и одного прилива! - простодушно ответил Консель.

The Canadian looked at Conseil, then shrugged his shoulders.

Канадец посмотрел на Конселя и пожал плечами. В нем заговорил моряк.

"Sir, you may believe me when I tell you that this piece of iron will navigate neither on nor under the sea again; it is only fit to be sold for its weight. I think, therefore, that the time has come to part company with Captain Nemo."

- Господин профессор, - продолжал Нед, -помяните мое слово, никогда больше эта посудина не будет плавать ни на воде, ни под водою! "Наутилус" годится теперь только на слом. Полагаю, что пришло время избавиться от общества капитана Немо.

"Friend Ned, I do not despair of this stout Nautilus, as you do; and in four days we shall know what to hold to on the Pacific tides. Besides, flight might be possible if we were in sight of the English or Provencal coast; but on the Papuan shores, it is another thing; and it will be time enough to come to that extremity if the Nautilus does not recover itself again, which I look upon as a grave event."

- Друг Нед, - отвечал я, - насчет "Наутилуса" я держусь другого мнения. Через четыре дня мы испытаем силу тихоокеанских приливов. Ваш совет был бы уместен в виду берегов Англии или Прованса, но у берегов Папуа - он вовсе не кстати! Им можно воспользоваться в том случае, если "Наутилус" не снимется с мели. И то я сочту этот поступок крайне рискованным!

"But do they know, at least, how to act circumspectly? There is an island; on that island there are trees; under those trees, terrestrial animals, bearers of cutlets and roast beef, to which I would willingly give a trial."

- Нельзя ли хоть взглянуть на эту землю? - сказал Нед Ленд. - Вот остров. На острове растут деревья. Под деревьями разгуливают животные, земные животные, из которых изготовляются котлеты, ростбифы... Эх, охотно отведал бы я кусочек мяса!

"In this, friend Ned is right," said Conseil, "and I agree with him. Could not master obtain permission from his friend Captain Nemo to put us on land, if only so as not to lose the habit of treading on the solid parts of our planet?"

- На этот раз Нед Ленд прав, - сказал Консель. - Я всецело присоединяюсь к нему. Не может ли господин профессор попросить своего друга, капитана Немо, высадить нас хоть ненадолго на землю. Ведь иначе мы разучимся ходить по твердой части нашей планеты!

"I can ask him, but he will refuse."

- Попросить могу, - отвечал я, - но он откажет.

"Will master risk it?" asked Conseil, "and we shall know how to rely upon the Captain's amiability."

- А если бы господин профессор все же рискнул, -сказал Консель. - По крайней мере мы знали бы, что думать о любезности капитана.

To my great surprise, Captain Nemo gave me the permission I asked for, and he gave it very agreeably, without even exacting from me a promise to return to the vessel; but flight across New Guinea might be very perilous, and I should not have counselled Ned Land to attempt it. Better to be a prisoner on board the Nautilus than to fall into the hands of the natives.

К моему удивлению, капитан Немо ответил согласием на мою просьбу и был настолько деликатен, что не потребовал обещания возвратиться на борт. Впрочем, побег через Новую Гвинею был чрезвычайно опасен, и я бы не посоветовал Неду Ленду искушать судьбу. Лучше быть пленником на "Наутилусе", чем попасть в руки диких папуасов. Я не допытывался, поедет ли с нами капитан Немо. Я был уверен, что никто из экипажа не будет сопровождать нас в нашей прогулке. Придется самому Неду Ленду взяться за руль! Кстати, до берега было не более двух миль, и Нед Ленд сумеет шутя провести утлую лодку между рифовыми барьерами, столь роковыми для больших судов. На следующий день, 5 января, шлюпка была вынута из гнезда и прямо с палубы спущена в воду. Два человека легко справились с этим делом. Весла лежали в шлюпке, и мы заняли места на скамьях.

At eight o'clock, armed with guns and hatchets, we got off the Nautilus. The sea was pretty calm; a slight breeze blew on land. Conseil and I rowing, we sped along quickly, and Ned steered in the straight passage that the breakers left between them. The boat was well handled, and moved rapidly.

В восемь часов, вооруженные ружьями и топорами, мы отвалили от борта "Наутилуса". Море было довольно спокойное. С берега дул легкий ветерок. Консель и я сидели на веслах и энергично гребли. Нед, лавируя, вел шлюпку через узкие проходы, образованные бурунами. Шлюпка, покорная рулю управления, легко преодолевала риф за рифом.

Ned Land could not restrain his joy. He was like a prisoner that had escaped from prison, and knew not that it was necessary to re-enter it.

Нед Ленд не мог скрыть своей радости. Он чувствовал себя узником, вырвавшимся на свободу, и вовсе не думал о том, что придется снова вернуться в темницу.

"Meat! We are going to eat some meat; and what meat!" he replied. "Real game! no, bread, indeed."

- Мясо! - твердил он. - Будем есть мясо, и какое мясо! Настоящую дичь!

"I do not say that fish is not good; we must not abuse it; but a piece of fresh venison, grilled on live coals, will agreeably vary our ordinary course."

Правда, без хлеба! Я не говорю, что рыба плохая вещь, но нельзя же вечно питаться рыбой! Кусочек свежего мяса, поджаренного на углях, внесет приятное разнообразие в наш обычный стол!

"Glutton!" said Conseil, "he makes my mouth water."

- Лакомка! - заметил Консель. - От одного разговора у меня слюнки текут!

"It remains to be seen," I said, "if these forests are full of game, and if the game is not such as will hunt the hunter himself."

- Надо узнать, не водится ли в здешних лесах крупная дичь, - сказал я. - И не охотится ли здешняя дичь за охотником?

"Well said, M. Aronnax," replied the Canadian, whose teeth seemed sharpened like the edge of a hatchet; "but I will eat tiger-loin of tiger-if there is no other quadruped on this island."

- Пусть даже так, господин Аронакс, - ответил канадец, показывая зубы, острые, как лезвие топора. - Я готов съесть тигра, тигровое филе, если на острове не сыщется других четвероногих.

"Friend Ned is uneasy about it," said Conseil.

- Друг Нед внушает опасения, - заметил Консель.

"Whatever it may be," continued Ned Land, "every animal with four paws without feathers, or with two paws without feathers, will be saluted by my first shot."

- Какое ни попадись животное, бесперое -четвероногое или с перьями - двуногое, я отсалютую ему выстрелом!

"Very well! Master Land's imprudences are beginning."

- Ну вот, - сказал я, - начинаются бесчинства мистера Ленда!

"Never fear, M. Aronnax," replied the Canadian; "I do not want twenty-five minutes to offer you a dish, of my sort."

- Не бойтесь, господин Аронакс, - ответил канадец, - гребите вовсю! Не пройдет и получаса, как я угощу вас блюдом собственного приготовления.

At half-past eight the Nautilus boat ran softly aground on a heavy sand, after having happily passed the coral reef that surrounds the Island of Gilboa.

В половине девятого шлюпка "Наутилуса" причалила к песчаному берегу, благополучно миновав рифовое кольцо, окружающее остров Гвебороар.

CHAPTER XX A FEW DAYS ON LAND

21. НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ НА СУШЕ

I was much impressed on touching land. Ned Land tried the soil with his feet, as if to take possession of it. However, it was only two months before that we had become, according to Captain Nemo, "passengers on board the Nautilus," but, in reality, prisoners of its commander.

Я не без волнения ступил на берег. Нед Ленд пробовал землю ногой, точно испытывая ее прочность. А ведь всего два месяца, как стали мы, по выражению капитана Немо, "пассажирами" "Наутилуса", короче говоря, пленниками его командира!

In a few minutes we were within musket-shot of the coast. The whole horizon was hidden behind a beautiful curtain of forests. Enormous trees, the trunks of which attained a height of 200 feet, were tied to each other by garlands of bindweed, real natural hammocks, which a light breeze rocked. They were mimosas, figs, hibisci, and palm trees, mingled together in profusion; and under the shelter of their verdant vault grew orchids, leguminous plants, and ferns.

Спустя несколько минут мы были уже на расстоянии ружейного выстрела от берега. Почва состояла почти исключительно из кораллового известняка; но, судя по руслам высохших рек, усеянным гранитными обломками, можно было предположить, что происхождение острова относится к древней геологической формации. Горизонт был скрыт великолепной завесой лесов. Г игантские деревья, достигавшие в вышину двухсот футов, переплетались между собою ползучими лианами, которые покачивались от дуновения ветерка, образуя настоящие гамаки, созданные самой природой. Мимозы, фикусы, казуарины, тиковые деревья, гибискусы, панданусы, пальмы в гирляндах зелени, венчающей их вершины, говорили о плодородии здешней природы. Под их зелеными сводами у подножия гигантских древесных стволов пышно разрастались орхидейные, бобовые растения и папоротники.

But, without noticing all these beautiful specimens of Papuan flora, the Canadian abandoned the agreeable for the useful. He discovered a coco-tree, beat down some of the fruit, broke them, and we drunk the milk and ate the nut with a satisfaction that protested against the ordinary food on the Nautilus.

Превосходные образцы новогвинейской флоры не прельщали канадца: он предпочитал полезное приятному. Кокосовая пальма привлекла его внимание. Он сбил с дерева несколько кокосов, расколол их, и мы пили их молоко, ели кокосовую мякоть, испытывая удовольствие, что отнюдь не говорило в пользу меню "Наутилуса".

"Excellent!" said Ned Land.

- Превосходно! - восклицал Нед Ленд.

"Exquisite!" replied Conseil.

- Вкусно! - вторил ему Консель.

"And I do not think," said the Canadian, "that he would object to our introducing a cargo of coco-nuts on board."

- Полагаю, что ваш Немо не запретит погрузить на борт кладь с кокосовыми орехами? - спросил канадец.

"I do not think he would, but he would not taste them."

- Думаю, что не запретит, - ответил я. - Но сам он не прикоснется к ним.

"So much the worse for him," said Conseil.

- Тем хуже для него, - сказал Консель.

"And so much the better for us," replied Ned Land. "There will be more for us."

- Тем лучше для нас, - поправил его Нед Ленд. -Нам больше останется!

"One word only, Master Land," I said to the harpooner, who was beginning to ravage another coco-nut tree. "Coco-nuts are good things, but before filling the canoe with them it would be wise to reconnoitre and see if the island does not produce some substance not less useful. Fresh vegetables would be welcome on board the Nautilus."

- Одно лишь слово, мистер Нед! - сказал я гарпунеру, намеревавшемуся приняться за вторую пальму. - Кокосовые орехи - отличная вещь, но, прежде чем загружать ими лодку, не лучше ли сперва узнать, нет ли на острове продуктов не менее полезных. Свежие овощи были бы весьма к месту в кладовых "Наутилуса".

"Master is right," replied Conseil; "and I propose to reserve three places in our vessel, one for fruits, the other for vegetables, and the third for the venison, of which I have not yet seen the smallest specimen."

- Господин профессор говорит дельно, - сказал Консель. - Я предлагаю сохранить место для трех продуктов: одно для плодов, другое для овощей и третье для дичи, которой, кстати сказать, и не пахнет!

"Conseil, we must not despair," said the Canadian.

- Консель, брось отчаиваться! - ответил ему канадец.

"Let us continue," I returned, "and lie in wait. Although the island seems uninhabited, it might still contain some individuals that would be less hard than we on the nature of game."

- Словом, надо идти дальше, - сказал я. - Но будьте начеку! Остров, по-видимому, необитаем, а все же тут могут найтись охотники, не столь щепетильные насчет дичи, как мы!

"Ho! ho!" said Ned Land, moving his jaws significantly.

- Хр!.. Хр!.. - прорычал Нед Ленд, выразительно ляская зубами.

"Well, Ned!" said Conseil.

- Э-э! Что с вами, Нед? - воскликнул Консель.

"My word!" returned the Canadian, "I begin to understand the charms of anthropophagy."

- Честное слово, - сказал канадец, - я начинаю понимать прелесть людоедства!

"Ned! Ned! what are you saying? You, a man-eater? I should not feel safe with you, especially as I share your cabin. I might perhaps wake one day to find myself half devoured."

- Нед! Нед! Что вы говорите? - крикнул Консель. -Да вы, оказывается, людоед? Право, жить в одной каюте с вами небезопасно. А если, проснувшись, я вдруг увижу, что наполовину съеден?

"Friend Conseil, I like you much, but not enough to eat you unnecessarily."

- Друг Консель, я люблю вас, но не настолько, чтобы съесть без особой надобности.

"I would not trust you," replied Conseil. "But enough. We must absolutely bring down some game to satisfy this cannibal, or else one of these fine mornings, master will find only pieces of his servant to serve him."

- Сомневаюсь в этом! - отвечал Консель. -Давайте-ка лучше охотиться! Настреляем-ка поскорее какой-нибудь дичи и насытим этого каннибала! Иначе господин профессор рискует в одно прекрасное утро найти вместо слуги "ножки да рожки"!

While we were talking thus, we were penetrating the sombre arches of the forest, and for two hours we surveyed it in all directions.

Так, обмениваясь шутками, вступили мы под темно-зеленые своды и в течение двух часов обошли лес из конца в конец.

Chance rewarded our search for eatable vegetables, and one of the most useful products of the tropical zones furnished us with precious food that we missed on board. I would speak of the bread-fruit tree, very abundant in the island of Gilboa; and I remarked chiefly the variety destitute of seeds, which bears in Malaya the name of "rima."

Случай благоприятствовал нам в поисках съедобного. Нам встретилось дерево - одно из самых полезных представителей растительного мира тропиков, доставившее нам тот драгоценный продукт, которого не хватало на борту "Наутилуса". Я говорю о хлебном дереве, в изобилии произрастающем на острове Гвебороар. Особенно ценной была его бессемянная разновидность, носящая у малайцев название "рима". Дерево это отличается от других деревьев совершенно ровным прямым стволом высотою в сорок футов. Верхушка его с большими многопластными листьями, изящно закругленная, как бы подстриженная, ясно говорит натуралисту, что перед ним "хлебное дерево", которое так удачно акклиматизировалось на Маскаренских островах. Среди густой листвы висели тяжелые шаровидные плоды величиною в дециметр, с шероховатой кожей, представляющей собою как бы сеть шестиугольников. Это полезное дерево, которым природа одарила страны, где нет зернового хлеба, не требует ухода и приносит плоды в течение восьми месяцев в году.

Ned Land knew these fruits well. He had already eaten many during his numerous voyages, and he knew how to prepare the eatable substance. Moreover, the sight of them excited him, and he could contain himself no longer.

Неду Ленду хорошо были знакомы плоды хлебного дерева. Ему случалось уже не раз есть их во время своих многочисленных путешествий, и он умел приготовить питательное блюдо из его мякоти. При виде этих плодов у него разыгрался аппетит.

"Master," he said, "I shall die if I do not taste a little of this bread-fruit pie."

- Сударь, - сказал он, - я умру, если не отведаю этого хлебца!

"Taste it, friend Ned-taste it as you want. We are here to make experiments-make them."

- Отведайте, друг Нед, отведайте на здоровье! Мы для того и высадились тут, чтобы все испробовать на опыте. Валяйте же!

"It won't take long," said the Canadian.

- За мною дело не станет, - ответил канадец.

And, provided with a lentil, he lighted a fire of dead wood that crackled joyously. During this time, Conseil and I chose the best fruits of the bread-fruit. Some had not then attained a sufficient degree of maturity; and their thick skin covered a white but rather fibrous pulp. Others, the greater number yellow and gelatinous, waited only to be picked.

И, вооружившись зажигательным стеклом, он развел костер из валежника; сухое дерево вскоре весело затрещало. А тем временем Консель и я выбирали самые спелые плоды хлебного дерева. Многие из них еще не вполне созрели, и толстая кожа прикрывала белую, но все же волокнистую мякоть. Однако в большинстве сочные и желтоватые плоды, казалось, только и ждали, чтобы их сорвали с ветки.

These fruits enclosed no kernel. Conseil brought a dozen to Ned Land, who placed them on a coal fire, after having cut them in thick slices, and while doing this repeating:

Сердцевина этих плодов не содержала в себе косточек. Консель принес их целую дюжину, и Нед Ленд, разрезав плод на толстые ломти, положил на горячие уголья, приговаривая:

"You will see, master, how good this bread is. More so when one has been deprived of it so long. It is not even bread," added he, "but a delicate pastry. You have eaten none, master?"

- Вы увидите, сударь, как вкусен этот хлеб! -Особенно когда долго не видишь хлеба, - сказал Консель. - Это даже не хлеб, - прибавил канадец, - а пирожное, которое тает во рту! Вам, сударь, не доводилось пробовать его?

"No, Ned."

- Не доводилось, Нед.

"Very well, prepare yourself for a juicy thing. If you do not come for more, I am no longer the king of harpooners."

- Ну вот, попробуйте - вещь питательная. Если не попросите второй порции, я больше не король гарпунеров!

After some minutes, the part of the fruits that was exposed to the fire was completely roasted. The interior looked like a white pasty, a sort of soft crumb, the flavour of which was like that of an artichoke.

Спустя несколько минут наружная оболочка плодов совершенно обуглилась. Изнутри проглянула белая мякоть, похожая на хлебный мякиш; знатоки уверяют, что вкусом она напоминает артишоки.

It must be confessed this bread was excellent, and I ate of it with great relish.

Надо признаться, хлеб был превосходный, и я ел его с большим удовольствием. - К сожалению,- сказал я, - едва ли это тесто может долго сохраниться, и, по-моему, напрасно брать его в качестве провизии на борт. - Помилуйте, сударь! - воскликнул Нед Ленд. - Вы рассуждаете как натуралист, а я действую как булочник. Консель, припасите, да побольше, этих плодов; на обратном пути мы возьмем их с собою. - А как же вы заготовите их впрок? - спросил я канадца. - Приготовлю из мякоти кислое тесто, оно долго не портится. Когда понадобится, я испеку его в корабельной кухне. И, несмотря на несколько кисловатый привкус, хлеб покажется вам превосходным. - В таком случае, мистер Нед, я скажу, что ваш хлеб хоть куда, и желать больше нечего... - А все же, господин профессор, - отвечал канадец, - недостает овощей и фруктов! - Ну, что ж, давайте искать фрукты и овощи! Окончив сбор плодов хлебного дерева, мы отправились пополнять меню нашего "земного" обеда. Поиски наши не были напрасны, и к полудню мы собрали достаточное количество бананов. Эти нежные тропические плоды поспевают круглый год, и по-малайски они называются "ptsang". Их едят сырыми. Кроме бананов, мы собрали множество jaks, чрезвычайно острых на вкус, плодов мангового дерева и невероятной величины ананасов. Хотя сбор плодов отнял много времени, мы не жалели об этом. Консель глаз не спускал с Неда. Г арпунер шел впереди и, проходя мимо плодовых деревьев, безошибочно выбирал лучшие плоды для пополнения наших запасов провизии. -Надеюсь, теперь вы удовлетворены, друг Нед? -спросил Консель. - Гм! - промычал канадец.- Как! Вы все еще недовольны? - Все эти травки не могут заменить обеда, - отвечал Нед. -Это только приправа к обеду, десерт. А где же суп? Жаркое? - В самом деле, - сказал я, - Нед обещал угостить нас отбивными котлетами, но, видимо, это чистейшая фантазия! - Сударь, -отвечал канадец, - охота еще не кончилась, охота еще впереди! Потерпите немножко! Нам непременно встретится какая-нибудь пернатая или четвероногая дичь, если не в этом месте, так в другом... - Если не сегодня, то завтра, -прибавил Консель. - А все же не следует удаляться от берега. Я предлагаю даже воротиться к лодке. - Как! Уже? - вскричал Нед. - К ночи мы должны быть на борту, - сказал я.

"What time is it now?" asked the Canadian.

- А который теперь час? - спросил канадец.

"Two o'clock at least," replied Conseil.

- Часа два, не менее, - отвечал Консель.

"How time flies on firm ground!" sighed Ned Land.

- Как быстро бежит время на твердой земле! -воскликнул мистер Нед Ленд, вздохнув.

"Let us be off," replied Conseil.

- В путь! - сказал Консель.

We returned through the forest, and completed our collection by a raid upon the cabbage-palms, that we gathered from the tops of the trees, little beans that I recognised as the "abrou" of the Malays, and yams of a superior quality.

Мы шли обратно лесом и попутно пополняли наши запасы листьями капустного дерева, за которыми приходилось взбираться на самую верхушку, и зелеными бобами, которые малайцы называют "абру".

We were loaded when we reached the boat. But Ned Land did not find his provisions sufficient. Fate, however, favoured us. Just as we were pushing off, he perceived several trees, from twenty-five to thirty feet high, a species of palm-tree.

Мы были нагружены до отказа, когда подходили к лодке. Однако Нед Ленд находил, что провизии еще недостаточно, и судьба оказала ему свою милость. Мы уже собирались сесть в шлюпку, как вдруг внимание канадца привлекли саговые деревья, из семейства однодольных, достигавшие двадцати пяти - тридцати футов в вышину. Эти деревья столь же ценны, как и хлебное дерево, и справедливо причисляются к полезнейшим из представителей флоры Малайи. Это были саговые пальмы девственных лесов, которые не нуждаются в уходе и размножаются из отростков и семян. Нед Ленд знал, как обращаться с этими пальмами. Он взял топор, размахнулся что есть силы и в одно мгновение повалил на землю две или три пальмы. Белая пыль, осыпавшая их листву, говорила о зрелости плодов. Я следил за работой канадца скорее глазами натуралиста, нежели проголодавшегося человека. Прежде всего Нед снял с каждого ствола кусок коры толщиной в большой палец, причем обнажилась сеть волокон, переплетавшихся в самые запутанные узлы, связанные неким подобием клейкой муки. Мука эта и была саго, съедобное вещество, основной продукт питания меланезийского населения. Нед Ленд разрубил ствол на куски, как рубят дрова, отложив временно добывание из него муки, которую нужно было просеять, чтобы отделить от волокон, затем высушить на солнце и, наконец, дать ей затвердеть в формах.

At last, at five o'clock in the evening, loaded with our riches, we quitted the shore, and half an hour after we hailed the Nautilus. No one appeared on our arrival. The enormous iron-plated cylinder seemed deserted. The provisions embarked, I descended to my chamber, and after supper slept soundly.

В пять часов вечера, погрузив в лодку все наши сокровища, мы отчалили от острова и через полчаса пристали к борту "Наутилуса". Никто не вышел нам навстречу. Огромный стальной цилиндр казался пустым. Освободившись от ноши, я сошел в свою каюту. Там был для меня приготовлен ужин. Поужинав, я лег спать.

The next day, 6th January, nothing new on board. Not a sound inside, not a sign of life. The boat rested along the edge, in the same place in which we had left it. We resolved to return to the island. Ned Land hoped to be more fortunate than on the day before with regard to the hunt, and wished to visit another part of the forest.

На другой день, 6 января, на борту ничто не изменилось. Ни малейшего шума, ни признака жизни. Шлюпка покачивалась у борта. И мы решили вернуться на остров Гвебороар. Нед Ленд надеялся, что на этот раз охота будет удачнее, чем накануне, и хотел попытать счастья в другой части леса.

At dawn we set off. The boat, carried on by the waves that flowed to shore, reached the island in a few minutes.

С восходом солнца мы были уже в пути. Лодка, увлекаемая морским прибоем, вскоре пристала к берегу.

We landed, and, thinking that it was better to give in to the Canadian, we followed Ned Land, whose long limbs threatened to distance us. He wound up the coast towards the west: then, fording some torrents, he gained the high plain that was bordered with admirable forests. Some kingfishers were rambling along the water-courses, but they would not let themselves be approached. Their circumspection proved to me that these birds knew what to expect from bipeds of our species, and I concluded that, if the island was not inhabited, at least human beings occasionally frequented it.

Мы высадились на берег и, рассудив, что вернее всего положиться на инстинкт канадца, последовали за ним, рискуя не раз потерять из виду своего длинноногого товарища. Нед Ленд вел нас вглубь западной части острова. Пройдя вброд несколько шагов, мы вышли на равнину, окруженную великолепным лесом. Вдоль ручейков бродили зимородки, но при нашем приближении они улетали. Видимо, крылатые не однажды сталкивались с двуногими нашей породы и знают, что можно ожидать от человека. Поэтому я заключил, что если даже остров и необитаем, то все же сюда наведываются человеческие существа.

After crossing a rather large prairie, we arrived at the skirts of a little wood that was enlivened by the songs and flight of a large number of birds.

Миновав довольно тучные луга, мы подошли к опушке молодого леса, откуда доносился птичий гомон и слышалось хлопанье крыльев множества птиц.

"There are only birds," said Conseil.

- Тут одни только птицы, - сказал Консоль.

"But they are eatable," replied the harpooner.

- Но есть же и съедобные птицы! - ответил гарпунер.

"I do not agree with you, friend Ned, for I see only parrots there."

- Едва ли, друг Нед, - возразил Консель, - я вижу одних только попугаев.

"Friend Conseil," said Ned, gravely, "the parrot is like pheasant to those who have nothing else."

- Друг Консель, - важно отвечал Нед, - и попугай сойдет за фазана, коли есть нечего!

"And," I added, "this bird, suitably prepared, is worth knife and fork."

- А я скажу, - заметил я, - что, если эту птицу хорошо приготовить, она вполне пригодна на завтрак.

Indeed, under the thick foliage of this wood, a world of parrots were flying from branch to branch, only needing a careful education to speak the human language. For the moment, they were chattering with parrots of all colours, and grave cockatoos, who seemed to meditate upon some philosophical problem, whilst brilliant red lories passed like a piece of bunting carried away by the breeze, papuans, with the finest azure colours, and in all a variety of winged things most charming to behold, but few eatable.

И в самом деле, в густой листве деревьев гнездился целый мирок попугаев, готовых заговорить на человеческом языке, если бы кто-нибудь занялся их обучением. Они перепархивали, с ветки на ветку, болтали с попугайчиками всех цветов. Тут были шлемоносные какаду, важные, казалось занятые решением какой-то философской проблемы; тут, точно лоскутки красной материи, развеваемые ветром, мелькали ярко окрашенные лори; тут на широко распахнутых крыльях с шумом проносились kalaos и радовали глаз своим оперением лазоревого цвета самых тончайших оттенков. Словом, тут были представлены все виды отряда пернатых, прелестных, но большею частью несъедобных птиц.

However, a bird peculiar to these lands, and which has never passed the limits of the Arrow and Papuan islands, was wanting in this collection. But fortune reserved it for me before long.

Однако в этой коллекции недоставало одного экспоната, а именно, птицы, которая водится только в здешних краях и никогда не покидает предела островов Ару и Папуа. Но позже случай все же позволил мне полюбоваться этой замечательной птицей.

After passing through a moderately thick copse, we found a plain obstructed with bushes. I saw then those magnificent birds, the disposition of whose long feathers obliges them to fly against the wind. Their undulating flight, graceful aerial curves, and the shading of their colours, attracted and charmed one's looks. I had no trouble in recognising them.

Пройдя сквозь довольно редкий лесок, мы вышли на поляну, местами густо заросшую кустарником. Тут мне довелось увидеть великолепных птиц, которые, судя по расположению их длинных перьев, приспособлены были к полету против ветра. Их волнообразный полет, изящество, с которым они описывают в воздухе круги, игра красок их оперения притягивали и чаровали взор. Я сразу же узнал этих птиц.

"Birds of paradise!" I exclaimed.

- Райские птицы! - вскричал я. - Отряд воробьиных, семейство райских птиц, - ответил Консель. - Семейство куропаток? - спросил Нед Ленд. - Не вполне, мистер Ленд! Все же я рассчитываю на вашу ловкость и надеюсь, что вы поймаете хотя бы одного представителя этих очаровательных созданий тропической природы.- Попробую, господин профессор, хотя я лучше владею острогой, чем ружьем.

The Malays, who carry on a great trade in these birds with the Chinese, have several means that we could not employ for taking them. Sometimes they put snares on the top of high trees that the birds of paradise prefer to frequent. Sometimes they catch them with a viscous birdlime that paralyses their movements. They even go so far as to poison the fountains that the birds generally drink from. But we were obliged to fire at them during flight, which gave us few chances to bring them down; and, indeed, we vainly exhausted one half our ammunition.

Малайцы, которые ведут крупную торговлю райскими птицами с Китаем, ловят их различными способами, но мы не могли к ним прибегнуть. То они расставляют силки на верхушке деревьев, где охотнее всего гнездятся райские птицы, то ловят их, обмазывая ветви особым клеем, лишая птиц возможности двигаться. Иногда даже отравляют источники, из которых обычно пьют воду эти птицы. Что касается нас, то надо было пытаться подстрелить их на лету, что давало мало шансов на успех. И действительно, мы истратили попусту большую часть наших зарядов.

About eleven o'clock in the morning, the first range of mountains that form the centre of the island was traversed, and we had killed nothing. Hunger drove us on. The hunters had relied on the products of the chase, and they were wrong. Happily Conseil, to his great surprise, made a double shot and secured breakfast. He brought down a white pigeon and a wood-pigeon, which, cleverly plucked and suspended from a skewer, was roasted before a red fire of dead wood. While these interesting birds were cooking, Ned prepared the fruit of the bread-tree. Then the wood-pigeons were devoured to the bones, and declared excellent. The nutmeg, with which they are in the habit of stuffing their crops, flavours their flesh and renders it delicious eating.

К одиннадцати часам утра мы миновали первую гряду холмов, образующих центральную часть острова, и не подстрелили никакой дичи. Голод уже давал себя знать. Охотники, понадеявшись на богатую добычу, просчитались. Но тут, к великому удивлению самого Конселя, ему удалось двумя выстрелами сряду обеспечить нас завтраком. Он подстрелил белого голубя и вяхиря, которых мы проворно ощипали и, насадив на вертел, стали жарить на костре из сухого валежника. В то время как эти занятные птички жарились, Нед приготовлял плоды хлебного дерева. Голубь и вяхирь были съедены до косточки, и мы нашли, что птички очень вкусные. Мускатные орехи, которыми они питаются, придавали их мясу особый аромат и вкус. -Точно пулярки, вскормленные на трюфелях, -сказал Консель.

"Now, Ned, what do you miss now?"

- Ну, а теперь чего вам еще недостает, Нед? -спросил я канадца.

"Some four-footed game, M. Aronnax. All these pigeons are only side-dishes and trifles; and until I have killed an animal with cutlets I shall not be content." "Nor I, Ned, if I do not catch a bird of paradise."

- Четвероногой дичи, господин Аронакс, - отвечал Нед Ленд. - Все эти голуби хороши только на закуску, чтобы губы помазать. Я не успокоюсь, пока не подстрелю животное, годное на котлеты!

"Let us continue hunting," replied Conseil. "Let us go towards the sea. We have arrived at the first declivities of the mountains, and I think we had better regain the region of forests."

- Ну, что ж! Будем охотиться дальше, - сказал Консель. - Вернемся только обратно к берегу. Мы находимся у самых предгорий, а мне сдается, что уместнее охотиться в лесах.

That was sensible advice, and was followed out. After walking for one hour we had attained a forest of sago-trees. Some inoffensive serpents glided away from us. The birds of paradise fled at our approach, and truly I despaired of getting near one when Conseil, who was walking in front, suddenly bent down, uttered a triumphal cry, and came back to me bringing a magnificent specimen.

Консель был прав, и мы последовали его совету. Через час мы пришли в густой лес, сплошь состоящий из саговых деревьев. Из-под наших ног выскальзывали змеи, правда неядовитые. Райские птицы улетали при нашем появлении, и я терял уже надежду поймать хотя бы одну из них, как вдруг Консель, который шел впереди, нагнулся, торжествующе вскрикнул и возвратился с великолепной райской птицей в руках.

"Ah! bravo, Conseil!"

- Браво, Консель! - воскликнул я.

"Master is very good."

- Господин профессор слишком любезен, - сказал Консель.

"No, my boy; you have made an excellent stroke. Take one of these living birds, and carry it in your hand."

- Помилуй, дорогой мой, ты мастерски это сделал! Взять птицу живой, да еще голыми руками!

"If master will examine it, he will see that I have not deserved great merit."

- Если господин профессор пожелает взглянуть на нее поближе, он увидит, что моя заслуга не так велика.

"Why, Conseil?"

- Почему, Консель?

"Because this bird is as drunk as a quail."

- Потому что птица пьяна!

"Drunk!"

- Пьяна?

"Yes, sir; drunk with the nutmegs that it devoured under the nutmeg-tree, under which I found it. See, friend Ned, see the monstrous effects of intemperance!"

- Да, сударь, пьяна от мускатных орехов, которыми она объелась, сидя под мускатным деревом, где я и изловил ее. Поглядите, друг Нед, поглядите-ка! Вот пагубное последствие невоздержания!

"By Jove!" exclaimed the Canadian, "because I have drunk gin for two months, you must needs reproach me!"

- Тысяча чертей! - вскричал канадец. - Нашел чем корить меня! А много ли я выпил джину за эти два месяца?

However, I examined the curious bird. Conseil was right. The bird, drunk with the juice, was quite powerless. It could not fly; it could hardly walk.

Тем временем я изучал любопытную птицу. Консель не ошибся. Райская птица опьянела от хмельного сока мускатных орехов и пришла в беспомощное состояние. Она не могла летать. Она едва передвигала ноги. Но это меня мало беспокоило, и я оставил ее протрезвиться от мускатного хмеля.

This bird belonged to the most beautiful of the eight species that are found in Papua and in the neighbouring islands. It was the "large emerald bird, the most rare kind." It measured three feet in length. Its head was comparatively small, its eyes placed near the opening of the beak, and also small. But the shades of colour were beautiful, having a yellow beak, brown feet and claws, nut-coloured wings with purple tips, pale yellow at the back of the neck and head, and emerald colour at the throat, chestnut on the breast and belly. Two horned, downy nets rose from below the tail, that prolonged the long light feathers of admirable fineness, and they completed the whole of this marvellous bird, that the natives have poetically named the "bird of the sun."

Пойманная птица принадлежала к красивейшему из восьми видов райских птиц, обитающих в Новой Гвинее и на соседних островах. Это была райская птица "большой изумруд", чрезвычайно редкая. В длину она имела тридцать сантиметров. Голова ее была относительно мала, глаза, поставленные близко к клюву, тоже невелики. Оперение птицы отличалось красотой и являло собой прелестное сочетание цветов: клюв желтый, лапки и коготки темно-коричневые, крылья светло-коричневые с пурпурным окаймлением, хохолок и затылок бледно-желтые, шея изумрудная, брюшко и грудь темно-каштановые. Оба удлиненных нитевидных хвостовых пера изящно изогнуты, боковые перья удивительной легкости и изысканной красоты. Короче говоря, это была сказочная птица, которой туземцы дали поэтическое название: "солнечная птица".

But if my wishes were satisfied by the possession of the bird of paradise, the Canadian's were not yet. Happily, about two o'clock, Ned Land brought down a magnificent hog; from the brood of those the natives call "bari-outang." The animal came in time for us to procure real quadruped meat, and he was well received. Ned Land was very proud of his shot. The hog, hit by the electric ball, fell stone dead. The Canadian skinned and cleaned it properly, after having taken half a dozen cutlets, destined to furnish us with a grilled repast in the evening. Then the hunt was resumed, which was still more marked by Ned and Conseil's exploits.

У меня было сильное желание вывезти в Париж этот великолепный экземпляр и подарить его Ботаническому саду, где нет ни одной живой райской птицы. - Значит, это редкая птица? -спросил канадец. Он, как охотник, не очень высоко ценил дичь с художественной точки зрения. - Чрезвычайно редкая, мой друг; и, главное, ее трудно взять живой. Даже шкурки убитых птиц высоко оцениваются. Поэтому туземцы подделывают их чучела, как подделывают жемчуг и бриллианты. - Как! -воскликнул Консель. - Делают фальшивые чучела райских птиц? - Да, Консель. - И господин профессор знает, как это делается? -Разумеется. Райские птицы во время восточного муссона теряют свое великолепное хвостовое оперение, которое на языке натуралистов называется "субаларным". Эти перья и собирают птичьи "фальшивомонетчики"; затем они искусно вклеивают их или вшивают в хвост какого-нибудь злополучного попугая, предварительно его ощипав. Наконец, они закрашивают швы, лакируют птицу и вывозят в европейские музеи или частные коллекции эти произведения своего своеобразного мастерства. - Ну, что ж, -сказал Нед Ленд. - Если птица и поддельная, все же перья настоящие. Я не вижу в этом большой беды, ведь птицу покупают не на жаркое! Но если мое желание иметь живую райскую птицу осуществилось, то желания канадского охотника еще не были удовлетворены. Все же к двум часам дня Неду Ленду посчастливилось подстрелить превосходную лесную свинью, по-туземному "бари-утанга". Животное пришлось кстати, и мы получили настоящее мясо четвероногого. Нед Ленд был горд своей удачей. Свинья, сраженная электрической пулей, была убита наповал. Канадец освежевал ее, выпотрошил и нарезал с полдюжины котлет к ужину. Затем охота возобновилась и вскоре ознаменовалась охотничьими подвигами Неда и Конселя.

Indeed, the two friends, beating the bushes, roused a herd of kangaroos that fled and bounded along on their elastic paws. But these animals did not take to flight so rapidly but what the electric capsule could stop their course.

Два друга, обшаривая кустарники, спугнули стадо кенгуру. Животные пустились бежать, припрыгивая на своих эластичных лапах. Но как быстро ни бежали зверьки, электрические пули их настигли.

"Ah, Professor!" cried Ned Land, who was carried away by the delights of the chase, "what excellent game, and stewed, too! What a supply for the Nautilus! Two! three! five down! And to think that we shall eat that flesh, and that the idiots on board shall not have a crumb!"

- Ах, господин профессор! - вскричал Нед Ленд в охотничьем раже. - Какая отличная дичь, особенно в тушеном виде! Сколько тут съестных припасов для "Наутилуса". Два! Три! Пять штук убито! Подумать только, что мы одни съедим это мясо, а те остолопы на борту не получат ни кусочка!

I think that, in the excess of his joy, the Canadian, if he had not talked so much, would have killed them all. But he contented himself with a single dozen of these interesting marsupians. These animals were small. They were a species of those "kangaroo rabbits" that live habitually in the hollows of trees, and whose speed is extreme; but they are moderately fat, and furnish, at least, estimable food. We were very satisfied with the results of the hunt. Happy Ned proposed to return to this enchanting island the next day, for he wished to depopulate it of all the eatable quadrupeds. But he had reckoned without his host.

Я думаю, что в приливе радости канадец перебил бы все стадо, если бы не увлекся болтовней! Но он удовольствовался дюжиной этих любопытных сумчатых, которые составляют, со слов Конселя, первый отряд млекопитающих, у которых плацента отсутствует. Животные были невелики. Они принадлежали к виду "кенгуру-кроликов", которые обычно живут в дуплах и отличаются большой увертливостью. Несмотря на то, что зверьки эти не крупные, мясо их считается одним из самых вкусных. Мы были очень довольны результатами охоты. Удачливый Нед предлагал вернуться на другой же день на этот прелестный остров и перебить всех четвероногих, годных в пищу. Но он, как обычно, не принимал во внимание непредвиденных обстоятельств.

At six o'clock in the evening we had regained the shore; our boat was moored to the usual place. The Nautilus, like a long rock, emerged from the waves two miles from the beach. Ned Land, without waiting, occupied himself about the important dinner business. He understood all about cooking well. The "bari-outang," grilled on the coals, soon scented the air with a delicious odour.

Около шести часов вечера мы вышли на берег моря. Лодка стояла на прежнем месте. В двух милях от берега выступал из волн силуэт "Наутилуса", напоминавший рифовую полоску.

Indeed, the dinner was excellent. Two wood-pigeons completed this extraordinary menu. The sago pasty, the artocarpus bread, some mangoes, half a dozen pineapples, and the liquor fermented from some coco-nuts, overjoyed us. I even think that my worthy companions' ideas had not all the plainness desirable.

Нед Ленд, не теряя времени, занялся приготовлением обеда. Он был мастером в поваренном искусстве. Отбивные котлеты из "бари-утанга" скоро зашипели на угольях, распространяя приятнейший запах! Но я ловлю себя на том, что, кажется, сам иду по стопам канадца. Я прихожу в восторг от куска жареного мяса! Да простят мне читатели, как я прощаю мистеру Ленду, и по той же причине, нашу общую слабость! Обед удался на славу. Два вяхиря довершили роскошество меню. Саговое тесто, плоды хлебного дерева, несколько мангу, штук шесть ананасов и перебродивший сок кокосовых орехов привели нас в радужное настроение. Я даже подозреваю, что мысли моих уважаемых спутников не отличались должной ясностью.

"Suppose we do not return to the Nautilus this evening?" said Conseil.

- А что, если мы не вернемся нынче на борт "Наутилуса"? - сказал Консель.

"Suppose we never return?" added Ned Land.

- А что, если никогда туда не вернемся? -прибавил Нед Ленд.

Just then a stone fell at our feet and cut short the harpooner's proposition.

В этот момент у наших ног упал камень, и вопрос гарпунера остался без ответа.

CHAPTER XXI CAPTAIN NEMO'S THUNDERBOLT

22. МОЛНИЯ КАПИТАНА НЕМО

We looked at the edge of the forest without rising, my hand stopping in the action of putting it to my mouth, Ned Land's completing its office.

Мы оглянулись в сторону леса: я так и замер, не успев поднести ложку ко рту; Нед Ленд заканчивал свое занятие.

"Stones do not fall from the sky," remarked Conseil, "or they would merit the name aerolites."

- Камни не падают с неба, - сказал Консель, -разве только метеориты.

A second stone, carefully aimed, that made a savoury pigeon's leg fall from Conseil's hand, gave still more weight to his observation. We all three arose, shouldered our guns, and were ready to reply to any attack.

Второй камень, тщательно округленный, выбил из рук Конселя аппетитную ножку вяхиря, придав еще больший вес его замечанию. Вскочив на ноги и вскинув ружья на плечо, мы приготовились отразить нападение.

"Are they apes?" cried Ned Land.

- Неужто обезьяны? - вскричал Нед Ленд.

"Very nearly-they are savages."

- Вроде того, - ответил Консель. - Дикари!

"To the boat!" I said, hurrying to the sea.

- К шлюпке! - крикнул я. И мы опрометью бросились к берегу.

It was indeed necessary to beat a retreat, for about twenty natives armed with bows and slings appeared on the skirts of a copse that masked the horizon to the right, hardly a hundred steps from us.

Наше бегство было своевременным. Справа, в ста шагах от нас, на опушке рощи, заслонявшей открытый горизонт, показались туземцы, вооруженные луками и пращами. Их насчитывалось десятка два.

Our boat was moored about sixty feet from us. The savages approached us, not running, but making hostile demonstrations. Stones and arrows fell thickly.

Берег был в десяти туазах от нас. Дикари шли не спеша; но они явно были настроены враждебно. Камни и стрелы так и сыпались!

Ned Land had not wished to leave his provisions; and, in spite of his imminent danger, his pig on one side and kangaroos on the other, he went tolerably fast. In two minutes we were on the shore. To load the boat with provisions and arms, to push it out to sea, and ship the oars, was the work of an instant. We had not gone two cable-lengths, when a hundred savages, howling and gesticulating, entered the water up to their waists. I watched to see if their apparition would attract some men from the Nautilus on to the platform. But no. The enormous machine, lying off, was absolutely deserted.

Нед Ленд, несмотря на грозившую нам опасность, не забыл захватить с собой благоприобретенную провизию и бежал к шлюпке, держа тушу свиньи подмышкой и кенгуру в руках!

Twenty minutes later we were on board. The panels were open. After making the boat fast, we entered into the interior of the Nautilus.

В две минуты мы были на берегу. Погрузить в шлюпку провизию и оружие, оттолкнуть ее от берега, взяться за весла было делом одной минуты. Не успели мы отплыть и двух кабельтовых, как добрая сотня дикарей, гнавшихся за нами с диким воем и угрожающе размахивая руками, оказалась уже по пояс в воде. Я глаз не отрывал от "Наутилуса", надеясь, что крики туземцев привлекут внимание команды. Но нет! Пустынно было на палубе огромного подводного судна, стоявшего в виду берега! Минут двадцать спустя мы поднялись на борт "Наутилуса". Люк был открыт. Укрепив шлюпку, мы вошли внутрь судна.

I descended to the drawing-room, from whence I heard some chords. Captain Nemo was there, bending over his organ, and plunged in a musical ecstasy.

Из салона доносились звуки органа. Я вошел туда. Капитан Немо, склонившись над клавишами, унесся в мир звуков.

"Captain!"

- Капитан! - сказал я.

He did not hear me.

Он не слышал.

"Captain!" I said, touching his hand.

- Капитан! - повторил я, касаясь его плеча.

He shuddered, and, turning round, said, "Ah! it is you, Professor? Well, have you had a good hunt, have you botanised successfully?"

Он вздрогнул и обернулся. - А, это вы, господин профессор! - сказал он. - Удачна ли была охота? Обогатился ли ваш гербарий?

"Yes Captain; but we have unfortunately brought a troop of bipeds, whose vicinity troubles me."

- Вполне удачна, капитан, - отвечал я. - Но, на пашу беду, мы привели с собой целую толпу двуногих!

"What bipeds?"

- Каких двуногих?

"Savages."

- Дикарей!

"Savages!" he echoed, ironically. "So you are astonished, Professor, at having set foot on a strange land and finding savages? Savages! where are there not any? Besides, are they worse than others, these whom you call savages?"

- Дикарей? - повторил капитан Немо насмешливым тоном. - И вы удивляетесь, господин профессор, что, ступив на землю в любой части земного шара, вы встречаете дикарей? Дикари! Да где же их нет? И чем эти люди, которых вы называете дикарями, хуже других?

"But Captain--"

- Но, капитан... - Что до меня, сударь, то я встречал их повсюду. - Но все же, - возразил я, - если вы не желаете видеть их на борту "Наутилуса", не следует ли принять меры предосторожности? - Не волнуйтесь, господин профессор, остерегаться их нет причины. - Но их очень много.

"How many have you counted?"

- Сколько же вы их насчитали?

"A hundred at least."

- Не менее сотни.

"M. Aronnax," replied Captain Nemo, placing his fingers on the organ stops, "when all the natives of Papua are assembled on this shore, the Nautilus will have nothing to fear from their attacks."

- Господин Аронакс, - сказал капитан Немо, не отнимая пальцев от клавишей, - пусть все население Новой Г винеи соберется на берегу, и то "Наутилусу" нечего бояться их нападения.

The Captain's fingers were then running over the keys of the instrument, and I remarked that he touched only the black keys, which gave his melodies an essentially Scotch character. Soon he had forgotten my presence, and had plunged into a reverie that I did not disturb. I went up again on to the platform: night had already fallen; for, in this low latitude, the sun sets rapidly and without twilight. I could only see the island indistinctly; but the numerous fires, lighted on the beach, showed that the natives did not think of leaving it. I was alone for several hours, sometimes thinking of the natives-but without any dread of them, for the imperturbable confidence of the Captain was catching-sometimes forgetting them to admire the splendours of the night in the tropics. My remembrances went to France in the train of those zodiacal stars that would shine in some hours' time. The moon shone in the midst of the constellations of the zenith.

Пальцы капитана забегали по клавишам; и тут я заметил, что он ударял только по черным клавишам. Поэтому его мелодии приобретали совершенно шотландский колорит. Он забыл о моем присутствии, весь отдавшись грезам. Я не стал более беспокоить его. Я поднялся на палубу. Ночь уже наступила. Под этими широтами солнце заходит внезапно. В этих краях не знают сумерек. Очертания острова Гвебороар уже сливались с туманной далью. Но костры, зажженные на берегу, говорили, что туземцы и не собираются расходиться. Я провел на палубе в полном одиночестве долгие часы, то вспоминая о туземцах, - но уже без чувства страха, потому что уверенность капитана передалась и мне, - то, забыв о них, наслаждаясь великолепием тропической ночи. Мысленно я переносился во Францию, вслед за созвездиями Зодиака, которые через несколько часов засияют над моей родиной. Всходила луна среди созвездий зенита. И я подумал, что этот верный и галантный спутник нашей планеты вернется через двадцать четыре часа в здешние края, чтобы вздыбить океанские воды и поднять наш корабль с его кораллового ложа. Около полуночи, убедившись, что на темных водах так же спокойно, как и в прибрежных рощах, я сошел в каюту и заснул спокойно.

The night slipped away without any mischance, the islanders frightened no doubt at the sight of a monster aground in the bay. The panels were open, and would have offered an easy access to the interior of the Nautilus.

Ночь прошла без происшествий. Папуасов, несомненно, пугало чудовище, возлежавшее на коралловой отмели, иначе через открытый люк они легко бы проникли внутрь "Наутилуса".

At six o'clock in the morning of the 8th January I went up on to the platform. The dawn was breaking. The island soon showed itself through the dissipating fogs, first the shore, then the summits.

В десять часов утра 8 января я поднялся на палубу. Занималась утренняя заря. Туман рассеивался, и вскоре показался остров: сперва очертания берегов, затем вершины гор.

The natives were there, more numerous than on the day before-five or six hundred perhaps-some of them, profiting by the low water, had come on to the coral, at less than two cable-lengths from the Nautilus. I distinguished them easily; they were true Papuans, with athletic figures, men of good race, large high foreheads, large, but not broad and flat, and white teeth. Their woolly hair, with a reddish tinge, showed off on their black shining bodies like those of the Nubians. From the lobes of their ears, cut and distended, hung chaplets of bones. Most of these savages were naked. Amongst them, I remarked some women, dressed from the hips to knees in quite a crinoline of herbs, that sustained a vegetable waistband. Some chiefs had ornamented their necks with a crescent and collars of glass beads, red and white; nearly all were armed with bows, arrows, and shields and carried on their shoulders a sort of net containing those round stones which they cast from their slings with great skill. One of these chiefs, rather near to the Nautilus, examined it attentively. He was, perhaps, a "mado" of high rank, for he was draped in a mat of banana-leaves, notched round the edges, and set off with brilliant colours.

Туземцы по-прежнему толпились на берегу; их было больше, чем накануне, - человек пятьсот -шестьсот. Более смелые, воспользовавшись отливом, обнажившим прибрежные рифы, оказались не далее двух кабельтовых от "Наутилуса". Я видел ясно их лица. То были настоящие папуасы атлетического сложения, с высоким крутым лбом, с большим, но не приплюснутым носом и белыми зубами. Красивое племя! Курчавые волосы, выкрашенные в красный цвет, представляли резкий контраст с их кожей, черной и лоснящейся, как у нубийцев. В ушах, с разрезанными надвое и оттянутыми книзу мочками, были продеты костяные серьги. Вообще же дикари были нагие. Между ними я приметил нескольких женщин в настоящих кринолинах, сплетенных из трав; юбки едва прикрывали колена и поддерживались на бедрах поясом из водорослей. Некоторые мужчины носили на шее украшения в виде полумесяца и ожерелья из белых и красных стекляшек. Почти все они были вооружены луками, стрелами и щитами, а за плечами у них висели сетки, наполненные округлыми камнями, которые они мастерски метали пращою. Один из вождей довольно близко подошел к "Наутилусу" и внимательно рассматривал его. Должно быть, это был "мало" высшего ранга, потому что на нем была наброшена циновка ярчайшей раскраски и с зубцами по краю.

I could easily have knocked down this native, who was within a short length; but I thought that it was better to wait for real hostile demonstrations. Between Europeans and savages, it is proper for the Europeans to parry sharply, not to attack.

Не составляло труда подстрелить туземца; но я решил, что разумнее подождать нападения с их стороны. При столкновении европейцев с дикарями нам следует защищаться, а не нападать.

During low water the natives roamed about near the Nautilus, but were not troublesome; I heard them frequently repeat the word "Assai," and by their gestures I understood that they invited me to go on land, an invitation that I declined.

Во время отлива туземцы неотступно сновали вокруг судна, но ничем не проявляли своей враждебности. Я расслышал слово "assai", которое они часто повторяли, и по их жестам понял, что меня приглашают сойти на берег, но я уклонился от приглашения.

So that, on that day, the boat did not push off, to the great displeasure of Master Land, who could not complete his provisions. This adroit Canadian employed his time in preparing the viands and meat that he had brought off the island. As for the savages, they returned to the shore about eleven o'clock in the morning, as soon as the coral tops began to disappear under the rising tide; but I saw their numbers had increased considerably on the shore. Probably they came from the neighbouring islands, or very likely from Papua. However, I had not seen a single native canoe. Having nothing better to do, I thought of dragging these beautiful limpid waters, under which I saw a profusion of shells, zoophytes, and marine plants. Moreover, it was the last day that the Nautilus would pass in these parts, if it float in open sea the next day, according to Captain Nemo's promise.

Итак, шлюпка не трогалась с места к величайшему огорчению мистера Ленда, которому не терпелось пополнить запасы провизии. Канадец, не теряя времени, занялся приготовлением консервов из мяса и муки, вывезенных с острова Гвебороар. Что касается дикарей, то они в одиннадцать часов утра, лишь только начался прилив и верхушки коралловых рифов стали исчезать под водой, возвратились на берег. Очевидно, туземцы пришли с соседних островов, или, вернее, с Папуа. Однако не видно было ни одной пироги. Чтобы убить время, я вздумал поскрести драгой морское дно, сплошь усеянное раковинами, полипами и богатое водорослями: сквозь прозрачные воды глаз проникал в морские пучины. Кстати, нынче был последний день пребывания "Наутилуса" в здешних краях, потому что завтра, во время прилива, по словам капитана Немо, "Наутилус" выйдет в открытое море.

I therefore called Conseil, who brought me a little light drag, very like those for the oyster fishery. Now to work! For two hours we fished unceasingly, but without bringing up any rarities. The drag was filled with midas-ears, harps, melames, and particularly the most beautiful hammers I have ever seen. We also brought up some sea-slugs, pearl-oysters, and a dozen little turtles that were reserved for the pantry on board.

Я позвал Конселя, и тот принес мне легкую драгу, напоминавшую устричные драги. - А как дикари? - спросил Консель. - С позволения господина профессора, эти туземцы как будто не так уж злы! - Однако они людоеды, друг мой! - Пускай, хоть и людоеды, а все же, возможно, честные люди! - отвечал Консель. - Разве сластена не может быть порядочным человеком? Одно не мешает другому. - Ладно, Консель, пусть будет по-твоему! Допустим, что эти честные людоеды честно пожирают своих пленников. Но я не желаю быть съеденным, хотя бы и честно, поэтому буду держаться настороже. Капитан Немо не собирается, видимо, принимать меры предосторожности. Ну-с, давай-ка выметывать сети! В продолжение двух часов мы старательно бороздили драгой морское дно, но ничего примечательного не выловили. Драга собирала Множество разных ракушек; тут были и "уши Мидаса", арфы, гарпы и особенно молотки, пожалуй, самые красивые, какие когда-либо доводилось видеть. Попалось также несколько голотурий, жемчужных раковин и с дюжину мелких черепах, которых мы оставили для корабельного стола.

But just when I expected it least, I put my hand on a wonder, I might say a natural deformity, very rarely met with. Conseil was just dragging, and his net came up filled with divers ordinary shells, when, all at once, he saw me plunge my arm quickly into the net, to draw out a shell, and heard me utter a cry.

И вот, когда я менее всего ожидал удачи, мне в руки попалось настоящее чудо природы, вернее сказать, уродство природы, какое чрезвычайно редко встречается. Консель, закинув драгу, вытащил множество довольно обыкновенных ракушек. Я взглянул в сетку и, сунув в нее руку, с чисто кинхиологическим, попросту говоря, с пронзительным криком, какой когда-либо вырывался из человеческого горла, вынул оттуда раковину.

"What is the matter, sir?" he asked in surprise. "Has master been bitten?"

- Что случилось с господином профессором? -спросил с удивлением Консель. - Не укусил ли кто господина профессора?

"No, my boy; but I would willingly have given a finger for my discovery."

- Не беспокойся, друг мой! Но я охотно бы поплатился пальцем за такую находку.

"What discovery?"

- Находку?

"This shell," I said, holding up the object of my triumph.

- Вот за эту раковину, - сказал я, показывая ему предмет своего восторга.

"It is simply an olive porphyry, genus olive, order of the pectinibranchidae, class of gasteropods, sub-class mollusca."

- Да это же простая пурпурная олива, рода олив, отряда гребенчатожаберных, класса брюхоногих, типа моллюсков...

"Yes, Conseil; but, instead of being rolled from right to left, this olive turns from left to right."

- Верно, Консель! Но у раковины завиток идет не справа налево, как обычно, а слева направо!

"Is it possible?"

- Неужели? - воскликнул Консель. - Да, мой друг! Раковина-левша!

"Yes, my boy; it is a left shell."

- Раковина-левша! - повторил Консель взволнованным голосом. - Погляди-ка на ее завиток! - Ах, если господину профессору угодно мне поверить, - сказал Консель, взяв дрожащей рукой драгоценную раковину, - я никогда еще так не волновался! И было от чего взволноваться! Из наблюдений натуралистов известно, что в природе движение идет справа налево. Все светила и их спутники описывают круговые пути с востока на запад! У человека правая рука развита лучше, нежели левая, а следовательно, все инструменты, приборы, лестницы, замки, пружины часов и прочее приспособлены, чтобы действовать справа налево. Природа, свивая раковины, следует тому же закону. Завитки раковины за редкими исключениями завернуты справа налево. И если попадается раковина-левша, знатоки ценят ее на вес золота.

Shells are all right-handed, with rare exceptions; and, when by chance their spiral is left, amateurs are ready to pay their weight in gold.

Итак, мы с Конселем были поглощены созерцанием нашего сокровища. И я уже мечтал обогатить своей находкой Парижский музей, как вдруг камень, брошенный каким-то туземцем, разбил нашу драгоценность в руке Конселя.

Conseil and I were absorbed in the contemplation of our treasure, and I was promising myself to enrich the museum with it, when a stone unfortunately thrown by a native struck against, and broke, the precious object in Conseil's hand. I uttered a cry of despair! Conseil took up his gun, and aimed at a savage who was poising his sling at ten yards from him. I would have stopped him, but his blow took effect and broke the bracelet of amulets which encircled the arm of the savage.

Я вскрикнул. Консель, схватив мое ружье, прицелился в дикаря, размахивавшего пращой в десяти метрах от нас. Я бросился к Конселю, но он уже успел выстрелить, и электрическая пуля разбила браслет из амулетов, украшавший запястье дикаря!

"Conseil!" cried I. "Conseil!"

- Консель! - кричал я. - Консель!

"Well, sir! do you not see that the cannibal has commenced the attack?"

- Да разве господину профессору не угодно было видеть, что этот каннибал первым бросился в атаку?

"A shell is not worth the life of a man," said I.

- Раковина не стоит человеческой жизни, - сказал я.

"Ah! the scoundrel!" cried Conseil; "I would rather he had broken my shoulder!"

- Ах, бездельник! - вскричал Консель. - Лучше бы он размозжил мне плечо!

Conseil was in earnest, but I was not of his opinion. However, the situation had changed some minutes before, and we had not perceived. A score of canoes surrounded the Nautilus. These canoes, scooped out of the trunk of a tree, long, narrow, well adapted for speed, were balanced by means of a long bamboo pole, which floated on the water. They were managed by skilful, half-naked paddlers, and I watched their advance with some uneasiness. It was evident that these Papuans had already had dealings with the Europeans and knew their ships. But this long iron cylinder anchored in the bay, without masts or chimneys, what could they think of it? Nothing good, for at first they kept at a respectful distance. However, seeing it motionless, by degrees they took courage, and sought to familiarise themselves with it. Now this familiarity was precisely what it was necessary to avoid. Our arms, which were noiseless, could only produce a moderate effect on the savages, who have little respect for aught but blustering things. The thunderbolt without the reverberations of thunder would frighten man but little, though the danger lies in the lightning, not in the noise.

Консель был искренен, но я остался при своем мнении. Между тем за то короткое время, что мы были заняты раковиной, положение изменилось. Десятка два пирог кружило вокруг "Наутилуса". Пироги туземцев - попросту говоря, выдолбленные древесные стволы, длинные и узкий, удивительно быстроходные и устойчивые благодаря двойному бамбуковому балансерному шесту, который держится на поверхности воды. Пироги управлялись ловкими полунагими гребцами, и я не без тревоги наблюдал, как они все ближе подплывали к нашему судну. Папуасы уже входили, видимо, в сношения с европейцами, и суда их были им знакомы. Но эта длинная стальная сигара, едва выступавшая из воды, без мачт, без труб!.. Что могли они думать? Ничего хорошего, потому что некоторое время они держались от нас на почтительном расстоянии. Но, обманутые неподвижностью судна, папуасы постепенно осмелели и теперь выжидали случай свести с нами знакомство. Но именно это знакомство и надо было отвратить. Наши ружья, стрелявшие бесшумно, не могли испугать туземцев, уважающих только громобойные орудия. Гроза без раскатов грома менее страшит людей, хотя опасен не гром, а молния.

At this moment the canoes approached the Nautilus, and a shower of arrows alighted on her.

Пироги подошли довольно близко к "Наутилусу", и на борт посыпалась туча стрел. - Черт возьми! Настоящий град! - сказал Консель. - И, как знать, не отравленный ли град! - Надо предупредить капитана Немо, - крикнул я, спускаясь в люк.

I went down to the saloon, but found no one there. I ventured to knock at the door that opened into the Captain's room. "Come in," was the answer.

Я пошел прямо в салон. Там никого не было. Я решил постучать в каюту капитана.

I entered, and found Captain Nemo deep in algebraical calculations of x and other quantities.

- Войдите, - ответили мне из-за двери. Я вошел в каюту. Капитан Немо был занят какими-то вычислениями, испещренными знаками Х и сложными алгебраическими формулами.

"I am disturbing you," said I, for courtesy's sake.

- Я потревожил вас? - спросил я из вежливости.

"That is true, M. Aronnax," replied the Captain; "but I think you have serious reasons for wishing to see me?"

- Совершенно верно, господин Аронакс, - ответил мне капитан, - но, очевидно, у вас на это есть серьезная причина?

"Very grave ones; the natives are surrounding us in their canoes, and in a few minutes we shall certainly be attacked by many hundreds of savages."

- Чрезвычайно серьезная! Пироги туземцев окружили "Наутилус", и через несколько минут нам, вероятно, придется отражать нападение дикарей.

"Ah!" said Captain Nemo quietly, "they are come with their canoes?"

- А-а! - сказал спокойно капитан Немо. - Они приплыли в пирогах?

"Yes, sir."

- Да, капитан!

"Well, sir, we must close the hatches."

- Ну, что ж! Надо закрыть люк.

"Exactly, and I came to say to you--"

- Безусловно! И я пришел вам сказать...

"Nothing can be more simple," said Captain Nemo. And, pressing an electric button, he transmitted an order to the ship's crew.

- Ничего нет проще, - сказал капитан Немо.

"It is all done, sir," said he, after some moments. "The pinnace is ready, and the hatches are closed. You do not fear, I imagine, that these gentlemen could stave in walls on which the balls of your frigate have had no effect?"

И, нажав кнопку электрического звонка, он отдал по проводам соответствующее приказание в кубрик команды. - Вот и все, господин профессор, - сказал он минутой позже. - Шлюпка водворена на место, люк закрыт. Надеюсь, вы не боитесь, что эти господа пробьют обшивку, повредить которую не могли снаряды вашего фрегата?

"No, Captain; but a danger still exists."

- Не в этом дело, капитан! Есть другая опасность.

"What is that, sir?"

- Какая же, сударь!

"It is that to-morrow, at about this hour, we must open the hatches to renew the air of the Nautilus. Now, if, at this moment, the Papuans should occupy the platform, I do not see how you could prevent them from entering."

- Завтра в этот же час потребуется открыть люк, чтобы накачать свежего воздуха в резервуары "Наутилуса". - Совершенно верно, сударь! Наше судно дышит на манер китообразных. -Ну, а в это время папуасы займут палубу! Как тогда мы избавимся от них?

"Then, sir, you suppose that they will board us?"

- Значит, вы уверены, сударь, что они взберутся на борт?

"I am certain of it."

- Уверен!

"Well, sir, let them come. I see no reason for hindering them. After all, these Papuans are poor creatures, and I am unwilling that my visit to the island should cost the life of a single one of these wretches."

- Ну, что ж, сударь, пускай взбираются. Я не вижу причины мешать им. В сущности папуасы -бедняги! Я не хочу, чтобы мое посещение острова Гвебороар стоило жизни хотя бы одному из этих несчастных!.

Upon that I was going away; But Captain Nemo detained me, and asked me to sit down by him. He questioned me with interest about our excursions on shore, and our hunting; and seemed not to understand the craving for meat that possessed the Canadian. Then the conversation turned on various subjects, and, without being more communicative, Captain Nemo showed himself more amiable.

Все было сказано, и я хотел уйти. Но капитан Немо удержал меня и усадил около себя. Он с интересом расспрашивал меня о наших экскурсиях на остров, о нашей охоте и, казалось, никак не мог понять звериной жадности канадца к мясной пище. Затем разговор перешел на другие темы; и хотя капитан Немо не стал откровеннее, все же он показался мне более любезным.

Amongst other things, we happened to speak of the situation of the Nautilus, run aground in exactly the same spot in this strait where Dumont d'Urville was nearly lost. Apropos of this:

Речь зашла и о положении "Наутилуса", севшего на мель в тех же водах, где чуть не погибли корветы Дюмон д'Юрвиля.

"This D'Urville was one of your great sailors," said the Captain to me, "one of your most intelligent navigators. He is the Captain Cook of you Frenchmen. Unfortunate man of science, after having braved the icebergs of the South Pole, the coral reefs of Oceania, the cannibals of the Pacific, to perish miserably in a railway train! If this energetic man could have reflected during the last moments of his life, what must have been uppermost in his last thoughts, do you suppose?"

- Этот д'Юрвиль был одним из ваших великих коряков, - сказал капитан, - и одним из просвещеннейших мореплавателей! Это французский капитан Кук. Злосчастный ученый! Преодолеть сплошные льды Южного полюса, коралловые рифы Океании, увернуться от каннибалов тихоокеанских островов - и погибнуть нелепо при крушении пригородного поезда! Если этот энергичный человек имел время подумать в последние минуты своей жизни, представляете себе, что он должен был пережить!

So speaking, Captain Nemo seemed moved, and his emotion gave me a better opinion of him. Then, chart in hand, we reviewed the travels of the French navigator, his voyages of circumnavigation, his double detention at the South Pole, which led to the discovery of Adelaide and Louis Philippe, and fixing the hydrographical bearings of the principal islands of Oceania.

Произнося эти слова, капитан Немо явно волновался, и его взволнованность делала ему честь. Затем, с картой в руках, мы проследили пути всех экспедиций французского мореплавателя, всех его кругосветных путешествий, вплоть до его попыток проникнуть к Южному полюсу, окончившихся открытием земель Адели и Луи Филиппа. Наконец, мы просмотрели его гидрографические описания и карты важнейших островов Океании.

"That which your D'Urville has done on the surface of the seas," said Captain Nemo, "that have I done under them, and more easily, more completely than he. The Astrolabe and the Zelee, incessantly tossed about by the hurricane, could not be worth the Nautilus, quiet repository of labour that she is, truly motionless in the midst of the waters.

- То, что сделал ваш д'Юрвиль на поверхности морей, - сказал капитан Немо, - я повторил в океанских глубинах, но мои исследования, притом более точные, не потребовали стольких усилий. "Астролябия" и "Зеле", вечно боровшиеся с морскими бурями, не могут идти в сравнение с "Наутилусом", настоящим подводным домом, с рабочим покойным кабинетом! - Но все же, капитан, - сказал я, - между корветами Дюмон д'Юрвиля и "Наутилусом" есть некоторое сходство. - А именно, сударь? -"Наутилус", как и корветы, тут же сел на мель!- "Наутилус" не садился на мель, сударь, -холодно ответил капитан Немо. - "Наутилус" так устроен, что можешь невозбранно отдыхать на лоне морей. И мне не придется, подобно д'Юрвилю, чтобы снять с мели свои корветы, прибегать к мучительным усилиям; "Астролябия" и "Зеле" едва не погибли в этом проливе, а мой "Наутилус" не подвергается ни малейшей опасности. Завтра в положенное время морской прилив бережно поднимет судно, и оно выйдет в открытое море. - Капитан, - ответил я, - не сомневаюсь, что...

"To-morrow," added the Captain, rising, "to-morrow, at twenty minutes to three p.m., the Nautilus shall float, and leave the Strait of Torres uninjured."

- Завтра, - сказал в заключение капитан Немо, -завтра, в два часа сорок минут пополуночи, "Наутилус" всплывет и без малейшего повреждения выйдет из Торресова пролива.

Having curtly pronounced these words, Captain Nemo bowed slightly. This was to dismiss me, and I went back to my room.

С этими словами, сказанными крайне резким тоном, капитан Немо встал и слегка кивнул головой, что означало: разговор окончен! Я вышел из каюты и направился к себе.

There I found Conseil, who wished to know the result of my interview with the Captain.

Я застал там Конселя, желавшего знать, каковы результаты моего свидания с капитаном.

"My boy," said I, "when I feigned to believe that his Nautilus was threatened by the natives of Papua, the Captain answered me very sarcastically. I have but one thing to say to you: Have confidence in him, and go to sleep in peace."

- Друг мой, - сказал я, - капитан высмеял меня, стоило мне заикнуться, что якобы туземцы Папуа угрожают "Наутилусу". Ну, что ж! Будем полагаться на капитана и пожелаем себе покойной ночи!

"Have you no need of my services, sir?"

- Господину профессору не понадобятся мои услуги?

"No, my friend. What is Ned Land doing?"

- Нет, друг мой! А что делает Нед Ленд?

"If you will excuse me, sir," answered Conseil, "friend Ned is busy making a kangaroo-pie which will be a marvel."

- С позволения господина профессора, - отвечал Консель, - Нед Ленд готовит паштет из кенгуру. Паштет, говорит, будет просто чудо!

I remained alone and went to bed, but slept indifferently. I heard the noise of the savages, who stamped on the platform, uttering deafening cries. The night passed thus, without disturbing the ordinary repose of the crew. The presence of these cannibals affected them no more than the soldiers of a masked battery care for the ants that crawl over its front.

Оставшись один, я лег в постель, но спал дурно. До меня доносились неистовые крики дикарей, ворвавшихся на палубу. Так прошла ночь. Экипаж "Наутилуса" по-прежнему бездействовал. Присутствие на судне каннибалов беспокоило команду столько же, сколько беспокоят солдат в блиндированном форту муравьи, ползающие по блиндажу.

At six in the morning I rose. The hatches had not been opened. The inner air was not renewed, but the reservoirs, filled ready for any emergency, were now resorted to, and discharged several cubic feet of oxygen into the exhausted atmosphere of the Nautilus.

Я встал в шесть часов утра. Люк был закрыт. Стало быть, запас кислорода не возобновлялся со вчерашнего дня. Но все же аварийные резервуары, своевременно приведенные в действие, выпустив несколько кубических метров кислорода, освежали воздух.

I worked in my room till noon, without having seen Captain Nemo, even for an instant. On board no preparations for departure were visible.

До полудня я работал в каюте, не видав даже мельком капитана Немо. На борту не заметно было каких-либо приготовлений к отплытию.

I waited still some time, then went into the large saloon. The clock marked half-past two. In ten minutes it would be high-tide: and, if Captain Nemo had not made a rash promise, the Nautilus would be immediately detached. If not, many months would pass ere she could leave her bed of coral.

Подождав еще некоторое время, я вышел в салон. Часы показывали половину третьего. Через десять минут морской прилив должен был достигнуть своей высшей точки, и, если капитан Немо не ошибся в расчетах, "Наутилус" снимется с мели. Иначе придется ему долгие месяцы почивать на своем коралловом ложе!

However, some warning vibrations began to be felt in the vessel. I heard the keel grating against the rough calcareous bottom of the coral reef.

Но тут корпус корабля начал вздрагивать, предвещая скорое освобождение! Я услыхал, как заскрипела его обшивка, касаясь известковых отложений шероховатого кораллового дна.

At five-and-twenty minutes to three, Captain Nemo appeared in the saloon.

В два часа тридцать пять минут в салон вошел капитан Немо.

"We are going to start," said he.

- Отплываем, - сказал он.

"Ah!" replied I.

- А-а!.. - молвил я.

"I have given the order to open the hatches."

- Я приказал открыть люк.

"And the Papuans?"

- А папуасы?

"The Papuans?" answered Captain Nemo, slightly shrugging his shoulders.

- Папуасы? - повторил капитан Немо, чуть пожав плечами.

"Will they not come inside the Nautilus?"

- А они невзначай не проникнут внутрь судна?

"How?"

- Каким путем?

"Only by leaping over the hatches you have opened."

- Через открытый люк.

"M. Aronnax," quietly answered Captain Nemo, "they will not enter the hatches of the Nautilus in that way, even if they were open."

- Господин Аронакс, - спокойно ответил капитан Немо, - не всегда можно войти через люк "Наутилуса", даже если он открыт.

I looked at the Captain.

Я посмотрел на капитана.

"You do not understand?" said he.

- Не понимаете? - спросил он.

"Hardly."

- Ни слова!

"Well, come and you will see."

- Прошу вас следовать за мной, и вы все поймете.

I directed my steps towards the central staircase. There Ned Land and Conseil were slyly watching some of the ship's crew, who were opening the hatches, while cries of rage and fearful vociferations resounded outside.

Мы подошли к среднему трапу, Нед Ленд и Консель были уже там и с величайшим любопытством наблюдали, как несколько матросов открывали люк при диких криках и воплях, раздававшихся с палубы.

The port lids were pulled down outside. Twenty horrible faces appeared. But the first native who placed his hand on the stair-rail, struck from behind by some invisible force, I know not what, fled, uttering the most fearful cries and making the wildest contortions.

Крышка люка откинулась наружу... В отверстии показалось десятка два страшных физиономий. Но не успел первый же туземец взяться за поручни трапа, как был отброшен назад неведомой силой. Дикарь с диким воем пустился бежать без оглядки, выкидывая отчаянные сальто-мортале.

Ten of his companions followed him. They met with the same fate.

Десяток его сородичей кинулись было к трапу, но их постигла та же участь.

Conseil was in ecstasy. Ned Land, carried away by his violent instincts, rushed on to the staircase. But the moment he seized the rail with both hands, he, in his turn, was overthrown.

Консель ликовал. Нед Ленд, движимый своими дикими инстинктами, тоже кинулся к трапу. Но и канадца в свою очередь отбросило назад, стоило ему схватиться за поручни!

"I am struck by a thunderbolt," cried he, with an oath.

- Тысяча чертей! - вопил он. - В меня ударила молния!

This explained all. It was no rail; but a metallic cable charged with electricity from the deck communicating with the platform. Whoever touched it felt a powerful shock-and this shock would have been mortal if Captain Nemo had discharged into the conductor the whole force of the current. It might truly be said that between his assailants and himself he had stretched a network of electricity which none could pass with impunity.

И тут я понял все. Металлические поручни представляли собою кабель тока высокого напряжения. Всякий, кто прикасался к ним, получал электрический удар, - и удар мог быть смертельным, если б капитан Немо включил в этот проводник электричества ток всех своих батарей! Короче говоря, между нападающими и нами была как бы спущена электрическая завеса, через которую никто не мог безнаказанно проникнуть.

Meanwhile, the exasperated Papuans had beaten a retreat paralysed with terror. As for us, half laughing, we consoled and rubbed the unfortunate Ned Land, who swore like one possessed.

Перепуганные насмерть папуасы обратились в бегство. А мы, сдерживая улыбку, успокаивали и растирали Неда Ленда, изрыгавшего ругательства.

But at this moment the Nautilus, raised by the last waves of the tide, quitted her coral bed exactly at the fortieth minute fixed by the Captain. Her screw swept the waters slowly and majestically. Her speed increased gradually, and, sailing on the surface of the ocean, she quitted safe and sound the dangerous passes of the Straits of Torres.

В этот момент девятый вал вынес на своем гребне наше судно, и наконец-то "Наутилус" восстал со своего кораллового ложа! Было два часа сорок минут - время, назначенное капитаном Немо. Заработали винты, и водорез с величественной медлительностью начал рассекать океанские воды. Скорость вращения винта все увеличивалась, и подводный корабль, всплыв на поверхность океана, вышел целым и невредимым из опасных вод Торресова пролива.

CHAPTER XXII "AEGRI SOMNIA"

23. НЕОБЪЯСНИМАЯ СОНЛИВОСТЬ

The following day 10th January, the Nautilus continued her course between two seas, but with such remarkable speed that I could not estimate it at less than thirty-five miles an hour. The rapidity of her screw was such that I could neither follow nor count its revolutions. When I reflected that this marvellous electric agent, after having afforded motion, heat, and light to the Nautilus, still protected her from outward attack, and transformed her into an ark of safety which no profane hand might touch without being thunderstricken, my admiration was unbounded, and from the structure it extended to the engineer who had called it into existence.

На следующий день, 10 января, "Наутилус" вышел в открытый океан. Он шел со скоростью тридцати пяти миль в час. Винт вращался с такой быстротой, что я не мог сосчитать количество его оборотов в минуту. Но моему восхищению не было предела, стоило лишь вспомнить, что электричество, эта чудесная сила, не только приводит в движение, обогревает и освещает судно, но и служит защитой от нападения извне, превращая его в некий ковчег завета, неприкосновенный для непосвященного. И невольно мои мысли перенеслись на творца, создавшего такое диво!

Our course was directed to the west, and on the 11th of January we doubled Cape Wessel, situation in 135° long. and 10° S. lat., which forms the east point of the Gulf of Carpentaria. The reefs were still numerous, but more equalised, and marked on the chart with extreme precision. The Nautilus easily avoided the breakers of Money to port and the Victoria reefs to starboard, placed at 130° long. and on the 10th parallel, which we strictly followed.

Мы держали курс прямо на запад и 11 января обогнули мыс Уэссел, расположенный под 135o долготы и 10o северной широты и образующий собою восточную оконечность залива Карпентария. Коралловые рифы встречались часто, но они были разбросаны далеко друг от друга и притом с большой точностью обозначены на карте. "Наутилус" благополучно миновал буруны Моне и рифы Виктория, под 130o долготы, на десятой параллели, которой мы неуклонно держались.

On the 13 th of January, Captain Nemo arrived in the Sea of Timor, and recognised the island of that name in 122° long.

Тринадцатого января мы вошли в воды Тиморского моря, в виду острова того же названия, под 122o долготы. Этот остров, занимавший площадь в тысяча шестьсот двадцать пять квадратных лье, управляется раджами. Раджи именуются сыновьями крокодила, короче говоря, относят себя к существам высшей породы, на какую только может притязать человек. Их пресмыкающиеся предки в изобилии водятся в местных реках и являются предметом особого почитания. Их оберегают, балуют, ласкают, кормят, им предлагают в пищу молодых девушек, и горе чужеземцу, который занесет руку на священное животное! Но "Наутилусу" не пришлось столкнуться с этими гадами. Остров Тимор мы видели мимоходом, в полдень, когда помощник капитана делал свое очередное наблюдение. Также мельком видел я и островок Роти, входящий в ту же группу; говорят, здешние женщины славятся на малайских рынках своей красотою.

From this point the direction of the Nautilus inclined towards the south-west. Her head was set for the Indian Ocean. Where would the fancy of Captain Nemo carry us next? Would he return to the coast of Asia or would he approach again the shores of Europe? Improbable conjectures both, to a man who fled from inhabited continents. Then would he descend to the south? Was he going to double the Cape of Good Hope, then Cape Horn, and finally go as far as the Antarctic pole? Would he come back at last to the Pacific, where his Nautilus could sail free and independently? Time would show.

Тут "Наутилус" уклонился к юго-западу от принятой ранее широты и пошел по направлению к Индийскому океану. В какие края увлекает нас фантазия капитана Немо? Возвратится ли он к берегам Азии? Приблизится ли к берегам Европы? Вряд ли! Зачем плыть туда человеку, который бежит от населенных континентов? Не ринется ли он на юг? Не обогнет ли он мыс Доброй Надежды, а затем мыс Горн? Не отважится ли направить свой путь к Южному полюсу? А может быть, возвратится в моря Тихого океана, где для подводного корабля такой простор? Ответ даст будущее.

After having skirted the sands of Cartier, of Hibernia, Seringapatam, and Scott, last efforts of the solid against the liquid element, on the 14th of January we lost sight of land altogether. The speed of the Nautilus was considerably abated, and with irregular course she sometimes swam in the bosom of the waters, sometimes floated on their surface.

Пройдя вдоль рифов Картье, Г иберниа, Серингапатама, Скотта, этих последних усилий твердой стихии победить стихию жидкую, 14 января мы были уже за пределами каких-либо признаков земли. "Наутилус" перешел на среднюю скорость и, покорствуя воле капитана, то опускался в морские глубины, то всплывал на поверхность океана.

During this period of the voyage, Captain Nemo made some interesting experiments on the varied temperature of the sea, in different beds. Under ordinary conditions these observations are made by means of rather complicated instruments, and with somewhat doubtful results, by means of thermometrical sounding-leads, the glasses often breaking under the pressure of the water, or an apparatus grounded on the variations of the resistance of metals to the electric currents. Results so obtained could not be correctly calculated. On the contrary, Captain Nemo went himself to test the temperature in the depths of the sea, and his thermometer, placed in communication with the different sheets of water, gave him the required degree immediately and accurately.

Во время этого плавания капитан Немо сделал интересные наблюдения относительно

температуры мирового океана на разных глубинах. В обычных условиях для измерения колебаний температуры в морях пользуются довольно сложными приборами, показатели которых не всегда заслуживают доверия, особенно показания термометрических зондов, стекло которых часто не выдерживает давления в глубинных слоях воды, а также и показания аппаратов, действие которых основано на неодинаковой электропроводимости некоторых металлов. Проверить полученные данные повторным опытом представляет значительные трудности. Между тем капитан Немо измерял температуру глубинных вод океана, погружаясь в морские пучины, и его термометр, приходя в соприкосновение с водными слоями различных глубин, давал точные и бесспорные показания.

It was thus that, either by overloading her reservoirs or by descending obliquely by means of her inclined planes, the Nautilus successively attained the depth of three, four, five, seven, nine, and ten thousand yards, and the definite result of this experience was that the sea preserved an average temperature of four degrees and a half at a depth of five thousand fathoms under all latitudes.

Итак, приводя попеременно в действие то резервуары, наполненные водой, то наклонные рули глубины, капитан Немо имел возможность исследовать температуру, начиная от поверхностных слоев воды до глубинных, погружаясь постепенно на три, четыре, пять, семь, девять и десять тысяч метров ниже уровня океана; и он пришел к выводу, что под всеми широтами температура воды на глубине тысячи метров понижается до четырех с половиною градусов . Я следил за этими исследованиями с величайшим интересом. Капитан Немо вносил в свои опыты истинную страсть. Я часто спрашивал себя: на что ему научные исследования? Для пользы человечества? Невероятно, потому что рано или поздно его труды погибнут вместе с ним в каком-нибудь море, не обозначенном на карте! Не готовился ли он сделать меня душеприказчиком своих открытий? Не рассудил ли он положить конец моему подводному путешествию? Но конца еще не предвиделось. Как бы то ни было, капитан Немо ознакомил меня с цифровыми данными, полученными им в результате исследования плотности воды в главнейших морях земного шара. Из этих научных наблюдений я сделал отнюдь не научный вывод, касающийся меня лично. Произошло это утром 15 января. Капитан Немо, с которым мы прохаживались по палубе, спросил меня, известна ли мне плотность морской воды на различных глубинах? Я отвечал отрицательно, прибавив, что в этой области не имеется еще достаточно проверенных научных исследований. - Я

сделал эти исследования, - сказал он, - и ручаюсь за их точность. - Хорошо, - отвечал я, - но на борту "Наутилуса" совсем обособленный мир, и открытия его ученых никогда не дойдут до Земли.

- Вы правы, господин профессор, - сказал он после короткого молчания. - На борту обособленный мир! Он так же обособлен от Земли, как обособлены планеты, вращающиеся вместе с Землей вокруг Солнца; и наши труды так же не дойдут до Земли, как и труды ученых Сатурна или Юпитера. Но раз случай соединил наши жизни, я посвящу вас в конечные выводы моих исследований. - Я вас слушаю, капитан.

- Вам, господин профессор, разумеется, известно, что морская вода обладает большей плотностью, нежели пресная, но что плотность воды не везде одинакова. В самом деле, если принять за единицу плотность пресной воды, то плотность вод Атлантического океана будет равна одной целой и двадцати восьми тысячным, вод Тихого океана - одной целой и двадцати шести тысячным, и одной целой и тридцати тысячным равняется плотность вод Средиземного моря... "А-а! - подумал я, - он заходит и в Средиземное

море!" - ...одной целой и восемнадцати тысячным для вод Ионического моря и одной целой и двадцати девяти тысячным для вод Адриатического моря. По-видимому, "Наутилус" не избегал и самых оживленных морей Европы. Я из этого заключил, что когда-нибудь - и, как знать, не скоро ли? - мы приблизимся к берегам более цивилизованных континентов. И подумал, что Нед Ленд, вполне естественно, обрадуется подобной возможности. Некоторое время мы с капитаном посвящали целые дни научным исследованиям, - определяли соленость морской воды на различных глубинах, проникновение света в толщу воды, - и во всех случаях капитан Немо выказывал удивительную изобретательность, которая равнялась только его внимательности ко мне. Затем он снова исчез, и я по-прежнему оказался в одиночестве на борту его подводного корабля.

On the 16th of January, the Nautilus seemed becalmed only a few yards beneath the surface of the waves. Her electric apparatus remained inactive and her motionless screw left her to drift at the mercy of the currents. I supposed that the crew was occupied with interior repairs, rendered necessary by the violence of the mechanical movements of the machine.

Шестнадцатого января "Наутилус", казалось, погрузился в сон в нескольких метрах под уровнем моря. Электрические машины остановились, винт бездействовал, отдав судно на произвол течения. Я решил, что экипаж занят ремонтом машин, связанным с их работой на больших скоростях.

My companions and I then witnessed a curious spectacle. The hatches of the saloon were open, and, as the beacon light of the Nautilus was not in action, a dim obscurity reigned in the midst of the waters. I observed the state of the sea, under these conditions, and the largest fish appeared to me no more than scarcely defined shadows, when the Nautilus found herself suddenly transported into full light. I thought at first that the beacon had been lighted, and was casting its electric radiance into the liquid mass. I was mistaken, and after a rapid survey perceived my error.

В тот день мне и моим товарищам довелось быть очевидцами любопытного явления. Створы в окнах салона раздвинулись. Электрический прожектор не был зажжен. Небо, затянутое грозовыми тучами, бросало слабый свет в верхние слои океанских вод. В окружающей нас жидкой среде царил полумрак. Я любовался водной стихией в этом сумеречном освещении, и большие рыбы проносились мимо нас, как китайские тени. И вдруг мы попали в полосу яркого света. Сначала я думал, что заработал прожектор и, попав в полосу его лучей, засветились темные воды. Но я ошибся и, вглядевшись внимательнее, понял свое заблуждение.

The Nautilus floated in the midst of a phosphorescent bed which, in this obscurity, became quite dazzling. It was produced by myriads of luminous animalculae, whose brilliancy was increased as they glided over the metallic hull of the vessel. I was surprised by lightning in the midst of these luminous sheets, as though they had been rivulets of lead melted in an ardent furnace or metallic masses brought to a white heat, so that, by force of contrast, certain portions of light appeared to cast a shade in the midst of the general ignition, from which all shade seemed banished. No; this was not the calm irradiation of our ordinary lightning. There was unusual life and vigour: this was truly living light!

"Наутилус" был снесен течением в светящиеся слои воды, вспыхивающей огнями, особенно ослепительными в мраке морских пучин. То было свечение мириадов микроскопических морских организмов. Интенсивность свечения еще увеличивалась, отраженная металлической обшивкой судна. Светящаяся водная масса то, подобно доменной печи, изливала как бы огненные струи, и взметались тысячи искр, то превращалась в сплошной поток как бы расплавленного свинца. Все вокруг этого полыхающего пространства уходило в тень, если это понятие тут применимо! Нет! То не был искусственный свет нашего прожектора! Тут чувствовался избыток жизненных сил! То был живой свет!

In reality, it was an infinite agglomeration of coloured infusoria, of veritable globules of jelly, provided with a threadlike tentacle, and of which as many as twenty-five thousand have been counted in less than two cubic half-inches of water.

И действительно, в этих водах образовалось скопление морских жгутиковых ночесветок (Noctiluca miliaris), настоящих студенистых шариков с нитеобразными щупальцами, образующих целые колонии: в тридцати кубических сантиметрах воды их насчитывают до двадцати пяти тысяч. Сияние ночесветок усиливалось трепетным мерцанием медуз, сиянием фолад и множества других фосфоресцирующих организмов, выделяющих светящееся вещество.

During several hours the Nautilus floated in these brilliant waves, and our admiration increased as we watched the marine monsters disporting themselves like salamanders. I saw there in the midst of this fire that burns not the swift and elegant porpoise (the indefatigable clown of the ocean), and some swordfish ten feet long, those prophetic heralds of the hurricane whose formidable sword would now and then strike the glass of the saloon. Then appeared the smaller fish, the balista, the leaping mackerel, wolf-thorn-tail s, and a hundred others which striped the luminous atmosphere as they swam. This dazzling spectacle was enchanting! Perhaps some atmospheric condition increased the intensity of this phenomenon. Perhaps some storm agitated the surface of the waves. But at this depth of some yards, the Nautilus was unmoved by its fury and reposed peacefully in still water.

В течение многих часов "Наутилус" плыл в светящихся водах; и нашему восхищению не было границ, когда мы увидели больших морских животных, резвившихся, как саламандры, в пламени! В этом живом свете плескались изящные и увертливые дельфины, неутомимые клоуны морей, и предвестник ураганов - меч-рыба длиной в три метра, порою задевавшая своим грозным мечом хрустальное стекло. Затем появились более мелкие рыбки, спинороги, макрели-прыгуны, щетинозубы (хирурги-носачи) и сотни других рыбок, бороздивших светоносную стихию.

So we progressed, incessantly charmed by some new marvel. The days passed rapidly away, and I took no account of them. Ned, according to habit, tried to vary the diet on board. Like snails, we were fixed to our shells, and I declare it is easy to lead a snail's life.

Было что-то чарующее в ослепительном свечении моря. Быть может, атмосферные условия усиливали напряженность этого явления? Быть может, "ад океаном разразилась гроза? Но на глубине нескольких метров под уровнем моря не чувствовалось бушевания стихий, и "Наутилус" мирно покачивался в лоне спокойных вод. Мы плыли, и все новые чудеса развертывались перед нашим изумленным взором. Консель без конца классифицировал своих зоофитов, членистоногих, моллюсков и рыб. Дни летели, и я потерял им счет. Нед, по обыкновению, старался разнообразить наш стол. Мы, как улитки, сидели в своей раковине. И я могу засвидетельствовать, что в улитку превратиться вовсе нетрудно!

Thus this life seemed easy and natural, and we thought no longer of the life we led on land; but something happened to recall us to the strangeness of our situation.

Наше пребывание на подводном корабле начинало нам казаться вполне естественным и даже приятным, и мы уже стали забывать, что существует иная жизнь на поверхности земного шара. Но одно происшествие неожиданно вернуло нас к сознанию действительности.

On the 18th of January, the Nautilus was in 105° long. and 15° S. lat. The weather was threatening, the sea rough and rolling. There was a strong east wind. The barometer, which had been going down for some days, foreboded a coming storm. I went up on to the platform just as the second lieutenant was taking the measure of the horary angles, and waited, according to habit till the daily phrase was said. But on this day it was exchanged for another phrase not less incomprehensible. Almost directly, I saw Captain Nemo appear with a glass, looking towards the horizon.

Восемнадцатого января "Наутилус" проходил под 105o долготы и 15o широты. Надвигались грозовые тучи, на море начинался шторм. Задул крепкий норд-остовый ветер. Барометр, постепенно падавший последние дни, предвещал бурю.

For some minutes he was immovable, without taking his eye off the point of observation. Then he lowered his glass and exchanged a few words with his lieutenant. The latter seemed to be a victim to some emotion that he tried in vain to repress. Captain Nemo, having more command over himself, was cool. He seemed, too, to be making some objections to which the lieutenant replied by formal assurances. At least I concluded so by the difference of their tones and gestures. For myself, I had looked carefully in the direction indicated without seeing anything. The sky and water were lost in the clear line of the horizon.

Я взошел на палубу в то время, как помощник капитана исследовал горизонт. Я ожидал, что он скажет свою обычную фразу. Но на этот раз он произнес другие слова, столь же непонятные. Тотчас же на палубе появился капитан Немо с зрительной трубой в руке и стал всматриваться в горизонт. Несколько минут капитан, не отводя от глаз зрительной трубы, пристально вглядывался в какую-то точку на горизонте. Затем, резко обернувшись, он обменялся со своим помощником несколькими словами на непонятном наречии. Последний, казалось, был очень взволнован, хотя и пытался сохранить спокойствие. Капитан Немо лучше владел собою и не терял своего обычного хладнокровия. По-видимому, он высказывал какие-то соображения, которые его помощник опровергал. По крайней мере я понял так по их тону и жестам. Я внимательнейшим образом всматривался в туманную даль, но ничего не приметил. Пустынны были бледные очертания горизонта.

However, Captain Nemo walked from one end of the platform to the other, without looking at me, perhaps without seeing me. His step was firm, but less regular than usual. He stopped sometimes, crossed his arms, and observed the sea. What could he be looking for on that immense expanse? The Nautilus was then some hundreds of miles from the nearest coast.

Капитан Немо ходил взад и вперед по палубе, не глядя в мою сторону; возможно, он меня и не заметил. Шаг его был тверд, но, может быть, несколько менее размерен, чем обычно. Иногда он останавливался и, сложив руки на груди, вглядывался в море. Чего искал он в этой необозримой пустыне? "Наутилус" шел в сотнях миль от ближайшего берега.

The lieutenant had taken up the glass and examined the horizon steadfastly, going and coming, stamping his foot and showing more nervous agitation than his superior officer. Besides, this mystery must necessarily be solved, and before long; for, upon an order from Captain Nemo, the engine, increasing its propelling power, made the screw turn more rapidly.

Помощник капитана в свою очередь поднес к глазам зрительную трубу и напряженно всматривался вдаль; он явно нервничал, топал ногами, метался по палубе, являя собою полную противоположность своему начальнику. Впрочем, таинственная история должна была вскоре разъясниться, потому что по приказанию капитана машины заработали на большой скорости.

Just then the lieutenant drew the Captain's attention again. The latter stopped walking and directed his glass towards the place indicated. He looked long. I felt very much puzzled, and descended to the drawing-room, and took out an excellent telescope that I generally used. Then, leaning on the cage of the watch-light that jutted out from the front of the platform, set myself to look over all the line of the sky and sea.

Помощник опять обратил внимание капитана на какую-то точку на горизонте. Капитан прекратил хождение но палубе и навел трубу в указанном направлении. Он долго не отнимал трубы от глаз. А я, чрезвычайно заинтригованный происходящим, сошел в салон, взял там отличную зрительную трубку, которой всегда пользовался, и вернулся на палубу. Опершись на выступ штурвальной рубки, я приготовился обозревать горизонт.

But my eye was no sooner applied to the glass than it was quickly snatched out of my hands.

Но не успел я поднести трубку к глазам, как ее вырвали из моих рук.

I turned round. Captain Nemo was before me, but I did not know him. His face was transfigured. His eyes flashed sullenly; his teeth were set; his stiff body, clenched fists, and head shrunk between his shoulders, betrayed the violent agitation that pervaded his whole frame. He did not move. My glass, fallen from his hands, had rolled at his feet.

Я обернулся. Передо мною стоял капитан Немо. Я не узнал его. Лицо его исказилось. Глаза горели мрачным огнем, брови сдвинулись. Полуоткрытый рот обнажил зубы. Его напряженная поза, сжатые кулаки, втянутая в плечи голова - все дышало бешеной ненавистью. Он не шевельнулся. Трубка валялась на полу.

Had I unwittingly provoked this fit of anger? Did this incomprehensible person imagine that I had discovered some forbidden secret? No; I was not the object of this hatred, for he was not looking at me; his eye was steadily fixed upon the impenetrable point of the horizon. At last Captain Nemo recovered himself. His agitation subsided. He addressed some words in a foreign language to his lieutenant, then turned to me. "M. Aronnax," he said, in rather an imperious tone, "I require you to keep one of the conditions that bind you to me."

Чем вызвал я его гнев? Не вообразил ли он, что я раскрыл какую-то тайну, которую не положено было знать пленнику "Наутилуса"? Нет! Не на меня был обращен его гнев! Он даже не взглянул на меня. Взор его был прикован к горизонту. Наконец, капитан Немо овладел собою. Его лицо обрело обычное холодное выражение. Он обратился к своему помощнику на незнакомом языке. Сказав ему несколько слов, капитан заговорил со мной. - Господин Аронакс, -сказал он повелительным тоном, - вы обязаны выполнить условие, которым вы связаны со мной.

"What is it, Captain?"

- В чем дело, капитан?

"You must be confined, with your companions, until I think fit to release you."

- Вы и ваши спутники обязаны побыть взаперти, покуда я не сочту возможным освободить вас из заключения.

"You are the master," I replied, looking steadily at him. "But may I ask you one question?"

- Здесь вы хозяин, - отвечал я, пристально глядя на него. - Но разрешите задать вам один вопрос?

"None, sir."

- Ни единого, сударь! Спорить было бесполезно. Приходилось подчиниться.

There was no resisting this imperious command, it would have been useless. I went down to the cabin occupied by Ned Land and Conseil, and told them the Captain's determination. You may judge how this communication was received by the Canadian. But there was not time for altercation. Four of the crew waited at the door, and conducted us to that cell where we had passed our first night on board the Nautilus.

Я вошел в каюту, отведенную Неду Ленду и Конселю, и объявил им волю капитана. Предоставляю вам судить, какое впечатление произвел на канадца этот приказ! Впрочем, рассуждать не было времени. Четыре матроса ожидали у двери. Нас отвели в ту же самую каюту, в которой мы были заключены в первый день нашего пребывания на "Наутилусе".

Ned Land would have remonstrated, but the door was shut upon him.

Нед Ленд пытался протестовать. Но в ответ захлопнулась дверь.

"Will master tell me what this means?" asked Conseil.

- Не угодно ли господину профессору объяснить, что все это означает? - спросил Консель.

I told my companions what had passed. They were as much astonished as I, and equally at a loss how to account for it. Meanwhile, I was absorbed in my own reflections, and could think of nothing but the strange fear depicted in the Captain's countenance. I was utterly at a loss to account for it, when my cogitations were disturbed by these words from Ned Land:

Я рассказал о всем случившемся. Они были так же удивлены, как и я, и терялись в догадках. Разгневанное лицо капитана не выходило у меня из головы. Мысли мои путались, и я строил самые нелепые предположения. Из раздумья меня вывел возглас Неда Ленда:

"Hallo! breakfast is ready."

- Ба! Завтрак на столе!

And indeed the table was laid. Evidently Captain Nemo had given this order at the same time that he had hastened the speed of the Nautilus.

В самом деле, стол был уставлен яствами. Распоряжение было, видимо, сделано в тот момент, когда капитан отдавал приказ развить большую скорость.

"Will master permit me to make a recommendation?" asked Conseil.

- Не пожелает ли господин профессор выслушать небольшой совет? - спросил Консель.

"Yes, my boy."

- Пожалуйста, мой друг, - отвечал я.

"Well, it is that master breakfasts. It is prudent, for we do not know what may happen."

- Господину профессору нужно позавтракать из благоразумия. Ведь неизвестно, что может случиться.

"You are right, Conseil."

- Ты прав, Консель.

"Unfortunately," said Ned Land, "they have only given us the ship's fare."

- Увы, - сказал Нед Ленд, - нам подали рыбные блюда!

"Friend Ned," asked Conseil, "what would you have said if the breakfast had been entirely forgotten?"

- Друг Нед, - возразил Консель, - а что бы вы сказали, если б вовсе не было завтрака!

This argument cut short the harpooner's recriminations.

Этот довод пресек жалобы гарпунера.

We sat down to table. The meal was eaten in silence.

Сели за стол. Завтракали молча. Я ел мало, Консель "насиловал себя" из того же благоразумия, один Нед Ленд не терял времени попусту! Позавтракав, прикорнули по уголкам.

Just then the luminous globe that lighted the cell went out, and left us in total darkness. Ned Land was soon asleep, and what astonished me was that Conseil went off into a heavy slumber. I was thinking what could have caused his irresistible drowsiness, when I felt my brain becoming stupefied. In spite of my efforts to keep my eyes open, they would close. A painful suspicion seized me. Evidently soporific substances had been mixed with the food we had just taken. Imprisonment was not enough to conceal Captain Nemo's projects from us, sleep was more necessary. I then heard the panels shut. The undulations of the sea, which caused a slight rolling motion, ceased. Had the Nautilus quitted the surface of the ocean? Had it gone back to the motionless bed of water? I tried to resist sleep. It was impossible. My breathing grew weak. I felt a mortal cold freeze my stiffened and half-paralysed limbs. My eye lids, like leaden caps, fell over my eyes. I could not raise them; a morbid sleep, full of hallucinations, bereft me of my being. Then the visions disappeared, and left me in complete insensibility.

Но тут матовое полушарие у потолка погасло, и мы остались в полной темноте. Нед Ленд сразу же уснул. Но меня удивило: дремал и Консель! Что могло вызвать у него столь внезапную сонливость? Однако и меня самого неодолимо клонило ко сну. Я боролся со сном. Но веки тяжелели и непроизвольно смыкались. У меня начинались галлюцинации. Очевидно, в кушанья было подмешано снотворное! Неужто капитану Немо мало было посадить нас под замок, ему понадобилось еще усыпить нас? Я из последних сил пытался побороть сонливость. Но нет! Дыхание становилось все затрудненнее. Смертельный холод сковывал, как бы парализовал, мои конечности. Веки, словно налитые свинцом, сомкнулись. Я не мог открыть глаз. Тяжелый сон овладевал мною. Меня мучили кошмары. Вдруг видения прекратились. Я потерял сознание.

CHAPTER XXIII THE CORAL KINGDOM

24. КОРАЛЛОВОЕ ЦАРСТВО

The next day I woke with my head singularly clear. To my great surprise, I was in my own room. My companions, no doubt, had been reinstated in their cabin, without having perceived it any more than I. Of what had passed during the night they were as ignorant as I was, and to penetrate this mystery I only reckoned upon the chances of the future.

Я проснулся утром со свежей головой. К моему немалому удивлению, я лежал в постели, в своей каюте. Несомненно, и мои спутники тоже были перенесены в их каюту. Стало быть, они не больше моего могли знать, что произошло минувшей ночью. Оставалось лишь уповать, что какая-нибудь случайность раскроет в будущем эту таинственную историю.

I then thought of quitting my room. Was I free again or a prisoner? Quite free. I opened the door, went to the half-deck, went up the central stairs. The panels, shut the evening before, were open. I went on to the platform.

Мне захотелось подышать свежим воздухом. Но могу ли я выйти, не заперта ли каюта на ключ? Я толкнул дверь. Дверь отворилась, и я узким коридором прошел к трапу. Люк, запертый накануне, был открыт. Я вышел на палубу.

Ned Land and Conseil waited there for me. I questioned them; they knew nothing. Lost in a heavy sleep in which they had been totally unconscious, they had been astonished at finding themselves in their cabin.

Нед Ленд с Конселем уже ожидали меня там. Я спросил, как они провели ночь. Но они ничего не помнили. Заснув вчера тяжелым сном, оба друга очнулись только нынче утром и, к своему удивлению, в своей каюте!

As for the Nautilus, it seemed quiet and mysterious as ever. It floated on the surface of the waves at a moderate pace. Nothing seemed changed on board.

"Наутилус" нем и таинственен по-прежнему. Мы шли в открытом море с умеренной скоростью. На борту не чувствовалось никакой перемены.

The second lieutenant then came on to the platform, and gave the usual order below.

И напрасно Нед Ленд впивался глазами в горизонт. Океан был пустынен. Канадец не заметил на горизонте ни паруса, ни полоски земли. Дул крепкий западный ветер. "Наутилус" переваливался с волны на волну. Запасшись кислородом, "Наутилус" опять нырнул под воду метров на пятнадцать. В случае необходимости судно легко могло всплыть на поверхность. Кстати сказать, в тот день, девятнадцатого января, маневр этот, против обыкновения, повторялся неоднократно. И всякий раз помощник капитана выходил на палубу и произносил традиционную фразу.

As for Captain Nemo, he did not appear. Of the people on board, I only saw the impassive steward, who served me with his usual dumb regularity.

Капитан Немо не показывался. Из команды я видел в тот день одного лишь невозмутимого стюарда, который, как всегда, молча и внимательно прислуживал за столом.

About two o'clock, I was in the drawing-room, busied in arranging my notes, when the Captain opened the door and appeared. I bowed. He made a slight inclination in return, without speaking. I resumed my work, hoping that he would perhaps give me some explanation of the events of the preceding night. He made none. I looked at him. He seemed fatigued; his heavy eyes had not been refreshed by sleep; his face looked very sorrowful. He walked to and fro, sat down and got up again, took a chance book, put it down, consulted his instruments without taking his habitual notes, and seemed restless and uneasy. At last, he came up to me, and said:

Около двух часов пополудни в салон, где я приводил в порядок свои записи, вошел капитан Немо. Я поклонился ему. Он молча кивнул мне головой. Я снова взялся за работу, надеясь втайне, что капитан заговорит о событиях прошедшей ночи. Но он молчал. Я взглянул на капитана. У него был утомленный вид. Покрасневшие глаза выдавали, что он провел бессонную ночь. Глубокая грусть, неподдельное горе наложили свой отпечаток на это волевое лицо. Он ходил взад и вперед по комнате, садился на диван, опять вставал, брал в руки первую попавшуюся книгу, тут же бросал ее, подходил к приборам, но не делал записей, как обычно. Казалось, он не находил себе места. Наконец, он обратился ко мне.

"Are you a doctor, M. Aronnax?"

- Вы врач, господин Аронакс? - спросил он.

I so little expected such a question that I stared some time at him without answering.

Я был захвачен врасплох вопросом капитана и в недоумении, молча смотрел на него.

"Are you a doctor?" he repeated. "Several of your colleagues have studied medicine."

- Вы врач? - повторил он. - Многие ваши коллеги получили медицинское образование: Грасиоле, Мокен-Тандон и другие.

"Well," said I, "I am a doctor and resident surgeon to the hospital. I practised several years before entering the museum."

- Да, - отвечал я. - Мне приходилось работать врачом. Прежде чем стать музейным работником, я был ординатором клиники и много лет занимался медицинской практикой.

"Very well, sir."

- Отлично, сударь!

My answer had evidently satisfied the Captain. But, not knowing what he would say next, I waited for other questions, reserving my answers according to circumstances.

Ответ мой, по-видимому, вполне удовлетворил капитана. Но, не зная, к чему он клонит речь, я ожидал дальнейших вопросов, рассудив, что отвечать буду в зависимости от обстоятельств.

"M. Aronnax, will you consent to prescribe for one of my men?" he asked.

- Господин Аронакс, - сказал капитан, - один из моих матросов нуждается в помощи врача. Не могли бы вы осмотреть его?

"Is he ill?"

- На борту есть больной?

"Yes."

- Да.

"I am ready to follow you."

- Я готов служить вам.

"Come, then."

- Идемте.

I own my heart beat, I do not know why. I saw certain connection between the illness of one of the crew and the events of the day before; and this mystery interested me at least as much as the sick man.

Признаюсь, сердце у меня учащенно билось. Безотчетно болезнь матроса я ставил в связь с событиями минувшей ночи. И вся эта таинственная история занимала меня не менее самого больного.

Captain Nemo conducted me to the poop of the Nautilus, and took me into a cabin situated near the sailors' quarters.

Капитан Немо провел меня на корму "Наутилуса" и отворил дверь в кабину рядом с матросским кубриком.

There, on a bed, lay a man about forty years of age, with a resolute expression of countenance, a true type of an Anglo-Saxon.

Там лежал на койке мужчина лет сорока с энергичным лицом, чисто англосакского типа.

I leant over him. He was not only ill, he was wounded. His head, swathed in bandages covered with blood, lay on a pillow. I undid the bandages, and the wounded man looked at me with his large eyes and gave no sign of pain as I did it. It was a horrible wound. The skull, shattered by some deadly weapon, left the brain exposed, which was much injured. Clots of blood had formed in the bruised and broken mass, in colour like the dregs of wine.

Я подошел к постели. Это был не просто больной - это был раненый. Его голова, повязанная окровавленными бинтами, лежала на подушках. Я снял повязку. Раненый глядел на меня широко раскрытыми глазами. И, пока я его разбинтовывал, не издал ни единого стона.

There was both contusion and suffusion of the brain. His breathing was slow, and some spasmodic movements of the muscles agitated his face. I felt his pulse. It was intermittent. The extremities of the body were growing cold already, and I saw death must inevitably ensue. After dressing the unfortunate man's wounds, I readjusted the bandages on his head, and turned to Captain Nemo.

Рана была ужасна. В черепной коробке, пробитой каким-то тупым орудием, образовалось зияющее отверстие, в которое часть мозга выходила наружу. Сгустки запекшейся крови, в результате многочисленных кровоизлияний, превращали размозженную мозговую ткань в красноватую кашицу. Тут наблюдались одновременно явления контузии и сотрясения мозга. Дыхание больного было затрудненным. Лицо временами искажалось судорогой. То был характерный случай воспаления мозга с явлениями паралича двигательных центров. Я пощупал пульс. Сердце работало с перебоями. Пульс порою пропадал. Конечности уже начинали холодеть: человек умирал, и ничем нельзя было предотвратить роковой конец. Я наложил на рану свежую повязку, оправил изголовье. Обернувшись, я спросил капитана Немо:

"What caused this wound?" I asked.

- Каким орудием нанесена рана?

"What does it signify?" he replied, evasively. "A shock has broken one of the levers of the engine, which struck myself. But your opinion as to his state?"

- Не все ли равно? - уклончиво отвечал капитан Немо. - От сильного сотрясения сломался рычаг машины, удар пришелся по голове этого человека. Ну, как вы находите больного?

I hesitated before giving it.

Я колебался ответить.

"You may speak," said the Captain. "This man does not understand French."

- Вы можете говорить, - сказал капитан. - Этот человек не знает французского языка.

I gave a last look at the wounded man.

Я еще раз посмотрел на раненого и сказал:

"He will be dead in two hours."

- Этот человек умрет часа через два.

"Can nothing save him?"

- И ничто не может спасти его?

"Nothing."

- Ничто.

Captain Nemo's hand contracted, and some tears glistened in his eyes, which I thought incapable of shedding any.

Рука капитана Немо сжалась в кулак. Слезы выступили на глазах. Я не думал, что он способен плакать.

For some moments I still watched the dying man, whose life ebbed slowly. His pallor increased under the electric light that was shed over his death-bed. I looked at his intelligent forehead, furrowed with premature wrinkles, produced probably by misfortune and sorrow. I tried to learn the secret of his life from the last words that escaped his lips.

Несколько минут я не отходил от раненого. Электричество, заливавшее своим холодным светом смертный одр, еще усиливало бледность лица умирающего. Я вглядывался в это выразительное лицо, изборожденное преждевременными морщинами - следами невзгод и, возможно, лишений. Я ждал, что тайна его жизни раскроется в последних словах, которые сорвутся с его холодеющих уст!

"You can go now, M. Aronnax," said the Captain.

- Вы свободны, господин Аронакс, - сказал капитан Немо.

I left him in the dying man's cabin, and returned to my room much affected by this scene. During the whole day, I was haunted by uncomfortable suspicions, and at night I slept badly, and between my broken dreams I fancied I heard distant sighs like the notes of a funeral psalm. Were they the prayers of the dead, murmured in that language that I could not understand?

Я оставил капитана одного у постели умирающего и вернулся к себе, чрезвычайно взволнованный этой сценой. Мрачные предчувствия тревожили меня весь день. Ночью я спал дурно. Просыпался часто. Мне все слышались чьи-то тяжкие вздохи, похоронное пение. Не читались ли молитвы по усопшему на чуждом мне языке?

The next morning I went on to the bridge. Captain Nemo was there before me. As soon as he perceived me he came to me.

На рассвете я вышел на палубу. Капитан Немо был уже там. Увидев меня, он подошел ко мне.

"Professor, will it be convenient to you to make a submarine excursion to-day?"

- Г осподин профессор, - сказал он, - не угодно ли вам принять сегодня участие в подводной прогулке?

"With my companions?" I asked.

- Вместе с товарищами?

"If they like."

- Если они пожелают.

"We obey your orders, Captain."

- Мы к вашим услугам, капитан.

"Will you be so good then as to put on your cork jackets?"

- В таком случае, будьте любезны надеть скафандр.

It was not a question of dead or dying. I rejoined Ned Land and Conseil, and told them of Captain Nemo's proposition. Conseil hastened to accept it, and this time the Canadian seemed quite willing to follow our example.

Об умирающем или умершем ни слова! Отыскав Неда Ленда и Конселя, я передал им приглашение капитана Немо. Консель обрадовался предстоящей прогулке, и канадец на этот раз охотно согласился принять в ней участие.

It was eight o'clock in the morning. At half-past eight we were equipped for this new excursion, and provided with two contrivances for light and breathing. The double door was open; and, accompanied by Captain Nemo, who was followed by a dozen of the crew, we set foot, at a depth of about thirty feet, on the solid bottom on which the Nautilus rested.

Было восемь часов утра. В половине девятого, облачившись в скафандры, запасшись резервуарами Рукейроля и электрическими фонарями, мы тронулись в путь. Двойная дверь распахнулась, и мы, с капитаном Немо во главе, под эскортом двенадцати матросов, ступили на глубине десяти метров под водою на каменистое дно, на котором отдыхал "Наутилус".

A slight declivity ended in an uneven bottom, at fifteen fathoms depth. This bottom differed entirely from the one I had visited on my first excursion under the waters of the Pacific Ocean. Here, there was no fine sand, no submarine prairies, no sea-forest. I immediately recognised that marvellous region in which, on that day, the Captain did the honours to us. It was the coral kingdom.

Легкий вначале уклон дна завершился впадиной с глубинами до пятнадцати саженей. Грунт дна под поверхностью Индийского океана резко отличался от грунта под тихоокеанскими водами, где мне довелось побывать во время своей первой подводной прогулки. Тут не было ни мягкого песка, ни подводных прерий, ни зарослей водорослей. Я сразу же узнал волшебную область. Это было коралловое царство! Среди кишечнополостных, класса коралловых полипов, подкласса восьмилучевмх кораллов, особенно примечательны кораллы из отряда горгониевых -роговых кораллов, как то: горгонии, белый коралл и благородный коралл. Коралловые полипы -занятные существа, их относили поочередно к минералам, к растительному и к животному миру. Кораллы - лекарственное средство древних, драгоценное украшение в наши дни, - только лишь в 1694 году были окончательно причислены к животному миру марсельским ученым Пейсоннелем. Кораллы - это скопление отдельных мелких животных, соединенных в полипняк ломким, каменистым скелетом. Начало колонии кладет отдельная особь, прикрепившись к какому-нибудь предмету. Колония получается в результате размножения почкованием одного полипа. Каждая новая особь, входя в состав колонии, начинает жить общей жизнью. Естественная коммуна. Мне были известны последние труды ученых, посвященные этим причудливым животным, которые разрастаются древовидными каменистыми колониями, что подтверждено тщательными исследованиями натуралистов. И для меня не было ничего более интересного, как посетить один из таких окаменелых коралловых лесов, которые природа взрастила в глубинах океана. Приборы Румкорфа были зажжены, и мы пошли вдоль кораллового рифа, находившегося в начальной стадии развития и обещавшего в будущем возвести барьерный риф в этой части Индийского океана. Вдоль дороги росли диковинные кустарники, образовавшиеся из плетевидно-переплетающихся между собою ветвей, усыпанных белыми шестилучевыми звездчатками. Только в отличие от земных растений коралловые деревца росли сверху вниз, прикрепившись к подножию скал.

The light produced a thousand charming varieties, playing in the midst of the branches that were so vividly coloured. I seemed to see the membraneous and cylindrical tubes tremble beneath the undulation of the waters. I was tempted to gather their fresh petals, ornamented with delicate tentacles, some just blown, the others budding, while a small fish, swimming swiftly, touched them slightly, like flights of birds. But if my hand approached these living flowers, these animated, sensitive plants, the whole colony took alarm. The white petals re-entered their red cases, the flowers faded as I looked, and the bush changed into a block of stony knobs.

Свет наших фонарей, играя на ярко-красных ветвях коралловых деревьев, порождал изумительные световые эффекты. Мне казалось порою, что все эти уплощенные и цилиндрические трубочки колышутся от движения воды. И мной овладевало искушение сорвать их свежие венчики с нежными щупальцами, только что распустившиеся или едва начинавшие распускаться. Мимо нас, касаясь их своими плавниками, точно птицы крыльями, проносились легкие рыбы. Но стоило моей руке потянуться к этим удивительным цветам, к этим чувствительным животным, как вся колония приходила в движение. Белые венчики втягивались в свои красные футляры, цветы увядали на глазах, а кустарник превращался в груду пористых окаменелостей.

Chance had thrown me just by the most precious specimens of the zoophyte. This coral was more valuable than that found in the Mediterranean, on the coasts of France, Italy and Barbary. Its tints justified the poetical names of "Flower of Blood," and "Froth of Blood," that trade has given to its most beautiful productions. Coral is sold for L20 per ounce; and in this place the watery beds would make the fortunes of a company of coral-divers. This precious matter, often confused with other polypi, formed then the inextricable plots called "macciota," and on which I noticed several beautiful specimens of pink coral.

Мне представился случай увидеть редчайшие образцы животных-цветов. Благородный коралл здешних мест мог соперничать с кораллами, которые добываются в Средиземном море у французских, итальянских и африканских берегов. Поэтические названия "красный цветок", "красная пена", которые ювелиры дали самым лучшим экземплярам, вполне оправданы яркой окраской благородного коралла. Стоимость такого коралла доходит до пятисот франков за килограмм, а здешние воды таили в себе сокровищницу, способную обогатить целую толпу искателей кораллов. Это драгоценное вещество, часто сросшееся с другими полипами, образует прочное и неразрывное целое, так называемые массивные колонии "maccoiota", и тут мне посчастливилось увидеть прелестный образец розового коралла.

But soon the bushes contract, and the arborisations increase. Real petrified thickets, long joints of fantastic architecture, were disclosed before us. Captain Nemo placed himself under a dark gallery, where by a slight declivity we reached a depth of a hundred yards. The light from our lamps produced sometimes magical effects, following the rough outlines of the natural arches and pendants disposed like lustres, that were tipped with points of fire.

Вскоре кустарники стали гуще, коралловые чащи выше. И, наконец, перед нами возникли настоящие окаменелые леса и длинные галереи самой фантастической архитектуры. Капитан Немо вступил под их мрачные своды. Дорога все время вела под уклон, и постепенно мы спустились на глубину ста метров. И когда свет наших фонарей касался порою ярко-красной шероховатой поверхности этих коралловых аркад и навесы свода, напоминавшие люстры, загорались красными огоньками, создавалось волшебное впечатление. Среди кустиков кораллов мне встречались другие не менее любопытные кораллы: мелиты, ириды с членистыми разветвлениями, пучки кораллин, зеленые, красные, настоящие водоросли с перисто-разветвленным, сильно инкрустированным известью слоевищем. После долгих споров натуралисты окончательно приобщили их к растительному миру. Как сказал один мыслитель: "Быть может, это и есть та грань, где жизнь смутно пробуждается от своего окаменелого сна, но не имеет еще сил выйти из оцепенения".

At last, after walking two hours, we had attained a depth of about three hundred yards, that is to say, the extreme limit on which coral begins to form. But there was no isolated bush, nor modest brushwood, at the bottom of lofty trees. It was an immense forest of large mineral vegetations, enormous petrified trees, united by garlands of elegant sea-bindweed, all adorned with clouds and reflections. We passed freely under their high branches, lost in the shade of the waves.

Наконец, часа через два мы достигли глубины трехсот метров под уровнем моря, короче говоря, того предела, где завершается процесс последовательного развития кораллового рифа и коралловые известняки при их ветвистом строении приобретают формы древовидных окаменелостей. То не были одинокие кустики, скромные, напоминавшие рощицу колонии полипняков. То были дремучие леса, величественные известковые заросли, гигантские окаменелые деревья, переплетенные между собой гирляндами изящных плюмарий, этих морских лиан всех цветов и оттенков. Мы свободно проходили под их ветвистыми сводами, терявшимися во мраке вод; а у наших ног тубипориды, астреи, меандрины, фунгии и кариофиллеи расстилались цветным ковром, осыпанным сверкающей пылью. Какое непередаваемое зрелище! Зачем не могли мы поделиться впечатлениями! Зачем были мы в этих непроницаемых масках из металла и стекла! Зачем наш голос не мог вырваться из их плена! Зачем не можем мы жить в этой водной стихии, как рыбы или, еще лучше, как амфибии, которые живут двойной жизнью, привольно чувствуя себя и на суше и в воде!

Captain Nemo had stopped. I and my companions halted, and, turning round, I saw his men were forming a semi-circle round their chief. Watching attentively, I observed that four of them carried on their shoulders an object of an oblong shape.

Меж тем капитан Немо остановился. Остановились и мы. Обернувшись, я увидел, что матросы выстроились полукругом позади своего начальника. Вглядевшись, я рассмотрел какой-то продолговатый предмет, который несли на плечах четыре матроса.

We occupied, in this place, the centre of a vast glade surrounded by the lofty foliage of the submarine forest. Our lamps threw over this place a sort of clear twilight that singularly elongated the shadows on the ground. At the end of the glade the darkness increased, and was only relieved by little sparks reflected by the points of coral.

Мы стояли посреди обширной лужайки, окруженной как бы высеченным в камне подводным лесом. В неверном свете наших фонарей на землю ложились гигантские тени. Вокруг царила глубокая тьма. И лишь порою, попадая в полосу света, вспыхивали красные искорки на гранях кораллов.

Ned Land and Conseil were near me. We watched, and I thought I was going to witness a strange scene. On observing the ground, I saw that it was raised in certain places by slight excrescences encrusted with limy deposits, and disposed with a regularity that betrayed the hand of man.

Нед Ленд и Консель стояли рядом со мной. Мы ждали, что будет дальше. И вдруг у меня мелькнула мысль, что нам предстоит присутствовать при необычной сцене. Оглядевшись, я заметил, что то тут, то там виднеются невысокие холмики, покрытые известковым слоем и расположенные в известном порядке, изобличающем работу рук человеческих.

In the midst of the glade, on a pedestal of rocks roughly piled up, stood a cross of coral that extended its long arms that one might have thought were made of petrified blood. Upon a sign from Captain Nemo one of the men advanced; and at some feet from the cross he began to dig a hole with a pickaxe that he took from his belt. I understood all! This glade was a cemetery, this hole a tomb, this oblong object the body of the man who had died in the night! The Captain and his men had come to bury their companion in this general resting-place, at the bottom of this inaccessible ocean!

Посредине лужайки, на возвышении, воздвигнутом из обломков скал, стоял коралловый крест, раскинувший свои длинные, как бы окровавленные руки, обратившиеся в камень. По знаку капитана Немо один из матросов вышел вперед и, вынув кирку из-за пояса, стал вырубать яму в нескольких футах от креста. Я понял все! Тут было кладбище, яма -могила, а продолговатый предмет - тело человека, умершего ночью! Капитан Немо и его матросы хоронили своего товарища на этом братском кладбище в глубинах океана! Никогда я не был так взволнован! Никогда я не испытывал такого смятения чувств! Я не хотел верить своим глазам!

The grave was being dug slowly; the fish fled on all sides while their retreat was being thus disturbed; I heard the strokes of the pickaxe, which sparkled when it hit upon some flint lost at the bottom of the waters. The hole was soon large and deep enough to receive the body. Then the bearers approached; the body, enveloped in a tissue of white linen, was lowered into the damp grave. Captain Nemo, with his arms crossed on his breast, and all the friends of him who had loved them, knelt in prayer.

Могилу рыли медленно. Вспугнутые рыбы метнулись в стороны. Я слышал глухой стук железа об известковый грунт и видел, как разлетались искры при ударе кирки о кремень, лежавший в глубинных водах. Яма становилась все длиннее и шире и вскоре стала достаточно глубока, чтобы вместить человека. Тогда подошли носильщики. Тело, обернутое в белую виссоновую ткань, опустили в могилу, полную воды. Капитан Немо и его товарищи, сложив руки на груди, преклонили колена... А мы, все трое, склонили головы.

The grave was then filled in with the rubbish taken from the ground, which formed a slight mound. When this was done, Captain Nemo and his men rose; then, approaching the grave, they knelt again, and all extended their hands in sign of a last adieu. Then the funeral procession returned to the Nautilus, passing under the arches of the forest, in the midst of thickets, along the coral bushes, and still on the ascent. At last the light of the ship appeared, and its luminous track guided us to the Nautilus. At one o'clock we had returned.

Могилу засыпали обломками выкопанного грунта, и над ней образовалась невысокая насыпь. Когда все было кончено, капитан и его товарищи, опустившись на одно колено, подняли руки в знак последнего прощания... Затем похоронная процессия тронулась в обратный путь. Мы снова прошли под аркадами подводного леса, мимо коралловых рощиц и кустарников; путь неуклонно вел в гору. Вдали мелькнул огонек. Мы шли на этот путеводный огонь и через час взошли на борт "Наутилуса". Переменив одежду, я Поднялся на палубу и сел около прожектора. Я весь был во власти мрачных мыслей.

As soon as I had changed my clothes I went up on to the platform, and, a prey to conflicting emotions, I sat down near the binnacle. Captain Nemo joined me. I rose and said to him:

Вскоре ко мне подошел капитан Немо. Я встал.

"So, as I said he would, this man died in the night?"

- Как я и предвидел, - сказал я, - этот человек умер ночью?

"Yes, M. Aronnax."

- Да, господин Аронакс, - ответил капитан Немо.

"And he rests now, near his companions, in the coral cemetery?"

- И он покоится теперь на коралловом кладбище, рядом со своими товарищами?

"Yes, forgotten by all else, but not by us. We dug the grave, and the polypi undertake to seal our dead for eternity." And, burying his face quickly in his hands, he tried in vain to suppress a sob. Then he added: "Our peaceful cemetery is there, some hundred feet below the surface of the waves."

- Да, забытый всеми, но не нами! Мы вырыли могилу, а полипы замуруют наших мертвых в нерушимую гробницу! И капитан Немо, закрыв лицо руками, напрасно старался подавить рыдания. Овладев собою, он сказал: - Там, на глубине нескольких сот футов под водою, наше тихое кладбище!

"Your dead sleep quietly, at least, Captain, out of the reach of sharks."

- Ваши мертвые спят там спокойно, капитан. Они недосягаемы для акул!

"Yes, sir, of sharks and men," gravely replied the Captain.

- Да, сударь, - сказал капитан Немо, - и для акул и для людей!

PART TWO

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

CHAPTER I THE INDIAN OCEAN

1. ИНДИЙСКИЙ ОКЕАН

We now come to the second part of our journey under the sea. The first ended with the moving scene in the coral cemetery which left such a deep impression on my mind. Thus, in the midst of this great sea, Captain Nemo's life was passing, even to his grave, which he had prepared in one of its deepest abysses. There, not one of the ocean's monsters could trouble the last sleep of the crew of the Nautilus, of those friends riveted to each other in death as in life. "Nor any man, either," had added the Captain. Still the same fierce, implacable defiance towards human society!

Здесь начинается вторая половина нашего подводного путешествия, начало которого завершилось волнующей сценой на коралловом кладбище, оставившей по себе глубокое впечатление. Итак, не только жизнь капитана Немо протекала в лоне необозримого океана, но он и могилу себе приготовил в его недосягаемых глубинах! Там никакое морское чудовище не потревожит последнего сна владельцев "Наутилуса" - друзей, соединенных в смерти, как и в жизни! Недосягаемых и "для людей", как сказал капитан. Вечный вызов человеческому обществу, неукротимый в своей жестокости!

I could no longer content myself with the theory which satisfied Conseil. That worthy fellow

persisted in seeing in the Commander of the Nautilus one of those unknown servants who return mankind contempt for indifference. For him, he was a misunderstood genius who, tired of earth's deceptions, had taken refuge in this inaccessible medium, where he might follow his instincts freely. To my mind, this explains but one side of Captain Nemo's character. Indeed, the mystery of that last night during which we had been chained in prison, the sleep, and the precaution so violently taken by the Captain of snatching from my eyes the glass I had raised to sweep the horizon, the mortal wound of the man, due to an unaccountable shock of the Nautilus, all put me on a new track. No; Captain Nemo was not satisfied with shunning man. His formidable apparatus not only suited his instinct of freedom, but perhaps also the design of some terrible retaliation.

Предположения, которые строил Консель, не удовлетворяли меня. Он видел в командире "Наутилуса" одного из тех непризнанных ученых, которые платят человечеству презрением за равнодушие к их особе. Он видел в нем непонятого гения, который, свергнув бремя земных обольщений, укрылся в свободной стихии, столь родственной его вольнолюбивой душе. Но, по-моему, подобное объяснение вскрывало лишь одну сторону натуры капитана Немо. В чем крылась тайна прошлой ночи?

Зачем заточили нас в темнице? Зачем усыпили снотворными средствами? Зачем так резко вырвал капитан из моих рук зрительную трубку, прежде чем я успел окинуть взглядом горизонт? А смертельное ранение одного из матросов при обстоятельствах самых таинственных? Все это наводило на размышления. Нет! Капитан Немо не просто бежал от людей! Его грозное судно служило, может быть, не только приютом вольнолюбив, но и орудием страшной мести.

At this moment nothing is clear to me; I catch but a glimpse of light amidst all the darkness, and I must confine myself to writing as events shall dictate.

Все это лишь гадания, слабый проблеск света в глубоком мраке; и я вынужден вести свои записки, так сказать, под диктовку событий. Впрочем, ничто нас не связывало с капитаном Немо. Он знал, что побег с "Наутилуса" немыслим. Ему не нужны были наши клятвенные заверения. Никакие обязательства нас не стесняли. Мы были невольниками, были пленниками, которых из учтивости именуют гостями. Однако Нед Ленд не теряет надежды вырваться на свободу. Он не преминет воспользоваться для этого первым удобным случаем. Конечно, и я последую его примеру. И все же, не без сожаления, унесу я с собой тайны "Наутилуса", так великодушно доверенные нам капитаном Немо! Что ж, наконец, должен внушать этот человек - ненависть или восхищение? Что он, жертва или палач? И я желал бы, искренне говоря, - прежде чем расстаться с ним навсегда, -завершить кругосветное подводное путешествие, начатое столь блистательно! Я желал бы исчерпать весь кладезь чудес, таящихся в водах земного шара. Я желал бы проникнуть в самое сокровенное, скрытое от глаз человека, рискуя даже поплатиться жизнью за ненасытную потребность познать непознанное! Что же открылось Мне по сию пору? Ничего или почти ничего, потому что мы прошли всего лишь шесть тысяч лье под водами Тихого океана! А мне было известно, что "Наутилус" приближается к берегам обитаемых земель, и было бы жестоко пожертвовать спутниками в угоду моей страсти к неизведанному. Да и представится ли еще когда-нибудь такой случай? Придется, видимо, следовать за ними, возможно даже указывать им путь. Человек, лишенный свободы, искал случая вырваться из плена, но любознательный ученый страшился такой возможности.

That day, the 24th of January, 1868, at noon, the second officer came to take the altitude of the sun. I mounted the platform, lit a cigar, and watched the operation. It seemed to me that the man did not understand French; for several times I made remarks in a loud voice, which must have drawn from him some involuntary sign of attention, if he had understood them; but he remained undisturbed and dumb.

В полдень, 21 января 1868 года, помощник капитана, по обыкновению, вышел на палубу определить угол склонения солнца. Я тоже поднялся наверх и, закурив сигару, стал следить за его действиями. Очевидно, этот человек ни слова не понимал по-французски. Я нарочно сделал вслух несколько замечаний, на которые он невольно реагировал бы, если бы понимал смысл моих слов. Но он был нем и невозмутим.

As he was taking observations with the sextant, one of the sailors of the Nautilus (the strong man who had accompanied us on our first submarine excursion to the Island of Crespo) came to clean the glasses of the lantern. I examined the fittings of the apparatus, the strength of which was increased a hundredfold by lenticular rings, placed similar to those in a lighthouse, and which projected their brilliance in a horizontal plane. The electric lamp was combined in such a way as to give its most powerful light. Indeed, it was produced in vacuo, which insured both its steadiness and its intensity. This vacuum economised the graphite points between which the luminous arc was developed-an important point of economy for Captain Nemo, who could not easily have replaced them; and under these conditions their waste was imperceptible. When the Nautilus was ready to continue its submarine journey, I went down to the saloon. The panel was closed, and the course marked direct west.

В то время как помощник капитана, приставив секстан к глазам, производил свои наблюдения, на палубу вышел матрос, - тот самый богатырь, который сопровождал нас в нашей подводной экскурсии на остров Креспо, - и начал протирать стекла прожектора. Я заинтересовался устройством прибора, в котором, как в маяках, сила света увеличивалась благодаря особому расположению чечевицеобразных стекол, концентрирующих световые лучи. Накал электрической лампы был доведен до максимума. Вольтова дуга помещалась в безвоздушном пространстве, что обусловливало постоянство и равномерность света. Подобное устройство сберегало графитовые острия, между которыми возникала светящаяся дуга, - экономия весьма существенная для капитана Немо, которому нелегко было возобновлять запасы графита. "Наутилус" готовился к подводному плаванию, и я поспешил спуститься в салон. Люк закрылся, и корабль направил свой бег на запад.

We were furrowing the waters of the Indian Ocean, a vast liquid plain, with a surface of 1,200,000,000 of acres, and whose waters are so clear and transparent that any one leaning over them would turn giddy. The Nautilus usually floated between fifty and a hundred fathoms deep. We went on so for some days. To anyone but myself, who had a great love for the sea, the hours would have seemed long and monotonous; but the daily walks on the platform, when I steeped myself in the reviving air of the ocean, the sight of the rich waters through the windows of the saloon, the books in the library, the compiling of my memoirs, took up all my time, and left me not a moment of ennui or weariness.

Мы плыли по водам Индийского океана, по необозримой водной равнине, раскинувшейся на пятьсот пятьдесят миллионов гектаров, по океанским водам такой прозрачности, что голова кружится, если глядеть на них сверху вниз. Большею частью "Наутилус" шел на глубине от ста до двухсот метров под уровнем моря. Так плыли мы несколько дней. Всякий другой на моем месте, пожалуй, счел бы путешествие утомительным и однообразным. Но для меня, влюбленного в море, не оставалось времени ни для усталости, ни для скуки. Каждодневные прогулки по палубе, овеваемой живительным дыханием океана, созерцание сокровищ морских глубин сквозь хрустальные стекла в салоне, чтение книг из библиотеки капитана Немо, приведение в систему путевых записей - все это наполняло мои дни. Состояние нашего здоровья было вполне удовлетворительное. Пищевой рацион на борту шел нам впрок. И я охотно обошелся бы без всяких "прибавок", которые Нед Ленд из духа противоречия ухитрялся вносить в наше меню. Притом температура в этой водной среде была настолько ровная, что нечего было бояться даже насморка. Впрочем, на борту "Наутилуса" имелся достаточный запас мадрепоровых кораллов -дендрофиллий, известных в Провансе под названием "морского укропа"; сочная мякоть этого полипа является превосходным средством против простуды.

For some days we saw a great number of aquatic birds, sea-mews or gulls. Some were cleverly killed and, prepared in a certain way, made very acceptable water-game. Amongst large-winged birds, carried a long distance from all lands and resting upon the waves from the fatigue of their flight, I saw some magnificent albatrosses, uttering discordant cries like the braying of an ass, and birds belonging to the family of the long-wings.

Вот уже несколько дней сряду нам встречается множество водяных птиц из отряда водоплавающих, семейства чайковых - морских чаек-поморников. Нам удалось подстрелить несколько птичек; и водяная дичь, приготовленная особым способом, оказалась вкусным блюдом. Среди крупных птиц, способных совершать дальние перелеты и отдыхать в пути на гребнях волн, я приметил великолепных альбатросов, хотя их неблагозвучный крик напоминает крик осла, -птиц из отряда трубконосых. Семейство веслоногих было представлено быстрокрылыми фрегатами, которые с проворством вылавливали рыб, плававших близ поверхности воды, и множеством фаэтонов, тропических птиц, среди которых выделялись алохвостые фаэтоны величиною с голубя; белое в розовых тенях оперение этих птиц еще более подчеркивало черную окраску крыльев. Сети "Наутилуса" принесли разного рода морских черепах, из которых в промысловом отношении самые ценные большие черепахи - каретты с выпуклым костяным панцирем, роговые пластинки которого идут для художественных изделий. Эти пресмыкающиеся легко ныряют и могут очень долго держаться под водою, закрыв мясистый клапан у наружного носового отверстия. Некоторые из пойманных каретт еще спали, спрятавшись в свой панцирь, служивший им защитой от морских животных. Мясо этих черепах невкусно, но яйца их составляют лакомое блюдо.

As to the fish, they always provoked our admiration when we surprised the secrets of their aquatic life through the open panels. I saw many kinds which I never before had a chance of observing.

Что касается рыб, мы постоянно приходили от них в восхищение, проникая сквозь хрустальные стекла окон в тайны их подводной жизни. Тут я обнаружил многие виды рыб, которые мне еще не случалось встречать в натуре.

I shall notice chiefly ostracions peculiar to the Red Sea, the Indian Ocean, and that part which washes the coast of tropical America. These fishes, like the tortoise, the armadillo, the sea-hedgehog, and the Crustacea, are protected by a breastplate which is neither chalky nor stony, but real bone. In some it takes the form of a solid triangle, in others of a solid quadrangle. Amongst the triangular I saw some an inch and a half in length, with wholesome flesh and a delicious flavour; they are brown at the tail, and yellow at the fins, and I recommend their introduction into fresh water, to which a certain number of sea-fish easily accustom themselves. I would also mention quadrangular ostracions, having on the back four large tubercles; some dotted over with white spots on the lower part of the body, and which may be tamed like birds; trigons provided with spikes formed by the lengthening of their bony shell, and which, from their strange gruntings, are called "seapigs"; also dromedaries with large humps in the shape of a cone, whose flesh is very tough and leathery.

Прежде всего назову кузовков, которые преимущественно водятся в водах Красного моря. Индийского океана и у берегов Центральной Америки. Эти рыбы, как и черепахи, броненосцы, морские ежи и ракообразные, защищены панцирем, но не известковым, не кремнеземовым, а совершенно костяным, состоящим из плотно прилегающих друг к другу шестигранных или четырехгранных пластинок. Мое внимание привлекли кузовки с трехгранным панцирем, коричневым хвостом и желтыми плавниками; некоторые особи достигали в длину полдециметра; мясо их питательно и превосходно на вкус, и я советовал бы акклиматизировать этот вид кузовков в пресных водах, в которых, кстати сказать, многие морские рыбы легко приживаются. Упомяну также кузовков с четырехгранным панцирем, у которых над глазами выступают четыре сильных шипа, так называемых четырехрогих; кузовков крапчатых с белыми точками на брюшке, которые, подобно птицам, легко становятся ручными; тригонов или хвостоколов, род скатов, с длинным, тонким хвостом с иглой на его спинной стороне, которых за их своеобразное хрюканье прозвали "морскими свиньями"; наконец, "дромадеров" с конусообразным горбом на спине, мясо которых жестко и мало съедобно.

I now borrow from the daily notes of Master Conseil. "Certain fish of the genus petrodon peculiar to those seas, with red backs and white chests, which are distinguished by three rows of longitudinal filaments; and some electrical, seven inches long, decked in the liveliest colours. Then, as specimens of other kinds, some ovoides, resembling an egg of a dark brown colour, marked with white bands, and without tails; diodons, real sea-porcupines, furnished with spikes, and capable of swelling in such a way as to look like cushions bristling with darts; hippocampi, common to every ocean; some pegasi with lengthened snouts, which their pectoral fins, being much elongated and formed in the shape of wings, allow, if not to fly, at least to shoot into the air; pigeon spatulae, with tails covered with many rings of shell; macrognathi with long jaws, an excellent fish, nine inches long, and bright with most agreeable colours; pale-coloured calliomores, with rugged heads; and plenty of chaetpdons, with long and tubular muzzles, which kill insects by shooting them, as from an air-gun, with a single drop of water. These we may call the flycatchers of the seas.

В ежедневных записях Конселя отмечены некоторые рыбы из рода иглобрюхов, характерные обитатели здешних морей; spengleriens с красной спинкой, белой грудкой, примечательные своими тремя продольными прожилками на спине, электрические рыбы длиною в семь дюймов самых ярких расцветок. Затем, как образцы других родов, яйцевидные, бесхвостые, темно-коричневого, почти черного цвета в белую полоску; диодоны, настоящие морские дикообразы, усаженные шипами и способные раздуваться точно шар, ощетинившийся колючками; морские коньки, водящиеся во всех океанах; летучий пегасик с вытянутым рыльцем и грудными плавниками в виде крыльев, позволявшими если не летать, то все же выскакивать в воздух; плоскоголовики с хвостом, сплошь унизанным чешуйчатыми кольцами; длинночелюстные макрогнаты, превосходные рыбы в двадцать пять сантиметров длиной, блистающие великолепною окраской самых приятных тонов; и тут же рядом, окрашенные в явственно свинцовый цвет, плоскоголовики с шершавой головкой; мириады прыгающих собачек, сплошь в черных полосках, с длинными грудными плавниками, скользившими с удивительной быстротой у поверхности вод; прелестные парусники-хирурги, вздымавшие свои плавники, точно паруса при попутном ветре; блистательные рыбки-дракончики, которых природа одела в охру и лазурь, в золото и серебро; гурами с волокнистыми плавниками; из семейства бычковых упомянут рявец, вечно испачканный в тине и при трении костей жаберной крышечки о другую издающий шум; тригла, род барвены, печень которой считается ядовитой; каменный окунь с подвижными веками глазниц; наконец, брызгуны, с длинным трубчатым рылом, настоящие океанские мухоловки, вооруженные ружьями, о которых не мечтали ни Шаспо, ни Ремингтон: из них убивают насекомых одной каплей воды!

"In the eighty-ninth genus of fishes, classed by Lacepede, belonging to the second lower class of bony, characterised by opercules and bronchial membranes, I remarked the scorpaena, the head of which is furnished with spikes, and which has but one dorsal fin; these creatures are covered, or not, with little shells, according to the sub-class to which they belong. The second sub-class gives us specimens of didactyles fourteen or fifteen inches in length, with yellow rays, and heads of a most fantastic appearance. As to the first sub-class, it gives several specimens of that singular looking fish appropriately called a 'seafrog,' with large head, sometimes pierced with holes, sometimes swollen with protuberances, bristling with spikes, and covered with tubercles; it has irregular and hideous horns; its body and tail are covered with callosities; its sting makes a dangerous wound; it is both repugnant and horrible to look at."

Из рыб, относящихся по классификации Ласапеда к восемьдесят девятому роду отряда костистых, отличительным признаком которых является наличие жаберной крышки и перепонки, я заметил скорпену с чудовищной формы головой и сильно развитой колючей частью спинного плавника; у некоторых представителей этой группы в зависимости от рода, к которому они принадлежат, область туловища и хвоста покрыта чешуями, у других же остается довольно широкое незащищенное пространство. Ко вторым относятся бугорчатка двуперая длиною в три-четыре дециметра, с желтыми полосами на туловище и головой самого фантастического вида. Что касается первого рода, он представлен многими образцами фантастической рыбы, справедливо названной "морской жабой", большеголовой рыбы с коротким мозолистым туловищем; от множества тупых шипов, усеявших тело, образовались вздутия и глубокие впадины; некоторые виды этих рыб снабжены иглами на задней части головы. Уколы их опасны. Вид этих рыб ужасен и внушает отвращение.

From the 21st to the 23rd of January the Nautilus went at the rate of two hundred and fifty leagues in twenty-four hours, being five hundred and forty miles, or twenty-two miles an hour. If we recognised so many different varieties of fish, it was because, attracted by the electric light, they tried to follow us; the greater part, however, were soon distanced by our speed, though some kept their place in the waters of the Nautilus for a time. The morning of the 24th, in 12° 5' S. lat., and 94° 33' long., we observed Keeling Island, a coral formation, planted with magnificent cocos, and which had been visited by Mr. Darwin and Captain Fitzroy. The Nautilus skirted the shores of this desert island for a little distance. Its nets brought up numerous specimens of polypi and curious shells of mollusca. Some precious productions of the species of delphinulae enriched the treasures of Captain Nemo, to which I added an astraea punctifera, a kind of parasite polypus often found fixed to a shell.

С 21 по 23 января "Наутилус" шел со скоростью двести пятьдесят лье в сутки; иначе говоря, он делал пятьсот сорок миль в двадцать четыре часа, или двадцать две мили в час. Нам довелось наблюдать лишь за теми рыбами, которые следовали за нами в полосе света, отбрасываемого прожектором "Наутилуса". Но при быстроте хода нашего судна ряды нашего эскорта постепенно редели, и лишь немногие рыбы соревновались еще некоторое время в быстроте бега с "Наутилусом". Утром 24 января, под 12o15' южной широты и 94o33' долготы, мы увидели остров Килинг, кораллового происхождения, сплошь покрытый великолепными кокосовыми пальмами. В свое время его посетили Дарвин и капитан Фиц-Рой. "Наутилус" прошел на близком расстоянии от берегов этого необитаемого острова. Драги выловили множество образцов разного рода полипов и иглокожих, а также любопытных раковин моллюсков. Несколько драгоценных экземпляров раковин дельфинок пополнили сокровищницу капитана Немо, к которой я присоединил одного представителя звездчатых кораллов, часто поселяющихся на раковинах двустворчатых моллюсков.

Soon Keeling Island disappeared from the horizon, and our course was directed to the north-west in the direction of the Indian Peninsula.

Вскоре остров Килинг скрылся за горизонтом, и мы направили свой путь на северо-запад к южной оконечности Индийского полуострова. -Цивилизованные страны! - сказал мне в тот день Нед Ленд. - Это будет получше островов Папуа, где больше дикарей, чем диких коз! В Индии, господин профессор, есть шоссейные и железные дороги, города английские, французские и индусские. Тут на каждом шагу встретишь земляка! А что, не пора ли нам распрощаться с капитаном Немо? - Нет, Нед, нет! - отвечал я весьма решительно. - Пусть будет что будет, как говорите вы, моряки. "Наутилус" держит курс на континенты. Приближается к европейским берегам. Пусть он доставит нас туда. А вот, когда мы войдем в европейские моря, тогда посмотрим, что подскажет нам благоразумие. Впрочем, я не думаю, чтобы капитан Немо позволил нам охотиться на Малабарских и Коромандельских берегах, как в лесах Новой Г винеи. - Ну, что ж, сударь! Придется обойтись без его позволенья? Я не ответил канадцу. Я не хотел затевать спора. В глубине души я решил испытать все превратности судьбы, бросившей меня на борт "Наутилуса".

From Keeling Island our course was slower and more variable, often taking us into great depths. Several times they made use of the inclined planes, which certain internal levers placed obliquely to the waterline. In that way we went about two miles, but without ever obtaining the greatest depths of the Indian Sea, which soundings of seven thousand fathoms have never reached. As to the temperature of the lower strata, the thermometer invariably indicated 4° above zero. I only observed that in the upper regions the water was always colder in the high levels than at the surface of the sea.

Пройдя остров Килинга, мы замедлили ход. Но направление судна все время менялось. Мы часто погружались на большие глубины. Несколько раз приходилось пускать в ход наклонные плоскости, которые посредством внутренних рычагов могли ложиться наискось от ватерлинии. Это давало возможность опускаться на два и три километра под уровень моря, но ни разу не удалось установить предельной глубины вод Индийского океана, где зонды длиною в тринадцать тысяч метров не достигали дна . Что касается температуры глубинных водных слоев, термометр неизменно показывал четыре градуса выше нуля. Я, кстати, заметил, что температура поверхностных слоев воды всегда ниже в прибрежных районах, чем в открытом море.

On the 25th of January the ocean was entirely deserted; the Nautilus passed the day on the surface, beating the waves with its powerful screw and making them rebound to a great height. Who under such circumstances would not have taken it for a gigantic cetacean? Three parts of this day I spent on the platform. I watched the sea. Nothing on the horizon, till about four o'clock a steamer running west on our counter. Her masts were visible for an instant, but she could not see the Nautilus, being too low in the water. I fancied this steamboat belonged to the P.O. Company, which runs from Ceylon to Sydney, touching at King George's Point and Melbourne.

Двадцать пятого января океан был совершенно пустынен, и "Наутилус" весь день шел по поверхности вод, рассекая волны своим могучим винтом, из-под которого взлетали в высоту целые каскады брызг. Как же было не принять его за гигантского кита? Я провел на палубе три четверти дня. Я глядел на море. Пустынен был горизонт. Но около четырех часов вечера показался пароход, который шел к западу от нас. Его рангоут короткое время вырисовывался на горизонте, но с парохода не могли заметить "Наутилуса", едва выступавшего из воды. Я подумал, что этот пароход принадлежит пароходному обществу "Пенинсулар энд Ориентл Компани", обслуживающему линию Цейлон -Сидней, с заходом в Мельбурн и на мыс короля Георга.

At five o'clock in the evening, before that fleeting twilight which binds night to day in tropical zones, Conseil and I were astonished by a curious spectacle.

В пять часов вечера, перед наступлением коротких тропических сумерек, мы с Конселем наблюдали очаровавшее нас зрелище.

It was a shoal of argonauts travelling along on the surface of the ocean. We could count several hundreds. They belonged to the tubercle kind which are peculiar to the Indian seas.

Существует прелестное животное, встреча с которым, по мнению древних, предвещает счастье. Аристотель, Афиней, Плиний и Аппиан изучали его вкусы и наклонности и ради его описания истощили весь поэтический арсенал Греции и Рима. Они дали ему имя Nautilus и Pompylius. Но современная наука не утвердила этих названий. Ныне этот моллюск известен под именем "аргонавта". Если бы кто-нибудь завел с Конселем речь о моллюсках, то узнал бы незамедлительно, что моллюски, или мягкотелые, подразделяются на пять классов; что класс головоногих моллюсков включает в себя два подкласса: двужаберных и четырехжаберных, в зависимости от количества жабер; что животные, относимые к подклассу двужаберных, это осьминоги, каракатицы, кальмары, аргонавты; что к подклассу четырехжаберных относится единственный представленный в современной фауне род "наутилуса". И если бы какой-нибудь невежда спутал аргонавта, имеющего настоящие присоски, с наутилусом, у которого простые щупальца, он не заслуживал бы извинения. Навстречу нам плыл целый отряд аргонавтов. Их было много сотен. Они принадлежали к роду Argonauta tuberculata, распространенному в Индийском океане.

These graceful molluscs moved backwards by means of their locomotive tube, through which they propelled the water already drawn in. Of their eight tentacles, six were elongated, and stretched out floating on the water, whilst the other two, rolled up flat, were spread to the wing like a light sail. I saw their spiral-shaped and fluted shells, which Cuvier justly compares to an elegant skiff. A boat indeed! It bears the creature which secretes it without its adhering to it.

Эти изящные моллюски передвигались задом наперед посредством своей воронки, выкидывая ею воду, которую вобрали в себя при вдыхании. Из их восьми щупалец шесть, тонких и длинных, расстилались по поверхности воды, а остальные два, округленные дланевидно, вздувались как паруса с подветренной стороны. Я хорошо разглядел спиралевидный завиток их раковины, которую Кювье справедливо сравнивает с изящной шлюпкой. В самом деле, это настоящая лодка! Построенная из вещества, которое выделяется двумя верхними щупальцами, или руками, моллюска, раковина носит животное, но нигде с ним не срастается. - Аргонавт волен покинуть свою раковину, - сказал я Конселю, - но он никогда с ней не расстанется. - Так же, как и капитан Немо, - рассудил Консель. - Поэтому лучше было бы ему назвать свое судно "Аргонавтом".

For nearly an hour the Nautilus floated in the midst of this shoal of molluscs. Then I know not what sudden fright they took. But as if at a signal every sail was furled, the arms folded, the body drawn in, the shells turned over, changing their centre of gravity, and the whole fleet disappeared under the waves. Never did the ships of a squadron manoeuvre with more unity.

Почти целый час плыл "Наутилус" под эскортом моллюсков. Вдруг, неизвестно почему, животных обуял страх. Словно по команде все паруса мгновенно были спущены, щупальца втянулись в раковину, тела сжались, раковины опрокинулись, переместив центр тяжести, и вся флотилия исчезла под водой. Никогда еще корабли, ни одной эскадры не маневрировали с такой четкостью.

At that moment night fell suddenly, and the reeds, scarcely raised by the breeze, lay peaceably under the sides of the Nautilus.

В это мгновенье солнце закатилось. Внезапно наступила ночь. Только легкий ветерок подернет зыбью морскую гладь да под кормой плеснет волна!

The next day, 26th of January, we cut the equator at the eighty-second meridian and entered the northern hemisphere. During the day a formidable troop of sharks accompanied us, terrible creatures, which multiply in these seas and make them very dangerous. They were "cestracio philippi" sharks, with brown backs and whitish bellies, armed with eleven rows of teeth-eyed sharks-their throat being marked with a large black spot surrounded with white like an eye. There were also some Isabella sharks, with rounded snouts marked with dark spots. These powerful creatures often hurled themselves at the windows of the saloon with such violence as to make us feel very insecure. At such times Ned Land was no longer master of himself. He wanted to go to the surface and harpoon the monsters, particularly certain smooth-hound sharks, whose mouth is studded with teeth like a mosaic; and large tiger-sharks nearly six yards long, the last named of which seemed to excite him more particularly. But the Nautilus, accelerating her speed, easily left the most rapid of them behind.

На другой день, 26 января, мы пересекли экватор на восемьдесят втором меридиане и вступили в воды Северного полушария. В этот день нашу свиту составляла грозная армада акул. Здешние моря кишат этими страшными животными, и потому плавание по ним не безопасно. Это были акулы с бурой спиной, белым брюхом и одиннадцатью рядами зубов; акулы глазчатые с круглым черным пятном на шее, напоминавшим глаз; акулы синие с округлой головой, испещренной черными точками. Хищные животные с яростью малоутешительной набрасывались на хрустальные стекла окон. Нед Ленд был вне себя. Он рвался на поверхность океана, чтобы пустить гарпуном в морских хищников. В особенности ему не давали покоя разъяренные тигровые акулы длиною в пять метров и акулы гладкие, пасть которых, усаженная зубами, точно мозаикой выложена! Вскоре "Наутилус" взял большой ход, оставив далеко позади самых резвых акул.

The 27th of January, at the entrance of the vast Bay of Bengal, we met repeatedly a forbidding spectacle, dead bodies floating on the surface of the water. They were the dead of the Indian villages, carried by the Ganges to the level of the sea, and which the vultures, the only undertakers of the country, had not been able to devour. But the sharks did not fail to help them at their funeral work.

Двадцать седьмого января, при входе в широкий Бенгальский залив, нам не раз пришлось видеть страшную картину! Навстречу нам плыли трупы. То были трупы умерших индийцев, уносимые Г ангом в открытое море, которых грифы, единственные могильщики в стране, не успели еще пожрать. Но акулы не преминут помочь им выполнить погребальный обряд.

About seven o'clock in the evening, the Nautilus, half-immersed, was sailing in a sea of milk. At first sight the ocean seemed lactified. Was it the effect of the lunar rays? No; for the moon, scarcely two days old, was still lying hidden under the horizon in the rays of the sun. The whole sky, though lit by the sidereal rays, seemed black by contrast with the whiteness of the waters.

Около семи часов вечера "Наутилус", поднявшись на поверхность, плыл по молочному морю. Синее море, куда хватал глаз, стало молочным. Не было ли это игрою лунного света? Нет! Молодой месяц всего два дня как народился и еще не взошел на горизонте. И звездное небо казалось черным в сравнении с молочной белизной вод.

Conseil could not believe his eyes, and questioned me as to the cause of this strange phenomenon. Happily I was able to answer him.

Консель глазам своим не верил и просил меня объяснить причину этого поразительного явления. К счастью, я мог разъяснить ему в чем дело.

"It is called a milk sea," I explained. "A large extent of white wavelets often to be seen on the coasts of Amboyna, and in these parts of the sea."

- Это так называемое молочное море, - сказал я. -Огромные пространства молочно-белых вод -нередкое явление у берегов Амбоина и вообще в этих широтах.

"But, sir," said Conseil, "can you tell me what causes such an effect? for I suppose the water is not really turned into milk."

- Но не объяснит ли мне господин профессор, -сказал Консель, - причину такого явления. Не превратилась же в самом деле вода в молоко!

"No, my boy; and the whiteness which surprises you is caused only by the presence of myriads of infusoria, a sort of luminous little worm, gelatinous and without colour, of the thickness of a hair, and whose length is not more than seven-thousandths of an inch. These insects adhere to one another sometimes for several leagues."

- Конечно, нет, друг мой! Молочная окраска воды, которая так удивляет тебя, вызвана присутствием в воде мириадов мельчайших животных, бесцветных слизистых светящихся червячков толщиной в волос и длиной в одну пятую миллиметра. Животные прилепляются друг к другу и образуют сплошные поля в несколько лье.

"Several leagues!" exclaimed Conseil.

- В несколько лье! - вскричал Консель.

"Yes, my boy; and you need not try to compute the number of these infusoria. You will not be able, for, if I am not mistaken, ships have floated on these milk seas for more than forty miles."

- Да, друг мой! И не пытайся вычислять, сколько их тут! Напрасно время потратишь! Если я не ошибаюсь, некоторым мореплавателям случалось плыть по таким молочным морям более сорока миль. Не знаю, послушался ли Консель моего совета, но он умолк, глубоко задумавшись. Он, несомненно, занялся вычислением, какое количество простейших поместится на площади в сорок квадратных миль, если длина каждого из них равна одной пятой миллиметра. Что же касается меня, я продолжал наблюдать это удивительное явление. В течение нескольких часов "Наутилус" рассекал своим водорезом воды молочного моря, и я обратил внимание, что он скользил совершенно бесшумно по этой взмыленной воде, словно бы плыл во вспененном водовороте двух встречных течений, порою образующемся в бухтах.

Towards midnight the sea suddenly resumed its usual colour; but behind us, even to the limits of the horizon, the sky reflected the whitened waves, and for a long time seemed impregnated with the vague glimmerings of an aurora borealis.

Около полуночи море вдруг приняло обычную окраску; но за кормой, до самой линии горизонта, небо, отражая белизну вод, казалось, было озарено отблеском северного сияния.

CHAPTER II A NOVEL PROPOSAL OF CAPTAIN NEMO'S

2. НОВОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ КАПИТАНА НЕМО

On the 28th of February, when at noon the Nautilus came to the surface of the sea, in 9° 4' N. lat., there was land in sight about eight miles to westward. The first thing I noticed was a range of mountains about two thousand feet high, the shapes of which were most capricious. On taking the bearings, I knew that we were nearing the island of Ceylon, the pearl which hangs from the lobe of the Indian Peninsula.

Двадцать восьмого января в полдень, всплыв на поверхность вод, "Наутилус" оказался в виду земли, лежавшей в восьми милях к западу. Сперва выступили из дымки вершины гор: хаотическое нагромождение горных кряжей, желтых, лиловых, серых, смотря по освещению солнца и расстоянию. Иные горные пики вздымались в высоту двух тысяч футов. Как только были установлены координаты, я сошел в салон и, отыскав это место на карте, увидел, что мы находимся у берегов острова Цейлон - этой жемчужины Индии, - лежащего у южной оконечности индийского полуострова. Я пошел в библиотеку поискать, нет ли такой книги, где можно было бы почерпнуть сведения об этом острове, который считается самым плодородным на земном шаре, и нашел труд Сирра, озаглавленный "Цейлон и сингалезы". Возвратясь в салон, я прежде всего ознакомился со статистическими данными, касавшимися Цейлона, которому в древности давали так много различных названий. Остров Цейлон лежит между 5o55' и 9o49' северной широты и 79o42' и 82o4' долготы к востоку от меридиана Гринвича. С севера на юг он простирается на двести семьдесят пять миль, с востока на запад - не больше чем на сто пятьдесят миль; площадь его равна двадцати четырем тысячам четыремстам сорока восьми милям, иначе говоря, немного менее площади Ирландии.

Captain Nemo and his second appeared at this moment. The Captain glanced at the map. Then turning to me, said:

В это время в салон вошли капитан Немо и его помощник. Капитан взглянул на карту. Потом, обернувшись ко мне, сказал:

"The Island of Ceylon, noted for its pearl-fisheries. Would you like to visit one of them, M. Aronnax?"

- Остров Цейлон славится своими жемчужными промыслами. Не угодно ли вам, господин Аронакс, побывать на месте ловли жемчуга?

"Certainly, Captain."

- Вне всякого сомнения, капитан.

"Well, the thing is easy. Though, if we see the fisheries, we shall not see the fishermen. The annual exportation has not yet begun. Never mind, I will give orders to make for the Gulf of Manaar, where we shall arrive in the night."

- Хорошо. Это легко устроить. Но вот в чем дело: мы побываем на месте ловли, но ловцов не увидим. Сезон ловли жемчуга еще не начался. Но это не важно. Я прикажу взять курс на Манарский залив. Мы придем туда ночью.

The Captain said something to his second, who immediately went out. Soon the Nautilus returned to her native element, and the manometer showed that she was about thirty feet deep.

Капитан сказал несколько слов своему помощнику, и тот вышел из салона. Через

короткое время "Наутилус" вновь возвратился в свою водную стихию; манометр показывал, что судно шло на глубине тридцати футов. Склонившись над картой, я стал искать Манарский залив. Я нашел его на девятой параллели, у северо-западных берегов Цейлона. Залив этот образуется продолговатой линией маленького острова Манар. Чтобы попасть туда, нужно было обогнуть весь западный берег Цейлона. - Господин профессор, - обратился ко мне капитан Немо, - жемчуг ловят в Бенгальском заливе, в Индийском море, в Китайском и Японском морях, в морях Южной Америки, в Панамском заливе, в Калифорнийском заливе, но основные промысловые районы морского жемчуга сосредоточены на Цейлоне. Мы придем туда, правда, прежде времени! Ловцы жемчуга появляются в Манарском заливе не раньше марта месяца. К этому времени здесь собирается до трехсот судов, которые в течение тридцати дней занимаются этим доходнейшим промыслом. На каждом судне десять гребцов и десять водолазов. Водолазы работают в две смены. Погружаясь на глубину двенадцати метров, они держат между ногами тяжелый камень, который выпускают, достигнув нужной глубины. Тогда гребцы вытягивают камень,

привязанный к веревке, обратно на борт. -

Стало быть, первобытный способ ловли жемчуга все еще практикуется? - Практикуется, к

сожалению, - отвечал капитан Немо, - хотя эти жемчужные россыпи принадлежат самой промышленной стране в мире - Англии, получившей их в собственность по Амьенскому договору тысяча восемьсот второго года. -

Мне кажется все же, что ваш усовершенствованный скафандр мог бы оказать большую помощь в этом деле. - Да! Бедные ловцы жемчуга не могут долго оставаться под водой. Правда, англичанин Персиваль в своем "Путешествии на Цейлон" упоминает об одном кафре, который мог держаться целых пять минут под водой; но м-не это кажется маловероятным. Я знаю, что некоторые водолазы остаются под водой пятьдесят семь секунд, а самые выносливые даже восемьдесят семь секунд; но таких очень немного; и у этих несчастных, когда они возвращаются на борт, из ушей и носа течет вода, окрашенная кровью. Я думаю, что средняя продолжительность пребывания водолаза под водою не свыше тридцати секунд. И за это

короткое время надо успеть собрать в сетку раковины жемчужниц, которых им удается найти! Водолазы не доживают до старости. Они рано дряхлеют, слабеет зрение, глаза начинают

гноиться, тело покрывается язвами, и они часто умирают под водой от кровоизлияния в мозг. -Да, - сказал я, - невеселая профессия. И все это ради удовлетворения женских причуд. Но скажите мне, капитан, сколько раковин может выловить за день одно такое судно? - Приблизительно от сорока до пятидесяти тысяч. Говорят даже, что в тысяча восемьсот четырнадцатом году английское правительство организовало такую ловлю на государственный счет, и ловцы за двадцать дней добыли семьдесят шесть миллионов раковин. - По крайней мере труд ловца высоко оплачивается? - спросил я. - Очень низко, господин профессор. В Панаме они зарабатывают не больше доллара в неделю. Чаще всего они получают по одному су за раковину, содержащую жемчужину. А сколько попадается раковин, в которых нет жемчужин! - По одному су! А бедняга обогащает своих хозяев! Это возмутительно!

"Well, sir," said Captain Nemo, "you and your companions shall visit the Bank of Manaar, and if by chance some fisherman should be there, we shall see him at work."

- Итак, господин профессор, - сказал капитан Немо, - вместе со своими спутниками вы посетите Манарскую банку. И если случайно там окажется какой-нибудь нетерпеливый ловец, вы ознакомитесь с техникой этого промысла.

"Agreed, Captain!"

- Решено, капитан.

"By the bye, M. Aronnax you are not afraid of sharks?"

- Кстати, господин Аронакс, вы не боитесь акул?

"Sharks!" exclaimed I.

- Акул? - вскричал я.

This question seemed a very hard one.

Вопрос показался мне по меньшей мере праздным.

"Well?" continued Captain Nemo.

- Ну, что вы скажете насчет акул? - настаивал капитан Немо.

"I admit, Captain, that I am not yet very familiar with that kind of fish."

- Должен признаться, капитан, что я еще не вполне освоился с этой породой рыб.

"We are accustomed to them," replied Captain Nemo, "and in time you will be too. However, we shall be armed, and on the road we may be able to hunt some of the tribe. It is interesting. So, till to-morrow, sir, and early."

- А мы уже привыкли к ним, - сказал капитан Немо. - Со временем освоитесь и вы. Притом мы будем вооружены и, если удастся, поохотимся за какой-нибудь акулой. Охота за акулами чрезвычайно интересна. Итак, до завтра, господин профессор. Завтра будьте готовы пораньше.

This said in a careless tone, Captain Nemo left the saloon. Now, if you were invited to hunt the bear in the mountains of Switzerland, what would you say?

Сказав это самым беззаботным тоном, капитан Немо вышел из салона.

"Very well! to-morrow we will go and hunt the bear." If you were asked to hunt the lion in the plains of Atlas, or the tiger in the Indian jungles, what would you say? "Ha! ha! it seems we are going to hunt the tiger or the lion!" But when you are invited to hunt the shark in its natural element, you would perhaps reflect before accepting the invitation. As for myself, I passed my hand over my forehead, on which stood large drops of cold perspiration. "Let us reflect," said I, "and take our time. Hunting otters in submarine forests, as we did in the Island of Crespo, will pass; but going up and down at the bottom of the sea, where one is almost certain to meet sharks, is quite another thing! I know well that in certain countries, particularly in the Andaman Islands, the negroes never hesitate to attack them with a dagger in one hand and a running noose in the other; but I also know that few who affront those creatures ever return alive. However, I am not a negro, and if I were I think a little hesitation in this case would not be ill-timed."

Если бы вас приглашали охотиться на медведей в горах Швейцарии, вы бы сказали: "Отлично! Завтра пойдем на медведя!" Если бы вас приглашали охотиться на львов в долинах Атласа или на тигров в джунглях Индии, вы бы сказали: "А-а! Стало быть, мы идем на тигра или на льва!" Но если вас приглашают охотиться на акул в их родной стихии, вы, наверное, задумаетесь, прежде чем принять такое предложение. Что касается меня, я провел рукой по лбу, на котором выступило несколько капель холодного пота. "Обдумай хорошенько, - сказал я сам себе. -Спешить некуда. Охотиться за морскими выдрами в подводных лесах острова Креспо, - еще куда ни шло! Но шататься по морскому дну, зная, что можешь наткнуться на акулу, - совсем иное дело! Мне известно, что в некоторых местах, в частности на Андаманских островах, негры, не колеблясь, нападают на акул с кинжалом в одной руке, с петлей в другой. Но мне известно также, что многие из смельчаков, вступающих в единоборство с этим страшным животным, отправляются к праотцам! К тому же я не негр, а если б и был негром, то некоторое колебание с моей стороны все же простительно. Мне мерещились акулы, я видел их огромные пасти, ощерившиеся несколькими рядами зубов, способных раскусить пополам человека. Я уже чувствовал боль в пояснице. И я не мог снести беспечного тона, которым капитан сделал мне это щекотливое предложение! Неужто дело шло о том, чтобы обойти в лесу какую-нибудь безобидную лисицу. "Хорошо! - думал я. -Консель, конечно, откажется принять участие в такой охоте, и у меня будет причина отклонить приглашение капитана". Что касается Неда, признаться, я не был уверен в его благоразумии. Опасность, как бы велика она ни была, всегда таила в себе приманку для его воинственной натуры. Я взял книгу Сирра, но перелистывал ее машинально. Между строк мне виделись разверстые грозные пасти.

At this moment Conseil and the Canadian entered, quite composed, and even joyous. They knew not what awaited them.

Но тут вошли Консель и канадец. Они были настроены благодушно, даже весело. Они не знали, что их ожидает.

"Faith, sir," said Ned Land, "your Captain Nemo-the devil take him!-has just made us a very pleasant offer."

- Честное слово, сударь, - сказал Нед Ленд, - ваш капитан Немо, - чтоб ему провалиться! - сделал нам очень любезное предложение.

"Ah!" said I, "you know?"

- А-а! - сказал я. - Вы уже знаете...

"If agreeable to you, sir," interrupted Conseil, "the commander of the Nautilus has invited us to visit the magnificent Ceylon fisheries to-morrow, in your company; he did it kindly, and behaved like a real gentleman."

- С позволения господина профессора, - ответил Консель, - командир "Наутилуса" пригласил нас завтра вместе с господином профессором посетить знаменитые цейлонские жемчужные промыслы. Он был крайне вежлив и выказал себя настоящим джентльменом.

"He said nothing more?"

- И больше он ничего не сказал?

"Nothing more, sir, except that he had already spoken to you of this little walk."

- Ничего, сударь, - отвечал канадец. - Он сказал только, что вас он уже пригласил принять участие в этой подводной прогулке. - Совершенно верно, - сказал я. - И он не упомянул об одном обстоя... - Ни о каком обстоятельстве не было речи, господин профессор. Вы пойдете с нами, не правда ли? - Я... конечно! Я вижу, что вы, мистер Ленд, входите во вкус подводных прогулок. - О да! Это так занятно, очень занятно! - И, может статься, опасно! - вставил я. - Опасно? - отвечал Нед Ленд. - Простая экскурсия на устричную банку! Очевидно, капитан Немо не счел нужным навести моих товарищей на мысль об акулах. Я встревоженно глядел на них, словно они уже лишились какой-нибудь конечности. Должен ли я предупредить их о грозящей опасности? Несомненно. Но я не знал, как к этому подойти.

"Sir," said Conseil, "would you give us some details of the pearl fishery?"

- Не пожелает ли господин профессор рассказать нам подробнее о лове жемчуга?

"As to the fishing itself," I asked, "or the incidents, which?"

- О лове жемчуга, - спросил я, - или о связанных с ним случайностях, которые...

"On the fishing," replied the Canadian; "before entering upon the ground, it is as well to know something about it."

- Конечно, о лове жемчуга! - сказал канадец. -Прежде чем отправляться в путь, надо знать дорогу.

"Very well; sit down, my friends, and I will teach you."

- Ну-с, друзья мои, садитесь, и я расскажу вам о жемчужном промысле все, что сам узнал из книги Сирра.

Ned and Conseil seated themselves on an ottoman, and the first thing the Canadian asked was:

Нед и Консель сели на диван, и канадец тут же задал мне вопрос:

"Sir, what is a pearl?"

- А что такое жемчужина, господин профессор?

"My worthy Ned," I answered, "to the poet, a pearl is a tear of the sea; to the Orientals, it is a drop of dew solidified; to the ladies, it is a jewel of an oblong shape, of a brilliancy of mother-of-pearl substance, which they wear on their fingers, their necks, or their ears; for the chemist it is a mixture of phosphate and carbonate of lime, with a little gelatine; and lastly, for naturalists, it is simply a morbid secretion of the organ that produces the mother-of-pearl amongst certain bivalves."

- Для поэта, друг мой Нед, жемчужина - слеза моря, - отвечал я, - для восточных народов -окаменевшая капля росы; для женщин -драгоценный овальной формы камень с перламутровым блеском, который они носят, как украшение, на руках, на шее, в ушах; для химика -соединение фосфорнокислых солей с углекислым кальцием; и, наконец, для натуралиста - просто болезненный нарост, представляющий собою шаровидные наплывы перламутра внутри мягкой ткани мантии у некоторых представителей двустворчатых моллюсков.

"Branch of molluscs," said Conseil.

- Типа моллюсков, - сказал Консель, - класса пластинчатожаберных, отряда анизомиарий.

"Precisely so, my learned Conseil; and, amongst these testacea the earshell, the tridacnae, the turbots, in a word, all those which secrete mother-of-pearl, that is, the blue, bluish, violet, or white substance which lines the interior of their shells, are capable of producing pearls."

- Совершенно верно, мой ученый друг! Способностью образовывать жемчужины обладает не только настоящая морская жемчужница, но и брюхоногие и головоногие моллюски, как то: морское ушко, или пинна, турбо, тридакна, словом, все моллюски, которые выделяют перламутр - органическое вещество, отливающее радужными цветами, голубым, синим, фиолетовым, которое устилает внутреннюю поверхность створок их раковин.

"Mussels too?" asked the Canadian.

- Даже и съедобные ракушки? - спросил канадец.

"Yes, mussels of certain waters in Scotland, Wales, Ireland, Saxony, Bohemia, and France."

- Да, и съедобные ракушки некоторых водоемов Шотландии, Уэльса, Ирландии, Саксонии, Богемии и Франции.

"Good! For the future I shall pay attention," replied the Canadian.

- Так-с! Примем это к сведению, - отвечал канадец.

"But," I continued, "the particular mollusc which secretes the pearl is the pearl-oyster, the meleagrina margaritiferct, that precious pintadine. The pearl is nothing but a nacreous formation, deposited in a globular form, either adhering to the oyster shell, or buried in the folds of the creature. On the shell it is fast; in the flesh it is loose; but always has for a kernel a small hard substance, may be a barren egg, may be a grain of sand, around which the pearly matter deposits itself year after year successively, and by thin concentric layers."

- Но главным образом производит жемчуг жемчужница, meleagrtna margaritifera -драгоценная перловица. Жемчужина представляет собою не что иное, как отложение перламутрового вещества, принявшее сферическую форму. Самые красивые, круглые, почти свободно лежащие жемчужины образуются между мантией и раковиной при размыкании створок от раздражения неорганическими тельцами, засевшими в мантии моллюсков. При образовании жемчужницы от неорганического вещества, прилегающего к внутренней поверхности раковины, образуются жемчужины, прикрепленные к раковине. Но во всех случаях жемчужина имеет ядро, вокруг которого тонкими концентрическими слоями из года в год нарастают отложения перламутрового вещества.

"Are many pearls found in the same oyster?" asked Conseil.

- А бывает в одной раковине по несколько жемчужин? - спросил Консель.

"Yes, my boy. Some are a perfect casket. One oyster has been mentioned, though I allow myself to doubt it, as having contained no less than a hundred and fifty sharks."

- Бывает, друг мой. Встречались раковины, представлявшие собою настоящий ларчик с драгоценностями. Говорят, хотя я в этом сомневаюсь, что в одной раковине было найдено не меньше ста пятидесяти акул.

"A hundred and fifty sharks!" exclaimed Ned Land.

- Сто пятьдесят акул! - вскричал Нед Ленд.

"Did I say sharks?" said I hurriedly. "I meant to say a hundred and fifty pearls. Sharks would not be sense."

- Неужели я сказал "акул"? - воскликнул я смутившись. - Я хотел сказать сто пятьдесят жемчужин. При чем тут акулы!

"Certainly not," said Conseil; "but will you tell us now by what means they extract these pearls?"

- Уж действительно, - сказал Консель. - А все же желательно было бы знать, как извлекают из раковин этот самый жемчуг?

"They proceed in various ways. When they adhere to the shell, the fishermen often pull them off with pincers; but the most common way is to lay the oysters on mats of the seaweed which covers the banks. Thus they die in the open air; and at the end of ten days they are in a forward state of decomposition. They are then plunged into large reservoirs of sea-water; then they are opened and washed."

- Есть различные способы. Если жемчуг плотно прирос к створке раковины, его извлекают щипчиками. Но чаще всего выловленные раковины высыпают на циновки, разостланные на берегу. Моллюсков оставляют гнить на вольном воздухе. Через десять дней, когда процесс разложения завершится, раковины ссыпают в водоем с морской водой. После неоднократной промывки вскрывают створки раковин, и самые крупные жемчужины выбирают руками, а остающаяся грязь с мелкими жемчужинами вымывается из раковин. Теперь приступают к работе сортировщики. Сперва они отделяют от раковин перламутровые пластинки, известные в промышленности под названием беспримесных серебристых, неполноценных белых, неполноценных черных, которые продаются на вес, по ста двадцати пяти и ста пятидесяти килограммов в каждом ящике. Затем извлекают из раковины паренхиму; мягкое тело животного подвергают кипячению до полного растворения и отцеживают из жидкости все, вплоть до мельчайших жемчужин.

"The price of these pearls varies according to their size?" asked Conseil.

- Ценность жемчужины зависит от ее величины, не так ли? - спросил Консель.

"Not only according to their size," I answered, "but also according to their shape, their water (that is, their colour), and their lustre: that is, that bright and diapered sparkle which makes them so charming to the eye. The most beautiful are called virgin pearls, or paragons. They are formed alone in the tissue of the mollusc, are white, often opaque, and sometimes have the transparency of an opal; they are generally round or oval. The round are made into bracelets, the oval into pendants, and, being more precious, are sold singly. Those adhering to the shell of the oyster are more irregular in shape, and are sold by weight. Lastly, in a lower order are classed those small pearls known under the name of seed-pearls; they are sold by measure, and are especially used in embroidery for church ornaments."

- Не только от величины, - отвечал я, - но и от формы, от того - чистой ли "воды" жемчужина, иными словами, от ее цвета; наконец, от "игры", то есть от того, блестит и иридирует ли камень перламутровым блеском, столь приятным для глаза. Особенно ценным считается жемчуг, представляющий собою шаровидный наплыв перламутра, иногда прикрепленный к раковине, но обычно образующийся внутри мягких тканей мантии, так называемый perles vierges. Жемчужины эти образуются в складках ткани моллюска и покоятся там свободно; они белого цвета и большей частью непрозрачные, но у некоторых жемчужин опаловые переливы цветов. Форма этих драгоценных жемчужин чаще всего сферическая или грушевидная. Сферические жемчужины идут на браслеты, грушевидные - на серьги. Этот сорт жемчуга самый ценный и продается поштучно. Жемчужины,

прикрепленные к раковине и более не правильной формы, ценятся дешевле и продаются на вес. Наконец, низший сорт жемчуга - мелкий жемчуг, известный под названием "бисера", - продается мерками и идет главным образом на вышивки и церковные облачения. - Сортировка жемчуга, по-видимому, работа трудная и канительная, -сказал канадец. - Отнюдь нет, друг мой!

Сортировка жемчуга производится посредством сита или решета. Имеется одиннадцать различных сит для отсеивания жемчужин. Жемчуг, который остается после просеивания в редком сите, имеющем от двадцати до восьмидесяти отверстий, считается первосортным. Жемчуг второго

сорта остается на решетах, в которых от ста до восьмисот отверстий. Наконец, жемчуг третьего сорта остается на решетах, имеющих от девятисот до тысячи отверстий. - Хитро придумано! -

сказал Консель. - Я вижу, что сортировка и классификация жемчуга производится

механически. Не скажет ли господин профессор, какой доход приносит эксплуатация промысловых районов морского жемчуга? - Судя по книге Сирра, - отвечал я, - цейлонские жемчужные банки ежегодно приносят три миллиона акул!

- Франков! - заметил Консель. - Да, да,

франков! Три миллиона франков, - поправился я. -Но, кажется, теперь жемчужные промыслы не столь доходны, как в прежние времена. Хотя бы взять к примеру американские жемчужные промыслы. При Карле Пятом они приносили ежегодно четыре миллиона франков, а теперь едва ли дают две трети этой суммы. В общей сложности годовой доход с жемчужных промыслов можно исчислить в девять миллионов франков. - Но я слыхал, - сказал Консель, -что некоторые знаменитые жемчужины оценивались очень высоко? - Верно, мой

друг! Говорят, что Цезарь подарил Сервилии жемчужину, стоившую сто двадцать тысяч франков на наши деньги! - А вот я слыхал, -сказал канадец, - что в древности одна дама пила жемчуг, растворенный в уксусе! - Клеопатра! - заметил Консель. - Напиток едва ли

приятный на вкус! - прибавил Нед Ленд. -

Просто пренеприятный, друг Нед! - сказал Консель. - Зато рюмка такого раствора оценивалась в сто пятьдесят тысяч франков! Круглая сумма! - Жаль, что эта дама не была моей женой, - сказал Нед Ленд, выразительно поглядывая на свои руки. - Нед Ленд - супруг Клеопатры! - вскричал Консель. - Я собирался жениться, Консель, - серьезно сказал канадец. - И не моя вина, что дело не сладилось. Я даже купил жемчужное ожерелье для Кэт Тендер, моей невесты. Но она, впрочем, вышла за другого. И что ж? Ожерелье стоило мне всего-навсего полтора доллара! Но, - поверьте мне на слово, господин профессор, - ни одна жемчужина из этого ожерелья не прошла бы сквозь сито с двадцатью отверстиями! - Мой дорогой Нед! -отвечал я смеясь. - Это был искусственный жемчуг! Простые стеклянные шарики,

наполненные жемчужной эссенцией. - Все же эта эссенция должна дорого стоить, - возразил канадец. - Эссенция ничего не стоит! Это не что иное, как серебристое вещество с чешуи рыбки-уклейки, растворенное в азотной кислоте. Даровое сырье! - Поэтому-то, видно, Кэт

Тендер и вышла за другого, - философски рассудил мистер Ленд. - Но возвратимся к

нашему разговору о драгоценных жемчужинах, -сказал я. - Не думаю, чтобы какой-нибудь монарх владел жемчужиной, равной жемчужине капитана Немо. - Вот этой? - спросил Консель,

указывая на великолепную жемчужину, хранившуюся под стеклом. - Не ошибусь,

оценив ее в два миллиона... - Франков! -

поспешил сказать Консель. - Да, - сказал я, - в два миллиона франков! А капитану стоило только нагнуться, чтобы взять ее! - Э-э! - вскричал

Нед Ленд. - А почем знать, может и нам завтра, во время прогулки, попадется такая же? - Б-ба! -произнес Консель. - А почему же нет? - А на что нам миллионы на борту "Наутилуса"? -На борту, верно, не на что, - сказал Нед Ленд, -но... в другом месте... - Э-э! В другом месте! -сказал Консель, качая головой. - В самом

деле, - сказал я, - Нед Ленд прав. И если мы когда-нибудь привезем в Европу или Америку жемчужину стоимостью в несколько миллионов, это придаст большую достоверность и больший вес рассказу о наших приключениях. - Я

думаю! - сказал канадец.

"But," said Conseil, "is this pearl-fishery dangerous?"

- Неужто, - сказал Консель, возвращавшийся всегда к познавательной стороне вопроса, - ловля жемчуга опасное ремесло?

"No," I answered, quickly; "particularly if certain precautions are taken."

- О нет! - отвечал я с живостью. - Особенно, если приняты некоторые меры предосторожности.

"What does one risk in such a calling?" said Ned Land, "the swallowing of some mouthfuls of sea-water?"

- А что может быть опасного в этом ремесле? -сказал Нед Ленд. - Разве только хлебнешь лишний глоток соленой воды!

"As you say, Ned. By the bye," said I, trying to take Captain Nemo's careless tone, "are you afraid of sharks, brave Ned?"

- Совершенно верно, Нед! А кстати, - сказал я, стараясь принять беспечный тон капитана Немо, -вы боитесь акул, Нед?

"I!" replied the Canadian; "a harpooner by profession? It is my trade to make light of them."

- Я? Гарпунер по профессии! - отвечал канадец. -Мое ремесло - плевать на них!

"But," said I, "it is not a question of fishing for them with an iron-swivel, hoisting them into the vessel, cutting off their tails with a blow of a chopper, ripping them up, and throwing their heart into the sea!"

- Речь идет не о том, чтобы поймать акулу на крюк, втащить на палубу судна, отрубить ей хвост топором, вспороть брюхо, вырвать сердце и бросить его в море!

"Then, it is a question of--"

- Стало быть, речь идет...

"Precisely."

- Вот именно!

"In the water?"

- В воде?

"In the water."

- В воде!

"Faith, with a good harpoon! You know, sir, these sharks are ill-fashioned beasts. They turn on their bellies to seize you, and in that time--"

- Черт возьми! А на что при мне мой гарпун? Видите ли, господин профессор, акулы довольно неуклюжие животные. Чтобы хапнуть вас, им надобно перевернуться на спину... Ну, а тем временем...

Ned Land had a way of saying "seize" which made my blood run cold.

Нед Ленд произносил слово "хапнуть" с такой интонацией, что мороз пробегал по спине.

"Well, and you, Conseil, what do you think of sharks?"

- Ну, а ты, Консель? Как ты насчет акул?

"Me!" said Conseil. "I will be frank, sir."

- Я, - сказал Консель, - буду говорить начистоту с господином профессором.

"So much the better," thought I.

"В добрый час!" - подумал я.

"If you, sir, mean to face the sharks, I do not see why your faithful servant should not face them with you."

- Ежели господин профессор решается идти на акул, - сказал Консель, - как же я, его верный слуга, не последовал бы за ним!

CHAPTER III A PEARL OF TEN MILLIONS

3. ЖЕМЧУЖИНА ЦЕННОСТЬЮ В ДЕСЯТЬ МИЛЛИОНОВ

The next morning at four o'clock I was awakened by the steward whom Captain Nemo had placed at my service. I rose hurriedly, dressed, and went into the saloon.

Наступила ночь. Я лег спать. Спал я дурно. Акулы играли главную роль в моих сновидениях, и я находил очень верным и в то же время неверным грамматическое правило, производящее слово акула - requin от слова requiem - панихида. На следующий день в четыре часа утра меня разбудил матрос, приставленный ко мне для услуг капитаном Немо. Я быстро встал, оделся и вышел в салон.

Captain Nemo was awaiting me.

Капитан Немо ждал меня там.

"M. Aronnax," said he, "are you ready to start?"

- Господин Аронакс, - сказал он, - вы готовы?

"I am ready."

- Я готов.

"Then please to follow me."

- Потрудитесь следовать за мной.

"And my companions, Captain?"

- А мои спутники, капитан?

"They have been told and are waiting."

- Они уже предупреждены и ждут нас.

"Are we not to put on our diver's dresses?" asked I.

- Мы наденем скафандры?

"Not yet. I have not allowed the Nautilus to come too near this coast, and we are some distance from the Manaar Bank; but the boat is ready, and will take us to the exact point of disembarking, which will save us a long way. It carries our diving apparatus, which we will put on when we begin our submarine journey."

- Покамест нет. Я не хочу, чтобы "Наутилус" подходил слишком близко к здешним берегам, ведь мы еще довольно далеко от Манарского мелководья; но я приказал снарядить шлюпку, в которой мы и подплывем к самой отмели, а это значительно сократит нашу переправу. Водолазные аппараты уже перенесены в шлюпку, и мы наденем их перед самым погружением в воду.

Captain Nemo conducted me to the central staircase, which led on the platform. Ned and Conseil were already there, delighted at the idea of the "pleasure party" which was preparing. Five sailors from the Nautilus, with their oars, waited in the boat, which had been made fast against the side.

Капитан Немо подвел меня к центральному трапу, ведущему на палубу. Нед и Консель, обрадованные предстоящей "веселой прогулкой", уже ожидали нас там. Пять матросов из команды "Наутилуса" с веслами наготове дожидались в шлюпке, спущенной на воду.

The night was still dark. Layers of clouds covered the sky, allowing but few stars to be seen. I looked on the side where the land lay, and saw nothing but a dark line enclosing three parts of the horizon, from south-west to north west. The Nautilus, having returned during the night up the western coast of Ceylon, was now west of the bay, or rather gulf, formed by the mainland and the Island of Manaar. There, under the dark waters, stretched the pintadine bank, an inexhaustible field of pearls, the length of which is more than twenty miles.

Еще не рассвело. Редкие звезды мерцали в просветах густых облаков, обложивших небо. Я искал глазами землю, но мог различить лишь туманную полоску, затянувшую три четверти горизонта, от юго-запада до северо-запада. "Наутилус", прошедший за ночь вдоль западного побережья Цейлона, находился теперь близ входа в бухту, или, вернее, в залив, образуемый берегами Цейлона и острова Манар. Там, под темными водами, таились рифы - неистощимые жемчужные поля, расстилавшиеся почти на двадцать миль в округе.

Captain Nemo, Ned Land, Conseil, and I took our places in the stern of the boat. The master went to the tiller; his four companions leaned on their oars, the painter was cast off, and we sheered off.

Капитан Немо, Консель, Нед Ленд и я заняли места на корме шлюпки. Один из матросов стал к рулю; четверо его товарищей взялись за весла; был отдан конец, и мы отчалили.

The boat went towards the south; the oarsmen did not hurry. I noticed that their strokes, strong in the water, only followed each other every ten seconds, according to the method generally adopted in the navy. Whilst the craft was running by its own velocity, the liquid drops struck the dark depths of the waves crisply like spats of melted lead. A little billow, spreading wide, gave a slight roll to the boat, and some samphire reeds flapped before it.

Шлюпка держала путь на юг. Гребцы действовали не спеша. Я заметил, что взмахи весел следовали с промежутками в десять секунд, как это практикуется в военно-морском флоте. И в то время когда шлюпка шла по инерции, слышно было, как водяные брызги падали с весел на темные воды, образуя как бы пену расплавленного свинца. Легкая зыбь с открытого моря чуть покачивала шлюпку, и гребешки волн с плеском разбивались о ее нос.

We were silent. What was Captain Nemo thinking of? Perhaps of the land he was approaching, and which he found too near to him, contrary to the Canadian's opinion, who thought it too far off. As to Conseil, he was merely there from curiosity.

Мы молчали. О чем думал капитан Немо? Не о том ли, что земля, к которой мы стремились, была уже чересчур близка, хотя, по мнению канадца, мы находились слишком далеко от нее. Что касается Консоли, он присутствовал тут просто в качестве любопытного.

About half-past five the first tints on the horizon showed the upper line of coast more distinctly. Flat enough in the east, it rose a little to the south. Five miles still lay between us, and it was indistinct owing to the mist on the water. At six o'clock it became suddenly daylight, with that rapidity peculiar to tropical regions, which know neither dawn nor twilight. The solar rays pierced the curtain of clouds, piled up on the eastern horizon, and the radiant orb rose rapidly. I saw land distinctly, with a few trees scattered here and there. The boat neared Manaar Island, which was rounded to the south. Captain Nemo rose from his seat and watched the sea.

В половине шестого, с первыми проблесками зари, обозначилась более четко линия гор на горизонте. Низменный восточный берег переходил постепенно в гористые южные берега. Мы находились теперь в пяти милях от острова, и его берега все еще сливались с линией свинцового моря. Море было пустынно. Ни шлюпки, ни водолазов. Тишина пустыни царила в этих краях искателей жемчуга. Капитан Немо был прав - мы прибыли сюда раньше времени. В шесть часов утра, внезапно, как это свойственно тропическим странам, не ведающим ни утренней зари, ни вечерних закатов, настал ясный день. Солнечные лучи вдруг прорвались сквозь завесу туч, собравшихся на горизонте, и дневное светило озарило небосвод. Теперь я отчетливо видел землю и даже редкие деревья на берегу. Шлюпка приближалась к острову Манар, береговая полоса которого закруглялась с южной стороны. Капитан Немо поднялся со скамьи и стал всматриваться в морскую даль.

At a sign from him the anchor was dropped, but the chain scarcely ran, for it was little more than a yard deep, and this spot was one of the highest points of the bank of pintadines.

По его знаку шлюпка стала на якорь, но пришлось вытравить не больше одного метра якорной цепи, так как в этом месте жемчужная отмель лежала неглубоко под водой. Но в этот момент отлив подхватил шлюпку и отнес ее в открытое море, насколько позволяла якорная цепь.

"Here we are, M. Aronnax," said Captain Nemo. "You see that enclosed bay? Here, in a month will be assembled the numerous fishing boats of the exporters, and these are the waters their divers will ransack so boldly. Happily, this bay is well situated for that kind of fishing. It is sheltered from the strongest winds; the sea is never very rough here, which makes it favourable for the diver's work. We will now put on our dresses, and begin our walk."

- Вот мы и приехали, господин Аронакс, - сказал капитан Немо. - Вы видите эту замкнутую бухту? Тут через месяц соберется множество промысловых судов, и тысячи отважных водолазов погрузятся в эти воды. Превосходная бухта для промысла такого рода! Она защищена горами от самых сильных ветров, а море здесь не бывает слишком бурным -обстоятельства, чрезвычайно благоприятные для водолазов. Ну, а теперь давайте облачаться в скафандры и отправимся на прогулку!

I did not answer, and, while watching the suspected waves, began with the help of the sailors to put on my heavy sea-dress. Captain Nemo and my companions were also dressing. None of the Nautilus men were to accompany us on this new excursion.

Я ничего не сказал в ответ и, не сводя глаз с этих предательских вод, стал с помощью одного из матросов облачаться в тяжелый водолазный наряд. Капитан Немо и оба мои товарища тоже одевались. Никто из команды "Наутилуса" не должен был сопровождать нас в этой необычной экскурсии.

Soon we were enveloped to the throat in india-rubber clothing; the air apparatus fixed to our backs by braces. As to the Ruhmkorff apparatus, there was no necessity for it. Before putting my head into the copper cap, I had asked the question of the Captain.

Вскоре мы были заключены по самую шею в резиновые одежды, и на спину нам повесили резервуары со сжатым воздухом. Что касается аппаратов Румкорфа, их не было и в помине. Прежде чем надеть на голову водолазный шлем, я напомнил о них капитану.

"They would be useless," he replied. "We are going to no great depth, and the solar rays will be enough to light our walk. Besides, it would not be prudent to carry the electric light in these waters; its brilliancy might attract some of the dangerous inhabitants of the coast most inopportunely."

- Эти аппараты нам не нужны, - отвечал капитан. -Мы не станем опускаться на большие глубины, а мелководье достаточно освещается солнцем. Вдобавок было бы неблагоразумно зажигать электрические фонари в этих водах. Свет фонаря может привлечь внимание опасных хищников, обитающих в здешних морях.

As Captain Nemo pronounced these words, I turned to Conseil and Ned Land. But my two friends had already encased their heads in the metal cap, and they could neither hear nor answer.

В то время как капитан Немо произносил эти слова, я обернулся в сторону Конселя и Неда Ленда. Но друзья уже успели нацепить на голову металлические шлемы и ничего не могли слышать.

One last question remained to ask of Captain Nemo.

Мне оставалось лишь предложить капитану Немо последний вопрос.

"And our arms?" asked I; "our guns?"

- А наше оружие? - спросил я. - Наши ружья?

"Guns! What for? Do not mountaineers attack the bear with a dagger in their hand, and is not steel surer than lead? Here is a strong blade; put it in your belt, and we start."

- Ружья? На что они нам? Ведь ходят же горцы на медведя с кинжалом в руках! А разве-сталь не надежнее свинца? Вот отличный клинок, заткнете его за пояс - и в поход!

I looked at my companions; they were armed like us, and, more than that, Ned Land was brandishing an enormous harpoon, which he had placed in the boat before leaving the Nautilus.

Я посмотрел на товарищей. Они были вооружены, как и мы с капитаном, а Нед Ленд вдобавок размахивал огромной острогой, которую он захватил с собой, покидая "Наутилус".

Then, following the Captain's example, I allowed myself to be dressed in the heavy copper helmet, and our reservoirs of air were at once in activity. An instant after we were landed, one after the other, in about two yards of water upon an even sand. Captain Nemo made a sign with his hand, and we followed him by a gentle declivity till we disappeared under the waves.

Мне оставалось только, следуя примеру капитана, всунуть голову в тяжелый медный шар, и тут же наши резервуары со сжатым воздухом были приведены в действие. Минуту спустя матросы высадили нас одного за другим в воду, и уже на глубине не более полутора метров мы нащупали ногами песчаное дно. Капитан Немо сделал знак рукой. Мы последовали за ним по отлогому спуску. Вскоре мы погрузились на изрядную глубину. Угнетавшие меня мысли вдруг рассеялись. Я обрел удивительное спокойствие. Легкость движений придала мне уверенности, а невиданное зрелище пленило мое воображение. Солнечные лучи, проникая сквозь прозрачные воды, достаточно ярко освещали дно. Видны были даже самые мельчайшие раковины. Еще десять минут, и мы уже находились на глубине пяти метров; дно становилось все ровнее.

Over our feet, like coveys of snipe in a bog, rose shoals of fish, of the genus monoptera, which have no other fins but their tail. I recognized the Javanese, a real serpent two and a half feet long, of a livid colour underneath, and which might easily be mistaken for a conger eel if it were not for the golden stripes on its side. In the genus stromateus, whose bodies are very flat and oval, I saw some of the most brilliant colours, carrying their dorsal fin like a scythe; an excellent eating fish, which, dried and pickled, is known by the name of Karawade; then some tranquebars, belonging to the genus apsiphoroides, whose body is covered with a shell cuirass of eight longitudinal plates.

Из-под наших ног, словно бекасы на болоте, вспорхнула стайка занятных рыб из рода одноперых, не имеющих другого плавника, кроме хвостового. Я признал яванскую, настоящую змею длиною в девяносто сантиметров, с брюшком белесовато-серого цвета, которую легко можно было принять за морского угря, если бы не золотистые полоски на боках. Из рода строматид, с их характерным чрезвычайно сплющенным телом, я приметил рыб-паров яркой окраски, со спинным плавником в виде серпа; рыбы эти съедобны и в высушенном и в маринованном виде являются превосходным блюдом, известным под названием karavade. И, наконец, я увидел морских карасей - транкебаров, тела которых покрыты чешуйчатым панцирем из восьми продольных полос.

The heightening sun lit the mass of waters more and more. The soil changed by degrees. To the fine sand succeeded a perfect causeway of boulders, covered with a carpet of molluscs and zoophytes. Amongst the specimens of these branches I noticed some placenae, with thin unequal shells, a kind of ostracion peculiar to the Red Sea and the Indian Ocean; some orange lucinae with rounded shells; rockfish three feet and a half long, which raised themselves under the waves like hands ready to seize one. There were also some panopyres, slightly luminous; and lastly, some oculines, like magnificent fans, forming one of the richest vegetations of these seas.

Между тем всходившее солнце все ярче и ярче освещало морское дно. Характер почвы понемногу изменялся. Мягкий песчаный грунт уступил место как бы подобию шоссейной дороги из обломочных пород, покрытой ковром из моллюсков и зоофитов. Среди образцов этих двух вышеупомянутых особей я заметил устрицеобразные раковины, тонкостенные с нежными замочными зубами из плиоцена Красного моря и Индийского океана, шарообразные раковины оранжевых луцин, шиловок, персидских багрянок, снабжавших "Наутилус" превосходной краской, рогатых каменок длиною в пятнадцать сантиметров, вытянутых вверх, точно руки, готовые вас схватить, роговидных кубаревиков, сплошь покрытых шипами, двустворчатых раковин-лингул, уткородок, съедобных раковин, экспортируемых на рынки Индостана, полипов, пелагий-панопир, слегка фосфоресцирующих, и, наконец, очаровательных веерообразных глазчаток - этих великолепных опахал, являющих собою одно из самых роскошных воспроизведений океанской фауны.

In the midst of these living plants, and under the arbours of the hydrophytes, were layers of clumsy articulates, particularly some raninae, whose carapace formed a slightly rounded triangle; and some horrible looking parthenopes.

Среди этих "животных-цветов", под сенью гидроидов, кишели легионы членистоногих животных, преимущественно ракообразных, с треугольным, слегка округленным панцирем: "пальмовые воры" - особенность здешних побережий, ужасные партенопы омерзительного вида. Мне довелось несколько раз встретить другое, не менее гнусное животное - это был гигантский краб, описанный Дарвином. Природа наделила пальмового вора инстинктом и силой в такой степени, что он может питаться кокосовыми орехами; вскарабкавшись на прибрежные деревья, крабы обрывают кокосы; орехи при падении трескаются, и животные вскрывают их своими мощными клешнями. Здесь, в этих прозрачных водах, крабы передвигались с удивительной быстротой, между тем как морские черепахи, из тех, что водятся у малабарских берегов, медленно ползали между скал.

At about seven o'clock we found ourselves at last surveying the oyster-banks on which the pearl-oysters are reproduced by millions.

Около семи часов утра мы, наконец, добрались до жемчужной отмели, где размножаются миллионами жемчужницы. Эти драгоценные моллюски прикрепляются к подводному утесу и буквально присасываются к нему посредством биссуса коричневого цвета, лишаясь тем самым возможности передвигаться. В этом отношении жемчужницы уступают обычным устрицам, которым во взрослом состоянии природа не отказала в способности свободно двигаться. Жемчужница мелеагрина, перламутровая устрица, представляет собой округлой формы раковину, плотные створки которой почти одинаковой величины, а наружная поверхность чрезвычайно ребриста. Спиральные ребра некоторых раковин изборождены зеленоватыми обрастаниями водорослей, которые идут лучеобразно. Раковины эти принадлежат молодым устрицам. Раковины в возрасте десяти лет и свыше, наружная поверхность которых благодаря утолщению створок покрывается более грубыми концентрическими краями почти черного цвета, достигают в ширину пятнадцати сантиметров.

Captain Nemo pointed with his hand to the enormous heap of oysters; and I could well understand that this mine was inexhaustible, for Nature's creative power is far beyond man's instinct of destruction. Ned Land, faithful to his instinct, hastened to fill a net which he carried by his side with some of the finest specimens. But we could not stop. We must follow the Captain, who seemed to guide him self by paths known only to himself. The ground was sensibly rising, and sometimes, on holding up my arm, it was above the surface of the sea. Then the level of the bank would sink capriciously. Often we rounded high rocks scarped into pyramids. In their dark fractures huge crustacea, perched upon their high claws like some war-machine, watched us with fixed eyes, and under our feet crawled various kinds of annelides.

Капитан Немо указал мне на это удивительное скопление раковин, и я понял, что этот кладезь поистине неисчерпаем, ибо творческая сила природы все же превышает разрушительные инстинкты человека. Нед Ленд, верный своей наклонности к разрушению, спешил наполнить самыми лучшими моллюсками сетку, висевшую у его пояса. Но подолгу останавливаться мы не могли. Нужно было идти следом за капитаном, который, по-видимому, вел нас по знакомой ему дороге. Дно заметно повышалось, и порою моя поднятая рука выступала над поверхностью моря. И тут же под ногами неожиданно возникала впадина. Часто нам приходилось обходить высокие пирамидальные утесы. В мраке их расщелин гнездились огромные ракообразные. Приподнявшись на высоких лапках, они впивались в нас взглядом своих круглых глаз, напоминая собою пушки с наведенными дулами, а под нашими ногами копошились нереиды, глицеры, ариции и другие кольчецы, вытягивавшие свои длинные усики и щупальца.

At this moment there opened before us a large grotto dug in a picturesque heap of rocks and carpeted with all the thick warp of the submarine flora. At first it seemed very dark to me. The solar rays seemed to be extinguished by successive gradations, until its vague transparency became nothing more than drowned light. Captain Nemo entered; we followed. My eyes soon accustomed themselves to this relative state of darkness. I could distinguish the arches springing capriciously from natural pillars, standing broad upon their granite base, like the heavy columns of Tuscan architecture. Why had our incomprehensible guide led us to the bottom of this submarine crypt? I was soon to know. After descending a rather sharp declivity, our feet trod the bottom of a kind of circular pit. There Captain Nemo stopped, and with his hand indicated an object I had not yet perceived. It was an oyster of extraordinary dimensions, a gigantic tridacne, a goblet which could have contained a whole lake of holy-water, a basin the breadth of which was more than two yards and a half, and consequently larger than that ornamenting the saloon of the Nautilus. I approached this extraordinary mollusc. It adhered by its filaments to a table of granite, and there, isolated, it developed itself in the calm waters of the grotto. I estimated the weight of this tridacne at 600 lb. Such an oyster would contain 30 lb. of meat; and one must have the stomach of a Gargantua to demolish some dozens of them.

Но вот перед нами возник обширный грот, образовавшийся в живописной группе скал, покрытых пестрым ковром подводной флоры. Вначале мне показалось, что в этой подводной пещере царит глубокий мрак. Солнечные лучи словно бы угасали у самого входа в грот. То был призрачный свет поглощенных водою солнечных лучей. Капитан Немо вошел в грот. Мы

последовали за ним. Я скоро освоился с относительной темнотой пещеры. Я различил купол свода, столь причудливо округленного, опиравшегося на естественные пилястры с широким гранитным основанием, напоминавшие тяжелые колонны тосканской архитектуры. Зачем понадобилось нашему непостижимому вожатому влечь нас за собою вглубь этой подземной пещеры? Я скоро понял, в чем была причина.

Captain Nemo was evidently acquainted with the existence of this bivalve, and seemed to have a particular motive in verifying the actual state of this tridacne. The shells were a little open; the Captain came near and put his dagger between to prevent them from closing; then with his hand he raised the membrane with its fringed edges, which formed a cloak for the creature. There, between the folded plaits, I saw a loose pearl, whose size equalled that of a coco-nut. Its globular shape, perfect clearness, and admirable lustre made it altogether a jewel of inestimable value. Carried away by my curiosity, I stretched out my hand to seize it, weigh it, and touch it; but the Captain stopped me, made a sign of refusal, and quickly withdrew his dagger, and the two shells closed suddenly. I then understood Captain Nemo's intention. In leaving this pearl hidden in the mantle of the tridacne he was allowing it to grow slowly. Each year the secretions of the mollusc would add new concentric circles. I estimated its value at L500,000 at least.

Спустившись по довольно крутому склону, мы очутились на дне некоего подобия круглого колодца. Тут капитан Немо остановился и указал нам на предмет, которого я сразу не заметил. Это была раковина необыкновенной величины, гигантская тридакна диаметром в два метра и, стало быть, больше той, которая украшала салон "Наутилуса". Чаша, вместившая бы в себя целое озеро святой воды! Я подошел поближе к

этому чудесному моллюску. Он прикрепился своим биссусом к гранитному пласту и рос в одиночестве в спокойных водах грота. По

моим соображениям, эта тридакна весила килограммов триста. В такой устрице было, надо полагать, не менее пятнадцати килограммов мякоти. Надобно иметь желудок Гаргантюа, чтобы переварить дюжину подобных устриц! Капитан Немо, по-видимому, знал о существовании этой двустворчатой раковины. По-видимому, не в первый раз приходил он в этот грот! И я вообразил, что он привел нас сюда ради того лишь, чтобы показать нам этот курьез природы. Но я ошибся. У капитана Немо были к тому свои причины: он интересовался состоянием тридакны. Обе створки моллюска были

приоткрыты. Капитан Немо, подойдя к раковине, вложил кинжал между створками, чтобы не дать им сомкнуться; затем он приподнял рукой бахромчатый край мантии. Там, между

листовидными складками мантии, свободно покоилась жемчужина величиною с кокосовый орех. Жемчужина безупречной сферической формы, чистейшей воды, бесподобного отлива! Драгоценность баснословной стоимости! В

порыве неуместного любопытства я протянул руку, чтобы схватить этот перл, осязать его, взвесить! Но капитан, знаком остановив меня, быстрым движением вынул кинжал из раковины, и створки ее мгновенно сомкнулись. И тут я понял намерение капитана Немо. Оставляя жемчужину под мантией тридакны, он давал ей возможность постепенно расти. С каждым годом выделения моллюска прибавляли к ней новые концентрические слои. Один только капитан Немо знал грот, где "зреет" этот прелестный плод; один он, так сказать, растил его, чтобы со временем перенести в свой великолепный музей. Могло быть и так, что, по примеру китайцев или индусов, он сам вызвал развитие этой жемчужины путем внесения в мантию моллюска инородного твердого тела - в виде бусинки или металлического шарика, - которое благодаря отложениям перламутра постепенно обросло перламутровым покровом. Как бы то ни было, но, сравнивая эту жемчужину с теми, которые мне доводилось видеть прежде, и с теми, что хранились в коллекции капитана Немо, я

мысленно оценил ее по крайней мере в десять миллионов франков. Это был перл творчества природы, а не предмет роскоши! И какое женское ухо могло бы выдержать тяжесть такой жемчужины?. Осмотр великолепной тридакны был окончен. Капитан Немо вышел из грота, и наше шествие в этих спокойных водах, еще не вспененных искателями жемчуга, возобновилось. Путь к жемчужной отмели пролегал в гору. Мы шли порознь, точно заправские фланеры; каждый из нас задерживался на месте или уклонялся в сторону по своей воле. Я уже не страшился более опасностей, столь смешно преувеличенных игрой воображения. Подводная скала заметно вела нас к поверхности моря. И, наконец, на глубине одного метра под уровнем океана моя голова выступила из воды. Консель догнал меня и, приблизив стекла своего шлема к моим, передал мне глазами дружеский привет. Но плоскогорье простиралось всего лишь на несколько метров. Вскоре мы опять вступили в свою стихию. Неужели я не вправе теперь называть водную среду своей стихией?

After ten minutes Captain Nemo stopped suddenly. I thought he had halted previously to returning. No; by a gesture he bade us crouch beside him in a deep fracture of the rock, his hand pointed to one part of the liquid mass, which I watched attentively.

Десять минут спустя капитан Немо вдруг остановился. Я думал, что он хочет вернуться обратно. Но нет! Движением руки он приказал нам спрятаться в расщелине скалы. Затем он указал на какую-то точку в водной массе. Я стал внимательно всматриваться.

About five yards from me a shadow appeared, and sank to the ground. The disquieting idea of sharks shot through my mind, but I was mistaken; and once again it was not a monster of the ocean that we had anything to do with.

В пяти метрах от меня мелькнула и пошла ко дну какая-то тень. Тревожная мысль об акулах пронеслась в моем мозгу. Но я ошибся: на этот раз мы имели дело не с морскими чудовищами.

It was a man, a living man, an Indian, a fisherman, a poor devil who, I suppose, had come to glean before the harvest. I could see the bottom of his canoe anchored some feet above his head. He dived and went up successively. A stone held between his feet, cut in the shape of a sugar loaf, whilst a rope fastened him to his boat, helped him to descend more rapidly. This was all his apparatus. Reaching the bottom, about five yards deep, he went on his knees and filled his bag with oysters picked up at random. Then he went up, emptied it, pulled up his stone, and began the operation once more, which lasted thirty seconds.

Это был человек, живой человек, индус, ловец жемчуга, бедняга, явившийся, несомненно, собирать колосья раньше жатвы. Я заметил дно его лодки, стоявшей на привязи в нескольких футах над его головой. Он нырял и всплывал непрерывно. Опускаясь в воду, он держал между ног камень, обточенный в виде сахарной головы и привязанный веревкой к корме лодки, что помогало ему быстрее опускаться на дно. В этом состояло все его водолазное снаряжение. На глубине примерно пяти метров он выпускал камень, бросался на колени и торопливо заполнял сетку, привязанную у пояса, первыми попавшимися под руку раковинами. Затем он всплывал на поверхность, опоражнивал сетку, опять брал камень и снова начинал ту же операцию, продолжавшуюся секунд тридцать.

The diver did not see us. The shadow of the rock hid us from sight. And how should this poor Indian ever dream that men, beings like himself, should be there under the water watching his movements and losing no detail of the fishing? Several times he went up in this way, and dived again. He did not carry away more than ten at each plunge, for he was obliged to pull them from the bank to which they adhered by means of their strong byssus. And how many of those oysters for which he risked his life had no pearl in them! I watched him closely; his manoeuvres were regular; and for the space of half an hour no danger appeared to threaten him.

Водолаз не видел нас. Мы укрывались за выступом скалы. Да и как мог этот бедняга индус предположить, что люди, существа, подобные ему, находятся рядом с ним, под водою, наблюдая за каждым его движением, не упуская ни единого момента его ловли? Много раз он всплывал и снова погружался в воду. И всякий раз он приносил не более десятка раковин, потому что их надо было отрывать от грунта, к которому они прикрепились своими крепкими биссусными нитями. А сколько раковин, из-за которых он рисковал жизнью, было пустыми!

I was beginning to accustom myself to the sight of this interesting fishing, when suddenly, as the Indian was on the ground, I saw him make a gesture of terror, rise, and make a spring to return to the surface of the sea.

Я внимательно следил за ним. Он нырял и всплывал на поверхность через определенные промежутки времени, и в течение получаса никакая опасность не угрожала ловцу.

I understood his dread. A gigantic shadow appeared just above the unfortunate diver. It was a shark of enormous size advancing diagonally, his eyes on fire, and his jaws open. I was mute with horror and unable to move.

У меня начал уже пропадать интерес к этой занятной работе, как вдруг индус, стоявший на коленях, шарахнулся в сторону, вскочил на ноги и сделал попытку всплыть на поверхность воды. Я понял причину его испуга. Гигантская тень пронеслась над несчастным водолазом. Это была акула огромной величины, она приближалась к нему наискось с горящими глазами, с разверстой пастью! Я замер от ужаса, не мог сделать ни малейшего движения.

The voracious creature shot towards the Indian, who threw himself on one side to avoid the shark's fins; but not its tail, for it struck his chest and stretched him on the ground.

Сильным ударом плавников прожорливое животное ринулось на индуса; индус отскочил в сторону и избег зубов акулы, но он не успел уклониться от удара ее хвоста; удар пришелся по груди и сшиб его с ног.

This scene lasted but a few seconds: the shark returned, and, turning on his back, prepared himself for cutting the Indian in two, when I saw Captain Nemo rise suddenly, and then, dagger in hand, walk straight to the monster, ready to fight face to face with him. The very moment the shark was going to snap the unhappy fisherman in two, he perceived his new adversary, and, turning over, made straight towards him.

Все это свершилось в несколько мгновений. Акула сперва несколько приостановилась, а затем, перевернувшись на спину, снова ринулась на индуса, собираясь перекусить его пополам; но тут я увидел, что капитан Немо, стоявший возле меня, выхватил из-за пояса кинжал и шагнул навстречу чудовищу, готовясь вступить с ним в единоборство. Но в тот момент, когда страшная тварь уже готова была вцепиться зубами в несчастного ловца, внимание ее привлек новый противник. Перевернувшись на брюхо, животное бросилось в сторону капитана Немо.

I can still see Captain Nemo's position. Holding himself well together, he waited for the shark with admirable coolness; and, when it rushed at him, threw himself on one side with wonderful quickness, avoiding the shock, and burying his dagger deep into its side. But it was not all over. A terrible combat ensued.

Я как сейчас вижу его. Откинувшись немного назад, он с удивительным хладнокровием ожидал приближения страшной акулы; и как только та бросилась на него, капитан с удивительной ловкостью отскочил в сторону, уклонился от удара и тут же по самую рукоятку всадил ей в брюхо кинжал. Но не все еще было кончено. Завязалась отчаянная борьба.

The shark had seemed to roar, if I might say so. The blood rushed in torrents from its wound. The sea was dyed red, and through the opaque liquid I could distinguish nothing more. Nothing more until the moment when, like lightning, I saw the undaunted Captain hanging on to one of the creature's fins, struggling, as it were, hand to hand with the monster, and dealing successive blows at his enemy, yet still unable to give a decisive one.

Акула, образно говоря, взревела. Кровь потоком лилась из ее раны. Море окрасилось в багрец, и сквозь окровавленные воды я уже не мог что-либо видеть. Не мог что-либо видеть до той минуты, покамест кровавые волны не сплыли и пространство вокруг нас не очистилось. Тут я увидел, что отважный капитан, вцепившись в плавник акулы, отчаянно борется с животным, нанося ему в брюхо рану за раной. Но он был лишен возможности нанести решительный удар, попасть в самое сердце!

The shark's struggles agitated the water with such fury that the rocking threatened to upset me.

Растерзанная акула изгибалась и разбрасывала хвостом воду вокруг себя с такой силой, что я едва держался на ногах.

I wanted to go to the Captain's assistance, but, nailed to the spot with horror, I could not stir.

Я хотел было броситься на помощь капитану. Но, скованный ужасом, не мог сделать шагу.

I saw the haggard eye; I saw the different phases of the fight. The Captain fell to the earth, upset by the enormous mass which leant upon him. The shark's jaws opened wide, like a pair of factory shears, and it would have been all over with the Captain; but, quick as thought, harpoon in hand, Ned Land rushed towards the shark and struck it with its sharp point.

Я был в состоянии полной растерянности. Я видел, что положение сражающихся меняется. Капитан упал, опрокинутый тяжестью огромной туши. Пасть акулы раскрылась. И все было бы кончено для капитана, если б Нед Ленд, быстрый, как мысль, не подскочил к акуле и не сразил животное своим страшным орудием.

The waves were impregnated with a mass of blood. They rocked under the shark's movements, which beat them with indescribable fury. Ned Land had not missed his aim. It was the monster's death-rattle. Struck to the heart, it struggled in dreadful convulsions, the shock of which overthrew Conseil.

Воды снова обагрились от хлынувшей крови. Заходили волны под ударами хвоста взбешенного животного. Нед Ленд не промахнулся. То была агония чудовища. Акула билась в предсмертных судорогах, описывая хвостом круги среди вспененных вод. И сила волны была такова, что сбила Конселя с ног.

But Ned Land had disentangled the Captain, who, getting up without any wound, went straight to the Indian, quickly cut the cord which held him to his stone, took him in his arms, and, with a sharp blow of his heel, mounted to the surface.

Тем временем Нед Ленд помог капитану высвободиться из-под животного.

We all three followed in a few seconds, saved by a miracle, and reached the fisherman's boat.

Капитан не был ранен. Он встал, кинулся к индусу, перерезал веревку, которая связывала его с камнем, и, обхватив несчастного рукой, оттолкнулся от дна и всплыл на поверхность океана. Мы всплыли за ним следом и через несколько секунд оказались возле лодки водолаза.

Captain Nemo's first care was to recall the unfortunate man to life again. I did not think he could succeed. I hoped so, for the poor creature's immersion was not long; but the blow from the shark's tail might have been his death-blow.

Прежде всего капитан Немо позаботился привести беднягу в чувство. Я не был уверен, удастся ли ему спасти индуса. Правда, под водой он пробыл короткое время. Но ударом хвоста акула могла его убить!

Happily, with the Captain's and Conseil's sharp friction, I saw consciousness return by degrees. He opened his eyes. What was his surprise, his terror even, at seeing four great copper heads leaning over him! And, above all, what must he have thought when Captain Nemo, drawing from the pocket of his dress a bag of pearls, placed it in his hand! This munificent charity from the man of the waters to the poor Cingalese was accepted with a trembling hand. His wondering eyes showed that he knew not to what super-human beings he owed both fortune and life.

К счастью, благодаря энергичным мерам, принятым капитаном и Конселем, сознание постепенно возвращалось к утопленнику. Он раскрыл глаза. Можно представить себе, каково было его удивление, даже испуг, когда он увидел четыре медные головы, склонившиеся над ним! Но что мог он подумать, когда капитан Немо, вынув из кармана мешочек с жемчугом, вложил его ему в руку! Бедный цейлонский индус дрожащей рукой принял великолепный дар обитателя морей! Его испуганный взгляд говорил, что он не знает, каким неведомым существам обязан он и жизнью и богатством.

At a sign from the Captain we regained the bank, and, following the road already traversed, came in about half an hour to the anchor which held the canoe of the Nautilus to the earth.

По знаку капитана мы пошли обратно к жемчужной отмели и после получаса ходьбы по знакомой дороге оказались возле шлюпки "Наутилуса", стоявшей на якоре.

Once on board, we each, with the help of the sailors, got rid of the heavy copper helmet.

Мы сели в шлюпку и с помощью матросов освободились от своих тяжелых металлических шлемов.

Captain Nemo's first word was to the Canadian.

Первое слово капитана Немо было обращено к канадцу.

"Thank you, Master Land," said he.

- Благодарю вас, мистер Ленд! - сказал он.

"It was in revenge, Captain," replied Ned Land. "I owed you that."

- Не стоит благодарности, капитан, - отвечал Нед Ленд. - Я был у вас в долгу.

A ghastly smile passed across the Captain's lips, and that was all.

Легкая улыбка скользнула по губам капитана, и этим все кончилось.

"To the Nautilus," said he.

- К "Наутилусу"! - приказал он.

The boat flew over the waves. Some minutes after we met the shark's dead body floating. By the black marking of the extremity of its fins, I recognised the terrible melanopteron of the Indian Seas, of the species of shark so properly called. It was more than twenty-five feet long; its enormous mouth occupied one-third of its body. It was an adult, as was known by its six rows of teeth placed in an isosceles triangle in the upper jaw.

Шлюпка понеслась по волнам. Несколько минут спустя нам повстречался труп акулы, всплывший на поверхность. По черной окраине плавников я узнал страшную акулу-людоеда Индийского океана. Рыба была более двадцати пяти футов в длину; огромная пасть занимала одну треть тела. Это была взрослая акула, судя по шести рядам ее зубов, расположенным в верхней челюсти, в форме равнобедренного треугольника. Консель разглядывал околевшую акулу с чисто научным интересом; и я уверен, что он отнес ее, и не без основания, к подклассу элазмобранхит, отряду селахиевых или широкоротых.

Whilst I was contemplating this inert mass, a dozen of these voracious beasts appeared round the boat; and, without noticing us, threw themselves upon the dead body and fought with one another for the pieces.

В то время как я рассматривал эту безжизненную тушу, около дюжины прожорливых акул такого же вида всплыло вокруг шлюпки. Не обращая на нас никакого внимания, они накинулись на труп, вырывая друг у друга куски мяса.

At half-past eight we were again on board the Nautilus. There I reflected on the incidents which had taken place in our excursion to the Manaar Bank.

В половине девятого мы взошли на борт "Наутилуса".

Two conclusions I must inevitably draw from it-one bearing upon the unparalleled courage of Captain Nemo, the other upon his devotion to a human being, a representative of that race from which he fled beneath the sea. Whatever he might say, this strange man had not yet succeeded in entirely crushing his heart.

Мысли мои постепенно возвращались к нашей экскурсии на Манарскую отмель. Я отдавал дань несравненной отваге капитана Немо, в чем я имел случай убедиться. И затем я понял, что этот человек способен пожертвовать собою ради спасения представителя человеческого общества, от которого он бежал в морские глубины! Что бы ни говорил о себе этот загадочный человек, все же ему не удалось убить в себе чувство сострадания.

When I made this observation to him, he answered in a slightly moved tone:

Я высказал ему это. Он ответил мне, заметно взволновавшись:

"That Indian, sir, is an inhabitant of an oppressed country; and I am still, and shall be, to my last breath, one of them!"

- Но это был индус, господин профессор, представитель угнетенного народа, а я до последнего вздоха буду защитником угнетенных!

CHAPTER IV THE RED SEA

4. КРАСНОЕ МОРЕ

In the course of the day of the 29th of January, the island of Ceylon disappeared under the horizon, and the Nautilus, at a speed of twenty miles an hour, slid into the labyrinth of canals which separate the Maldives from the Laccadives. It coasted even the Island of Kiltan, a land originally coraline, discovered by Vasco da Gama in 1499, and one of the nineteen principal islands of the Laccadive Archipelago, situated between 10° and 14° 30' N. lat., and 69° 50' 72" E. long.

Днем 29 января остров Цейлон скрылся за горизонтом. "Наутилус" со скоростью двадцати миль в час лавировал в лабиринте проливов между Мальдивскими и Лаккадивскими островами. Мы обогнули остров Киттан, кораллового происхождения, открытый Васко де Гама в 1499 году, один из главных девятнадцати островов Лаккадивского архипелага, лежащего между 10o и 14o30' северной широты и 69o и 50o72' восточной долготы.

We had made 16,220 miles, or 7,500 (French) leagues from our starting-point in the Japanese Seas.

Мы сделали, стало быть, с момента выхода из Японского моря шестнадцать тысяч двести двадцать миль, или семь тысяч пятьсот лье.

The next day (30th January), when the Nautilus went to the surface of the ocean there was no land in sight. Its course was N.N.E., in the direction of the Sea of Oman, between Arabia and the Indian Peninsula, which serves as an outlet to the Persian Gulf. It was evidently a block without any possible egress. Where was Captain Nemo taking us to? I could not say. This, however, did not satisfy the Canadian, who that day came to me asking where we were going.

На следующий день, 30 января, когда "Наутилус" всплыл на поверхность океана, островов уже не было в виду. Он держал курс на северо-северо-запад, по направлению к Оманскому заливу, который лежит между Аравией и Индийским полуостровом и служит входом в Персидский залив. Очевидно, это был закрытый залив, не имевший выхода в море. Куда же вел нас капитан Немо? Я не мог этого сказать. Такой ответ не удовлетворил канадца, который именно в этот день спрашивал меня, куда же мы держим путь.

"We are going where our Captain's fancy takes us, Master Ned."

- Мы держим путь туда, мистер Ленд, куда ведет нас фантазия капитана.

"His fancy cannot take us far, then," said the Canadian. "The Persian Gulf has no outlet: and, if we do go in, it will not be long before we are out again."

- Фантазия капитана не может завести нас далеко,- отвечал канадец. - Персидский залив не имеет другого выхода, и, если мы войдем в него, нам придется возвращаться обратно тем же путем.

"Very well, then, we will come out again, Master Land; and if, after the Persian Gulf, the Nautilus would like to visit the Red Sea, the Straits of Bab-el-mandeb are there to give us entrance."

- Ну, что ж! И возвратимся, мистер Ленд. Если после Персидского залива "Наутилус" пожелает посетить Красное море, то Баб-эль-Мандебский залив всегда к его услугам.

"I need not tell you, sir," said Ned Land, "that the Red Sea is as much closed as the Gulf, as the Isthmus of Suez is not yet cut; and, if it was, a boat as mysterious as ours would not risk itself in a canal cut with sluices. And again, the Red Sea is not the road to take us back to Europe."

- Позвольте, господин профессор, - отвечал Нед Ленд, - но Красное море, как и Персидский залив, не имеет другого выхода! Суэцкий перешеек еще не прорыт. Да и будь он прорыт, неужто такое законспирированное судно, как наше, отважилось бы вступить в канал, перекрытый шлюзами? Стало быть, Красное море не тот путь, который приведет нас в Европу.

"But I never said we were going back to Europe."

- Но я не говорил, что мы идем в Европу.

"What do you suppose, then?"

- Что же вы полагаете?

"I suppose that, after visiting the curious coasts of Arabia and Egypt, the Nautilus will go down the Indian Ocean again, perhaps cross the Channel of Mozambique, perhaps off the Mascarenhas, so as to gain the Cape of Good Hope."

- Я полагаю, что, посетив воды, омывающие берега Аравии и Египта, "Наутилус" возвратится в Индийский океан либо через Мозамбикский пролив, либо мимо Маскаренских островов и достигнет мыса Доброй Надежды.

"And once at the Cape of Good Hope?" asked the Canadian, with peculiar emphasis.

- Ну-с, а когда мы достигнем мыса Доброй Надежды? - с особенной настойчивостью спросил канадец.

"Well, we shall penetrate into that Atlantic which we do not yet know. Ah! friend Ned, you are getting tired of this journey under the sea; you are surfeited with the incessantly varying spectacle of submarine wonders. For my part, I shall be sorry to see the end of a voyage which it is given to so few men to make."

- Обогнув мыс Доброй Надежды, мы выйдем в Атлантический океан. В этих водах мы еще не бывали. Послушайте, друг Нед, неужели вам наскучило подводное плавание? Я же буду крайне огорчен, если наше увлекательное путешествие неожиданно окончится. Не всякому выпадет на долю такая удача! - Но не забывайте, господин Аронакс, - отвечал канадец, - что вот уже три месяца мы живем пленниками на борту "Наутилуса"! - Я этого не помню, Нед! Не хочу помнить! На борту "Наутилуса" я не считаю ни часов, ни дней! - Но чем все это кончится?- Кончится в свое время! Кстати, мы бессильны ускорить наступление конца, и споры на эту тему напрасны. Если б вы, Нед, сказали мне: "Представился случай бежать!" - я обсудил бы с вами шансы к побегу. Но такого случая не представляется, и, говоря откровенно, я не думаю, чтобы капитан Немо когда-либо рискнул войти в европейские моря. Что касается Неда Ленда, он закончил разговор в форме монолога: "Все это хорошо и распрекрасно! Но, по моему мнению, в неволе ничто сердце не радует!"

For four days, till the 3rd of February, the Nautilus scoured the Sea of Oman, at various speeds and at various depths. It seemed to go at random, as if hesitating as to which road it should follow, but we never passed the Tropic of Cancer.

В течение четырех дней, до 3 февраля, "Наутилус" плавал в Оманском заливе с разными скоростями и на разных глубинах. Казалось, он шел наудачу, как бы колеблясь в выборе пути; но ни разу за это время мы не пересекли тропик Рака.

In quitting this sea we sighted Muscat for an instant, one of the most important towns of the country of Oman. I admired its strange aspect, surrounded by black rocks upon which its white houses and forts stood in relief. I saw the rounded domes of its mosques, the elegant points of its minarets, its fresh and verdant terraces. But it was only a vision! The Nautilus soon sank under the waves of that part of the sea.

Выходя из Оманского залива, мы на короткое время увидели Маскат, главный город протектората Оман. Я был очарован живописным расположением города среди черных скал, на фоне которых резко выделялись белые стены зданий и крепостей. Четко вырисовывались круглые купола мечетей, изящные шпили минаретов, радовала глаз свежая зелень набережных, спускавшихся террасами к самому морю. Но это было лишь мимолетное видение, и вскоре "Наутилус" погрузился в глубины этих угрюмых вод.

We passed along the Arabian coast of Mahrah and Hadramaut, for a distance of six miles, its undulating line of mountains being occasionally relieved by some ancient ruin. The 5th of February we at last entered the Gulf of Aden, a perfect funnel introduced into the neck of Bab-el-mandeb, through which the Indian waters entered the Red Sea.

Затем мы прошли на расстоянии шести миль от аравийских берегов, мимо Хадрамаута, вдоль волнистой гряды прибрежных гор с развалинами древних храмов. Наконец, 5 февраля мы вошли в Аденский залив, настоящую воронку, вставленную в горлышко Баб-эль-Мандебского пролива, через которую воды Индийского океана вливаются в Красное море.

The 6th of February, the Nautilus floated in sight of Aden, perched upon a promontory which a narrow isthmus joins to the mainland, a kind of inaccessible Gibraltar, the fortifications of which were rebuilt by the English after taking possession in 1839. I caught a glimpse of the octagon minarets of this town, which was at one time the richest commercial magazine on the coast.

Шестого февраля "Наутилус" шел в виду города Адена, расположенного на скале, далеко выступающей в море и соединенной с континентом узким перешейком, настоящим аравийским Г ибралтаром. Будучи захвачен англичанами в 1839 году, он превратился в неприступную крепость. Промелькнули вдали восьмигранные минареты этого города, который, по сказанию историка Эдризи, был некогда самым оживленным и богатым торговым пунктом на всем побережье.

I certainly thought that Captain Nemo, arrived at this point, would back out again; but I was mistaken, for he did no such thing, much to my surprise.

Я был уверен, что капитан Немо, дойдя до этих мест, повернет обратно. Но, к моему удивлению, я ошибся.

The next day, the 7th of February, we entered the Straits of Bab-el-mandeb, the name of which, in the Arab tongue, means The Gate of Tears. To twenty miles in breadth, it is only thirty-two in length. And for the Nautilus, starting at full speed, the crossing was scarcely the work of an hour. But I saw nothing, not even the Island of Perim, with which the British Government has fortified the position of Aden. There were too many English or French steamers of the line of Suez to Bombay, Calcutta to Melbourne, and from Bourbon to the Mauritius, furrowing this narrow passage, for the Nautilus to venture to show itself. So it remained prudently below. At last about noon, we were in the waters of the Red Sea.

На следующий день, 7 февраля, мы вошли в Баб-эль-Мандебский пролив, что по-арабски означаете "Врата слез". При двадцати милях ширины этот пролив в длину насчитывает всего пятьдесят два километра, и "Наутилус", дав полный ход, в один час прошел это пространство. И мне не удалось увидеть даже берегов острова Перим, захваченного англичанами с целью установить господство Адена над морем. Слишком много английских и французских пароходов, связующих Суэц с Бомбеем, Калькутту с Мельбурном, остров Бурбон с островом св.Маврикия, бороздило воды этого узкого пролива, чтобы "Наутилус" попытался всплыть на поверхность. Поэтому мы благоразумно держались под водой. Наконец, в полдень мы вошли в воды Красного моря. Красное море! Прославленное озеро библейских преданий! Никогда не проливаются ливни над его водами! Никакая многоводная река не пополняет его водоем! Ежегодно испарение его вод понижает на полтора метра уровень его поверхности! Удивительный залив! Будучи замкнут со всех сторон, подобно озеру, он, может статься, совершенно бы высох. В этом отношении он находится в худшем положении, нежели Каспийское и Мертвое моря, уровень которых понижался только до тех пор, пока их испарение не уравновесилось суммою вливающихся в них вод. Красное море простирается на две тысячи шестьсот километров в длину при средней ширине в двести сорок километров. Во времена Птоломеев и римских императоров оно было главной артерией мировой торговли. Открытие Суэцкого канала вернет ему былое значение, которое уже отчасти восстановлено с проведением железных дорог.

I would not even seek to understand the caprice which had decided Captain Nemo upon entering the gulf. But I quite approved of the Nautilus entering it. Its speed was lessened: sometimes it kept on the surface, sometimes it dived to avoid a vessel, and thus I was able to observe the upper and lower parts of this curious sea.

Я не желал искать причины, побудившей капитана Немо войти в этот залив. Но я принял без оговорок возможность побывать в здешних водах. Мы шли средним ходом, то держась на поверхности, то погружаясь в глубины, чтобы избежать встречи с каким-либо судном. И я мог наблюдать это любопытное море и на поверхности и в глубинах.

The 8th of February, from the first dawn of day, Mocha came in sight, now a ruined town, whose walls would fall at a gunshot, yet which shelters here and there some verdant date-trees; once an important city, containing six public markets, and twenty-six mosques, and whose walls, defended by fourteen forts, formed a girdle of two miles in circumference.

Восьмого февраля на рассвете мы завидели Мокка, город, представляющий собою груды развалин, которые обрушиваются при одном звуке пушечного выстрела. Среди развалин тут и там зеленели финиковые пальмы. В былые времена город был крупным торговым центром; там было шесть рынков, двадцать шесть мечетей и четырнадцать фортов, окружавших его кольцом в три километра.

The Nautilus then approached the African shore, where the depth of the sea was greater. There, between two waters clear as crystal, through the open panels we were allowed to contemplate the beautiful bushes of brilliant coral and large blocks of rock clothed with a splendid fur of green variety of sites and landscapes along these sandbanks and algae and fuci. What an indescribable spectacle, and what variety of sites and landscapes along these sandbanks and volcanic islands which bound the Libyan coast! But where these shrubs appeared in all their beauty was on the eastern coast, which the Nautilus soon gained. It was on the coast of Tehama, for there not only did this display of zoophytes flourish beneath the level of the sea, but they also formed picturesque interlacings which unfolded themselves about sixty feet above the surface, more capricious but less highly coloured than those whose freshness was kept up by the vital power of the waters.

"Наутилус" приблизился к африканским берегам, где имеются глубокие впадины. Там, в глубинах кристаллически чистых вод, мы любовались сквозь хрустальные стекла окон прелестными кустистыми колониями ярко-красных кораллов, подводными скалами, устланными великолепным зеленым ковром водорослей. Незабываемое зрелище! Какие очаровательные пейзажи являют собою эти подводные рифы и острова вулканического происхождения, примыкающие к Ливийскому побережью! Но во всей своей красоте подводная флора и фауна предстала у восточных берегов, к которым "Наутилус" вскоре приблизился. То было у берегов Тихама, где эти зоофиты во множестве пышно распускались не только в морских глубинах, но и вздымались в причудливом сплетении на десять саженей поверх воды. Последние были более живописными, но менее красочными, чем первые, свежесть которых поддерживалась живительной влагой вод.

What charming hours I passed thus at the window of the saloon! What new specimens of submarine flora and fauna did I admire under the brightness of our electric lantern!

Сколько чудесных часов провел я, сидя у окна в салоне! Сколько новых образцов подводной флоры и фауны увидел я при свете нашего прожектора! Тут были грибовидные кораллы, актинии аспидного цвета, тубипориды -восьмилучевые кораллы, похожие на флейты, ожидавшие, казалось, лишь дуновения Пана, бесчисленные глубоководные организмы, характерные для здешних вод: мадрепоровые кораллы - основные компоненты коралловых рифов, дающие в своей пористой, ноздреватой массе приют богатейшей фауне. Наконец,

тысячи разновидностей еще не встречавшейся мне обыкновенной морской губки. Класс губок,

первый из группы полипов, получил свое название от любопытного продукта, полезность которого бесспорна. Губка отнюдь не растение, как думают еще некоторые натуралисты, а самый низший тип многоклеточных животных, стоящих на более низкой ступени развития, чем даже кораллы. Принадлежность губок к животному миру не подлежит сомнению, и нельзя поэтому согласиться с древними, которые относили губку к промежуточным формам между животными и растениями. Но я должен сказать, что натуралисты до сих пор не пришли к согласию относительно строения губок. По мнению некоторых, это целая колония микроскопических организмов. Другие же, как Мильн Эдварде, считают, что каждая губка - самостоятельное животное. Класс губок включает много сот

видов, которые водятся только в морях, за исключением семейства "пресноводных", или бодяг. Но чаще всего губки встречаются в водах Средиземного моря, Греческого архипелага, у берегов Сирии и в Красном море. Там главным образом водятся тончайшие туалетные губки, цена которым доходит до ста пятидесяти франков за штуку: золотистая сирийская губка, жесткая берберийская и т.д. Но раз я не мог изучать этих зоофитов в пределах Леванта, от которого нас отделял Суэцкий перешеек, приходилось удовольствоваться лицезрением их в водах Красного моря. Я позвал Конселя, и мы оба глядели в окно, в то время как "Наутилус" медленно шел на глубине восьми-девяти метров под уровнем моря, мимо живописных подводных утесов восточного берега. Тут росли губки

всех видов: губки ветвистые, листоватые,

шаровидные, лапчатые. Поистине своей формой они оправдывали названия - корзиночки, чашечки, прялки, лосий рог, львиная лапа, павлиний хвост, перчатка Нептуна, - которыми одарили их ловцы губок, более поэтически настроенные, нежели ученые. Волокнистая ткань губок, насыщенная студенистым веществом, благодаря подвижным жгутикам клеток, выстилающих внутреннюю

полость, постоянно обмывается водой, которая поступает через вводящие поры и выходит наружу через выводное отверстие, так называемое "устье". Вещество губки разлагается после отмирания и, разлагаясь, выделяет аммиак. Когда процесс распада студенистого вещества завершается и все живые ткани выгнивают и вымываются водой, от животного остается только роговой скелет, постепенно приобретающий золотисто-соломенный цвет и мягкость, из которого и состоит обыкновенная туалетная губка. Смотря по степени своей упругости, водопроницаемости или прочности при вымочке, губка применяется для разных надобностей. Губки лепились по скалам, прикреплялись к раковинам моллюсков, даже к стеблям гидроидов. Они гнездились в расселинах скал, стлались понизу, ползли вверх, свисали, точно коралловые полипы. Я объяснил Конселю, что губки собирают двояким способом: драгами и вручную. Ручной способ считается лучшим потому, что губки плотно прирастают к твердому грунту и обитают на небольших глубинах, доступных ныряльщику, который отрывает их осторожно, без повреждения ткани, что неизбежно при ловле драгой. Губка, добытая вручную, высоко ценится. Среди зоофитов, кишевших вокруг зарослей губок, больше всего было медуз чрезвычайно изящной формы; моллюски были представлены разного вида кальмарами, которые, по данным д'Орбиньи, свойственны водам Красного моря; из пресмыкающихся тут водились морские, так называемые суповые черепахи, доставившие к столу вкусное и тонкое блюдо. Что касается рыб, они населяли здешние воды в изобилии. Я назову рыб, которые чаще всего попадались в наши сети: скаты, в том числе лиммы овальной формы и кирпичного цвета, усеянные неравной величины голубоватыми пятнами, с двойным иглообразным шипом - хвостокол-арнак с серебристой спиной, шиповатый скат с колючим хвостом и другие громадные скаты, широкие мантии которых длиною в два метра развеваются среди волн, аодоны, совершенно лишенные зубов, из хрящевых рыб, близкие к акулам; кузовки-дромадеры, у которых горб оканчивается загнутым шипом длиной в полтора фута, ошибни, настоящие мурены с серебристым хвостовым плавником, голубоватой спиной и коричневыми грудными плавниками, окаймленными серым кантиком; фиатолы, виды строматеев, исчерченные узкими золотистыми полосками и украшенные тремя цветами Франции; горамисы длиною в сорок сантиметров, великолепные толстоголовки, примечательные семью

поперечными полосками отменного черного цвета, с плавниками голубого и желтого цветов, с

золотой и серебряной чешуей, центроподы, султанки с желтыми плавниками и хохолком, зеленобрюшки, губаны, спинороги, колбни и тысячи других рыб, которые уже встречались нам во время плавания.

The 9th of February the Nautilus floated in the broadest part of the Red Sea, which is comprised between Souakin, on the west coast, and Komfidah, on the east coast, with a diameter of ninety miles.

Девятого февраля "Наутилус" шел в самой широкой части Красного моря, между Суакином на западном берегу и Кунфуда на восточном, находящихся на расстоянии ста девяноста миль друг от друга.

That day at noon, after the bearings were taken, Captain Nemo mounted the platform, where I happened to be, and I was determined not to let him go down again without at least pressing him regarding his ulterior projects. As soon as he saw me he approached and graciously offered me a cigar.

В полдень того же дня после установления координат капитан вышел на палубу, где в то время я находился. Я решил воспользоваться случаем и выведать у капитана Немо, хотя бы приблизительно, каковы его дальнейшие намерения. Увидев меня, он сразу же подошел ко мне, любезно предложил сигару и сказал:

"Well, sir, does this Red Sea please you? Have you sufficiently observed the wonders it covers, its fishes, its zoophytes, its parterres of sponges, and its forests of coral? Did you catch a glimpse of the towns on its borders?"

- Ну-с, господин профессор, как вам понравилось Красное море? Удалось ли вам наблюдать чудеса, скрытые в его водах? Рыб, зоофитов, цветники из губок и коралловые леса?

"Yes, Captain Nemo," I replied; "and the Nautilus is wonderfully fitted for such a study. Ah! it is an intelligent boat!"

- Ну, конечно, капитан Немо! - отвечал я. - И "Наутилус" чудесно приспособлен для подобных наблюдений. Какое умное судно!

"Yes, sir, intelligent and invulnerable. It fears neither the terrible tempests of the Red Sea, nor its currents, nor its sandbanks."

- Да, сударь, умное судно! Отважное и неуязвимое! Оно не страшится ни бурь, свирепствующих в Красном море, ни его течений, ни его подводных рифов.

"Certainly," said I, "this sea is quoted as one of the worst, and in the time of the ancients, if I am not mistaken, its reputation was detestable."

- В самом деле, - сказал я, - Красное море считается одним из самых опасных, и, если не ошибаюсь, в древние времена оно пользовалось дурной славой.

"Detestable, M. Aronnax. The Greek and Latin historians do not speak favourably of it, and Strabo says it is very dangerous during the Etesian winds and in the rainy season. The Arabian Edrisi portrays it under the name of the Gulf of Colzoum, and relates that vessels perished there in great numbers on the sandbanks and that no one would risk sailing in the night. It is, he pretends, a sea subject to fearful hurricanes, strewn with inhospitable islands, and 'which offers nothing good either on its surface or in its depths.'"

- Дурной, господин Аронакс! Греческие и латинские историки отзываются о нем весьма нелестно, Страбон говорит, что во время пассатных ветров и в период дождей оно особенно неприятно. Арабский историк Эдризи, описывая Кользумский залив, подразумевает под этим вымышленным названием Красное море. По его словам, корабли во множестве погибали на его песчаных отмелях и ни один капитан не решался плавать по нему ночью. Он говорит, что на Красном море бушуют страшные ураганы, оно усеяно негостеприимными островами и "не представляет собою ничего хорошего". Ни на поверхности, ни в глубинах. Такого же мнения о Красном море Арриан, Агатархит и Артемидор, историки древней Греции.

"One may see," I replied, "that these historians never sailed on board the Nautilus."

- Видно, что эти историки не плавали на борту "Наутилуса"! - отвечал я.

"Just so," replied the Captain, smiling; "and in that respect moderns are not more advanced than the ancients. It required many ages to find out the mechanical power of steam. Who knows if, in another hundred years, we may not see a second Nautilus? Progress is slow, M. Aronnax."

- Само собою! - улыбаясь, сказал капитан. -Впрочем, в области судостроения наши современники ушли недалеко от древних. Несколько веков понадобилось, чтобы открыть механическую силу пара! Кто знает, появится ли даже через сто лет второй "Наутилус"! Прогресс движется медленно, господин Аронакс!

"It is true," I answered; "your boat is at least a century before its time, perhaps an era. What a misfortune that the secret of such an invention should die with its inventor!"

- Совершенно верно, - отвечал я, - ваше судно опережает свою эпоху на целый век, если не на целые века! Как жаль, что такое открытие умрет вместе с изобретателем!

Captain Nemo did not reply. After some minutes' silence he continued:

Капитан Немо ничего не ответил. После нескольких минут молчания он сказал:

"You were speaking of the opinions of ancient historians upon the dangerous navigation of the Red Sea."

- Мы говорили, как помнится, о том, какого нелестного мнения были историки древнего мира о Красном море?

"It is true," said I; "but were not their fears exaggerated?"

- А вы находите, что их опасения были преувеличены? - спросил я.

"Yes and no, M. Aronnax," replied Captain Nemo, who seemed to know the Red Sea by heart. "That which is no longer dangerous for a modern vessel, well rigged, strongly built, and master of its own course, thanks to obedient steam, offered all sorts of perils to the ships of the ancients. Picture to yourself those first navigators venturing in ships made of planks sewn with the cords of the palmtree, saturated with the grease of the seadog, and covered with powdered resin! They had not even instruments wherewith to take their bearings, and they went by guess amongst currents of which they scarcely knew anything. Under such conditions shipwrecks were, and must have been, numerous. But in our time, steamers running between Suez and the South Seas have nothing more to fear from the fury of this gulf, in spite of contrary trade-winds. The captain and passengers do not prepare for their departure by offering propitiatory sacrifices; and, on their return, they no longer go ornamented with wreaths and gilt fillets to thank the gods in the neighbouring temple."

- И да и нет, господин Аронакс, - отвечал мне капитан, по-видимому, в совершенстве изучивший "свое Красное море". - То, что не представляет опасности для современного судна, хорошо оснащенного, солидно построенного, вольного избирать тот или иной путь благодаря паровым двигателям, было чревато всякого рода опасностями для судов древних мореплавателей. Надобно вообразить себе этих первых мореходцев, пускавшихся в плавание на утлых дощатых барках, скрепленных пальмовыми вервиями, проконопаченных древесной смолой и смазанных жиром дельфина! У них не было никаких приборов для определения курса корабля, они плавали по воле ветров и течений малоисследованных морских пространств! В этих условиях кораблекрушения были, и не могли не быть, обычным явлением. Но в наши дни пароходы, которые курсируют между Суэцким перешейком и морями Южного полушария, не имеют причины опасаться гневливости Красного моря, несмотря на противные муссоны. Капитаны и пассажиры не приносят уже перед отплытием искупительных жертв и по возвращении, увешанные гирляндами цветов, с золотыми повязками на голове, не спешат в храмы благодарить богов за благополучное окончание путешествия!

"I agree with you," said I; "and steam seems to have killed all gratitude in the hearts of sailors. But, Captain, since you seem to have especially studied this sea, can you tell me the origin of its name?"

- Верно, - сказал я. - И мне кажется, что пар убил чувство благодарности в сердцах моряков. Вы, по-видимому, основательно изучили это море, капитан! Не скажете ли вы, почему его называют Красным?

"There exist several explanations on the subject, M. Aronnax. Would you like to know the opinion of a chronicler of the fourteenth century?"

- По этому поводу, господин Аронакс, существует много различных толкований. Угодно вам знать мнение одного летописца четырнадцатого века?

"Willingly."

- Прошу вас!

"This fanciful writer pretends that its name was given to it after the passage of the Israelites, when Pharaoh perished in the waves which closed at the voice of Moses."

- Старый фантазер уверяет, что название "Красное" было дано морю после перехода израильтян, когда преследовавший их фараон погиб в его водах, сомкнувшихся по словам Моисея: И в знак, что чудо совершилось, В багрец все море претворилось, И ныне, чудо поминая, То море Красным называют.

"A poet's explanation, Captain Nemo," I replied; "but I cannot content myself with that. I ask you for your personal opinion."

- Толкование поэта! - отвечал я. - Но в данном случае, капитан Немо, на слова поэтов я не полагаюсь.

"Here it is, M. Aronnax. According to my idea, we must see in this appellation of the Red Sea a translation of the Hebrew word Edom'; and if the ancients gave it that name, it was on account of the particular colour of its waters."

- Видите ли, господин Аронакс, по моему мнению, название "Красное море" является переводом еврейского слова "Edom". И древние дали такое наименование этому морю благодаря особой окраске его вод.

"But up to this time I have seen nothing but transparent waves and without any particular colour."

- Однако я не вижу какой-либо особой окраски, -сказал я. - Воды, как и во всех морях, прозрачны и не имеют красноватого оттенка.

"Very likely; but as we advance to the bottom of the gulf, you will see this singular appearance. I remember seeing the Bay of Tor entirely red, like a sea of blood."

- Совершенно верно! Но, войдя в глубину залива, вы заметите одно странное явление. Однажды мне случилось видеть в бухте Тор, как вода стала такой красной, точно передо мной было озеро крови.

"And you attribute this colour to the presence of a microscopic seaweed?"

- Чем же объясняется такое явление? Присутствием микроскопических красящих водорослей?

"Yes."

- Именно! Это результат выделения микроскопических растений, известных под названием триходесмий. Чтобы покрыть пространство в один квадратный миллиметр, потребуется сорок тысяч таких организмов. Вам тоже доведется, может быть, наблюдать это явление, когда мы войдем в бухту Тор.

"So, Captain Nemo, it is not the first time you have overrun the Red Sea on board the Nautilus?"

- Стало быть, капитан Немо, вы не впервые плаваете по Красному морю на борту "Наутилуса"?

"No, sir."

- Не впервые, сударь!

"As you spoke a while ago of the passage of the Israelites and of the catastrophe to the Egyptians, I will ask whether you have met with the traces under the water of this great historical fact?"

- Вы упомянули о переходе израильтян через Красное море и о катастрофе, постигшей египтян. Позвольте вас спросить, капитан, вы не полюбопытствовали исследовать под водами место этого замечательного исторического события?

"No, sir; and for a good reason."

- Нет, господин профессор, и по вполне понятной причине.

"What is it?"

- А именно?

"It is that the spot where Moses and his people passed is now so blocked up with sand that the camels can barely bathe their legs there. You can well understand that there would not be water enough for my Nautilus."

- То самое место, где Моисей якобы прошел со своим народом, так обмелело, что верблюды проходят по нему, едва замочив ноги. Вы понимаете, что для моего "Наутилуса" тут слишком мелководно.

"And the spot?" I asked.

- А это место? - спросил я.

"The spot is situated a little above the Isthmus of Suez, in the arm which formerly made a deep estuary, when the Red Sea extended to the Salt Lakes. Now, whether this passage were miraculous or not, the Israelites, nevertheless, crossed there to reach the Promised Land, and Pharaoh's army perished precisely on that spot; and I think that excavations made in the middle of the sand would bring to light a large number of arms and instruments of Egyptian origin."

- Находится немного повыше Суэца, в рукаве, который в те времена, когда Красное море простиралось до Горьких Озер, представлял собою глубокий лиман. Будь то легенда или истинное событие, но, по преданию, именно тут прошли израильтяне, следуя в Обетованную землю, и войско фараона погибло на этом самом месте. Я думаю, что при археологических раскопках нашлось бы множество египетского оружия и прочих инструментов.

"That is evident," I replied; "and for the sake of archaeologists let us hope that these excavations will be made sooner or later, when new towns are established on the isthmus, after the construction of the Suez Canal; a canal, however, very useless to a vessel like the Nautilus."

- Надеюсь, что археологи рано или поздно предпримут такие раскопки. Дайте только открыть Суэцкий канал, и вы увидите, какие тут понастроятся города! Ну, а для такого судна, как "Наутилус", такой канал совершенно бесполезен!

"Very likely; but useful to the whole world," said Captain Nemo. "The ancients well understood the utility of a communication between the Red Sea and the Mediterranean for their commercial affairs: but they did not think of digging a canal direct, and took the Nile as an intermediate. Very probably the canal which united the Nile to the Red Sea was begun by Sesostris, if we may believe tradition. One thing is certain, that in the year 615 before Jesus Christ, Necos undertook the works of an alimentary canal to the waters of the Nile across the plain of Egypt, looking towards Arabia. It took four days to go up this canal, and it was so wide that two triremes could go abreast. It was carried on by Darius, the son of Hystaspes, and probably finished by Ptolemy II. Strabo saw it navigated: but its decline from the point of departure, near Bubastes, to the Red Sea was so slight that it was only navigable for a few months in the year. This canal answered all commercial purposes to the age of Antonius, when it was abandoned and blocked up with sand. Restored by order of the Caliph Omar, it was definitely destroyed in 761 or 762 by Caliph Al-Mansor, who wished to prevent the arrival of provisions to Mohammed-ben-Abdallah, who had revolted against him. During the expedition into Egypt, your General Bonaparte discovered traces of the works in the Desert of Suez; and, surprised by the tide, he nearly perished before regaining Hadjaroth, at the very place where Moses had encamped three thousand years before him."

- Несомненно! - сказал капитан Немо. - Но канал полезен для всего мира. Древние хорошо понимали, как важно для торговых сношений установить сообщение между Красным и Средиземным морями. Но они не догадались прорыть Суэцкий перешеек, а избрали более длинный путь, соединив Нил с Красным морем. Весьма вероятно, что работы по прорытию канала были начаты, если верить преданиям, при фараоне Сезострисе. Но достоверно известно, что уже в шестьсот пятнадцатом году до нашей эры фараон Нехо (Necos) предпринял работы по проведению канала, несущего воды Нила в Красное море через ту часть египетской низменности, которая обращена к Аравии. При сооружении канала исходили из того расчета, что суда могли бы пройти от Нила до Красного моря в четыре дня, а ширина его была бы такова, что две триремы могли бы рядом плыть по нему. Строительство канала продолжалось при Дарий, сыне Гистаспа, и закончилось, надо полагать, при Птоломее Втором. Страбон видел суда, проходившие по каналу; но недостаточная глубина канала, начиная от Бубаста и до самого Красного моря, ограничивала срок навигации весенними месяцами, связанными с разлитием Нила. Канал служил торговой артерией до века Антонинов. Потом канал пришел в упадок, обмелел и стал несудоходным. По повелению Халифа Омара он был восстановлен; и, наконец, в семьсот шестьдесят первом или в семьсот шестьдесят втором году был окончательно засыпан Халифом Аль-Манзором с целью прекратить подвоз продовольствия для войск восставшего против него Мохаммеда-бен-Абдуллаха. Г енерал Бонапарт во время своего египетского похода напал на следы этого канала в пустыне возле Суэца и, застигнутый приливом, едва не погиб тут, в нескольких часах пути до Гаджерота! И на том же самом месте, где Моисей раскинулся лагерем тому три тысячи триста лет назад!

"Well, Captain, what the ancients dared not undertake, this junction between the two seas, which will shorten the road from Cadiz to India, M. Lesseps has succeeded in doing; and before long he will have changed Africa into an immense island."

- Ну, что ж, капитан! То, что не удалось сделать древним, а именно, соединить между собою два моря и тем самым сократить на девять тысяч километров путь из Кадикса в Индию, сделает Лессепс. Может статься, он обратит африканский материк в огромный остров!

"Yes, M. Aronnax; you have the right to be proud of your countryman. Such a man brings more honour to a nation than great captains. He began, like so many others, with disgust and rebuffs; but he has triumphed, for he has the genius of will. And it is sad to think that a work like that, which ought to have been an international work and which would have sufficed to make a reign illustrious, should have succeeded by the energy of one man. All honour to M. Lesseps!"

- Да, господин Аронакс, вы имеете право гордиться своим соотечественником! Этот человек делает честь нации, и даже в большей степени, чем самые прославленные капитаны! Он начал, как и многие, с треволнений и неудач, но все же восторжествовал, ибо у него гениальная воля! Грустно думать, что творение, которое могло быть достоянием международным и гордостью целого государства, создано энергией одного человека! Честь и слава Лессепсу!

"Yes! honour to the great citizen," I replied, surprised by the manner in which Captain Nemo had just spoken.

- Честь и слава великому гражданину! - сказал я, удивленный выспренностью тона капитана Немо.

"Unfortunately," he continued, "I cannot take you through the Suez Canal; but you will be able to see the long jetty of Port Said after to-morrow, when we shall be in the Mediterranean."

- К сожалению, - продолжал капитан, - я не могу показать вам Суэцкий канал, но послезавтра, когда мы войдем в Средиземное море, вы увидите длинную линию дамб у Порт-Саида.

"The Mediterranean!" I exclaimed.

- В Средиземное море? - вскричал я.

"Yes, sir; does that astonish you?"

- Да, господин профессор! Вас это удивляет?

"What astonishes me is to think that we shall be there the day after to-morrow."

- Меня удивляет, что мы через день будем там!

"Indeed?"

- Ах, вот оно что!

"Yes, Captain, although by this time I ought to have accustomed myself to be surprised at nothing since I have been on board your boat."

- Да, капитан, я удивлен! Хотя, плавая на борту "Наутилуса", пора бы перестать удивляться чему бы то ни было!

"But the cause of this surprise?"

- Но все же, что именно вас так удивило?

"Well! it is the fearful speed you will have to put on the Nautilus, if the day after to-morrow she is to be in the Mediterranean, having made the round of Africa, and doubled the Cape of Good Hope!"

- Какую же скорость должен развить "Наутилус", чтобы в один день перенести нас в Средиземное море, обойдя африканский материк и обогнув мыс Доброй Надежды!

"Who told you that she would make the round of Africa and double the Cape of Good Hope, sir?"

- Кто вам сказал, господин профессор, что мы обойдем Африку и станем огибать мыс Доброй Надежды?

"Well, unless the Nautilus sails on dry land, and passes above the isthmus--"

- Помилуйте, если "Наутилус" не поплывет по суше и не пронесется по воздуху над Суэцким перешейком...

"Or beneath it, M. Aronnax."

- Или под ним, господин Аронакс!

"Beneath it?"

- Под перешейком?

"Certainly," replied Captain Nemo quietly. "A long time ago Nature made under this tongue of land what man has this day made on its surface."

- Разумеется, - спокойно отвечал капитан Немо. -Природа давно уже соорудила под этой полоской земли то, что люди сооружают теперь на ее поверхности.

"What! such a passage exists?"

- Как! Неужто есть подземный проход?

"Yes; a subterranean passage, which I have named the Arabian Tunnel. It takes us beneath Suez and opens into the Gulf of Pelusium."

- Да, подземный проход, названный мною Аравийским туннелем. Он начинается под Суэцем и доходит по Пелузиума.

"But this isthmus is composed of nothing but quick sands?"

- Но ведь Суэцкий перешеек образовался из наносных песков?

"To a certain depth. But at fifty-five yards only there is a solid layer of rock."

- До известной степени! Но на глубине пятидесяти метров уже начинается неколебимый гранитный слой.

"Did you discover this passage by chance?" I asked more and more surprised.

- И вы случайно обнаружили подземный проход?- спросил я, все более и более удивляясь.

"Chance and reasoning, sir; and by reasoning even more than by chance. Not only does this passage exist, but I have profited by it several times. Without that I should not have ventured this day into the impassable Red Sea. I noticed that in the Red Sea and in the Mediterranean there existed a certain number of fishes of a kind perfectly identical. Certain of the fact, I asked myself was it possible that there was no communication between the two seas? If there was, the subterranean current must necessarily run from the Red Sea to the Mediterranean, from the sole cause of difference of level. I caught a large number of fishes in the neighbourhood of Suez. I passed a copper ring through their tails, and threw them back into the sea. Some months later, on the coast of Syria, I caught some of my fish ornamented with the ring. Thus the communication between the two was proved. I then sought for it with my Nautilus; I discovered it, ventured into it, and before long, sir, you too will have passed through my Arabian tunnel!"

- И случайно и обдуманно, господин профессор! И помог тут не столько случай, сколько пытливость ума. - Слушаю вас, капитан, и не верю своим ушам. - Ах, сударь! Aures habent et non audient - это свойственно всем временам. Подземный проход не только существует, но и служит водным путем! Не однажды я уже пользовался им. Иначе я не решился бы сейчас войти в замкнутое Красное море. -Быть может, я буду нескромен, спросив вас, как вы обнаружили этот туннель? - Сударь, -отвечал капитан Немо, - какие тайны могут быть между людьми, связанными навсегда! Я сделал вид, что не понял намека, и ожидал, что скажет капитан Немо. - Господин профессор, -начал он, - пытливость натуралиста навела меня на мысль, что под Суэцким перешейком должен существовать проход, никому не известный. Я заметил, что в Красном море и в Средиземном встречаются совершенно одинаковые виды рыб, как то: ошибень, губан радужный, долгопер. Установив этот факт, я задал себе вопрос, нет ли сообщения между этими морями? Ежели оно существовало, то ввиду более высокого уровня воды в Красном море подземное течение непременно должно было брать свой исток оттуда, а не из Средиземного моря. Чтобы проверить себя, я выловил в большом количестве разных рыб в водах окрест Суэца. Я надел каждой рыбке по медному кольцу на хвост и пустил их в воду. Спустя несколько месяцев у берегов Сирии в сети попались рыбы с моими опознавательными кольцами. Подземное сообщение между двумя морями было доказано. Я пустился в поиски прохода, отыскал его, рискнул ввести в него свое судно. И через короткое время вы, господин профессор, переправитесь через мой Аравийский туннель! .

CHAPTER V THE ARABIAN TUNNEL

5. АРАВИЙСКИЙ ТУННЕЛЬ

That same evening, in 21° 30' N. lat., the Nautilus floated on the surface of the sea, approaching the Arabian coast. I saw Djeddah, the most important counting-house of Egypt, Syria, Turkey, and India. I distinguished clearly enough its buildings, the vessels anchored at the quays, and those whose draught of water obliged them to anchor in the roads. The sun, rather low on the horizon, struck full on the houses of the town, bringing out their whiteness. Outside, some wooden cabins, and some made of reeds, showed the quarter inhabited by the Bedouins. Soon Djeddah was shut out from view by the shadows of night, and the Nautilus found herself under water slightly phosphorescent.

В тот же день я передал Конселю и Неду Ленду ту часть нашей беседы с капитаном Немо, которая должна была их интересовать. Когда я сказал, что через два дня мы будем в водах Средиземного моря, Консель захлопал в ладоши, а канадец пожал плечами. - Подводный туннель! -воскликнул он. - Сообщение между морями! Слыхано ли это? - Друг Нед, - отвечал Консель, - а вы когда-нибудь слышали о "Наутилусе"? Нет! Однако он существует. Итак, не пожимайте плечами понапрасну и не отвергайте существование вещей под предлогом, что вы о них не слыхали. - Поживем, увидим! - возразил Нед Ленд, покачав головой. - Впрочем, чего лучше, если проход, о котором толкует капитан, и впрямь существует! И хвала небу, если ему удастся переправить нас в Средиземное море! В тот же вечер, под 21o30' северной широты, "Наутилус", всплыв на поверхность моря, шел в виду аравийских берегов. Вдали виднелся город Джидда, важный торговый пункт таких стран, как Египет, Сирия, Турция и Индия. Я довольно ясно различал очертания домов, корабли, пришвартованные вдоль набережных, и те, которые из-за своего водоизмещения вынуждены были бросить якорь на рейде. Солнце, клонившееся к закату, бросало последние лучи на городские здания, слепившие своей белизной. За городом виднелись деревянные или тростниковые хижины бедуинов, ведущих оседлый образ жизни. Вскоре вечерние тени окутали город, и "Наутилус" быстро стал погружаться в слегка фосфоресцирующие воды.

The next day, the 10th of February, we sighted several ships running to windward. The Nautilus returned to its submarine navigation; but at noon, when her bearings were taken, the sea being deserted, she rose again to her waterline.

На другой день, 10 февраля, показались встречные суда. "Наутилус" опять пошел под воду. Но в полдень, к моменту определения координат, море было пустынно, и судно вновь всплыло на уровень своей ватерлинии.

Accompanied by Ned and Conseil, I seated myself on the platform. The coast on the eastern side looked like a mass faintly printed upon a damp fog.

Я вышел на палубу вместе с Недом и Конселем. На востоке, в мглистом тумане, едва вырисовывалась линия берега.

We were leaning on the sides of the pinnace, talking of one thing and another, when Ned Land, stretching out his hand towards a spot on the sea, said:

Опершись о дно шлюпки, мы беседовали на разные темы, как вдруг Нед Ленд, указывая рукой на какую-то точку в море, сказал:

"Do you see anything there, sir?"

- Вы ничего не видите, господин профессор?

"No, Ned," I replied; "but I have not your eyes, you know."

- Ровно ничего, Нед! - отвечал я. - Но вы же знаете, я не хвалюсь зоркостью глаз.

"Look well," said Ned, "there, on the starboard beam, about the height of the lantern! Do you not see a mass which seems to move?"

- Смотрите хорошенько, - сказал Нед. - Вон там, впереди нас, по штирборту, почти вровень с прожектором! Неужто не видите?

"Certainly," said I, after close attention; "I see something like a long black body on the top of the water."

- В самом деле, - сказал я, пристально вглядевшись, - на воде как будто движется какое-то темное длинное тело. - Второй "Наутилус"! - сказал Консель. - Ну, нет! -возразил канадец. - Если не ошибаюсь, это какое-то морское животное. - Неужели в Красном море водятся киты? - спросил Консель.- Да, друг мой, - отвечал я. - Киты тут изредка попадаются. - Только это не кит, - заметил Нед Ленд, не сводивший глаз с темной массы. -Киты - мои старые знакомцы, я узнаю их издали!- Запасемся терпением, - сказал Консель. -"Наутилус" идет в ту сторону, и мы скоро узнаем, что это за штука!

And certainly before long the black object was not more than a mile from us. It looked like a great sandbank deposited in the open sea. It was a gigantic dugong!

Действительно, мы скоро были на расстоянии одной мили от заинтриговавшего нас предмета. Темная глыба напоминала вершину подводной скалы, выступившую из вод в открытом море! Но все же что это такое? Я не мог еще этого определить. - Ба! Да оно плывет! Ныряет! -воскликнул Нед Ленд. - Тысяча чертей! Что это за животное? Хвост у него не раздвоен, как у китов или кашалотов, а плавники похожи на обрубки конечностей. - Но в таком случае... -начал было я. - Фу-ты! - кричит канадец. -Оно поворачивается на спину. Ба! Да у него сосцы на груди! - Э, э! Да это ж сирена! - кричит Консель. - Настоящая сирена! Не в обиду будь сказано господину профессору. "Сирена"! Слово это навело меня на правильный путь. Я понял, что мы встретили животное из отряда сиреновых, которое легенда превратила в фантастическое морское существо -полуженщину, полурыбу. - Нет, - сказал я Конселю, - это не сирена, а другое любопытное животное, которое еще изредка попадается в Красном море. Это дюгонь. - Из отряда сиреневых, класса млекопитающих, высшего класса позвоночных животных, - отрапортовал Консель. Объяснение Конселя не вызвало возражений.

Ned Land looked eagerly. His eyes shone with covetousness at the sight of the animal. His hand seemed ready to harpoon it. One would have thought he was awaiting the moment to throw himself into the sea and attack it in its element.

Однако Нед Ленд был начеку. У него глаза разгорелись при виде животного. Рука канадца готовилась метнуть гарпун. Короче говоря, наш Гарпунер выжидал момента броситься в море и сразиться с животным в его родной стихии! -О, - сказал он голосом, дрожавшим от волнения, -мне еще не доводилось бить "таких"! Весь человек сказался в этом слове.

At this instant Captain Nemo appeared on the platform. He saw the dugong, understood the Canadian's attitude, and, addressing him, said:

В эту минуту капитан Немо показался на палубе. Он сразу же заметил дюгоня, понял волнение канадца и обратился прямо к нему:

"If you held a harpoon just now, Master Land, would it not burn your hand?"

- Ежели бы при вас был гарпун, он жег бы вам руку, не так ли?

"Just so, sir."

- Верно, сударь!

"And you would not be sorry to go back, for one day, to your trade of a fisherman and to add this cetacean to the list of those you have already killed?"

- И вы не отказались бы вернуться на денек к своей профессии китолова и внести это китообразное в перечень ваших трофеев?

"I should not, sir."

- Не отказался бы!

"Well, you can try."

- Ну, что ж, попытайте счастье!

"Thank you, sir," said Ned Land, his eyes flaming.

- Благодарю вас, сударь! - ответил Нед Ленд, сверкнув глазами.

"Only," continued the Captain, "I advise you for your own sake not to miss the creature."

- Только смотрите, - продолжал капитан, - не промахнитесь! Это в ваших интересах.

"Is the dugong dangerous to attack?" I asked, in spite of the Canadian's shrug of the shoulders.

- Неужели дюгонь такое опасное животное? -спросил я, не обращая внимания на канадца, который выразительно пожал плечами.

"Yes," replied the Captain; "sometimes the animal turns upon its assailants and overturns their boat. But for Master Land this danger is not to be feared. His eye is prompt, his arm sure."

- В некоторых случаях, - отвечал капитан. -Бывает, что животное бросается на китоловов и опрокидывает их суденышко. Но не мистеру Ленду бояться дюгоня. У него верный глаз и твердая рука. Я особенно рекомендовал бы ему не упускать дюгоня, потому что его мясо считается тонким блюдом, а мистер Ленд не прочь полакомиться. - А-а! - сказал канадец, - так оно еще позволяет себе роскошь иметь вкусное мясо? - Да, мистер Ленд! Мясо дюгоня не отличишь от говяжьего, и оно чрезвычайно ценится. В Меланезии его подают только к княжескому столу. Но за этим превосходным животным охотятся столь хищнически, что дюгонь, как и ламантин, встречается все реже и реже. - А что, если случайно этот дюгонь последний в своем роде? - серьезно спросил Консель. - Не следует ли его поберечь в интересах науки? - Все может быть, - отвечал канадец, -но в интересах кулинарии следует за ним поохотиться. - Итак, за дело, мистер Ленд! -сказал капитан Немо.

At this moment seven men of the crew, mute and immovable as ever, mounted the platform. One carried a harpoon and a line similar to those employed in catching whales. The pinnace was lifted from the bridge, pulled from its socket, and let down into the sea. Six oarsmen took their seats, and the coxswain went to the tiller. Ned, Conseil, and I went to the back of the boat.

Тем временем семь человек из команды "Наутилуса", как всегда безмолвных и невозмутимых, взошли на палубу. Один из них держал в руке гарпун, привязанный к веревке, вроде тех, какими пользуются китобои. Шлюпку сняли с привязей, вынули из гнезда, спустили на воду. Шестеро гребцов сели за весла, седьмой стал за руль. Нед, Консель и я поместились на корме.

"You are not coming, Captain?" I asked.

- А вы, капитан? - спросил я.

"No, sir; but I wish you good sport."

- Я не поеду, сударь. Желаю счастливо поохотиться!

The boat put off, and, lifted by the six rowers, drew rapidly towards the dugong, which floated about two miles from the Nautilus.

Шлюпка отчалила. Гребцы дружно взялись за весла, и мы понеслись навстречу дюгоню, плававшему в двух милях от "Наутилуса".

Arrived some cables-length from the cetacean, the speed slackened, and the oars dipped noiselessly into the quiet waters. Ned Land, harpoon in hand, stood in the fore part of the boat. The harpoon used for striking the whale is generally attached to a very long cord which runs out rapidly as the wounded creature draws it after him. But here the cord was not more than ten fathoms long, and the extremity was attached to a small barrel which, by floating, was to show the course the dugong took under the water.

Приблизившись к дюгоню на несколько кабельтовых, шлюпка пошла медленнее, и весла бесшумно опускались в спокойные воды. Нед Ленд с гарпуном в руке стал на носу. Как известно, к китобойному гарпуну привязываются длиннейшие веревки, которые легко разматываются, когда раненое животное уходит в воду. Но тут веревка была не длиннее десяти маховых саженей, и другой конец ее был привязан к пустому бочонку, который должен был указывать, в каком месте под водою находится дюгонь.

I stood and carefully watched the Canadian's adversary. This dugong, which also bears the name of the halicore, closely resembles the manatee; its oblong body terminated in a lengthened tail, and its lateral fins in perfect fingers. Its difference from the manatee consisted in its upper jaw, which was armed with two long and pointed teeth which formed on each side diverging tusks.

Я привстал и внимательно разглядывал противника нашего канадца. Дюгонь, или, как его называют, индийский морж, имеет большое сходство с ламантином. Его продолговатое тело оканчивается чрезвычайно длинным хвостом, а боковые плавники настоящими пальцами. Все отличие от ламантина состояло в том, что его верхняя челюсть была снабжена двумя длинными и острыми зубами, образующими по обе стороны пасти расходящиеся клыки.

This dugong which Ned Land was preparing to attack was of colossal dimensions; it was more than seven yards long. It did not move, and seemed to be sleeping on the waves, which circumstance made it easier to capture.

Дюгонь, за которым Нед Ленд охотился, был колоссальных размеров - не менее семи метров в длину. Животное не двигалось с места. Казалось, дюгонь уснул на поверхности воды.

The boat approached within six yards of the animal. The oars rested on the rowlocks. I half rose. Ned Land, his body thrown a little back, brandished the harpoon in his experienced hand.

Шлюпка бесшумно подошла сажени на три к животному. Я вскочил на ноги.

Suddenly a hissing noise was heard, and the dugong disappeared. The harpoon, although thrown with great force; had apparently only struck the water.

Нед Ленд, откинувшись несколько назад и занеся руку, метнул гарпун. Послышался свист, и дюгонь исчез под водою. Видимо, удар гарпуна, пущенного с большой силой, пришелся по воде.

"Curse it!" exclaimed the Canadian furiously; "I have missed it!"

- Тысячи чертей! - вскричал взбешенный канадец.- Я промахнулся!

"No," said I; "the creature is wounded-look at the blood; but your weapon has not stuck in his body."

- Полноте, - сказал я, - животное ранено, вот следы крови на воде! Но оно увлекло с собою и ваш снаряд.

"My harpoon! my harpoon!" cried Ned Land.

- Гарпун! Мой гарпун! - кричал Нед Ленд.

The sailors rowed on, and the coxswain made for the floating barrel. The harpoon regained, we followed in pursuit of the animal.

Матросы снова взмахнули веслами, и рулевой повел шлюпку в направлении бочонка, который мирно покачивался на волнах. Выловив гарпун, мы стали выслеживать животное.

The latter came now and then to the surface to breathe. Its wound had not weakened it, for it shot onwards with great rapidity.

Дюгонь всплывал время от времени на поверхность моря, чтобы подышать.

The boat, rowed by strong arms, flew on its track. Several times it approached within some few yards, and the Canadian was ready to strike, but the dugong made off with a sudden plunge, and it was impossible to reach it.

Ранение, видимо, не обессилило животное, потому что плыло оно с удивительной быстротой. Шлюпка, при взмахах весел в сильных руках, неслась по следам животного. Иной раз мы почти нагоняли его, и канадец уже заносил свой гарпун, но дюгонь всякий раз уходил под воду -недосягаемый для гарпунщика.

Imagine the passion which excited impatient Ned Land! He hurled at the unfortunate creature the most energetic expletives in the English tongue. For my part, I was only vexed to see the dugong escape all our attacks.

Можно себе представить, как гневался и бушевал нетерпеливый Нед Ленд! Он проклинал несчастное животное в самых крепких выражениях, существующих в английском языке. А я был раздосадован, что дюгонь разрушает все наши хитроумные планы.

We pursued it without relaxation for an hour, and I began to think it would prove difficult to capture, when the animal, possessed with the perverse idea of vengeance of which he had cause to repent, turned upon the pinnace and assailed us in its turn.

Мы выслеживали дюгоня в течение целого часа, и я уже начинал склоняться к мысли, что животное неуловимо, как вдруг бедняге вздумалось отомстить своим преследователям. Животное оборотилось в нашу сторону и ринулось прямо на шлюпку.

This manoeuvre did not escape the Canadian.

Маневр животного не ускользнул от канадца.

"Look out!" he cried.

- Внимание! - крикнул он.

The coxswain said some words in his outlandish tongue, doubtless warning the men to keep on their guard.

Рулевой произнес несколько слов на своем загадочном наречии, очевидно приказывая матросам быть настороже.

The dugong came within twenty feet of the boat, stopped, sniffed the air briskly with its large nostrils (not pierced at the extremity, but in the upper part of its muzzle). Then, taking a spring, he threw himself upon us.

Дюгонь, подплыв футов на двадцать от шлюпки, втянул воздух своими широкими ноздрями, находившимися не в нижней, а в верхней части рыла. Передохнув, он снова бросился к шлюпке.

The pinnace could not avoid the shock, and half upset, shipped at least two tons of water, which had to be emptied; but, thanks to the coxswain, we caught it sideways, not full front, so we were not quite overturned. While Ned Land, clinging to the bows, belaboured the gigantic animal with blows from his harpoon, the creature's teeth were buried in the gunwale, and it lifted the whole thing out of the water, as a lion does a roebuck. We were upset over one another, and I know not how the adventure would have ended, if the Canadian, still enraged with the beast, had not struck it to the heart.

Мы не успели увернуться от удара, шлюпка накренилась и изрядно зачерпнула воды, которую пришлось вычерпывать. Но благодаря ловкости рулевого удар пришелся наискось, а не в лоб, и мы не опрокинулись. Нед Ленд, взобравшись на форштевень, осыпал ударами гарпуна гигантское животное, которое, вонзив клыки в планшир, поднимало шлюпку над водой, как лев поднимает в воздух козленка. Мы повалились друг на друга. Не знаю, чем кончилось бы это происшествие, если б взбешенный канадец не нанес, наконец, животному удара в самое сердце.

I heard its teeth grind on the iron plate, and the dugong disappeared, carrying the harpoon with him. But the barrel soon returned to the surface, and shortly after the body of the animal, turned on its back. The boat came up with it, took it in tow, and made straight for the Nautilus.

Послышался скрежет зубов о железную обшивку шлюпки, и дюгонь скрылся под водой, увлекая за собой наш гарпун! Но вскоре бочонок всплыл на поверхность воды, а через короткое время показалась туша животного, опрокинутая на спину. Мы зацепили багром тушу дюгоня, взяли ее на буксир и направились к "Наутилусу".

It required tackle of enormous strength to hoist the dugong on to the platform. It weighed 10,000 lb.

Пришлось пустить в ход самые крепкие тали, чтобы поднять дюгоня на палубу судна. Туша животного весила пять тысяч килограммов. Разделка туши производилась под наблюдением канадца, который вникал во все подробности этой операции. В тот же день стюард подал мне к столу блюдо, искусно приготовленное из мякоти дюгоня судовым поваром. Мясо дюгоня показалось мне вкуснее телятины и, пожалуй, не уступало говяжьему.

The next day, 11th February, the larder of the Nautilus was enriched by some more delicate game. A flight of sea-swallows rested on the Nautilus. It was a species of the Sterna nilotica, peculiar to Egypt; its beak is black, head grey and pointed, the eye surrounded by white spots, the back, wings, and tail of a greyish colour, the belly and throat white, and claws red. They also took some dozen of Nile ducks, a wild bird of high flavour, its throat and upper part of the head white with black spots.

На следующий день, 11 февраля, кладовая "Наутилуса" обогатилась еще одной превосходной дичью. Стая морских ласточек опустилась на палубу "Наутилуса". Это были нильские крачки, или чеграва, вид sterna nilotca. Они водятся только в Египте. У них черный клюв, серая голова, белые крапинки вокруг глаз, спинка, крылышки и хвост сероватые, брюшко и горло белые, лапки красные. Мы еще поймали несколько дюжин нильских уток. Нильские крачки чрезвычайно вкусная птица. Шея у них и верхняя часть головы белая с черными пятнышками. "Наутилус" шел средним ходом. Он, так сказать, прогуливался! Я заметил, что по мере приближения к Суэцу вода в Красном море становилась менее соленой.

About five o'clock in the evening we sighted to the north the Cape of Ras-Mohammed. This cape forms the extremity of Arabia Petraea, comprised between the Gulf of Suez and the Gulf of Acabah.

Около пяти часов вечера мы завидели на севере мыс Рас-Мухаммед. Мыс этот образует оконечность Каменистой Аравии, лежащей между заливом Суэца и заливом Акабы.

The Nautilus penetrated into the Straits of Jubal, which leads to the Gulf of Suez. I distinctly saw a high mountain, towering between the two gulfs of Ras-Mohammed. It was Mount Horeb, that Sinai at the top of which Moses saw God face to face.

"Наутилус" через пролив Губаль вошел в Суэцкий залив. Я хорошо видел высокую вершину мыса Рас-Мухаммед, господствующую над двумя заливами. То была гора Ореб, библейский Синай, на вершине которого Моисей встретился лицом к лицу с богом.

At six o'clock the Nautilus, sometimes floating, sometimes immersed, passed some distance from Tor, situated at the end of the bay, the waters of which seemed tinted with red, an observation already made by Captain Nemo. Then night fell in the midst of a heavy silence, sometimes broken by the cries of the pelican and other night-birds, and the noise of the waves breaking upon the shore, chafing against the rocks, or the panting of some far-off steamer beating the waters of the Gulf with its noisy paddles.

В шесть часов "Наутилус", то погружаясь, то всплывая на поверхность, прошел в виду города Тор, лежащего в глубине бухты, воды которой, как уже наблюдал капитан Немо, имели красноватый оттенок. Наступила ночь. Глубокая тишина нарушалась лишь криком пеликана, или какой-нибудь другой ночной птицы, шумом прибоя, разбивавшегося о прибрежные утесы, либо отдаленными гудками пароходов, тревоживших воды залива неугомонным хлопаньем лопастей своего винта.

From eight to nine o'clock the Nautilus remained some fathoms under the water. According to my calculation we must have been very near Suez. Through the panel of the saloon I saw the bottom of the rocks brilliantly lit up by our electric lamp. We seemed to be leaving the Straits behind us more and more.

От восьми до девяти часов "Наутилус" шел в нескольких метрах под водою. По моим расчетам, мы находились неподалеку от Суэцкого перешейка. Сквозь окна салона я видел основания прибрежных скал, ярко освещенные нашим прожектором. Мне казалось, что пролив постепенно суживается.

At a quarter-past nine, the vessel having returned to the surface, I mounted the platform. Most impatient to pass through Captain Nemo's tunnel, I could not stay in one place, so came to breathe the fresh night air.

В четверть десятого судно всплыло на поверхность. Я поспешил на палубу.

Soon in the shadow I saw a pale light, half discoloured by the fog, shining about a mile from us.

Я сгорал от нетерпения войти скорее в туннель капитана Немо. Мне не сиделось на месте, и я жадно вдыхал свежий ночной воздух. Вскоре на расстоянии мили от нас блеснул огонек, ослабленный ночным туманом.

"A floating lighthouse!" said someone near me.

- Плавучий маяк, - сказал кто-то позади меня.

I turned, and saw the Captain.

Обернувшись, я увидел капитана.

"It is the floating light of Suez," he continued. "It will not be long before we gain the entrance of the tunnel."

- Суэцкий плавучий маяк, - продолжал он. - Мы скоро подойдем к входу в туннель.

"The entrance cannot be easy?"

- Пожалуй, не так просто войти в него? - спросил я.

"No, sir; for that reason I am accustomed to go into the steersman's cage and myself direct our course. And now, if you will go down, M. Aronnax, the Nautilus is going under the waves, and will not return to the surface until we have passed through the Arabian Tunnel."

- Разумеется, сударь. Поэтому я вменил себе в обязанность находиться в рубке штурмана и лично управлять судном. А теперь, господин Аронакс, не угодно ли спуститься вниз. "Наутилус" погрузится под воду и всплывет на поверхность лишь после того, как мы минуем Аравийский туннель.

Captain Nemo led me towards the central staircase; half way down he opened a door, traversed the upper deck, and landed in the pilot's cage, which it may be remembered rose at the extremity of the platform. It was a cabin measuring six feet square, very much like that occupied by the pilot on the steamboats of the Mississippi or Hudson. In the midst worked a wheel, placed vertically, and caught to the tiller-rope, which ran to the back of the Nautilus. Four light-ports with lenticular glasses, let in a groove in the partition of the cabin, allowed the man at the wheel to see in all directions.

Я последовал за капитаном Немо. Ставни задвинулись, резервуары наполнились водой, и судно ушло на десять метров под уровень моря. Я хотел было войти в свою каюту, но капитан остановил меня. - Господин профессор, -сказал он, - не хотите ли побыть со мною в штурвальной рубке? - Я не смел вас просить об этом, - отвечал я. - Ну, что ж, пойдемте! Вы увидите оттуда все, что можно увидеть во время подводного и вместе с тем подземного плавания. Капитан Немо подвел меня к среднему трапу. Поднявшись на несколько ступеней, он отворил боковую дверь, и мы оказались в верхнем коридоре, в конце которого помещалась рубка, находившаяся, как было сказано, на носу судна. Рубка на "Наутилусе" представляла собою квадрат, стороны которого равнялись шести футам, и несколько напоминала рубки на пароходах, ходивших по Миссисипи и Гудзону. Посредине ее помещался штурвал, соединенный штуртросами с рулем управления, проходившими до самой кормы судна. Четыре иллюминатора с черепитчатыми стеклами позволяли рулевому наблюдать во всех направлениях.

This cabin was dark; but soon my eyes accustomed themselves to the obscurity, and I perceived the pilot, a strong man, with his hands resting on the spokes of the wheel. Outside, the sea appeared vividly lit up by the lantern, which shed its rays from the back of the cabin to the other extremity of the platform.

В рубке было темно; но скоро глаза освоились с темнотой, и я различил фигуру штурмана, державшего обе руки на штурвале. Море ярко освещалось прожектором, находившимся позади рубки, в другом конце палубы.

"Now," said Captain Nemo, "let us try to make our passage."

- Ну, а теперь, - сказал капитан Немо, - поищем вход в туннель.

Electric wires connected the pilot's cage with the machinery room, and from there the Captain could communicate simultaneously to his Nautilus the direction and the speed. He pressed a metal knob, and at once the speed of the screw diminished.

Электрические провода соединяли рубку с машинным отделением, и капитан мог одновременно управлять направлением и скоростью хода "Наутилуса". Он нажал металлическую кнопку, и в ту же минуту винт уменьшил число оборотов.

I looked in silence at the high straight wall we were running by at this moment, the immovable base of a massive sandy coast. We followed it thus for an hour only some few yards off. Captain Nemo did not take his eye from the knob, suspended by its two concentric circles in the cabin. At a simple gesture, the pilot modified the course of the Nautilus every instant.

Я молча глядел на отвесную гранитную стену -неколебимое подножие песчаного берегового массива. Мы шли в течение часа вдоль этой стены, тянувшейся несколько метров. Капитан Немо не сводил глаз с компаса, висевшего на двух концентрических кругах. По знаку капитана рулевой поворачивал штурвал, поминутно меняя направление судна.

I had placed myself at the port-scuttle, and saw some magnificent substructures of coral, zoophytes, seaweed, and fucus, agitating their enormous claws, which stretched out from the fissures of the rock.

Я поместился возле иллюминатора бакборта и любовался великолепным зодчеством кораллов, зоофитов, водорослей и ракообразных, протягивавших свои огромные лапы из всех расселин в скалах.

At a quarter-past ten, the Captain himself took the helm. A large gallery, black and deep, opened before us. The Nautilus went boldly into it. A strange roaring was heard round its sides. It was the waters of the Red Sea, which the incline of the tunnel precipitated violently towards the Mediterranean. The Nautilus went with the torrent, rapid as an arrow, in spite of the efforts of the machinery, which, in order to offer more effective resistance, beat the waves with reversed screw.

Четверть одиннадцатого капитан Немо стал у руля. Широкая галерея, темная и глубокая, зияла перед нами. "Наутилус" смело вошел под ее мрачные своды. Непривычный шум послышался по ту сторону борта. То бурлили воды Красного моря, стремившиеся по склону туннеля в Средиземное море. Судно, увлекаемое стремниной, неслось как стрела, несмотря на все усилия судовой машины затормозить скорость хода, сообщив винту обратное вращение.

On the walls of the narrow passage I could see nothing but brilliant rays, straight lines, furrows of fire, traced by the great speed, under the brilliant electric light. My heart beat fast.

Огненные блики, борозды, зигзаги - световые эффекты электрического прожектора -исчерчивали стены узкого прохода, вдоль которого мы устремлялись с бешеной скоростью. Сердце отчаянно колотилось, и я невольно приложил руку к груди.

At thirty-five minutes past ten, Captain Nemo quitted the helm, and, turning to me, said:

В десять часов и тридцать пять минут капитан Немо передал штурвал рулевому и, обращаясь ко мне, сказал:

"The Mediterranean!"

- Средиземное море!

In less than twenty minutes, the Nautilus, carried along by the torrent, had passed through the Isthmus of Suez.

"Наутилус", увлекаемый течением, прошел под Суэцким перешейком менее чем в двадцать минут.

CHAPTER VI THE GRECIAN ARCHIPELAGO

6. ГРЕЧЕСКИЙ АРХИПЕЛАГ

The next day, the 12th of February, at the dawn of day, the Nautilus rose to the surface. I hastened on to the platform. Three miles to the south the dim outline of Pelusium was to be seen. A torrent had carried us from one sea to another. About seven o'clock Ned and Conseil joined me.

На следующий день, 12 февраля, чуть забрезжил рассвет, "Наутилус" всплыл на поверхность воды. Я бросился на палубу. В трех милях от нас, на южной стороне горизонта, смутно вырисовывался силуэт древнего Пелузиума. Подземный поток перенес нас с одного моря в другое. Спуск по пологому руслу потока был легок, но разве можно было вернуться обратно тем же путем, с таким крутым подъемом и против течения? Около семи часов утра Нед Ленд и Консель тоже вышли на палубу. Неразлучные друзья спокойно проспали всю ночь, совсем не интересуясь подвигами "Наутилуса".

"Well, Sir Naturalist," said the Canadian, in a slightly jovial tone, "and the Mediterranean?"

- Ну-с, господин натуралист, - обратился ко мне канадец шутливым тоном, - а где же Средиземное море?

"We are floating on its surface, friend Ned."

- Мы плывем по нему, друг Нед.

"What!" said Conseil, "this very night."

- Э-э! - сказал Консель. - Значит, нынешней ночью...

"Yes, this very night; in a few minutes we have passed this impassable isthmus."

- Нынешней ночью мы в несколько минут прошли через непроходимый перешеек.

"I do not believe it," replied the Canadian.

- Я этому не верю, - отвечал канадец.

"Then you are wrong, Master Land," I continued; "this low coast which rounds off to the south is the Egyptian coast. And you who have such good eyes, Ned, you can see the jetty of Port Said stretching into the sea."

- И напрасно, мистер Ленд! - возразил я. -Низменный берег, что виднеется на юге, египетский берег! - Рассказывайте, сударь! -возразил упрямый канадец. - Ежели сударь говорит, - сказал Консель, - надо ему верить. -Послушайте, Нед, - сказал я, - капитан оказал мне честь, показав свой туннель. Я был вместе с ним в штурвальной рубке. Он сам вел "Наутилус" через этот узкий проход. - Слышишь, Нед? - сказал Консель. - У вас отличное зрение, Нед, -прибавил я, - и вы легко различите выступающий далеко в море мол гавани Порт-Саида.

The Canadian looked attentively.

Канадец стал пристально вглядываться.

"Certainly you are right, sir, and your Captain is a first-rate man. We are in the Mediterranean. Good! Now, if you please, let us talk of our own little affair, but so that no one hears us."

- Да, - сказал он, - вы правы, господин профессор, и ваш капитан - мастер своего дела. Мы в Средиземном море. Ну, стало быть, потолкуем, если угодно, о наших делишках, но так, чтобы никто не мог нас подслушать.

I saw what the Canadian wanted, and, in any case, I thought it better to let him talk, as he wished it; so we all three went and sat down near the lantern, where we were less exposed to the spray of the blades.

Я хорошо видел, куда клонит канадец. "Но все же, - подумал я, - лучше поговорить с ним, если ему так хочется"; и мы, все трое, сели возле прожектора, где нас не так захлестывало волной.

"Now, Ned, we listen; what have you to tell us?"

- Ну-с, слушаем вас, Нед, - сказал я. - Что скажете?

"What I have to tell you is very simple. We are in Europe; and before Captain Nemo's caprices drag us once more to the bottom of the Polar Seas, or lead us into Oceania, I ask to leave the Nautilus."

- А вот что я скажу, - отвечал канадец. - Мы в Европе. И прежде чем капитану Немо придет фантазия погрузиться на дно полярных морей или плыть обратно в Океанию, надо удирать с "Наутилуса"!

I wished in no way to shackle the liberty of my companions, but I certainly felt no desire to leave Captain Nemo. Thanks to him, and thanks to his apparatus, I was each day nearer the completion of my submarine studies; and I was rewriting my book of submarine depths in its very element. Should I ever again have such an opportunity of observing the wonders of the ocean? No, certainly not! And I could not bring myself to the idea of abandoning the Nautilus before the cycle of investigation was accomplished.

Признаюсь, что дискуссии с канадцем на эту тему меня смущали. Я никоим образом не желал стеснять моих спутников в их действиях, но у меня не было ни малейшего желания расставаться с капитаном Немо. Благодаря ему, благодаря его судну я пополнял каждодневно свои познания в области океанографии, я заново писал свою книгу, посвященную тайнам морских глубин, в самом лоне водной стихии. Представится ли еще случай наблюдать чудеса, скрытые в океане? Конечно, нет! И я не мог свыкнуться с мыслью, что нужно покинуть "Наутилус", не завершив цикла наших океанологических исследований.

"Friend Ned, answer me frankly, are you tired of being on board? Are you sorry that destiny has thrown us into Captain Nemo's hands?"

- Друг Нед, - сказал я, - отвечайте мне откровенно. Неужели вы скучаете на борту "Наутилуса"? Сожалеете, что судьба бросила вас в руки капитана Немо?

The Canadian remained some moments without answering. Then, crossing his arms, he said:

Канадец ответил не сразу. Потом, скрестив руки на груди, он заговорил.

"Frankly, I do not regret this journey under the seas. I shall be glad to have made it; but, now that it is made, let us have done with it. That is my idea."

- Откровенно говоря, - сказал он, - я не сожалею, что мне довелось совершить подводное путешествие. Я буду вспоминать о нем с удовольствием, но для этого надо, чтобы оно кончилось. Вот мое мнение.

"It will come to an end, Ned."

- Оно кончится, Нед.

"Where and when?"

- Где и когда?

"Where I do not know-when I cannot say; or, rather, I suppose it will end when these seas have nothing more to teach us."

- Где? Не знаю. Когда? Не могу сказать, но думаю, что плавание наше окончится, когда все моря откроют нам свои тайны. Всему на свете приходит конец! - Я согласен с господином профессором, - сказал Консель. - И может статься, что, объездив все моря земного шара, капитан Немо отпустит нас, всех троих, на волю! -Отпустит! - вскричал канадец. - Вышвырнет, вы хотите сказать? - Постойте, постойте, мистер Ленд! - возразил я. - Капитана нам нечего бояться, но я все же не согласен с Конселем. Мы нечаянно овладели тайной капитана Немо, и я не думаю, что он позволит, чтобы мы разнесли по свету весть о его "Наутилусе".

"Then what do you hope for?" demanded the Canadian.

- На что же вы надеетесь? - спросил канадец.

"That circumstances may occur as well six months hence as now by which we may and ought to profit."

- Надеюсь, что в будущем обстоятельства сложатся благоприятнее, и мы ими воспользуемся. Нынче ли, через шесть ли месяцев- не все ли это равно?

"Oh!" said Ned Land, "and where shall we be in six months, if you please, Sir Naturalist?"

- Неужели! - насмешливо произнес Нед Ленд. - А скажите, пожалуйста, господин натуралист, где мы будем через шесть месяцев?

"Perhaps in China; you know the Nautilus is a rapid traveller. It goes through water as swallows through the air, or as an express on the land. It does not fear frequented seas; who can say that it may not beat the coasts of France, England, or America, on which flight may be attempted as advantageously as here."

- Может быть, здесь же, а может быть, в Китае. Вы же знаете, "Наутилус" - быстроходное судно. Он проносится по океанам, как ласточка в воздухе или курьерский поезд на материке! Он не боится заплывать в европейские моря. Кто поручится, не пойдет ли он близ побережий Франции, Англии или Америки, где условия для побега будут еще благоприятнее?

"M. Aronnax," replied the Canadian, "your arguments are rotten at the foundation. You speak in the future, 'We shall be there! we shall be here!' I speak in the present, 'We are here, and we must profit by it.'"

- Господин Аронакс, - отвечал канадец, - ваши доводы грешат против здравого смысла. Вы говорите в будущем времени: "Мы будем там! Мы будем тут!" А я говорю в настоящем времени: "Мы тут, и надо этим воспользоваться!"

Ned Land's logic pressed me hard, and I felt myself beaten on that ground. I knew not what argument would now tell in my favour.

Логика Неда Ленда выбивала меня с моих позиций, и я чувствовал себя побежденным. Доводы в пользу моего предложения были исчерпаны.

"Sir," continued Ned, "let us suppose an impossibility: if Captain Nemo should this day offer you your liberty; would you accept it?"

- Сударь, - продолжал Нед Ленд, - допустим невозможное: капитан Немо нынче же предложит вам покинуть "Наутилус". Воспользуетесь вы его предложением?

"I do not know," I answered.

- Не знаю, - отвечал я.

"And if," he added, "the offer made you this day was never to be renewed, would you accept it?"

- А если он скажет, что вторично такого предложения он не сделает? Как вы к этому отнесетесь? Я промолчал. - А что скажет Консель?

"Friend Ned, this is my answer. Your reasoning is against me. We must not rely on Captain Nemo's good-will. Common prudence forbids him to set us at liberty. On the other side, prudence bids us profit by the first opportunity to leave the Nautilus."

- Друг Консель, - спокойно отвечал тот, - друг Консель ничего не скажет. Ему совершенно безразлично, как разрешится этот вопрос. Он холост, как и его хозяин, как и его приятель. Ни жена, ни родители, ни дети, никто не ждет его на родине. Он служит у господина профессора, и думает и говорит, как господин профессор. К величайшему сожалению, на него нечего рассчитывать, чтобы получить большинство при голосовании этого вопроса. Тут две стороны: господин профессор и Нед Ленд. Все этим сказано! Друг Консель весь внимание! Он готов приступить к подсчету шаров. Я невольно улыбнулся, слушая комическую речь Конселя. В глубине души канадец, конечно, был доволен, что избавился от лишнего противника. - Итак, сударь, - сказал Нед Ленд, - раз Консель не участвует в споре, решать вопрос придется нам с вами. Я все сказал. Вы меня выслушали. А теперь что вы скажете? Приходилось принять решение, увертки мне претили. - Друг Нед, -сказал я. - Вот мой ответ. Вы правы, и мои доводы менее вески, нежели ваши. Капитан Немо по своей воле не отпустит нас, на это нечего надеяться. Из чувства самосохранения он не выпустит нас на свободу. Но из того же чувства самосохранения нам придется при первом удобном случае покинуть борт "Наутилуса".

"Well, M. Aronnax, that is wisely said."

- Мудро сказано, господин Аронакс!

"Only one observation-just one. The occasion must be serious, and our first attempt must succeed; if it fails, we shall never find another, and Captain Nemo will never forgive us."

- Но еще одно замечание, - сказал я. - Нужно выждать момент действительно благоприятный. Нужно, чтобы наша попытка увенчалась успехом. В случае провала мы пропали! Капитан Немо этого никогда не простит нам.

"All that is true," replied the Canadian. "But your observation applies equally to all attempts at flight, whether in two years' time, or in two days'. But the question is still this: If a favourable opportunity presents itself, it must be seized."

- Все это так, - отвечал канадец. - Но ваше замечание одинаково относится к любой попытке бежать с судна, будь то через два года или через два дня. Стало быть, вопрос стоит так: будет удобный случай, надо им воспользоваться!

"Agreed! And now, Ned, will you tell me what you mean by a favourable opportunity?"

- Согласен. А теперь скажите-ка, Нед, что вы называете удобным случаем?

"It will be that which, on a dark night, will bring the Nautilus a short distance from some European coast."

- Ну, предположим, выдастся темная ночь, судно идет поблизости от европейских берегов... Вот вам и удобный случай!

"And you will try and save yourself by swimming?"

- И вы попытаетесь спастись вплавь?

"Yes, if we were near enough to the bank, and if the vessel was floating at the time. Not if the bank was far away, and the boat was under the water."

- Конечно, попытаюсь, если судно будет идти по поверхности моря, в виду берега. А если же судно погрузится под воду...

"And in that case?"

- Ну-с, а в таком случае?

"In that case, I should seek to make myself master of the pinnace. I know how it is worked. We must get inside, and the bolts once drawn, we shall come to the surface of the water, without even the pilot, who is in the bows, perceiving our flight."

- В таком случае попытаюсь захватить шлюпку. Я знаю, как с ней обращаться. Проберемся внутрь шлюпки и, отвинтив затворы, всплывем на поверхность. Штурман из своей рубки на носу судна не заметит нашего бегства.

"Well, Ned, watch for the opportunity; but do not forget that a hitch will ruin us."

- Ну, что ж, Нед Ленд! Ловите удобный случай! Но не забывайте, что неудача нас погубит.

"I will not forget, sir."

- Не забуду, сударь.

"And now, Ned, would you like to know what I think of your project?"

- А теперь, Нед, хотите выслушать мое мнение насчет ваших планов?

"Certainly, M. Aronnax."

- Охотно, господин Аронакс.

"Well, I think-I do not say I hope-I think that this favourable opportunity will never present itself."

- Я думаю, - не говорю "надеюсь", - что такого удобного случая не представится.

"Why not?"

- Почему?

"Because Captain Nemo cannot hide from himself that we have not given up all hope of regaining our liberty, and he will be on his guard, above all, in the seas and in the sight of European coasts."

- Потому что капитан Немо трезво смотрит на вещи и, конечно, будет стеречь нас, особенно вблизи европейских берегов. - Я держусь одного мнения с господином профессором, -сказал Консель.

"We shall see," replied Ned Land, shaking his head determinedly.

- Поживем, увидим! - отвечал Нед Ленд, тряхнув головой, как настоящий сорванец.

"And now, Ned Land," I added, "let us stop here. Not another word on the subject. The day that you are ready, come and let us know, and we will follow you. I rely entirely upon you."

- А теперь, Нед Ленд, - прибавил я, - на этом окончим нашу беседу. Ни слова более! В тот день, когда вы вздумаете бежать, вы нас предупредите, и мы последуем за вами. Я вполне полагаюсь на вас.

Thus ended a conversation which, at no very distant time, led to such grave results. I must say here that facts seemed to confirm my foresight, to the Canadian's great despair. Did Captain Nemo distrust us in these frequented seas? or did he only wish to hide himself from the numerous vessels, of all nations, which ploughed the Mediterranean? I could not tell; but we were oftener between waters and far from the coast. Or, if the Nautilus did emerge, nothing was to be seen but the pilot's cage; and sometimes it went to great depths, for, between the Grecian Archipelago and Asia Minor we could not touch the bottom by more than a thousand fathoms.

Так окончился наш разговор, который должен был иметь такие серьезные последствия. Скажу кстати, что, к великому огорчению канадца, события, по-видимому, подтверждали мои предположения. Не доверял ли нам капитан Немо, плавая в европейских морях, или же он избегал встречи с судами всех наций, во множестве бороздивших Средиземное море? Не знаю. Но мы шли большей частью под водой и на далеком расстоянии от берегов. Порою "Наутилус" всплывал на поверхность настолько, что из воды выступала штурвальная рубка, но чаще судно погружалось на глубины, весьма значительные в здешних водах. Так, между Греческим архипелагом и Малой Азией, погружаясь на глубину двух тысяч метров, мы не достигали дна.

Thus I only knew we were near the Island of Carpathos, one of the Sporades, by Captain Nemo reciting these lines from Virgil:

О том, что мы прошли мимо острова Карпатос, из группы островов Южные Спорады, я узнал от капитана Немо, который, указав какую-то точку на карте, произнес стих Виргилия:

"Est Carpathio Neptuni gurgite vates,

Est in Carpathio Neptuni gurgite vates

Caeruleus Proteus,"

Coeruleus Proteus...

It was indeed the ancient abode of Proteus, the old shepherd of Neptune's flocks, now the Island of Scarpanto, situated between Rhodes and Crete. I saw nothing but the granite base through the glass panels of the saloon.

Это лазурный Протей... (Виргилий, "Георгики", кн.ГУ)> То был легендарный остров, владения Протея, древнего пастуха Нептуновых стад, нынешний остров Скарпанто, лежащий между Родосом и Критом. Я видел лишь через окно в салоне его гранитное подножие.

The next day, the 14th of February, I resolved to employ some hours in studying the fishes of the Archipelago; but for some reason or other the panels remained hermetically sealed. Upon taking the course of the Nautilus, I found that we were going towards Candia, the ancient Isle of Crete. At the time I embarked on the Abraham Lincoln, the whole of this island had risen in insurrection against the despotism of the Turks. But how the insurgents had fared since that time I was absolutely ignorant, and it was not Captain Nemo, deprived of all land communications, who could tell me.

На следующий день, 14 февраля, я решил посвятить несколько часов изучению рыб Г реческого архипелага. Но в тот день по каким-то причинам герметические ставни в салоне не раздвигались. Установив по карте координаты, я увидел, что мы идем в направлении Кании, к древнему острову Криту. В те дни, когда я уходил в плавание на борту "Авраама Линкольна", пришло известие, что население этого острова восстало против турецкого ига. Но чем кончилось восстание, я не знал; и, конечно, не капитан Немо, порвавший все связи с землей, мог дать мне эти сведения.

I made no allusion to this event when that night I found myself alone with him in the saloon. Besides, he seemed to be taciturn and preoccupied. Then, contrary to his custom, he ordered both panels to be opened, and, going from one to the other, observed the mass of waters attentively. To what end I could not guess; so, on my side, I employed my time in studying the fish passing before my eyes.

Вечером, встретившись с капитаном Немо в салоне, я не стал касаться этой темы. Кстати, мне показалось, что капитан в мрачном настроении и чем-то озабочен. Вопреки обыкновению он приказал раздвинуть ставни обоих окон и, переходя от одного окна к другому, пристально всматривался в водную ширь. Что это означало? Я не стал гадать и занялся изучением рыб, проносившихся мимо окон. Тут были бычки-афизы, упоминаемые Аристотелем и известные в просторечии под названием морских вьюнов, которые встречаются обычно в соленых водах близ дельты Нила. Среди них извивались фосфоресцирующие пагры из семейства морских карасей; египтяне причисляли этих рыб к священным животным, и появление их в водах Нила отмечалось религиозными церемониями, ибо оно предвещало разлив реки, а стало быть, и хороший урожай. Я заметил также хейлин, костистых рыб, с прозрачной чешуей, синеватого цвета, в красных пятнах; они большие любители морских водорослей, что придает их мясу нежность и приятный вкус. Потому-то хейлины были излюбленным блюдом гурманов древнего Рима; внутренности их, приправленные молоками мурен, мозгом павлинов и языками фламинго, составляли дивное блюдо, приводившее в восхищение Вителлия. Еще один обитатель здешних вод привлек мое внимание и воскресил в памяти легенды древнего Рима. Это рыба-прилипало, которая путешествует, присосавшись к брюху акул. По преданию, эта рыбка, вцепившись в подводную часть судна, останавливала корабли; и, говорят, одна из них приковала к месту трирему Антония и тем самым помогла Августу одержать победу. От чего только не зависят судьбы народов! Мимо окон проплыли прелестные антиасы из семейства морских карасей, священные рыбы древних греков, которые приписывали им способность изгонять морских чудовищ из тех водоемов, где они водились; антиас - по-гречески означает цветок; и рыбки вполне оправдывают это название игрою красок, богатством оттенков, включающих всю гамму красного цвета, начиная от бледно-розового до рубинового, и серебряными отблесками на их грудных плавниках. Не отводя глаз, любовался я чудесами морских глубин, как вдруг новое явление потрясло меня.

In the midst of the waters a man appeared, a diver, carrying at his belt a leathern purse. It was not a body abandoned to the waves; it was a living man, swimming with a strong hand, disappearing occasionally to take breath at the surface.

В водах показался человек, водолаз, с кожаной сумкой у пояса. То не было безжизненное тело, преданное на волю волн. То был живой человек, который плыл, рассекая воду взмахами сильных рук. Он то всплывал на поверхность, чтобы перевести дыхание, то снова нырял в воду.

I turned towards Captain Nemo, and in an agitated voice exclaimed:

Я оборотился к капитану Немо и взволнованным голосом крикнул:

"A man shipwrecked! He must be saved at any price!"

- Человек тонет! Надо спасти его! Спасти во что бы то ни стало!

The Captain did not answer me, but came and leaned against the panel.

Капитан Немо бросился к окну.

The man had approached, and, with his face flattened against the glass, was looking at us.

Человек подплыл и, прильнув лицом к стеклу, глядел на нас.

To my great amazement, Captain Nemo signed to him. The diver answered with his hand, mounted immediately to the surface of the water, and did not appear again.

К моему глубокому удивлению, капитан Немо сделал ему знак рукой. Водолаз ответил утвердительным кивком головы и, всплыв на поверхность, не появлялся больше.

"Do not be uncomfortable," said Captain Nemo. "It is Nicholas of Cape Matapan, surnamed Pesca. He is well known in all the Cyclades. A bold diver! water is his element, and he lives more in it than on land, going continually from one island to another, even as far as Crete."

- Не волнуйтесь! - сказал капитан Немо. - Это Николя с мыса Матапан, по прозвищу "Рыба". Он известен на всех островах Киклады. Отличный пловец! Вода - это его стихия. Он больше живет в воде, чем на суше! Вечно в плаванье! С одного острова он переплывает на другой, и так до самого Крита!

"You know him, Captain?"

- Вы знаете его, капитан?

"Why not, M. Aronnax?"

- А почему бы мне его не знать, господин Аронакс?

Saying which, Captain Nemo went towards a piece of furniture standing near the left panel of the saloon. Near this piece of furniture, I saw a chest bound with iron, on the cover of which was a copper plate, bearing the cypher of the Nautilus with its device.

С этими словами капитан Немо подошел к шкафу, стоявшему по левой стороне окна. Возле шкафа находился окованный железом сундук с медной пластинкой на крышке, на которой был выгравирован девиз "Наутилуса":

At that moment, the Captain, without noticing my presence, opened the piece of furniture, a sort of strong box, which held a great many ingots.

"Mobllis in mobile". Пренебрегая моим присутствием, капитан Немо открыл шкаф, представлявший собою сейф, наполненный слитками.

They were ingots of gold. From whence came this precious metal, which represented an enormous sum? Where did the Captain gather this gold from? and what was he going to do with it?

То были слитки золота. Откуда тут взялся этот драгоценный металл? И на такую баснословную сумму! Откуда капитан Немо брал столько золота? И что он собирался с ним делать?

I did not say one word. I looked. Captain Nemo took the ingots one by one, and arranged them methodically in the chest, which he filled entirely. I estimated the contents at more than 4,000 lb. weight of gold, that is to say, nearly L200,000.

Я слова не обронил и смотрел во все глаза. Капитан Немо вынимал из шкафа слиток за слитком и аккуратно укладывал их в сундук, пока тот не наполнился доверху. По-моему, тут было более тысячи килограммов золота; короче говоря, около пяти миллионов франков.

The chest was securely fastened, and the Captain wrote an address on the lid, in characters which must have belonged to Modern Greece.

Он тщательно запер сундук, написал на крышке адрес на новогреческом языке, как мне показалось.

This done, Captain Nemo pressed a knob, the wire of which communicated with the quarters of the crew. Four men appeared, and, not without some trouble, pushed the chest out of the saloon. Then I heard them hoisting it up the iron staircase by means of pulleys.

Затем капитан Немо нажал кнопку электрического звонка, проведенного в кубрик команды. Пришли четыре матроса и не без труда вынесли сундук из салона. Я слыхал, как они волочили его на талях по железным ступеням трапа.

At that moment, Captain Nemo turned to me.

Тут капитан Немо оборотился ко мне.

"And you were saying, sir?" said he.

- Что вы сказали, господин профессор? - спросил он.

"I was saying nothing, Captain."

- Я ничего не говорил, капитан, - отвечал я.

"Then, sir, if you will allow me, I will wish you good night."

- В таком случае позвольте пожелать вам покойной ночи, сударь!

Whereupon he turned and left the saloon.

Сказав это, капитан Немо вышел из салона.

I returned to my room much troubled, as one may believe. I vainly tried to sleep-I sought the connecting link between the apparition of the diver and the chest filled with gold. Soon, I felt by certain movements of pitching and tossing that the Nautilus was leaving the depths and returning to the surface.

Вернувшись в каюту, я напрасно пытался уснуть. Я был крайне заинтригован поведением капитана. Какая связь была между появлением водолаза и сундуком, набитым золотом? Вскоре по легкой боковой и килевой качке я понял, что "Наутилус" всплыл из глубинных слоев на поверхность вод.

Then I heard steps upon the platform; and I knew they were unfastening the pinnace and launching it upon the waves. For one instant it struck the side of the Nautilus, then all noise ceased.

Послышался топот ног на палубе. Стало быть, отвинчивают шлюпку и спускают ее на воду! Шлюпка слегка толкнулась о корпус "Наутилуса", и все стихло.

Two hours after, the same noise, the same going and coming was renewed; the boat was hoisted on board, replaced in its socket, and the Nautilus again plunged under the waves.

Прошло два часа. Шум и топот ног на палубе возобновился. Но вот шлюпку подняли на борт, водворили в гнездо, и "Наутилус" снова пошел под воду.

So these millions had been transported to their address. To what point of the continent? Who was Captain Nemo's correspondent?

Итак, золото было доставлено по адресу. Но в какие края на континенте? Кто был корреспондентом капитана Немо?

The next day I related to Conseil and the Canadian the events of the night, which had excited my curiosity to the highest degree. My companions were not less surprised than myself.

На другой день я поделился с Конселем и канадцем впечатлениями минувшей ночи. Они удивились не менее моего.

"But where does he take his millions to?" asked Ned Land.

- Откуда у него такие золотые запасы? - спросил Нед Ленд.

To that there was no possible answer. I returned to the saloon after having breakfast and set to work. Till five o'clock in the evening I employed myself in arranging my notes. At that moment-(ought I to attribute it to some peculiar idiosyncrasy)-I felt so great a heat that I was obliged to take off my coat. It was strange, for we were under low latitudes; and even then the Nautilus, submerged as it was, ought to experience no change of temperature. I looked at the manometer; it showed a depth of sixty feet, to which atmospheric heat could never attain.

Что можно было ответить? Позавтракав, я пошел в салон и сел за работу. До пяти часов я приводил в порядок свои записи. Вдруг мне стало жарко, я сбросил с плеч свою виссоновую куртку. В чем дело? Мы находились далеко от тропиков, "Наутилус" шел в глубинных слоях, где не ощущалось повышения температуры. Я посмотрел на манометр: мы шли в шестидесяти футах под уровнем моря; на таких глубинах повышение атмосферного давления не оказывает никакого действия.

I continued my work, but the temperature rose to such a pitch as to be intolerable.

Я работал, а жара становилась все нестерпимее.

"Could there be fire on board?" I asked myself.

"Не пожар ли на судне?" - подумал я.

I was leaving the saloon, when Captain Nemo entered; he approached the thermometer, consulted it, and, turning to me, said:

Я хотел уже выйти из салона, как на пороге появился капитан Немо. Он подошел к термометру, посмотрел на ртуть и оборотился в мою сторону.

"Forty-two degrees."

- Сорок два градуса! - сказал он.

"I have noticed it, Captain," I replied; "and if it gets much hotter we cannot bear it."

- И это чувствительно, капитан, - отвечал я. - Если температура будет повышаться, мы заживо сваримся.

"Oh, sir, it will not get better if we do not wish it."

- О господин профессор, температура не повысится, если мы того не пожелаем!

"You can reduce it as you please, then?"

- В вашей власти управлять колебаниями температуры?

"No; but I can go farther from the stove which produces it."

- Помилуйте! Но я могу уйти от очага, повышающего температуру.

"It is outward, then!"

- Стало быть, такова температура внешней среды?

"Certainly; we are floating in a current of boiling water."

- Разумеется! Мы плывем в кипящей воде.

"Is it possible!" I exclaimed.

- Не может быть! - вскричал я.

"Look."

- Посмотрите!

The panels opened, and I saw the sea entirely white all round. A sulphurous smoke was curling amid the waves, which boiled like water in a copper. I placed my hand on one of the panes of glass, but the heat was so great that I quickly took it off again.

Створы раздвинулись, и я увидел белые гребни бурунов вокруг "Наутилуса". Клубы сернистого пара стлались по воде, клокотавшей как в котле. Притронувшись к стеклу, я быстро отдернул руку, так оно было горячо.

"Where are we?" I asked.

- Где мы? - спросил я.

"Near the Island of Santorin, sir," replied the Captain. "I wished to give you a sight of the curious spectacle of a submarine eruption."

- Близ острова Санторин, господин профессор, -отвечал капитан. - В проливе, который отделяет Неа-Каменни от Палеа-Каменни. Я хотел показать вам подводное извержение вулкана. Явление любопытное!

"I thought," said I, "that the formation of these new islands was ended."

- Я думал, - сказал я, - что процесс формирования новых островов уже завершился.

"Nothing is ever ended in the volcanic parts of the sea," replied Captain Nemo; "and the globe is always being worked by subterranean fires. Already, in the nineteenth year of our era, according to Cassiodorus and Pliny, a new island, Theia (the divine), appeared in the very place where these islets have recently been formed. Then they sank under the waves, to rise again in the year 69, when they again subsided. Since that time to our days the Plutonian work has been suspended. But on the 3rd of February, 1866, a new island, which they named George Island, emerged from the midst of the sulphurous vapour near Nea Kamenni, and settled again the 6th of the same month. Seven days after, the 13th of February, the Island of Aphroessa appeared, leaving between Nea Kamenni and itself a canal ten yards broad. I was in these seas when the phenomenon occurred, and I was able therefore to observe all the different phases. The Island of Aphroessa, of round form, measured 300 feet in diameter, and 30 feet in height. It was composed of black and vitreous lava, mixed with fragments of felspar. And lastly, on the 10th of March, a smaller island, called Reka, showed itself near Nea Kamenni, and since then these three have joined together, forming but one and the same island."

- В областях вулканического происхождения процесс формирования никогда не завершается, -отвечал капитан Немо. - Внутренний огонь земли извечно действует в недрах земного шара. По свидетельству Кассиодора и Плиния, еще в девятнадцатом году нашей эры на том самом месте, где недавно образовались эти острова, появился остров Божественная Тейя. Потом остров скрылся под водой, чтобы снова возникнуть в шестьдесят девятом году и снова исчезнуть в морских пучинах. С той поры вулканическая деятельность приостановилась. Но третьего февраля - шел уже тысяча восемьсот шестьдесят шестой год! - новый остров, наименованный островом Георгия, возник среди клубов пара близ Неа-Каменни, а шестого числа того же месяца он слился с Неа-Каменни. Ровно через неделю, тринадцатого февраля, появился остров Афроэсса, образовав между собою и Неа-Каменни пролив шириною в десять метров. Как сейчас помню, каким образом все это произошло. Я был как раз в здешних морях. Я проследил вулканические явления во всех их фазах! Остров Афроэсса, округлой формы, имел в поперечном сечении около трехсот футов и возвышался над уровнем моря на тридцать футов. Он состоял из смеси черной стекловидной лавы и обломков полевого шпата. Но вот десятого марта появился еще островок, немного поменьше, названный Рэка. Острова эти слились с Неа-Каменни и ныне составляют одно целое.

"And the canal in which we are at this moment?" I asked.

- А где же пролив?

"Here it is," replied Captain Nemo, showing me a map of the Archipelago. "You see, I have marked the new islands."

- Вот он, - отвечал капитан Немо, показывая мне карту Греческого архипелага. - Видите, я уже нанес на карту новые острова. - Со временем пролив может исчезнуть? - Весьма вероятно, господин Аронакс, ибо в тысяча восемьсот шестьдесят шестом году, как раз напротив порта святого Николая, на Палеа-Каменни появилось восемь островков вулканического происхождения. Можно ожидать, что в ближайшее время Неа и Палеа образуют одно целое. Ежели в Тихом океане рифообразующие кораллы создают материки, то в здешних морях ту же роль играют вулканические извержения. Поглядите, сударь, поглядите-ка, какая кипучая деятельность наблюдается в морских глубинах!

I returned to the glass. The Nautilus was no longer moving, the heat was becoming unbearable. The sea, which till now had been white, was red, owing to the presence of salts of iron. In spite of the ship's being hermetically sealed, an insupportable smell of sulphur filled the saloon, and the brilliancy of the electricity was entirely extinguished by bright scarlet flames. I was in a bath, I was choking, I was broiled.

Я подошел к окну. "Наутилус" стоял на месте. Жара была нестерпимая. Вода из белой стала красной от присутствия железистых солей. Несмотря на герметические рамы, в салон проникал удушливый запах серы, и по ту сторону окон вспыхивали порою языки пламени, столь яркого, что меркнул свет прожектора. Я обливался потом, не хватало воздуха, казалось, вот-вот сварюсь!

"We can remain no longer in this boiling water," said I to the Captain.

- Немыслимо оставаться дольше в этом кипящем котле! - сказал я капитану.

"It would not be prudent," replied the impassive Captain Nemo.

- Да, это было бы неосторожно! - ответил невозмутимый капитан.

An order was given; the Nautilus tacked about and left the furnace it could not brave with impunity. A quarter of an hour after we were breathing fresh air on the surface. The thought then struck me that, if Ned Land had chosen this part of the sea for our flight, we should never have come alive out of this sea of fire.

Он отдал приказание, "Наутилус" лег на другой галс и вышел из этого пекла, где дальнейшее пребывание становилось небезопасным. Четверть часа позже мы вздохнули полной грудью, всплыв на поверхность вод. "Ежели бы Нед Ленд, - подумал я, - избрал для побега здешние воды, живыми мы не вышли бы из этого огненного моря!"

The next day, the 16th of February, we left the basin which, between Rhodes and Alexandria, is reckoned about 1,500 fathoms in depth, and the Nautilus, passing some distance from Cerigo, quitted the Grecian Archipelago after having doubled Cape Matapan.

На другой день, 16 февраля, мы покинули этот бассейн, где, между Родосом и Александрией, встречаются впадины глубиною чуть ли не в три тысячи метров. И "Наутилус", обогнув мыс Матапан, вышел в открытое море, оставив позади себя Греческий архипелаг.

CHAPTER VII THE MEDITERRANEAN IN FORTY-EIGHT HOURS

7. В СОРОК ВОСЕМЬ ЧАСОВ ЧЕРЕЗ СРЕДИЗЕМНОЕ МОРЕ

The Mediterranean, the blue sea par excellence, "the great sea" of the Hebrews, "the sea" of the Greeks, the "mare nostrum" of the Romans, bordered by orange-trees, aloes, cacti, and sea-pines; embalmed with the perfume of the myrtle, surrounded by rude mountains, saturated with pure and transparent air, but incessantly worked by underground fires; a perfect battlefield in which Neptune and Pluto still dispute the empire of the world!

Средиземное море, лазурное море, "Великое море" иудеев, море греков, "mare nostrum" римлян, с побережьями, утопавшими в зелени апельсинных рощ, алоэ, кактусов, морских сосен, овеянное чистым морским воздухом, напоенным благоуханием миртов, в окружении высоких гор, но подверженное вулканическим извержениям, оно поистине является полем битвы, где Нептун и Плутон извечно оспаривают власть над миром. Тут, на этих берегах, в этих водах, говорит Мишле, в этом климате, лучшем на земле, человек черпает новые силы.

It is upon these banks, and on these waters, says Michelet, that man is renewed in one of the most powerful climates of the globe. But, beautiful as it was, I could only take a rapid glance at the basin whose superficial area is two million of square yards. Even Captain Nemo's knowledge was lost to me, for this puzzling person did not appear once during our passage at full speed. I estimated the course which the Nautilus took under the waves of the sea at about six hundred leagues, and it was accomplished in forty-eight hours. Starting on the morning of the 16th of February from the shores of Greece, we had crossed the Straits of Gibraltar by sunrise on the 18th.

Но как бы прекрасно ни было Средиземное море, я мог лишь окинуть беглым, взглядом этот водный бассейн, поверхность которого занимает два миллиона квадратных километров. Я не мог даже обратиться с расспросами к капитану Немо, потому что этот удивительный человек ни разу не показался за все время нашего молниеносного прохождения через Средиземное море. Думаю, что "Наутилус" прошел под водами этого моря около шестисот лье, покрыв это пространство в двое суток. Мы отошли от берегов Греции 16 февраля, а 18 февраля, с восходом солнца, миновали Гибралтарский пролив.

It was plain to me that this Mediterranean, enclosed in the midst of those countries which he wished to avoid, was distasteful to Captain Nemo. Those waves and those breezes brought back too many remembrances, if not too many regrets. Here he had no longer that independence and that liberty of gait which he had when in the open seas, and his Nautilus felt itself cramped between the close shores of Africa and Europe.

Я понимал, что капитану Немо не по душе Средиземное море, со всех сторон окруженное той землей, от которой он бежал. Слишком много воспоминаний, если не сожалений, будили в нем его лазурные воды, его легкие ветры. Тут не было той свободы в выборе пути, той полной независимости, какую он обретал в океанских просторах. "Как и "Наутилусу", ему было тесно в пространстве, замкнутом между берегами Африки и Европы, столь сближенными под этими широтами.

Our speed was now twenty-five miles an hour. It may be well understood that Ned Land, to his great disgust, was obliged to renounce his intended flight. He could not launch the pinnace, going at the rate of twelve or thirteen yards every second. To quit the Nautilus under such conditions would be as bad as jumping from a train going at full speed-an imprudent thing, to say the least of it. Besides, our vessel only mounted to the surface of the waves at night to renew its stock of air; it was steered entirely by the compass and the log.

Мы шли со скоростью двадцати пяти миль в час. Не приходится говорить, что Нед Ленд, к великому огорчению, должен был отказаться от своего намерения нынче же бежать с судна. При скорости "Наутилуса" от двенадцати до тринадцати метров в секунду нельзя было воспользоваться шлюпкой. В таких условиях бежать было так же безрассудно, как выскочить на ходу из вагона курьерского поезда. Кстати сказать, "Наутилус" всплывал на поверхность только ночью, чтобы запастись свежим воздухом, а остальное время шел, следуя показаниям компаса и лага.

I saw no more of the interior of this Mediterranean than a traveller by express train perceives of the landscape which flies before his eyes; that is to say, the distant horizon, and not the nearer objects which pass like a flash of lightning.

Итак, Средиземное море промелькнуло передо мной, как проносится пейзаж перед глазами пассажира курьерского поезда. Короче говоря, мне открывались далекие горизонты, а все остальное, более близкое, ускользало из поля зрения. Все же нам с Конселем удалось наблюдать некоторых средиземноморских рыб, сильные плавники которых позволяли им плыть короткое время вровень с "Наутилусом". Мы проводили многие часы в салоне, сидя у окна. И наши беглые заметки позволяют мне сделать краткий обзор ихтиофауны Средиземного моря. Рыбы, во

множестве населяющие Средиземное море, в большинстве своем ускользнули от моего внимания, иных я видел лишь мельком, но все же некоторых мне удалось наблюдать достаточно. Поэтому позвольте мне, описывая их, придерживаться совершенно фантастической классификации, которая все же вернее всего воспроизведет всю непосредственность моих впечатлений. В глубинных водах, в полосе

яркого света, падавшего от прожектора, извивались миноги в метр длиной, которые водятся почти во всех морях обоих полушарий. Длиннорылые скаты до пяти футов в ширину, белобрюхие, с пятнами на пепельно-серой спине, расстилались по воде словно платки, унесенные течением. Прочие скаты проносились с такой быстротой, что я не мог заключить, оправдывают ли они свое название морских орлов, которое им дали древние греки, или же они заслуживают прозвищ - крысы, жабы, летучие мыши, - которые им присвоили нынешние рыбаки. Собачьи акулы длиною в двенадцать футов, особенно опасные для водолазов, состязались в скорости со скатами. Морские лисицы, не менее восьми футов в длину, известные тонкостью обоняния, проносились словно синеватые тени. Дорады из семейства морских карасей, достигавшие в длину тридцати сантиметров, щеголяли своим серебристо-лазоревым одеянием с поперечными полосками, отчетливо выступавшими на темном фоне плавников. Рыба эта с золотистыми бровями над глазницами посвящена древними Венере. Этот драгоценный вид морских карасей не брезгует ни солеными, ни пресными водами. Он населяет реки, озера, океаны, осваивается во всех климатах, выносит любую температуру. Вид этот восходит к прежним геологическим периодам земли и поныне сохраняет свою первозданную красоту. Великолепные осетры длиною в

девять-десять метров проносились вслед им, ударяя могучими хвостами в хрустальные стекла, и мы любовались их голубоватой спиной в коричневых пятнышках; осетры схожи с акулами, но уступают им в силе и встречаются во всех морях; весною они вступают в борьбу с течением

Волги, Дуная, По, Рейна, Луары и Одера; они питаются сельдью, семгой, треской , несмотря на то, что осетры принадлежат к классу хрящевых рыб, мясо их очень нежное; их едят в свежем виде, вялеными, маринованными и копчеными; некогда осетры подавались с большой торжественностью к столу Лукулла. Но из всех обитателей Средиземного моря лучше всего мне довелось познакомиться, - в то время как "Наутилус" всплывал на поверхность, - с представителями шестьдесят третьего рода костистых рыб. Это были тунцы, у которых спина иссиня-черного цвета, брюхо покрыто серебристой чешуей, а спинные плавники отливают золотом. Говорят, что тунцы сопутствуют судам, укрываясь в их прохладной тени от палящих лучей тропического солнца; и они не опровергали молву, сопровождая наше судно, как некогда сопровождали корабли Лаперуза. В течение многих часов

соревновались они в скорости с "Наутилусом". Я не мог вдоволь наглядеться на этих животных, как нельзя лучше приспособленных для быстрого передвижения: у них маленькая голова, гладкое и веретенообразное тело, у иных оно достигает трех метров в длину; у них необыкновенно сильные грудные плавники, а хвостовой плавник раздвоен вилообразно. Тунцы плыли треугольником, как некоторые перелетные птицы, которым они не уступают в быстроте, что дало основание древним говорить, якобы этим рыбам хорошо известны правила геометрии и стратегии. Однако ничто не спасает их от сетей провансальцев, которые ценят тунца не менее, чем ценили его жители древней Пропонтиды и Рима, и драгоценные животные тысячами погибают в сетях марсельцев. Попробую назвать тех рыб Средиземного моря, которых нам с Конселем посчастливилось наблюдать более основательно: мимо нас

проплывали голубоватые электрические угри ; извивались змееобразные мурены в три-четыре метра длиною, раскрашенные в зеленые, голубые и желтые цвета; а там шли мерланы длиною в три фута, печень которых считается изысканным блюдом; лентовидные цеполы, напоминавшие стебли водорослей; проносились триглы, -которым поэты дали прелестное название "рыба-лира", а моряки - прозвище морской петух, - несколько напоминавшие видом своего рыльца лиру древнего Гомера; а дальше -триглы-ласточки плыли с быстротой птиц, чему они и обязаны своим названием; красноголовые морские судаки показывали свой спинной плавник, разукрашенный нитевидными придатками; а там шла сельдь-железница, испещренная черными, серыми, коричневыми, голубыми, желтыми, зелеными пятнами,

чувствительная к серебряному звону колокольчиков; блистательные камбалы-тюрбо, настоящие морские фазаны ромбоидальной формы, с желтыми плавниками, сплошь в коричневых точках, верхняя часть боков у них окрашена в коричневые и желтые тона, что придает им вид мрамора. Наконец, проплыли стаи прелестных барбулек, этих райских птиц океана. Римляне платили по десять тысяч сестерций за одну такую рыбу! Им доставляло

удовольствие наблюдать, как, умирая, рыба постепенно теряла свою окраску горной киновари и становилась мертвенно бледной. И если мне не удалось наблюдать ската-мирале, спинорогов, скалозубов, морских коньков, морских оскалов, морских собачек, султанок, губанов, летучек, анчоусов, морских карасей, камбаловых большеглазых спаров, морскую иглу - словом, всех главных представителей, населяющих Атлантический океан и Средиземное море, то причиной тому головокружительная скорость хода, которую развил "Наутилус", проходя по водам самого продуктивного водоема в мире. Что касается морских млекопитающих, то, когда мы шли в виду Адриатического моря, нам встретились два или три кашалота из семейства кашалотовых, с одним спинным плавником; несколько дельфинов, характерных для Средиземного моря, - у них передняя часть головы разлинована тонкими светлыми полосками; я видел мельком не менее двенадцати тюленей-белобочек длиной в три метра, с белым животом и черной шерстью, прозванных монахами и, верно, напоминавших доминиканцев. Консель успел разглядеть черепаху с панцирем шириной в шесть футов, вдоль которого выступали три гребня, или ребра. Я пожалел, что не удалось увидеть это пресмыкающееся, которое, по словам Конселя, видимо, представляло собою редкий вид черепахи. Я же заметил лишь несколько черепах-какуанов с удлиненным спинным щитом. Что касается зоофитов, я мог полюбоваться всего лишь несколько минут изумительной оранжевой галеолярией,

прилипшей к оконному стеклу правого борта, -сифонофорой, снабженной ветвистыми

щупальцами, веточки которой переплетались в столь тонком узоре, что никакой паук не мог бы сплести подобного кружева. К сожалению, я не мог выловить этот замечательный экземпляр. Вероятно, мне вовсе не удалось бы увидеть зоофитов в Средиземном море, если б "Наутилус" вечером шестнадцатого числа вдруг не умерил скорость хода. И вот при каких обстоятельствах.

We were then passing between Sicily and the coast of Tunis. In the narrow space between Cape Bon and the Straits of Messina the bottom of the sea rose almost suddenly. There was a perfect bank, on which there was not more than nine fathoms of water, whilst on either side the depth was ninety fathoms. The Nautilus had to manoeuvre very carefully so as not to strike against this submarine barrier.

Мы шли между Сицилией и берегом Туниса. В этом узком пространстве, между мысом Бон и Мессинским проливом, морское дно неожиданно поднимается на большую высоту. Образуется настоящий горный хребет, едва прикрытый водным слоем, в толщу метров семнадцать, между тем как по обеим сторонам этой возвышенности дно опускается до ста семидесяти метров под уровнем моря. Поэтому "Наутилус" вынужден был маневрировать, чтобы не натолкнуться на этот подводный барьер.

I showed Conseil, on the map of the Mediterranean, the spot occupied by this reef.

Я указал Конселю на карте Средиземного моря то место, где проходит гряда подводных рифов.

"But if you please, sir," observed Conseil, "it is like a real isthmus joining Europe to Africa."

- С позволения господина профессора, - сказал Консель, - это ж настоящий перешеек, соединяющий Европу с Африкой!

"Yes, my boy, it forms a perfect bar to the Straits of Lybia, and the soundings of Smith have proved that in former times the continents between Cape Boco and Cape Furina were joined."

- Да, друг мой, - отвечал я, - исследования Смита показали, что некогда эти материки соединялись между мысом Бон и мысом Фарина узкой полоской земли.

"I can well believe it," said Conseil.

- Охотно верю, - сказал Консель.

"I will add," I continued, "that a similar barrier exists between Gibraltar and Ceuta, which in geological times formed the entire Mediterranean."

- Думаю, - продолжал я, - что подобный барьер некогда существовал между Г ибралтаром и Суэтой, и в геологическую эпоху он совершенно замыкал собою вход в Средиземное море.

"What if some volcanic burst should one day raise these two barriers above the waves?"

- Э, э! - сказал Консель. - А что, ежели этот перешеек во время вулканического извержения опять поднимется на поверхность вод?

"It is not probable, Conseil."

- Навряд ли, Консель!

"Well, but allow me to finish, please, sir; if this phenomenon should take place, it will be troublesome for M. Lesseps, who has taken so much pains to pierce the isthmus."

- Пусть господин профессор позволит мне закончить мою мысль. Я хочу сказать, что, случись нечто подобное, господин Лессепс огорчился бы. Сколько труда стоит ему его затея прорыть перешеек!

"I agree with you; but I repeat, Conseil, this phenomenon will never happen. The violence of subterranean force is ever diminishing. Volcanoes, so plentiful in the first days of the world, are being extinguished by degrees; the internal heat is weakened, the temperature of the lower strata of the globe is lowered by a perceptible quantity every century to the detriment of our globe, for its heat is its life."

- Согласен с тобою, Консель. Но, повторяю, в наше время нечто подобное случиться не может. Сила внутреннего огня Земли постепенно ослабевает. Вулканы, столь многочисленные в первые дни мироздания, мало-помалу угасают. Внутренний жар уменьшается, температура глубинных слоев земной коры из века в век понижается в ущерб нашей планете, ибо теплота -источник жизни!

"But the sun?"

- А солнце...

"The sun is not sufficient, Conseil. Can it give heat to a dead body?"

- Солнца недостаточно, Консель! Может ли оно вернуть теплоту охладевшему телу?

"Not that I know of."

- Не думаю...

"Well, my friend, this earth will one day be that cold corpse; it will become uninhabitable and uninhabited like the moon, which has long since lost all its vital heat."

- Итак, друг мой, когда-нибудь и наша планета превратится в охладевшее тело. Станет необитаемой, как необитаема Луна, давно уже утратившая свою жизненную теплоту.

"In how many centuries?"

- И произойдет это через сколько же веков? -спросил Консель.

"In some hundreds of thousands of years, my boy."

- Через сотни тысячелетий, друг мой!

"Then," said Conseil, "we shall have time to finish our journey-that is, if Ned Land does not interfere with it."

- Э, э! - отвечал Консель. - Времени достаточно, чтобы закончить наше подводное путешествие! Вот только бы Нед Ленд не испортил дела!

And Conseil, reassured, returned to the study of the bank, which the Nautilus was skirting at a moderate speed.

И Консель, успокоенный моим сообщением, принялся за свои научные занятия, пользуясь тем, что рельеф дна вынуждал наше судно идти средним ходом. Там, на скалах

вулканического происхождения, распустился целый цветник живой флоры: губки, голотурии, прозрачные, как стекло, ктенофоры-цидиппы с красноватыми щупальцами и слегка фосфоресцирующие, ктенофоры-бероэ, известные под названием морских огурчиков, отливающие всеми цветами солнечного спектра, способные передвигаться морские лилии-коматулы, достигающие высоты до одного метра и окрашивающие воды в пурпур.

Необыкновенной красоты морские

лилии-эвриалии с древовидно-ветвящимися лучами, павонии на длинных стеблях, множество различных видов съедобных морских ежей и зеленых актиний с коричневым диском, скрытым под густой шевелюрой оливковых щупалец. Внимание Конселя было обращено главным образом на моллюсков и членистоногих. И, хотя номенклатура их несколько суховата, я не хочу обижать моего спутника, не упомянув результаты его собственных наблюдений. Из

представителей моллюсков он упоминает многочисленных двустворчатых моллюсков-спондилов - "ослиное копыто", громоздящихся один на другого, треугольных донаций, трезубчатых стеклушек с прозрачными раковинами, оранжевых голых

моллюсков-плевробранхий, яйцевидок, испещренных или усеянных зеленоватыми точками, аплизий, известных также под названием морских зайцев, скоблюшек; упомянуты и мясистые ацеры, характерные для Средиземного моря, морское ушко-галиотис, раковина которого производит драгоценный перламутр, морские гребешки, аномии, которых в Лангедоке, говорят, предпочитают устрицам, столь излюбленные марсельцами кловисы, несколько двустворчаток, в изобилии водящихся у берегов Северной Америки и составляющих предмет широкого потребления в Нью-Йорке, морские гребешки с раковинами различной расцветки, морские

финики-литодомусы, забившиеся в свои норы, вкусом напоминающие перец, венерикардии рубчатые, у которых раковина снабжена выпуклой верхушкой и выступающими ребрами, цинтии, покрытые алыми бугорками, карпиарии с загнутыми концами раковины, похожие на гондолы, венценосные феролы, атланты с улитковидной раковиной, серые фетиды в своей бахромчатой мантии с белыми пятнами, голожаберники-эолисы, похожие на маленьких слизняков, каволины, ползающие на спине, аурикулы, рыжеватые скалярии, литорины,

жантуры, камне-точцы-петриколы, кабашоны, пандоры и т.д. Что касается членистых,

Консель в своих записках совершенно правильно подразделил их на шесть классов, из которых три класса включают в себя и морских животных: ракообразных, усоногих и кольчатых червей . Класс ракообразных подразделяется на девять отрядов. Первый отряд включает в себя десятиногих, голова и грудь которых слита в головогрудь, прикрытую общим панцирем и несущую пять пар ног. Консель, следуя

нашему учителю Мильн-Эдвардсу, разделяет десятиногих на три подотряда: короткохвостых, длиннохвостых и среднехвостых. Названия эти звучат несколько дико, но они точны и понятны. Между короткохвостыми Консель упоминает своеобразных крабов, лоб которых вооружен двумя расходящимися шипами, крабов-инахусов, которые - не знаю почему - были символом мудрости у древних греков, разные виды крабов-ламбров, видимо случайно попавших на эту подводную скалу, потому что они обычно живут на больших глубинах. - Ксанто,

пилумны, каляппы, - замечает Консель, - зубчатые корнеты, эбалии, стыдливые крабы и прочие. Консель упоминает обыкновенных лангустов -мясо их самок высоко ценится, - раков-медведей, гебий и все прочие виды съедобных ракообразных. Но он ничего не говорит о

семействе астацид, к которому принадлежат омары, потому что лангусты - единственные "омары" Средиземного моря . Наконец, среди среднехвостых он заметил обыкновенных дроцин, спрятавшихся в пеструю раковину, которую они обживают, гомоль с шишковатым лбом, раков-отшельников, порцеллан и проч. На

этом окончились научные труды Конселя. Ему не достало времени пополнить класс ракообразных изучением ротоногих бокоплавов, равноногих, листоногих, усоногих, ракушковых, или остракод, и некоторых других низших ракообразных. И чтобы закончить список морских членистых, он почел необходимым упомянуть также класс кольчатых червей, в который входят различные свободноживущие и сидящие в трубках кольчецы. Но "Наутилус", миновав горный хребет Ливийского пролива и войдя в глубокие воды, пошел, как обычно, большим ходом. И не стало больше моллюсков, зоофитов и членистоногих! Лишь крупные рыбы, как смутные тени, проносились мимо окон.

During the night of the 16th and 17th February we had entered the second Mediterranean basin, the greatest depth of which was 1,450 fathoms. The Nautilus, by the action of its crew, slid down the inclined planes and buried itself in the lowest depths of the sea.

В ночь с 16 на 17 февраля мы вошли во второй бассейн Средиземного моря, наибольшая глубина которого достигает трех тысяч метров. "Наутилус", повинуясь рулю глубины, оказался в самых глубинных слоях моря. Там, в пучинах вод, взамен чудес природы развернулись перед моими глазами сцены волнующие и страшные. Мы шли в той части Средиземного моря, где произошло столько морских катастроф! Сколько кораблей потерпело тут кораблекрушений, сколько судов бесследно исчезло между берегами Алжира и Прованса! В сравнении с обширным водным бассейном Тихого океана Средиземное море всего лишь озеро, но озеро капризное, воды его обманчивы. Нынче оно милостиво ласкает хрупкую тартану, которая плывет между двойной лазурной гладью вод и небес; а завтра, разъяренное, вздыбленное штормом, оно короткими и частыми ударами своих валов разносит в щепы самые большие корабли. Сколько остовов разбитых кораблей, поверженных на дно моря, видел я во время этой стремительной прогулки в глубинных водных слоях! Якоря, пушки, ядра, железная оковка, лопасти винта, части машин, разбитые цилиндры, котлы без дна - останки кораблей, покоящиеся в этих водах, - одни уже покрытые отложениями кораллов, другие только ржавчиной. Все эти потерпевшие крушение корабли погибли при столкновении или разбились о подводные скалы. Одни пошли ко дну совершенно отвесно, с уцелевшими мачтами и такелажем, как бы окостеневшими в соленой морской воде. Казалось, они стояли на якоре в открытом рейде, ожидая сигнала к отплытию. И когда "Наутилус", проходя мимо, заливал их светом своего прожектора, чудилось, что вот-вот на флагштоке взовьется флаг и корабли дадут приветственный салют! Но безмолвие и смерть царили в этой области бедствий! Я заметил, что по мере

приближения "Наутилуса" к Г ибралтарскому проливу все чаще встречались печальные останки, погребенные в водах Средиземного моря. Чем более сближаются берега Африки и Европы, тем чаще происходят в этом узком пространстве столкновения судов. Я видел тут множество железных остовов, корпусов, фантастических развалин пароходов; одни лежали на боку, другие стояли прямо, точно какие-то чудовищные животные. Я видел судно с пробоиной в боку, с изогнутой трубой, с одними ступицами вместо колес; руль отделился от ахтерштевня и болтался на железной цепи, задний планшир был изъеден морскими солями... Страшная картина! Сколько жизней погибло при этом кораблекрушении! Сколько жертв унесли волны! Спасся ли хоть один матрос, который мог бы рассказать об этом

несчастном случае, или море по ею пору хранит в себе страшную тайну? Не знаю почему, но у меня мелькнула мысль, не "Атлас" ли это, бесследно исчезнувший с людьми и грузом тому лет двадцать? Какое страшное повествование получилось бы, если бы вскрыть тайны глубин Средиземного моря, этого необозримого кладбища, где погребено столько богатств, где столько жизней нашло себе вечный покой!

On the 18th of February, about three o'clock in the morning, we were at the entrance of the Straits of Gibraltar. There once existed two currents: an upper one, long since recognised, which conveys the waters of the ocean into the basin of the Mediterranean; and a lower counter-current, which reasoning has now shown to exist. Indeed, the volume of water in the Mediterranean, incessantly added to by the waves of the Atlantic and by rivers falling into it, would each year raise the level of this sea, for its evaporation is not sufficient to restore the equilibrium. As it is not so, we must necessarily admit the existence of an under-current, which empties into the basin of the Atlantic through the Straits of Gibraltar the surplus waters of the Mediterranean. A fact indeed; and it was this counter-current by which the Nautilus profited. It advanced rapidly by the narrow pass. For one instant I caught a glimpse of the beautiful ruins of the temple of Hercules, buried in the ground, according to Pliny, and with the low island which supports it; and a few minutes later we were floating on the Atlantic.

Но равнодушный ко всему "Наутилус" стремил свой бег среди руин. 18 февраля около трех часов утра мы были у входа в Гибралтарский пролив. Тут существуют два течения: течение верхнее, издавна известное, несущее океанские воды в бассейн Средиземного моря, и нижнее течение, встречное, существование которого ныне доказано наукой. И в самом деле, уровень воды в Средиземном море, непрерывно пополняемый водами Атлантического океана и реками, впадающими в него, должен был бы из года в год повышаться, ибо одних испарений недостаточно, чтобы держать его в равновесии. Естественно, приходилось допустить существование нижнего течения, которое через Гибралтарский пролив несет избыток вод Средиземного моря в бассейн Атлантического океана. Так оно и оказалось. "Наутилус" воспользовался этим попутным течением и быстро прошел через узкий пролив. На секунду мелькнули развалины храма Геркулеса, опустившегося, по словам Плиния и Авиценны, на самое дно вместе с островом, на котором он стоял; а несколько минут позже мы скользили уже по волнам Атлантического океана.

CHAPTER VIII VIGO BAY

8. БУХТА ВИГО

The Atlantic! a vast sheet of water whose superficial area covers twenty-five millions of square miles, the length of which is nine thousand miles, with a mean breadth of two thousand seven hundred-an ocean whose parallel winding shores embrace an immense circumference, watered by the largest rivers of the world, the St. Lawrence, the Mississippi, the Amazon, the Plata, the Orinoco, the Niger, the Senegal, the Elbe, the Loire, and the Rhine, which carry water from the most civilised, as well as from the most savage, countries! Magnificent field of water, incessantly ploughed by vessels of every nation, sheltered by the flags of every nation, and which terminates in those two terrible points so dreaded by mariners, Cape Horn and the Cape of Tempests.

Атлантический океан! Необозримая, огромная водная равнина, раскинувшаяся на двадцать пять миллионов квадратных миль! Вдоль она простирается на девять тысяч миль, вширь - в среднем на две тысячи семьсот миль! Море, столь значительное, но почти не изведанное в древности, за исключением разве карфагенян, этих голландцев древнего мира, объездивших во время своих торговых плаваний западные берега Европы и Африки! Океан, побережья которого с их излучинами охватывают огромный периметр! Водоем, в который несут свои воды величайшие в мире реки: св.Лаврентия, Миссисипи, Амазонка, Ла-Плата, Ориноко, Нигера, Сенегал, Эльба, Луара, Рейн, орошающие страны самые цивилизованные и самые дикие! Величественная водная гладь! Из конца в конец бороздят эти воды корабли всех стран, под флагами всех наций мира, и охраняют их два грозных стража, внушавшие страх мореплавателям - мыс Горн и мыс Бурь! "Наутилус" рассекал своим водорезом воды Атлантики, пройдя в три с половиною месяца около десяти тысяч лье! Образно говоря, он прошел расстояние большее, нежели длина пути вокруг земного шара, если объехать его по экватору! Куда мы держим путь? Что сулит нам будущее?

The Nautilus was piercing the water with its sharp spur, after having accomplished nearly ten thousand leagues in three months and a half, a distance greater than the great circle of the earth. Where were we going now, and what was reserved for the future? The Nautilus, leaving the Straits of Gibraltar, had gone far out. It returned to the surface of the waves, and our daily walks on the platform were restored to us.

Миновав Гибралтарский пролив, "Наутилус" взял курс в открытое море. Он снова всплыл на поверхность вод, и наши каждодневные прогулки по палубе возобновились.

I mounted at once, accompanied by Ned Land and Conseil. At a distance of about twelve miles, Cape St. Vincent was dimly to be seen, forming the south-western point of the Spanish peninsula. A strong southerly gale was blowing. The sea was swollen and billowy; it made the Nautilus rock violently. It was almost impossible to keep one's foot on the platform, which the heavy rolls of the sea beat over every instant. So we descended after inhaling some mouthfuls of fresh air.

Я сейчас же пошел наверх освежиться; вслед за мной вышли Нед Ленд и Консель. В двенадцати милях от нас рисовался неясно мыс св.Винцента, образующий юго-западную оконечность Пиренейского полуострова. Задул довольно крепкий южный ветер. Море бурно и неприветливо. Начиналась боковая качка. "Наутилус" шел, переваливаясь с волны на волну. Палубу захлестывало водой, обдавая нас солеными брызгами и пеной. Мы поспешили спуститься в трюм, успев все же подышать свежим воздухом.

I returned to my room, Conseil to his cabin; but the Canadian, with a preoccupied air, followed me. Our rapid passage across the Mediterranean had not allowed him to put his project into execution, and he could not help showing his disappointment. When the door of my room was shut, he sat down and looked at me silently.

Я пошел в свою каюту. Консель направился к себе; но канадец, чем-то озабоченный, последовал за мной. Наш сверхскоростной рейс через Средиземное море нарушил все планы Неда Ленда, и он не скрывал своего огорчения. Как только дверь каюты затворилась за нами, он сел и молча посмотрел на меня.

"Friend Ned," said I, "I understand you; but you cannot reproach yourself. To have attempted to leave the Nautilus under the circumstances would have been folly."

- Друг Нед, - сказал я, - понимаю вас! Но вы ни в чем не можете себя упрекнуть. "Наутилус" развил такую бешеную скорость, что думать о побеге было бы безумием!

Ned Land did not answer; his compressed lips and frowning brow showed with him the violent possession this fixed idea had taken of his mind.

Нед Ленд молчал. Его плотно сжатые губы, нахмуренные брови говорили, что он одержим одной-единственной мыслью.

"Let us see," I continued; "we need not despair yet. We are going up the coast of Portugal again; France and England are not far off, where we can easily find refuge. Now if the Nautilus, on leaving the Straits of Gibraltar, had gone to the south, if it had carried us towards regions where there were no continents, I should share your uneasiness. But we know now that Captain Nemo does not fly from civilised seas, and in some days I think you can act with security."

- Послушайте, Нед, - продолжал я, - отчаиваться еще рано. Мы идем вдоль берегов Португалии, вблизи Франции и Англии, где легко найти убежище. Вот если бы "Наутилус" по выходе из Г ибралтарского пролива взял курс на юг, направляясь в пустынные воды, не омывающие берега материков, я разделял бы вашу тревогу. Но мы знаем, что капитан Немо не избегает европейских морей.

Ned Land still looked at me fixedly; at length his fixed lips parted, and he said, "It is for to-night."

А раз так, я не сомневаюсь, что через несколько дней условия сложатся более благоприятно, и тогда... Еще пристальнее посмотрел на меня Нед Ленд и, разжав, наконец, губы, сказал: -Нынче же вечером.

I drew myself up suddenly. I was, I admit, little prepared for this communication. I wanted to answer the Canadian, but words would not come.

Я вскочил на ноги. Признаюсь, подобное предложение явилось для меня неожиданным. Я хотел ответить канадцу, но не находил слов.

"We agreed to wait for an opportunity," continued Ned Land, "and the opportunity has arrived. This night we shall be but a few miles from the Spanish coast. It is cloudy. The wind blows freely. I have your word, M. Aronnax, and I rely upon you."

- Мы условились ждать удобного случая, -продолжал Нед Ленд. - Случай представляется. Сегодня вечером мы будем в нескольких милях от испанского берега. Ночь темная. Ветер с моря. Вы дали слово, господин Аронакс, я рассчитываю на вас.

As I was silent, the Canadian approached me.

Я молчал. Канадец поднялся и подошел ко мне.

"To-night, at nine o'clock," said he. "I have warned Conseil. At that moment Captain Nemo will be shut up in his room, probably in bed. Neither the engineers nor the ship's crew can see us. Conseil and I will gain the central staircase, and you, M. Aronnax, will remain in the library, two steps from us, waiting my signal. The oars, the mast, and the sail are in the canoe. I have even succeeded in getting some provisions. I have procured an English wrench, to unfasten the bolts which attach it to the shell of the Nautilus. So all is ready, till to-night."

- Сегодня в девять часов! - сказал он. - Консель предупрежден. Капитан запрется к тому времени в своей каюте и, верно, ляжет спать. Люди из команды, матросы, механики не увидят нас. Мы с Конселем проберемся к среднему трапу. Вы, господин Аронакс, побудьте в библиотеке, в двух шагах от нас, покуда я не дам сигнала. Весла, мачта и парус в шлюпке. Я снес туда кое-что из провизии. Достал и английский ключ, чтобы отвинтить гайки болтов, на которых прикреплена шлюпка. Все готово! Итак, до вечера!

"The sea is bad."

- Море неспокойно, - сказал я.

"That I allow," replied the Canadian; "but we must risk that. Liberty is worth paying for; besides, the boat is strong, and a few miles with a fair wind to carry us is no great thing. Who knows but by to-morrow we may be a hundred leagues away? Let circumstances only favour us, and by ten or eleven o'clock we shall have landed on some spot of terra firma, alive or dead. But adieu now till to-night."

- Согласен с вами, - отвечал канадец, - но придется рискнуть. Дело стоит того! Впрочем, шлюпка надежна и отмахать несколько миль при попутном ветре не составит труда! Как знать, не окажемся ли мы поутру за сто лье от европейских берегов? Если все пойдет благополучно, то между десятью и одиннадцатью часами вечера мы уже высадимся где-нибудь на берегу... или же нас не будет в живых. Итак, до вечера!

With these words the Canadian withdrew, leaving me almost dumb. I had imagined that, the chance gone, I should have time to reflect and discuss the matter. My obstinate companion had given me no time; and, after all, what could I have said to him? Ned Land was perfectly right. There was almost the opportunity to profit by. Could I retract my word, and take upon myself the responsibility of compromising the future of my companions? To-morrow Captain Nemo might take us far from all land.

С этими словами канадец вышел, оставив меня в состоянии полной растерянности. Я льстил себя надеждой, что удобный случай представится не так скоро и у меня достанет времени обдумать и обсудить положение вещей. Но мой упрямый спутник отказывал мне во времени. И что я мог сказать ему? Нед Ленд был тысячу раз прав! Представлялся случай, он пользовался им. Мог ли я нарушить данное слово и ради личных побуждений брать на себя ответственность за судьбу моих спутников? Разве не может капитан завтра же выйти в открытое море, далеко от всякой земли?

At that moment a rather loud hissing noise told me that the reservoirs were filling, and that the Nautilus was sinking under the waves of the Atlantic.

В эту минуту довольно сильный свист дал мне понять, что резервуары наполняются водой и "Наутилус" погружается под воды Атлантического океана.

A sad day I passed, between the desire of regaining my liberty of action and of abandoning the wonderful Nautilus, and leaving my submarine studies incomplete.

Я не выходил из каюты. Мне не хотелось встречаться с капитаном из боязни выказать при нем свое волнение. Так провел я томительный день, колеблясь между желанием вырваться на свободу и сожалением, что предстоит расстаться с этим чудесным "Наутилусом", не завершив исследования морских глубин! Покинуть океан, -"мою Атлантику", как я любил его называть, - не заглянув в его сокровенные глубины, не вырвав у него его тайны, которую открыли мне Индийский и Тихий океаны! Роман выпадал из моих рук, едва я успел прочесть первый том, страница обрывалась в самом интересном месте!

What dreadful hours I passed thus! Sometimes seeing myself and companions safely landed, sometimes wishing, in spite of my reason, that some unforeseen circumstance, would prevent the realisation of Ned Land's project.

Как мучительно тянулись часы! То мне грезилось, что я уже в безопасности, ступаю ногою по твердой земле, рядом со своими спутниками; то вопреки рассудку мною овладевало желание, чтобы какое-либо непредвиденное обстоятельство помешало выполнению замысла Неда Ленда.

Twice I went to the saloon. I wished to consult the compass. I wished to see if the direction the Nautilus was taking was bringing us nearer or taking us farther from the coast. But no; the Nautilus kept in Portuguese waters. I must therefore take my part and prepare for flight. My luggage was not heavy; my notes, nothing more.

Два раза я выходил в салон. Я хотел проверить по компасу. Хотел знать, действительно ли "Наутилус" держал курс близ берегов Португалии, или же удалялся от них. Но нет! Мы по-прежнему бороздили португальские воды. Курс судна лежал на север, вдоль берегов Португалии. Приходилось покориться необходимости и готовиться к побегу. Багаж мой был невелик: одни записки.

As to Captain Nemo, I asked myself what he would think of our escape; what trouble, what wrong it might cause him and what he might do in case of its discovery or failure. Certainly I had no cause to complain of him; on the contrary, never was hospitality freer than his. In leaving him I could not be taxed with ingratitude. No oath bound us to him. It was on the strength of circumstances he relied, and not upon our word, to fix us for ever.

Ну, а капитан Немо? Как он отнесется к нашему поступку? Какое беспокойство, какой вред может ему причинить наш побег? И как он поступит с нами, если наша попытка окончится неудачей? Разве он давал мне малейший повод к недовольству? Напротив! Он оказал нам самое радушное гостеприимство. Он не может мое бегство с судна приписать неблагодарности.

I had not seen the Captain since our visit to the Island of Santorin. Would chance bring me to his presence before our departure? I wished it, and I feared it at the same time. I listened if I could hear him walking the room contiguous to mine. No sound reached my ear. I felt an unbearable uneasiness. This day of waiting seemed eternal. Hours struck too slowly to keep pace with my impatience.

И я не давал ему никаких обещаний. Он знал, что мы связаны с ним не обещаниями, а силою обстоятельств. Но именно его постоянные заявления, что Наша судьба навеки связана с его судьбою, и извиняли наши попытки порвать с ним. Я не видел капитана со времени нашего посещения острова Санторин. Сведет ли нас случай накануне побега? Я и желал встречи и страшился ее. Я прислушивался, не раздадутся ли его шаги в каюте, смежной с моей. Ни малейшего шума не улавливало мое ухо. В каюте, видимо, никого не было. Тут мне пришла мысль: да и вообще на борту ли таинственный капитан? С той ночи, когда шлюпка отвалила от борта "Наутилуса", выполняя какое-то секретное поручение, я несколько изменил свой взгляд на капитана Немо. Я понял, что, несмотря на все декларации, он все же сохранил какую-то связь с Землей. И верно ли, что он никогда не отлучается с "Наутилуса"? Разве не бывало, что он не показывался целыми неделями? Что он делал в это время? Я воображал, что он страдает припадками мизантропии! А на самом деле не выполнял ли он какую-либо тайную миссию, недоступную моему пониманию? Мысли эти и тысячи других не давали мне покоя. Необычность положения открывала широкое поле для всяких догадок. Мною владела мучительная тревога. Часы ожидания казались вечностью. День тянулся чересчур медленно.

My dinner was served in my room as usual. I ate but little; I was too preoccupied. I left the table at seven o'clock. A hundred and twenty minutes (I counted them) still separated me from the moment in which I was to join Ned Land. My agitation redoubled. My pulse beat violently. I could not remain quiet. I went and came, hoping to calm my troubled spirit by constant movement. The idea of failure in our bold enterprise was the least painful of my anxieties; but the thought of seeing our project discovered before leaving the Nautilus, of being brought before Captain Nemo, irritated, or (what was worse) saddened, at my desertion, made my heart beat.

Обед, по обыкновению, подали в каюту. Я едва прикоснулся к пище. Встал из-за стола в семь часов. Сто двадцать минут, - я считал каждую минуту, - отделяли меня от момента, когда я должен буду последовать за Недом Лендом. Мое волнение все возрастало. Пульс бился учащенно. Я не мог сидеть на месте. Шагал взад и вперед по каюте, надеясь в движении рассеять тревожные думы. Мысль, что я могу погибнуть, менее всего меня беспокоила; но при мысли, что наш план будет открыт прежде, чем мы успеем бежать с судна, при мысли, что мне придется предстать перед капитаном Немо, взбешенным или, еще хуже, огорченным моим вероломным поступком, сердце у меня замирало.

I wanted to see the saloon for the last time. I descended the stairs and arrived in the museum, where I had passed so many useful and agreeable hours. I looked at all its riches, all its treasures, like a man on the eve of an eternal exile, who was leaving never to return.

Мне захотелось в последний раз заглянуть в салон. Узким коридором прошел я в этот музей, где провел столько приятных и полезных часов. Я глядел на это собрание сокровищ, как смотрит человек на родные места, которые он завтра должен навсегда покинуть. Я говорил последнее "прости" всем этим произведениям искусства, всем этим чудесным экспонатам природы!

These wonders of Nature, these masterpieces of art, amongst which for so many days my life had been concentrated, I was going to abandon them for ever! I should like to have taken a last look through the windows of the saloon into the waters of the Atlantic: but the panels were hermetically closed, and a cloak of steel separated me from that ocean which I had not yet explored.

Мне захотелось окинуть последним взглядом воды Атлантики, но ставни были наглухо закрыты, и их железная завеса скрывала от моих глаз океан, который мне не удалось изучить.

In passing through the saloon, I came near the door let into the angle which opened into the Captain's room. To my great surprise, this door was ajar. I drew back involuntarily. If Captain Nemo should be in his room, he could see me. But, hearing no sound, I drew nearer. The room was deserted. I pushed open the door and took some steps forward. Still the same monklike severity of aspect.

Прохаживаясь по салону, я подошел к потайной двери в стене, ведущей в каюту капитана. К моему глубокому удивлению, дверь была полуотворена. Я невольно отступил на шаг. Будь капитан Немо у себя, он заметил бы меня. Но все было тихо. Я подошел поближе. Каюта была пуста. Толкнув дверь, я огляделся по сторонам и вошел внутрь. Все та же суровая обстановка жилища отшельника.

Suddenly the clock struck eight. The first beat of the hammer on the bell awoke me from my dreams. I trembled as if an invisible eye had plunged into my most secret thoughts, and I hurried from the room.

Несколько офортов на стенах - в тот раз я их не заметил - бросились мне в глаза. То были портреты - портреты видных исторических лиц, посвятивших себя служению высокой идее гуманизма: Костюшко, герой, боровшийся за освобождение Польши, павший с криком: "Конец Польше!"; Боцарис - этот Леонид современной Греции; О'Коннель - борец за независимость Ирландии; Вашингтон - основатель Северо-Американского союза; Манин -итальянский патриот; Линкольн, погибший от пули рабовладельца; и, наконец, мученик, боровшийся за освобождение негров от рабства и вздернутый на виселице, - Джон Броун: страшный рисунок в карандаше, сделанный рукою Виктора Гюго! Какая связь могла быть между капитаном Немо и этими героями? Не приоткроют ли их портреты тайну его жизни? Не был ли он защитником угнетенных народов, освободителем порабощенных племен? Не участвовал ли он в политических и социальных потрясениях последнего времени? Не был ли он одним из героев братоубийственной войны между Северными и Южными штатами Америки, войны прискорбной и памятной? Часы пробили восемь. При первом же ударе мои мечтания прервались. Я вздрогнул, как если бы какое-то недремлющее око проникло в тайну моих грез, и бросился вон из каюты капитана.

There my eye fell upon the compass. Our course was still north. The log indicated moderate speed, the manometer a depth of about sixty feet.

В салоне я кинул последний взгляд на компас. Стрелка указывала на север. Лаг показывал умеренную скорость, манометр - глубину около шестидесяти футов. Обстоятельства складывались благоприятно для осуществления замысла Неда Ленда.

I returned to my room, clothed myself warmly-sea boots, an otterskin cap, a great coat of byssus, lined with sealskin; I was ready, I was waiting. The vibration of the screw alone broke the deep silence which reigned on board. I listened attentively. Would no loud voice suddenly inform me that Ned Land had been surprised in his projected flight. A mortal dread hung over me, and I vainly tried to regain my accustomed coolness. At a few minutes to nine, I put my ear to the Captain's door. No noise. I left my room and returned to the saloon, which was half in obscurity, but deserted.

Я вернулся к себе. Надел теплую одежду: морские сапоги, бобровую шапку, куртку из биссуса, подбитую тюленьей кожей. Я был готов. Я ждал. Только дрожание судна при вращении винта нарушало глубокую тишину, царившую на борту. Я прислушивался, напрягал слух. Не раздастся ли среди этого безмолвия крик, который даст мне знать, что Нед Ленд пойман? Смертельная тревога обуяла меня. Напрасно старался я обрести самообладание. В девять часов без нескольких минут я приложил ухо к двери капитана. Полнейшая тишина. Я вышел из каюты, вернулся в салон, погруженный в мрак и по-прежнему пустой.

I opened the door communicating with the library. The same insufficient light, the same solitude. I placed myself near the door leading to the central staircase, and there waited for Ned Land's signal.

Отворил дверь в библиотеку. Тот же полумрак и та же пустота. Я сел у двери, выходившей к среднему трапу, и стал ожидать сигнала Неда Ленда.

At that moment the trembling of the screw sensibly diminished, then it stopped entirely. The silence was now only disturbed by the beatings of my own heart. Suddenly a slight shock was felt; and I knew that the Nautilus had stopped at the bottom of the ocean. My uneasiness increased. The Canadian's signal did not come. I felt inclined to join Ned Land and beg of him to put off his attempt. I felt that we were not sailing under our usual conditions.

В эту минуту сотрясение корпуса судна значительно уменьшилось и затем совсем прекратилось. Что означает такое изменение хода "Наутилуса"? Благоприятствует ли его остановка планам канадца, или вредит им? Кто знает? Вдруг я почувствовал легкий толчок. Я понял, что "Наутилус" опустился на самое дно океана. Тревога моя возросла. Канадец не подавал сигнала. Меня подмывало бежать к Неду Ленду и просить его отложить побег до другого раза. Нынче наше плавание, - я чувствовал это, -проходит не в обычных условиях...

At this moment the door of the large saloon opened, and Captain Nemo appeared. He saw me, and without further preamble began in an amiable tone of voice:

Но распахнулась дверь салона, и на пороге появился капитан Немо. Увидев меня, он обратился ко мне без всяких предисловий.

"Ah, sir! I have been looking for you. Do you know the history of Spain?"

- А-а! Господин профессор, - сказал он любезным тоном. - А я вас искал! Вам знакома история Испании?

Now, one might know the history of one's own country by heart; but in the condition I was at the time, with troubled mind and head quite lost, I could not have said a word of it.

Если бы он спросил меня, знакома ли мне история Франции, в моем состоянии крайнего смущения и тревоги я не мог бы ему на это ответить.

"Well," continued Captain Nemo, "you heard my question! Do you know the history of Spain?"

- Ну-те? - продолжал капитан. - Вы слышали мой вопрос? Вам знакома история Испании?

"Very slightly," I answered.

- Очень плохо, - отвечал я.

"Well, here are learned men having to learn," said the Captain. "Come, sit down, and I will tell you a curious episode in this history. Sir, listen well," said he; "this history will interest you on one side, for it will answer a question which doubtless you have not been able to solve."

- Ох, уж эти ученые! - сказал капитан. - Он не знает! А раз так, - прибавил он, - садитесь-ка, и я расскажу вам любопытный эпизод из истории Испании. Капитан растянулся на диване, а я машинально сел подле него. Стоял полумрак.- Слушайте внимательно, господин профессор, -сказал он. - Случай для вас небезынтересен, в нем вы найдете ответ на вопрос, который вы, несомненно, еще не решили.

"I listen, Captain," said I, not knowing what my interlocutor was driving at, and asking myself if this incident was bearing on our projected flight.

- Слушаю, капитан, - сказал я, не понимая, к чему ведет речь мой собеседник. И мысленно я спрашивал себя: не относится ли этот случай к задуманному нами побегу?

"Sir, if you have no objection, we will go back to 1702. You cannot be ignorant that your king, Louis XIV, thinking that the gesture of a potentate was sufficient to bring the Pyrenees under his yoke, had imposed the Duke of Anjou, his grandson, on the Spaniards. This prince reigned more or less badly under the name of Philip V, and had a strong party against him abroad. Indeed, the preceding year, the royal houses of Holland, Austria, and England had concluded a treaty of alliance at the Hague, with the intention of plucking the crown of Spain from the head of Philip V, and placing it on that of an archduke to whom they prematurely gave the title of Charles III.

- Господин профессор, - продолжал капитан Немо,- если позволите, мы обратимся к прошлому. Шел тысяча семьсот второй год Как вы, наверное, помните, в то время французский король Людовик Четырнадцатый, возомнив, что по одному мановению его руки Пиренеи провалятся сквозь землю, посадил на испанский престол своего внука, герцога Анжуйского. Незадачливый принц, воцарившись под именем Филиппа Пятого, вынужден был вступить в борьбу с сильными внешними врагами. Надо сказать, что годом раньше царствующие дома Г олландии, Австрии и Англии заключили в Гааге союз, поставивший своей целью лишить Филиппа Пятого испанской короны и возложить ее на голову некоего эрцгерцога, которого они заранее наименовали Карлом Третьим.

"Spain must resist this coalition; but she was almost entirely unprovided with either soldiers or sailors. However, money would not fail them, provided that their galleons, laden with gold and silver from America, once entered their ports. And about the end of 1702 they expected a rich convoy which France was escorting with a fleet of twenty-three vessels, commanded by Admiral Chateau-Renaud, for the ships of the coalition were already beating the Atlantic. This convoy was to go to Cadiz, but the Admiral, hearing that an English fleet was cruising in those waters, resolved to make for a French port.

Испания принуждена была бороться против этой коалиции. Но у нее почти не было ни армии, ни флота. Впрочем, она пользовалась неограниченными средствами, но при условии, что ее галионы, нагруженные американским золотом и серебром, могли бы беспрепятственно входить в испанские порты. Как раз в конце тысяча семьсот второго года ожидался богатый транспорт, который шел под эскортом французской эскадры в составе двадцати трех кораблей под командованием адмирала Шато-Рено. Конвоирование испанских судов объяснялось присутствием в водах Атлантического океана объединенного флота коалиции. Транспорт ожидался в Кадиксе, но адмирал, узнав, что в кадикских водах крейсируют английские суда, решил войти в какой-нибудь французский порт.

"The Spanish commanders of the convoy objected to this decision. They wanted to be taken to a Spanish port, and, if not to Cadiz, into Vigo Bay, situated on the northwest coast of Spain, and which was not blocked.

Командиры испанских кораблей воспротивились приказу адмирала. Они потребовали, чтобы транспорт обязательно ввели в испанский порт, и если не в Кадикс, то хотя бы в бухту Виго, на северо-западном берегу Испании, которая еще не была блокирована союзниками.

"Admiral Chateau-Renaud had the rashness to obey this injunction, and the galleons entered Vigo Bay.

Адмирал Шато-Рено по малодушию подчинился требованию испанцев, и галионы вошли в бухту Виго.

"Unfortunately, it formed an open road which could not be defended in any way. They must therefore hasten to unload the galleons before the arrival of the combined fleet; and time would not have failed them had not a miserable question of rivalry suddenly arisen.

К несчастью, гавань Виго представляла собою открытый рейд, непригодный для обороны. Надо было торопиться с выгрузкой до прихода союзных кораблей. Времени было достаточно. Но тут по самому пустейшему поводу возникла распря.

"You are following the chain of events?" asked Captain Nemo.

- Вы внимательно следите за ходом событий? -спросил меня капитан Немо.

"Perfectly," said I, not knowing the end proposed by this historical lesson.

- Я весь внимание, - отвечал я, не соображая еще, по какому случаю давали мне этот урок истории.

"I will continue. This is what passed. The merchants of Cadiz had a privilege by which they had the right of receiving all merchandise coming from the West Indies. Now, to disembark these ingots at the port of Vigo was depriving them of their rights. They complained at Madrid, and obtained the consent of the weak-minded Philip that the convoy, without discharging its cargo, should remain sequestered in the roads of Vigo until the enemy had disappeared.

- Итак, продолжаю, - заговорил снова капитан. -Что же произошло? Кадикские купцы пользовались, видите ли, привилегией принимать все грузы, прибывавшие из Вест-Индии. Стало быть, разгрузка галионов с золотом в порту Виго была нарушением их привилегии. Они обратились с жалобой в Мадрид. И слабовольный Филипп Пятый приказал оставить транспорт под секвестром до выхода из кадикских вод вражеского флота.

"But whilst coming to this decision, on the 22nd of October, 1702, the English vessels arrived in Vigo Bay, when Admiral Chateau-Renaud, in spite of inferior forces, fought bravely. But, seeing that the treasure must fall into the enemy's hands, he burnt and scuttled every galleon, which went to the bottom with their immense riches."

А пока суд да дело, двадцать второго октября тысяча семьсот второго года английские корабли вошли в бухту Виго. Адмирал Шато-Рено, несмотря на превосходящие силы противника, оказал героическое сопротивление. Но как только он понял, что вверенные ему богатства попадут в руки врага, он поджег и затопил галионы, которые пошли ко дну со всеми несметными сокровищами, находившимися на борту.

Captain Nemo stopped. I admit I could not see yet why this history should interest me.

Капитан Немо умолк. Признаться, я все еще не понимал, чем могла заинтересовать меня эта история.

"Well?" I asked.

- Ну, а далее?

"Well, M. Aronnax," replied Captain Nemo, "we are in that Vigo Bay; and it rests with yourself whether you will penetrate its mysteries."

- Далее! - сказал капитан Немо. - Мы находимся в бухте Виго, и вы, господин Аронакс, буде на то ваша воля, можете ознакомиться с тайной здешних вод.

The Captain rose, telling me to follow him. I had had time to recover. I obeyed. The saloon was dark, but through the transparent glass the waves were sparkling. I looked.

Он поднялся с дивана и пригласил меня следовать за собою. Я уже взял себя в руки. Пришлось повиноваться. В салоне было темно, но сквозь хрустальные стекла поблескивали океанские воды. Я подошел к окну.

For half a mile around the Nautilus, the waters seemed bathed in electric light. The sandy bottom was clean and bright. Some of the ship's crew in their diving-dresses were clearing away half-rotten barrels and empty cases from the midst of the blackened wrecks. From these cases and from these barrels escaped ingots of gold and silver, cascades of piastres and jewels. The sand was heaped up with them. Laden with their precious booty, the men returned to the Nautilus, disposed of their burden, and went back to this inexhaustible fishery of gold and silver.

Вокруг "Наутилуса" - в радиусе полумили - воды, казалось, были пронизаны электрическим светом. Ясно было видно чистое песчаное дно. Там, между почерневшими останками кораблей, сновали матросы из экипажа, одетые в скафандры. Они раскапывали занесенные илом, полусгнившие бочонки, искалеченные ящики. Из этих ящиков и бочонков сыпались слитки золота и серебра, целые каскады пиастров и драгоценных камней. Песчаное дно было буквально усыпано этими сокровищами. Взвалив на плечи драгоценную кладь, матросы шли к судну, складывали там свой груз и опять направлялись разгружать этот неисчерпаемый источник золота и серебра.

I understood now. This was the scene of the battle of the 22nd of October, 1702. Here on this very spot the galleons laden for the Spanish Government had sunk. Here Captain Nemo came, according to his wants, to pack up those millions with which he burdened the Nautilus. It was for him and him alone America had given up her precious metals. He was heir direct, without anyone to share, in those treasures torn from the Incas and from the conquered of Ferdinand Cortez.

И я понял. Тут 22 октября 1702 года было поле военных действий. Тут были затоплены галионы с золотом для испанского короля. Отсюда, смотря по надобности, черпал капитан Немо миллионы, пополняя золотые запасы "Наутилуса". Он, только он, владел этим богатством. Он был прямым и единственным наследником сокровищ, отнятых у инков, побежденных Фердинандом Кортесом!

"Did you know, sir," he asked, smiling, "that the sea contained such riches?"

- Ведомо ли вам, господин профессор, - спросил капитан улыбаясь, - что воды хранят в своих глубинах такое богатство?

"I knew," I answered, "that they value money held in suspension in these waters at two millions."

- Мне было известно, - отвечал я, - что в морской воде содержится в растворенном виде два миллиона тонн серебра.

"Doubtless; but to extract this money the expense would be greater than the profit. Here, on the contrary, I have but to pick up what man has lost-and not only in Vigo Bay, but in a thousand other ports where shipwrecks have happened, and which are marked on my submarine map. Can you understand now the source of the millions I am worth?"

- Верно! Но, чтобы выделить серебро из воды, потребовались бы большие и неоправданные расходы. А тут я собираю то, что утрачено людьми. И не только тут, в бухте Виго, но и в тысяче других мест, где случались кораблекрушения; места эти нанесены на мою карту морского дна. Вы воочию видите, что я владею миллионами, не так ли?

"I understand, Captain. But allow me to tell you that in exploring Vigo Bay you have only been beforehand with a rival society."

- Совершенно верно, капитан. Но позвольте заметить, что в эксплуатации бухты Виго вы лишь опередили одно акционерное общество.

"And which?"

- Ах, вот как!

"A society which has received from the Spanish Government the privilege of seeking those buried galleons. The shareholders are led on by the allurement of an enormous bounty, for they value these rich shipwrecks at five hundred millions."

- Да, акционерное общество, получившее от испанского правительства право производить работы по розыску потонувших галионов. Акционеры уповают на богатые доходы, ибо погибшие сокровища оцениваются в пятьсот миллионов!

"Five hundred millions they were," answered Captain Nemo, "but they are so no longer."

- Пятьсот миллионов! - вскричал капитан Немо. -Они тут были, но их более нет!

"Just so," said I; "and a warning to those shareholders would be an act of charity. But who knows if it would be well received? What gamblers usually regret above all is less the loss of their money than of their foolish hopes. After all, I pity them less than the thousands of unfortunates to whom so much riches well-distributed would have been profitable, whilst for them they will be for ever barren."

- А раз так, - сказал я, - было бы актом милосердия предупредить этих самых акционеров об этом прискорбном обстоятельстве! Впрочем, еще неизвестно, как бы отнеслись они к такому сообщению. Игрок жалеет обычно не о проигрыше, а о крушении надежд на выигрыш. Я же жалею больше всего те тысячи бедняков, которым эти богатства при правильном распределении облегчили бы условия жизни. А теперь они для них потеряны!

I had no sooner expressed this regret than I felt that it must have wounded Captain Nemo.

Едва сказав это, я почувствовал, что слова мои задели за живое капитана Немо.

"Barren!" he exclaimed, with animation. "Do you think then, sir, that these riches are lost because I gather them? Is it for myself alone, according to your idea, that I take the trouble to collect these treasures? Who told you that I did not make a good use of it? Do you think I am ignorant that there are suffering beings and oppressed races on this earth, miserable creatures to console, victims to avenge? Do you not understand?"

- Потеряны! - воскликнул он, воодушевляясь. -Стало быть, вы считаете, сударь, что богатства потеряны, раз они попали в мои руки? Неужто же я собираю для себя это золото? Кто вам сказал, что оно не пойдет на доброе дело? Неужто я не знаю, что на земле существуют обездоленные люди, угнетенные народы? Несчастные, нуждающиеся в помощи жертвы, вопиющие об отмщении! Неужто вы не понимаете, что...

Captain Nemo stopped at these last words, regretting perhaps that he had spoken so much. But I had guessed that, whatever the motive which had forced him to seek independence under the sea, it had left him still a man, that his heart still beat for the sufferings of humanity, and that his immense charity was for oppressed races as well as individuals. And I then understood for whom those millions were destined which were forwarded by Captain Nemo when the Nautilus was cruising in the waters of Crete.

Капитан Немо не окончил фразы. Кто знает, не сожалел ли он, что сказал лишнее? Но я и так все понял. Каковы бы ни были причины, побудившие его искать независимости в глубинах морей, все же он оставался человеком! Его сердце отзывалось на человеческие страдания, и он широкой рукой оказывал помощь угнетенным! И тут я понял, кому предназначались миллионы, отправленные капитаном Немо в тот памятный день, когда "Наутилус" вошел в воды охваченного восстанием острова Крит!

CHAPTER IX A VANISHED CONTINENT

9. ИСЧЕЗНУВШИЙ МАТЕРИК

The next morning, the 19th of February, I saw the Canadian enter my room. I expected this visit. He looked very disappointed.

На следующий день утром, 19 февраля, ко мне в каюту зашел канадец. Я ожидал этого посещения. Вид у него был чрезвычайно расстроенный.

"Well, sir?" said he.

- Ну-с, сударь? - сказал он.

"Well, Ned, fortune was against us yesterday."

- Ну-с, Нед! - отвечал я. - Обстоятельства сложились против нас!

"Yes; that Captain must needs stop exactly at the hour we intended leaving his vessel."

- Эх! Надо же было этому окаянному капитану остановить судно именно в тот час, когда мы готовились бежать!

"Yes, Ned, he had business at his bankers."

- Ну, что ж, Нед! Ему нужно было побывать у своего банкира.

"His bankers!"

- Банкира?

"Or rather his banking-house; by that I mean the ocean, where his riches are safer than in the chests of the State."

- Вернее, в банке! Я под этим разумею океан, где богатства капитана находятся в большей сохранности, нежели в любом государственном банке.

I then related to the Canadian the incidents of the preceding night, hoping to bring him back to the idea of not abandoning the Captain; but my recital had no other result than an energetically expressed regret from Ned that he had not been able to take a walk on the battlefield of Vigo on his own account.

И я рассказал канадцу, что произошло минувшей ночью, втайне надеясь навести его на мысль никогда не покидать капитана; но мой рассказ вызвал у Неда Ленда лишь горькое сожаление, что ему не пришлось принять участие в прогулке на поле битвы при Виго.

"However," said he, "all is not ended. It is only a blow of the harpoon lost. Another time we must succeed; and to-night, if necessary--"

- Однако, - сказал он, - не все еще потеряно! Промахнулся гарпуном, так сказать! Второй раз будем бить без промаха. Нынешним вечером можно попытаться...

"In what direction is the Nautilus going?" I asked.

- Куда ложится курсом "Наутилус"? - спросил я.

"I do not know," replied Ned.

- Не могу знать, - отвечал Нед.

"Well, at noon we shall see the point."

- Ну, что ж! В полдень мы это узнаем.

The Canadian returned to Conseil. As soon as I was dressed, I went into the saloon. The compass was not reassuring. The course of the Nautilus was S.S.W. We were turning our backs on Europe.

Канадец отправился к Конселю. А я, одевшись, вышел в салон. Показание компаса было неутешительно. Курс "Наутилуса" лежал на юго-юго-запад. Мы обернулись спиной к Европе.

I waited with some impatience till the ship's place was pricked on the chart. At about half-past eleven the reservoirs were emptied, and our vessel rose to the surface of the ocean. I rushed towards the platform. Ned Land had preceded me. No more land in sight. Nothing but an immense sea. Some sails on the horizon, doubtless those going to San Roque in search of favourable winds for doubling the Cape of Good Hope. The weather was cloudy. A gale of wind was preparing. Ned raved, and tried to pierce the cloudy horizon. He still hoped that behind all that fog stretched the land he so longed for.

Я с нетерпением ожидал момента, когда координаты местности будут обозначены на карте. Около половины двенадцатого резервуары опорожнились, и наше судно всплыло на поверхность океана. Я бросился на палубу. Нед Ленд опередил меня. Ни признака земли в виду. Ничего, кроме необозримой водной пустыни. Лишь несколько парусов на горизонте. Несколько парусных судов, видимо, выжидавших попутного ветра, чтобы обогнуть мыс Доброй Надежды, прижимает к мысу Сан-Рок. Небо было обложено тучами. Все предвещало бурю. Нед был взбешен. Он напрягал зрение, пытаясь проникнуть взглядом сквозь туман, застилавший горизонт. Он еще не терял надежды, что за этой туманной завесой лежит желанная земля.

At noon the sun showed itself for an instant. The second profited by this brightness to take its height. Then, the sea becoming more billowy, we descended, and the panel closed.

В полдень проглянуло солнце. Помощник капитана, воспользовавшись этим моментом, определил его высоту. На море начинался шквал, мы снова пошли под воду, и люк был закрыт.

An hour after, upon consulting the chart, I saw the position of the Nautilus was marked at 16° 17' long., and 33° 22' lat., at 150 leagues from the nearest coast. There was no means of flight, and I leave you to imagine the rage of the Canadian when I informed him of our situation.

Часом позже, взглянув на карту, я увидел, что мы находимся под 16o17' долготы и 33o22' широты, в ста пятидесяти лье от ближайшего берега. О побеге нечего было и думать. Можете представить гнев канадца, когда я сообщил ему координаты местности.

For myself, I was not particularly sorry. I felt lightened of the load which had oppressed me, and was able to return with some degree of calmness to my accustomed work.

Я со своей стороны особенно не сокрушался. Точно тяжкий груз свалился с моих плеч, и я мог с относительным спокойствием приняться за свои обычные занятия.

That night, about eleven o'clock, I received a most unexpected visit from Captain Nemo. He asked me very graciously if I felt fatigued from my watch of the preceding night. I answered in the negative.

Вечером, около одиннадцати часов, ко мне совершенно неожиданно зашел капитан Немо. Он очень любезно осведомился, не утомила ли меня прошедшая бессонная ночь. Я отвечал отрицательно.

"Then, M. Aronnax, I propose a curious excursion."

- В таком случае, господин Аронакс, я предложу вам принять участие в одной любопытной экскурсии.

"Propose, Captain?"

- Весьма тронут, капитан.

"You have hitherto only visited the submarine depths by daylight, under the brightness of the sun. Would it suit you to see them in the darkness of the night?"

- Вы опускались в морские глубины днем, при солнечном свете. Не желаете ли посмотреть морское дно в темную ночь?

"Most willingly."

- С большой охотой!

"I warn you, the way will be tiring. We shall have far to walk, and must climb a mountain. The roads are not well kept."

- Предупреждаю вас, что прогулка будет утомительной. Идти придется далеко. Взбираться на гору. Дороги здесь не совсем исправны.

"What you say, Captain, only heightens my curiosity; I am ready to follow you."

- Все это только возбуждает мое любопытство, капитан. Я готов сопутствовать вам.

"Come then, sir, we will put on our diving-dresses."

- Пойдемте же, господин профессор! Надобно надеть скафандр.

Arrived at the robing-room, I saw that neither of my companions nor any of the ship's crew were to follow us on this excursion. Captain Nemo had not even proposed my taking with me either Ned or Conseil.

Войдя в гардеробную, я не встретил там ни моих спутников, ни матросов из экипажа. Никто из них, видимо, не примет участия в ночной экскурсии. Капитан Немо, против обыкновения, не предложил мне взять с собой Неда или Конселя.

In a few moments we had put on our diving-dresses; they placed on our backs the reservoirs, abundantly filled with air, but no electric lamps were prepared. I called the Captain's attention to the fact.

Через несколько минут мы были готовы. На спину нам прицепили резервуары с большим запасом воздуха, но электрическими фонарями нас не снабдили. Я обратил на это внимание капитана.

"They will be useless," he replied.

- Они нам не понадобятся, - отвечал он.

I thought I had not heard aright, but I could not repeat my observation, for the Captain's head had already disappeared in its metal case. I finished harnessing myself. I felt them put an iron-pointed stick into my hand, and some minutes later, after going through the usual form, we set foot on the bottom of the Atlantic at a depth of 150 fathoms. Midnight was near. The waters were profoundly dark, but Captain Nemo pointed out in the distance a reddish spot, a sort of large light shining brilliantly about two miles from the Nautilus. What this fire might be, what could feed it, why and how it lit up the liquid mass, I could not say. In any case, it did light our way, vaguely, it is true, but I soon accustomed myself to the peculiar darkness, and I understood, under such circumstances, the uselessness of the Ruhmkorff apparatus.

Мне показалось, что я плохо расслышал, но вторично спросить уже не мог, потому что голова капитана скрылась под металлическим шлемом. И я вслед за ним надел на голову этот медный шар; в руку мне вложили палку с железным наконечником; и спустя несколько минут мы, после обычных церемоний, ступили на дно Атлантического океана на глубине трехсот метров. Приближалась полночь. Глубокий мрак царил в морских глубинах, но капитан Немо указал на красноватое пятно в двух милях от "Наутилуса", похожее на отдаленное зарево. Огонь? Из какого источника он исходил? И как мог огонь гореть в жидкой среде? Я не находил объяснений. Но как бы то ни было, мерцающий светоч облегчал нам путь; светил он, правда, неярко, но я скоро освоился с этим красноватым полусветом! И тут я понял, что в этих условиях аппараты Румкорфа действительно были бы бесполезны.

As we advanced, I heard a kind of pattering above my head. The noise redoubling, sometimes producing a continual shower, I soon understood the cause. It was rain falling violently, and crisping the surface of the waves. Instinctively the thought flashed across my mind that I should be wet through! By the water! in the midst of the water! I could not help laughing at the odd idea. But, indeed, in the thick diving-dress, the liquid element is no longer felt, and one only seems to be in an atmosphere somewhat denser than the terrestrial atmosphere. Nothing more.

Я шел рядом с капитаном Немо навстречу путеводному огоньку. Дно, ровное вначале, незаметно возвышалось. Мы шли большими шагами, опираясь на палки; но все же мы подвигались медленно, потому что ноги увязали в сплошном месиве водорослей и мелких камней. Мы шли, а над головой слышался мелкий частый стук. Шум усиливался, словно там, над нами, выбивали барабанную дробь. Вскоре я понял причину этого шума. Над океаном шел дождь. Я невольно подумал, что дождь может промочить меня до костей! В воде промокнуть от дождя! Но тут же расхохотался. Какая нелепая мысль! Надо сказать, под скафандром вовсе не чувствуешь, что находишься в воде, и замечаешь только, что окружающая среда несколько плотнее воздуха.

After half an hour's walk the soil became stony. Medusae, microscopic crustacea, and pennatules lit it slightly with their phosphorescent gleam. I caught a glimpse of pieces of stone covered with millions of zoophytes and masses of sea weed. My feet often slipped upon this sticky carpet of sea weed, and without my iron-tipped stick I should have fallen more than once. In turning round, I could still see the whitish lantern of the Nautilus beginning to pale in the distance.

Шли мы около получаса. Дно становилось каменистым. Медузы, микроскопические ракообразные, морские перья излучали слабый фосфоресцирующий свет. Я мельком видел груды камней, покрытых целыми миллионами животных, похожих на цветы, и космами водорослей. Ноги скользили по вязкому ковру из морских растений, и, не будь у меня палки, я не раз упал бы. Оборачиваясь, я все еще видел свет от прожектора "Наутилуса", начинавший бледнеть по мере того, как мы удалялись от судна. Нагромождение камней на океанском дне, о чем я только что говорил, все же носило на себе следы упорядоченности, не объяснимой для меня. Мое внимание привлекали гигантские борозды, терявшиеся в мраке. Наблюдались и другие странные явления. Но я не допускал и мысли о подобной возможности. Мне казалось, что под свинцовыми подошвами моих сапог хрустят иссохшие кости. Не идем ли мы полем, усеянным костями? Я хотел обратиться с вопросом к капитану, но условный язык знаков, которым он обменивался с товарищами во время подводных экскурсий, мне был неведом!

But the rosy light which guided us increased and lit up the horizon. The presence of this fire under water puzzled me in the highest degree. Was I going towards a natural phenomenon as yet unknown to the savants of the earth? Or even (for this thought crossed my brain) had the hand of man aught to do with this conflagration? Had he fanned this flame? Was I to meet in these depths companions and friends of Captain Nemo whom he was going to visit, and who, like him, led this strange existence? Should I find down there a whole colony of exiles who, weary of the miseries of this earth, had sought and found independence in the deep ocean? All these foolish and unreasonable ideas pursued me. And in this condition of mind, over-excited by the succession of wonders continually passing before my eyes, I should not have been surprised to meet at the bottom of the sea one of those submarine towns of which Captain Nemo dreamed.

Между тем красноватый свет, служивший нам путеводителем, становился все ярче; словно зарево отдаленного пожара освещало горизонт. Огонь среди водной стихии в высшей степени возбуждал во мне любопытство. Не объяснялось ли это свечение действием электрической энергии? Не был ли я очевидцем явления природы, еще неизвестного нашим ученым? И не рукою ли человека - мелькнула у меня мысль -поддерживается этот подводный очаг? Не встречу ли я в глубинных слоях океана друзей и единомышленников капитана Немо, живущих своеобразной жизнью, как и он? Не увижу ли я тут целую колонию изгнанников, презревших земные условности, которые искали и обрели независимость в глубинах океана? Безумные и праздные, мысли буквально преследовали меня. И в том состоянии крайнего возбуждения, в котором я находился, оказавшись в стране чудес, мне представлялось вполне естественным встретить в морских глубинах один из тех подводных городов, о которых мечтал капитан Немо!

Our road grew lighter and lighter. The white glimmer came in rays from the summit of a mountain about 800 feet high. But what I saw was simply a reflection, developed by the clearness of the waters. The source of this inexplicable light was a fire on the opposite side of the mountain.

Наш путь освещался все ярче и ярче. Беловатое сияние исходило из-за вершины горы, вздымавшейся на восемьсот футов над уровнем дна. Но это сияние было лишь отражением световых лучей, преломленных в слоях воды.

In the midst of this stony maze furrowing the bottom of the Atlantic, Captain Nemo advanced without hesitation. He knew this dreary road. Doubtless he had often travelled over it, and could not lose himself. I followed him with unshaken confidence. He seemed to me like a genie of the sea; and, as he walked before me, I could not help admiring his stature, which was outlined in black on the luminous horizon.

Самый очаг, источник этого необъяснимого сияния, находился по ту сторону горы. По лабиринту каменных глыб, загромоздивших дно Атлантического океана, капитан Немо шагал уверенно. Он хорошо знал этот мрачный путь! Видимо, он так часто проходил тут, что не боялся заблудиться. Я шел за ним вполне спокойно. Он представлялся мне каким-то гением морей! Я любовался его высокой фигурой, которая вырисовывалась черным силуэтом на фоне зарева.

It was one in the morning when we arrived at the first slopes of the mountain; but to gain access to them we must venture through the difficult paths of a vast copse.

Был час ночи. Мы подошли уже к подошве горы. Но, чтобы подняться по ее крутизне, приходилось взбираться по неисхоженным тропам среди густой лесной чащи.

Yes; a copse of dead trees, without leaves, without sap, trees petrified by the action of the water and here and there overtopped by gigantic pines. It was like a coal-pit still standing, holding by the roots to the broken soil, and whose branches, like fine black paper cuttings, showed distinctly on the watery ceiling. Picture to yourself a forest in the Hartz hanging on to the sides of the mountain, but a forest swallowed up. The paths were encumbered with seaweed and fucus, between which grovelled a whole world of crustacea. I went along, climbing the rocks, striding over extended trunks, breaking the sea bind-weed which hung from one tree to the other; and frightening the fishes, which flew from branch to branch. Pressing onward, I felt no fatigue. I followed my guide, who was never tired. What a spectacle! How can I express it? how paint the aspect of those woods and rocks in this medium-their under parts dark and wild, the upper coloured with red tints, by that light which the reflecting powers of the waters doubled? We climbed rocks which fell directly after with gigantic bounds and the low growling of an avalanche. To right and left ran long, dark galleries, where sight was lost. Here opened vast glades which the hand of man seemed to have worked; and I sometimes asked myself if some inhabitant of these submarine regions would not suddenly appear to me.

Да! Тут была чаща мертвых, лишенных листвы и жизненных соков деревьев, окаменевших под действием солей в воде. И среди этой ископаемой чаши и там и тут вздымали свои вершины гигантские сосны. То был лес, обратившийся в каменный уголь, но уголь, еще не слежавшийся пластами! Лес, еще тянувшийся вверх, цепляясь корнями за размытый грунт. И его окаменевшие ветви, точно вырезанные из черной бумаги, четко вырисовывались на фоне вод. Вообразите себе Гарц, леса на склонах гор, оказавшиеся на дне морском! Горные тропы заросли водорослями и в том числе фукусами, между которыми копошился целый мир ракообразных животных. Я шел, взбираясь на скалы, шагая через поваленные стволы деревьев, разрывая морские лианы, образовавшие живую изгородь среди омертвелых древесных остовов, вспугивая рыб, порхавших с ветки на ветку, словно птицы. Увлекшись, я не чувствовал усталости. Я шел вслед за своим неутомимым вожатым. Какое зрелище! Какими словами описать его? Какими красками изобразить подводные деревья и скалы, с их основаниями, погруженными в мрак, с их вершинами, окрашенными в пурпур заревом отдаленных огней, отраженных в водах? Мы взбирались на утесы, которые вслед за нами обрушивались с глухим гулом лавины. А по правую и по левую сторону тропы зияли мрачные галереи, в которых терялся взгляд. И вдруг перед нами открывались широкие лужайки, казалось, расчищенные рукою человека, невольно наводя на мысль, что вот-вот навстречу нам выйдет какой-нибудь обитатель этих подводных стран!

But Captain Nemo was still mounting. I could not stay behind. I followed boldly. My stick gave me good help. A false step would have been dangerous on the narrow passes sloping down to the sides of the gulfs; but I walked with firm step, without feeling any giddiness. Now I jumped a crevice, the depth of which would have made me hesitate had it been among the glaciers on the land; now I ventured on the unsteady trunk of a tree thrown across from one abyss to the other, without looking under my feet, having only eyes to admire the wild sites of this region.

Капитан Немо все шел вперед. Я не хотел отставать и бодро шагал вслед за ним. Палка оказывала мне большую помощь. Один неверный шаг, и тебе грозила гибель на этих узких тропах, проложенных у края пропасти! Но я шагал уверенно, не чувствуя головокружения. Я перепрыгивал через расщелины, глубина которых - случись это на ледниковых вершинах земных гор - вынудила бы меня отступить. Не глядя под ноги, я смело переходил по хрупким остовам деревьев через бездонные пропасти, любуясь дикой красой здешних мест. Там величественные скалы, стоявшие в наклон на своих источенных основаниях, казалось, опровергали законы равновесия. Из расселин скал пробивались древесные стволы, как из фонтана бьют струн воды под сильным давлением. А тут башни, воздвигнутые природой и срезанные под таким углом, который нарушал законы тяготения, нерушимые на земле!

There, monumental rocks, leaning on their regularly-cut bases, seemed to defy all laws of equilibrium. From between their stony knees trees sprang, like a jet under heavy pressure, and upheld others which upheld them. Natural towers, large scarps, cut perpendicularly, like a "curtain," inclined at an angle which the laws of gravitation could never have tolerated in terrestrial regions.

Я и сам чувствовал влияние плотности водной среды, когда в своем тяжелом скафандре, в медном шлеме и сапогах на металлической подошве взбирался на отвесные скалы с легкостью серны! Я хорошо понимаю, что мое описание этой подводной экскурсии должно показаться сплошной фантастикой! Но я повествую о явлениях, на поверхностный взгляд невероятных, но, однако, существующих в действительности. Нет! Мне это не пригрезилось! Все это я видел своими глазами, все это я пережил!

Two hours after quitting the Nautilus we had crossed the line of trees, and a hundred feet above our heads rose the top of the mountain, which cast a shadow on the brilliant irradiation of the opposite slope. Some petrified shrubs ran fantastically here and there. Fishes got up under our feet like birds in the long grass. The massive rocks were rent with impenetrable fractures, deep grottos, and unfathomable holes, at the bottom of which formidable creatures might be heard moving. My blood curdled when I saw enormous antennae blocking my road, or some frightful claw closing with a noise in the shadow of some cavity. Millions of luminous spots shone brightly in the midst of the darkness. They were the eyes of giant crustacea crouched in their holes; giant lobsters setting themselves up like halberdiers, and moving their claws with the clicking sound of pincers; titanic crabs, pointed like a gun on its carriage; and frightful-looking poulps, interweaving their tentacles like a living nest of serpents.

Прошло два часа, как мы покинули "Наутилус". Мы уже миновали лесную полосу, и в ста футах над нами вздымалась остроконечная горная вершина, тень от которой падала на ярко освещенный склон по ту сторону горы. Редкие кустарники, видневшиеся и там и тут, казалось, окаменели в судорожной гримасе. Рыбы стаями поднимались из-под наших ног, как вспугнутые птицы из высоких трав. Скалистый массив был изрыт непроходимыми трещинами, глубокими пещерами, зияющими пропастями, из глубин которых доносились какие-то грозные шумы! Кровь приливала к сердцу, когда наш путь вдруг преграждали чудовищное щупальце или страшная клешня, которая с шумом втягивалась в тень расселин! Тысячи светящихся точек поблескивали в темноте. То были глаза исполинских ракообразных животных, укрывавшихся в своих логовищах, морских раков-гигантов, шевеливших клешнями, издававшими звук железа, - словно в старину воины, вооруженные алебардами, -крабов-титанов, стоявших на своих лапах, точно пушки на лафетах с наведенным дулом, и страшных осьминогов, щупальца которых извивались, как клубок змей! Чудовищный, неведомый мир! К какому отряду относятся эти беспозвоночные, которым скалы служили как бы вторым верхним панцирем? Как могла природа найти секрет их растительного существования? Сколько веков населяют они глубинные слои океана?

We had now arrived on the first platform, where other surprises awaited me. Before us lay some picturesque ruins, which betrayed the hand of man and not that of the Creator. There were vast heaps of stone, amongst which might be traced the vague and shadowy forms of castles and temples, clothed with a world of blossoming zoophytes, and over which, instead of ivy, sea-weed and fucus threw a thick vegetable mantle. But what was this portion of the globe which had been swallowed by cataclysms? Who had placed those rocks and stones like cromlechs of prehistoric times? Where was I? Whither had Captain Nemo's fancy hurried me?

Но подолгу останавливаться я не мог. Капитан Немо, привыкший к этим страшным гадам, не обращал на них внимания. Мы дошли до плоскогорья, где меня ожидали новые нечаянности. Живописные развалины, изобличавшие творение рук человеческих, а не творчество природы, представились моему изумленному взору. В этом бесформенном нагромождении камня, под пестрым ковром живописных животных-цветов, под покровом ламинарий и фукусов, заступивших место плюща, угадывались архитектурные пропорции зданий, дворцов, храмов. История потопов на земном шаре включила ли в свой синодик этот потонувший материк? Какой зодчий высек эти скалы и камни наподобие друидического памятника доисторических времен? Где я находился? Куда увлекла меня фантазия капитана Немо?

I would fain have asked him; not being able to, I stopped him-I seized his arm. But, shaking his head, and pointing to the highest point of the mountain, he seemed to say: "Come, come along; come higher!"

Я должен был это знать. Окликнуть капитана я не мог. Я схватил его за руку. Но он, отрицательно покачав головой, указал на вершину горы, как бы говоря: "Иди! Иди вперед! Все выше!"

I followed, and in a few minutes I had climbed to the top, which for a circle of ten yards commanded the whole mass of rock.

Собрав последние силы, я пошел за капитаном; к через несколько минут мы вскарабкались на горный пик, метров на десять взметнувшийся над скалистым массивом.

I looked down the side we had just climbed. The mountain did not rise more than seven or eight hundred feet above the level of the plain; but on the opposite side it commanded from twice that height the depths of this part of the Atlantic. My eyes ranged far over a large space lit by a violent fulguration. In fact, the mountain was a volcano.

Я оглянулся. С той стороны, откуда мы пришли, высота склона была не более семисот или восьмисот футов от уровня дна. Но по другую сторону гора была вдвое выше, поднимаясь отвесно над уровнем глубокой впадины в этой части Атлантического океана. Перед моими глазами расстилалось необозримое ярко освещенное пространство. Гора, на которой мы стояли, была вулканом.

At fifty feet above the peak, in the midst of a rain of stones and scoriae, a large crater was vomiting forth torrents of lava which fell in a cascade of fire into the bosom of the liquid mass. Thus situated, this volcano lit the lower plain like an immense torch, even to the extreme limits of the horizon. I said that the submarine crater threw up lava, but no flames. Flames require the oxygen of the air to feed upon and cannot be developed under water; but streams of lava, having in themselves the principles of their incandescence, can attain a white heat, fight vigorously against the liquid element, and turn it to vapour by contact.

Футах в пятидесяти от горной вершины, среди настоящего ливня камней и шлака, из широкого жерла кратера изливались потоки лавы, низвергавшиеся по склонам вулкана огненными каскадами в лоно вод. Вулкан, как чудовищный факел, освещал, куда хватает глаз, равнину, лежавшую у его подножия.

Rapid currents bearing all these gases in diffusion and torrents of lava slid to the bottom of the mountain like an eruption of Vesuvius on another Terra del Greco.

Я сказал, что подводный вулкан извергал расплавленную лаву, но не пламень. Для пламени необходим воздух, насыщенный кислородом, и огонь в жидкой среде не горит. Но потоки раскаленной добела лавы при соприкосновении с водой образуют водяные пары. Образовавшиеся пары быстро рассеивались, а потоки огненной лавы растекались до самой подошвы горы, подобно потокам лавы при извержении Везувия, изливающимся на Торре дель Греко.

There indeed under my eyes, ruined, destroyed, lay a town-its roofs open to the sky, its temples fallen, its arches dislocated, its columns lying on the ground, from which one would still recognise the massive character of Tuscan architecture. Further on, some remains of a gigantic aqueduct; here the high base of an Acropolis, with the floating outline of a Parthenon; there traces of a quay, as if an ancient port had formerly abutted on the borders of the ocean, and disappeared with its merchant vessels and its war-galleys. Farther on again, long lines of sunken walls and broad, deserted streets-a perfect Pompeii escaped beneath the waters. Such was the sight that Captain Nemo brought before my eyes!

И тут перед моими глазами возник мертвый город: развалины зданий с обвалившимися крышами, обрушившимися стенами; руины храмов с осевшими арками, с колоннами, поверженными на землю, но не утратившими солидных пропорций тосканской архитектуры; вдали - гигантские остовы водопровода; у подножия вулкана, занесенные илом, останки Акрополя, предвосхитившего Парфенон; а далее -следы набережной, все приметы приморского порта, служившего убежищем для торговых судов и военных трирем; а еще дальше - длинные ряды рухнувших зданий, пустынные провалы бывших улиц, - новая Помпея, скрытая под водами! И она возникала передо мною волею капитана Немо!

Where was I? Where was I? I must know at any cost. I tried to speak, but Captain Nemo stopped me by a gesture, and, picking up a piece of chalk-stone, advanced to a rock of black basalt, and traced the one word:

Где я? Где? Я хотел знать это, хотел спросить об этом, хотя бы пришлось сбросить с головы защитный шлем!

ATLANTIS

Но капитан Немо уже подходил ко мне и знаком остановил мою руку. Затем, подняв кусок мелового камня, он начертал на черной базальтовой стене одно лишь слово: АТЛАНТИДА.

What a light shot through my mind! Atlantis! the Atlantis of Plato, that continent denied by Origen and Humbolt, who placed its disappearance amongst the legendary tales. I had it there now before my eyes, bearing upon it the unexceptionable testimony of its catastrophe. The region thus engulfed was beyond Europe, Asia, and Lybia, beyond the columns of Hercules, where those powerful people, the Atlantides, lived, against whom the first wars of ancient Greeks were waged. Thus, led by the strangest destiny, I was treading under foot the mountains of this continent, touching with my hand those ruins a thousand generations old and contemporary with the geological epochs. I was walking on the very spot where the contemporaries of the first man had walked.

Словно молния пронзила мысль! Атлантида! Древняя Меропида Теопомпа! Атлантида

Платона! Материк, существование которого оспаривали Ориген, Порфирий, Ямблих, д'Анвиль, Мальтбрен, Гумбольдт, относя историю его исчезновения в область легенд! Но его существование признавали Посидоний, Плиний, Аммиан Марцеллин, Тертуллиан, Энгель, Шерер, Турнефор, Бюффон, д'Аверзак. Атлантида лежала перед моими глазами со всеми свидетельствами постигшей ее катастрофы! Так вот он, этот исчезнувший материк, о котором известно было лишь то, что он находился вне Европы, вне Азии, вне Ливии, по ту сторону Геркулесовых столбов, и что жило там могущественное племя атлантов, с которыми древние греки вели свои первые войны! Летописцем, запечатлевшим своим пером великие деяния того времени, был Платон. Диалог между Тимеем и Критием был написан под вдохновенным влиянием Солона, поэта и законодателя. Однажды Солон беседовал с

некими учеными старцами из Саиса - города, насчитывавшего уже тогда около восьми столетий своего существования, о чем свидетельствовали летописи, высеченные на стенах храма. Один из старцев рассказал историю города, древнее Саиса на тысячу лет. Этим первым афинским городом, существовавшим уже девятьсот столетий, овладели атланты и частично его разрушили. Эти атланты, говорил он, обитали на материке, который был больше Африки и Азии, взятых вместе, и занимал пространство, лежащее между 12o и 40o северной широты. Власть атлантов распространялась даже на Египет. Они хотели подчинить себе и Грецию, но должны были отступить перед мужественным сопротивлением эллинов. Прошли века. Потопы, землетрясения обрушились на нашу планету. И достаточно было одной ночи и одного дня, чтобы была стерта с лица земли Атлантида. Только вершины ее самых высоких гор - Мадейры, острова Азорские, острова Канарские, остров Зеленого Мыса -видны и поныне! Все это я вспомнил, прочтя надпись капитана Немо. Так вот куда привела меня непостижимая судьба! Я стоял на вершине горы исчезнувшего материка! Прикасался к

камням зданий, современных геологическим эпохам! Ступал по земле, по которой ходили современники первого человека! Под моими ногами хрустели кости ископаемых, живших в баснословные времена под сенью дерев, ныне обратившихся в камень! Ах, почему у меня не было достаточно времени! Я бы спустился по крутому откосу горы, прошел бы весь этот легендарный материк, некогда соединявший, несомненно, Африку с Америкой! Посетил бы города допотопных времен, там, может статься, я

набрел бы на воинственный Махимос, на религиозный Эусебес, где обитали гиганты, жившие целыми столетиями и своей могучей рукой ворочавшие эти глыбы, противостоящие и поныне разрушительному действию воды! Как знать, не настанет ли день и силою какого-нибудь процесса внутри Земли не поднимется ли этот погребенный под водою материк на поверхность океана? Разве в этой части океана не обнаружено множество подводных вулканов и разве многие суда, плавая в этих неспокойных водах, не ощущали сильных толчков, сотрясавших их корпус? На одних слышен был глухой гул, говоривший о разгуле разбушевавшихся стихий; на других удавалось собрать вулканический пепел, выброшенный на поверхность вод. Вплоть до экватора вся эта часть нашей планеты подвержена действию плутонических сил. И кто знает, в какую-нибудь отдаленную эпоху, в процессе вулканических извержений при новообразованиях из наслоений лавы, не покажутся ли снова на поверхности Атлантического океана вершины подводных огнедышащих гор?

Whilst I was trying to fix in my mind every detail of this grand landscape, Captain Nemo remained motionless, as if petrified in mute ecstasy, leaning on a mossy stone. Was he dreaming of those generations long since disappeared? Was he asking them the secret of human destiny? Was it here this strange man came to steep himself in historical recollections, and live again this ancient life-he who wanted no modern one? What would I not have given to know his thoughts, to share them, to understand them! We remained for an hour at this place, contemplating the vast plains under the brightness of the lava, which was some times wonderfully intense. Rapid tremblings ran along the mountain caused by internal bubblings, deep noise, distinctly transmitted through the liquid medium were echoed with majestic grandeur. At this moment the moon appeared through the mass of waters and threw her pale rays on the buried continent. It was but a gleam, but what an indescribable effect! The Captain rose, cast one last look on the immense plain, and then bade me follow him.

В то время как я предавался мечтаниям, в то время как я старался запечатлеть в памяти все подробности этого грандиозного пейзажа, капитан Немо, облокотясь о замшелую стену, застыл в немом восторге. Думал ли он об этих исчезнувших поколениях? Искал ли тут разгадку человеческих судеб? И не за тем ли явился сюда этот странный человек, чтобы почерпнуть новые силы в историческом прошлом, пожить жизнью гигантов? Чего бы я не дал, чтобы узнать его мысли, понять их и разделить с ним! Мы провели тут целый час, созерцая раскинувшуюся у наших ног равнину при блеске раскаленной лавы порою ослепительной яркости! От внутриземного клокотания расплавленных пород дрожь пробегала по поверхности горы. Глухой гул вулкана, отчетливо передававшийся через воду, звучал величественно! В эту минуту луна проглянула сквозь водную толщу и бросила свои бледные лучи на потонувший материк. То был только отблеск лунного света, но впечатление создалось незабываемое! Капитан выпрямился, окинул последним взглядом равнину, затем подал мне знак следовать за ним.

We descended the mountain rapidly, and, the mineral forest once passed, I saw the lantern of the Nautilus shining like a star. The Captain walked straight to it, and we got on board as the first rays of light whitened the surface of the ocean.

Мы быстро сошли с горы. Миновав ископаемый лес, я увидел вдали прожектор "Наутилуса", светившийся как звезда. Капитан шел на этот свет. И мы взошли на борт судна в то самое время, когда первые лучи восходящего солнца коснулись поверхности океана!

CHAPTER X THE SUBMARINE COAL-MINES

10. ПОДВОДНЫЕ КАМЕННОУГОЛЬНЫЕ КОПИ

The next day, the 20th of February, I awoke very late: the fatigues of the previous night had prolonged my sleep until eleven o'clock. I dressed quickly, and hastened to find the course the Nautilus was taking. The instruments showed it to be still toward the south, with a speed of twenty miles an hour and a depth of fifty fathoms.

На следующий день, 20 февраля, я встал очень поздно. Ночная усталость дала себя знать, и я проспал до одиннадцати часов. Быстро оделся. Поспешил узнать курс "Наутилуса". Приборы показывали, что судно по-прежнему идет на юг, со скоростью двадцати миль в час, на глубине ста метров под уровнем моря. Пришел Консель. Я рассказал ему о нашей ночной экскурсии. Створы в салоне были раздвинуты, и он успел увидеть мельком часть потонувшего материка. "Наутилус" шел на глубине десяти метров над уровнем дна. Он проносился над Атлантидой, как воздушный шар, гонимый ветром, проносится над земными лугами. Пожалуй, правильнее было бы сказать, что мы неслись со скоростью экспресса. Первым планом проходили перед нашими глазами скалы фантастического вида, деревья, перешедшие из растительного царства в ископаемое, окаменелые силуэты которых искажались набегавшими волнами. Груды камней, скрытые под ковром асцидий и морских анемонов, ощетинившиеся зарослями водорослей, стоящими вертикально, чудовищно исковерканные наплывы застывшей лавы - все свидетельствовало о разрушительной силе плутонических извержений. Причудливые пейзажи возникали, попадая в фокус нашего прожектора, а я тем временем рассказывал Конселю об атлантах, фантастическая история которых вдохновила Бальи посвятить им столько прелестных страниц. Я рассказывал ему о том, какие войны вел этот героический народ. Я толковал об Атлантиде как человек, не сомневавшийся в ее существовании. Консель слушал меня рассеянно; его равнодушное отношение к столь волнующему историческому событию вскоре объяснилось. Внимание его привлекли рыбы, во множестве плававшие вокруг судна. А Консель при виде рыб, по обыкновению, погружался в дебри классификации и уносился за пределы действительности. Поэтому мне оставалось только следовать его примеру и заняться вместе с ним ихтиологическими изысканиями.

The species of fishes here did not differ much from those already noticed. There were rays of giant size, five yards long, and endowed with great muscular strength, which enabled them to shoot above the waves; sharks of many kinds; amongst others, one fifteen feet long, with triangular sharp teeth, and whose transparency rendered it almost invisible in the water.

Впрочем, рыбы в Атлантическом океане не слишком резко отличались от рыб, встречавшихся нам в других морях. Тут были гигантские скаты длиною в пять метров, обладающие большой мускульной силой, позволявшей им подниматься над поверхностью воды; различные виды акул, и между ними акула обыкновенная, или мокой аспидно-синего цвета, длиной в пятнадцать футов, с острыми трехгранной формы зубами, которая благодаря своей окраске почти не отличима в морских водах; коричневые морские караси; акулы-людоеды, с шероховатой, бугристой кожей, с цилиндрическим телом; осетры, похожие на своих сородичей в Средиземном море; морские иглы-трубачи длиною в полтора метра, светло-бурого цвета, с маленькими серыми плавниками, лишенные зубов и языка. Они извивались в воде, как змейки.

Amongst bony fish Conseil noticed some about three yards long, armed at the upper jaw with a piercing sword; other bright-coloured creatures, known in the time of Aristotle by the name of the sea-dragon, which are dangerous to capture on account of the spikes on their back.

Между костистыми рыбами внимание Конселя привлекала черноватая меч-рыба длиною в три метра, с острым мечом на верхней челюсти; из ярко окрашенных рыб его заинтересовала рыба, известная во времена Аристотеля под названием морского дракона; шипы ее спинного плавника жестки и колючи, уколы их болезненны и опасны, потому что слизь, окружающая шипы, обладает ядовитыми свойствами; корифена, или золотая макрель, глянцевито-голубого цвета, с золотой каймой; прелестные дорады, или золотые рыбки; луна-рыба, похожая на серебряный диск, с чудным отливом в лазурь, - при солнечном свете рыбки поблескивали в воде, как серебряные монеты; наконец, саблянка, - с вытянутым и сжатым с боков телом, длиною в восемь метров, у которой грудные и спинные плавники серповидной формы, а большой хвостовой - шесть футов длиною, в виде полумесяца, - хищное животное, скорее травоядное, нежели рыбоядное; ее самцы повинуются малейшему знаку своих самок, как хорошо вышколенные мужья. Но, наблюдая различных представителей морской фауны, я в то же время любовался равнинами Атлантиды. Порой из-за удивительной неровности морского дна "Наутилус" замедлял ход и скользил с увертливостью китообразного в узких проходах между холмами. Случалось, этот лабиринт так запутывался, что становился непроходимым; тогда подводный корабль, как аэростат, взмывал на большую высоту и, миновав препятствие, снова стремил свой бег в нескольких метрах над уровнем дна. Увлекательное, восхитительное плавание! Оно напоминало полет на воздушном шаре, с тою лишь разницей, что "Наутилус" слепо повиновался руке штурмана.

About four o'clock, the soil, generally composed of a thick mud mixed with petrified wood, changed by degrees, and it became more stony, and seemed strewn with conglomerate and pieces of basalt, with a sprinkling of lava. I thought that a mountainous region was succeeding the long plains; and accordingly, after a few evolutions of the Nautilus, I saw the southerly horizon blocked by a high wall which seemed to close all exit. Its summit evidently passed the level of the ocean. It must be a continent, or at least an island-one of the Canaries, or of the Cape Verde Islands. The bearings not being yet taken, perhaps designedly, I was ignorant of our exact position. In any case, such a wall seemed to me to mark the limits of that Atlantis, of which we had in reality passed over only the smallest part.

Около четырех часов вечера характер дна, покрытого густым слоем ила, смешанного с окаменевшими ветвями деревьев, начал видоизменяться. Оно становилось более каменистым, как бы усеянным конгломератами, базальтовым туфом, натеками лавы и сернистыми обсидианами. Я подумал, что мы вступаем, видимо, в гористую полосу, которая заступит место нескончаемой равнины. И в самом деле, в то время как "Наутилус" делал свои эволюции, я заметил, что горизонт на юге прегражден высоким горным кряжем, по-видимому совершенно непроходимым. Вершина его, очевидно, выступала над уровнем океана. Гранитная стена являлась, видимо, подножием материка или по меньшей мере острова, - будь то один из островов Зеленого Мыса или Канарских. Координаты местности не были нанесены на карту, - как знать, не умышленно ли? - и я не имел представления, где именно мы находимся. Но, как мне казалось, эта гранитная стена представляла собою оконечность Атлантиды, лишь малую часть которой нам довелось обозреть. Я не прерывал своих наблюдений и ночью. Консель ушел к себе. Я остался один в салоне. Замедлив бег, "Наутилус" вольтижировал над массивными взбросами вулканического происхождения, загромождавшими океанское дно. Порою, точно готовясь сесть, он шел, прижавшись к его серым массивам, едва различимым в густой мгле, - и вдруг взмывал на поверхность океана! В эти короткие мгновения сквозь кристальные воды поверхностных слоев я мельком видел пять или шесть зодиакальных звезд, что блестят в хвосте Ориона.

Much longer should I have remained at the window admiring the beauties of sea and sky, but the panels closed. At this moment the Nautilus arrived at the side of this high, perpendicular wall. What it would do, I could not guess. I returned to my room; it no longer moved. I laid myself down with the full intention of waking after a few hours' sleep; but it was eight o'clock the next day when I entered the saloon. I looked at the manometer. It told me that the Nautilus was floating on the surface of the ocean. Besides, I heard steps on the platform. I went to the panel. It was open; but, instead of broad daylight, as I expected, I was surrounded by profound darkness. Where were we? Was I mistaken? Was it still night? No; not a star was shining and night has not that utter darkness.

Долгие часы мог бы я любоваться торжественной красотой моря и неба! Но ставни задвинулись. В этот момент "Наутилус" как раз подходил к высокой гранитной стене. Как преодолеет он гранитную преграду? Я не мог себе этого представить. Поневоле пришлось возвращаться в каюту. Судно стояло на месте. Я заснул с твердым намерением проснуться пораньше. Но, когда утром я вышел в салон, было уже восемь часов. Я взглянул на манометр. Он показывал, что "Наутилус" всплыл на поверхность вод. Слышались шаги на палубе. Однако боковой качки, неизбежной при плавании на море, не ощущалось. Я направился к люку. Люк был открыт. Я выглянул наружу, но вместо дневного света меня окутал глубокий мрак. Где мы? Не ошибся ли я? Неужто еще стоит ночь? Нет! Ни одной звезды на небе! И ночью не бывает такой непроглядной тьмы.

I knew not what to think, when a voice near me said:

Я растерялся. Чей-то голос окликнул меня:

"Is that you, Professor?"

- Это вы, господин профессор?

"Ah! Captain," I answered, "where are we?"

- А-а! Капитан Немо! - сказал я. - Где мы находимся?

"Underground, sir."

- Под землей, господин профессор.

"Underground!" I exclaimed. "And the Nautilus floating still?"

- Под землей! - вскричал я. - Но "Наутилус" идет?

"It always floats."

- Идет по-прежнему.

"But I do not understand."

- Ничего не понимаю.

"Wait a few minutes, our lantern will be lit, and, if you like light places, you will be satisfied."

- Потерпите несколько минут. Включат прожектор, и, если вы предпочитаете ясность ситуации, вы будете довольны.

I stood on the platform and waited. The darkness was so complete that I could not even see Captain Nemo; but, looking to the zenith, exactly above my head, I seemed to catch an undecided gleam, a kind of twilight filling a circular hole. At this instant the lantern was lit, and its vividness dispelled the faint light. I closed my dazzled eyes for an instant, and then looked again. The Nautilus was stationary, floating near a mountain which formed a sort of quay. The lake, then, supporting it was a lake imprisoned by a circle of walls, measuring two miles in diameter and six in circumference. Its level (the manometer showed) could only be the same as the outside level, for there must necessarily be a communication between the lake and the sea. The high partitions, leaning forward on their base, grew into a vaulted roof bearing the shape of an immense funnel turned upside down, the height being about five or six hundred yards. At the summit was a circular orifice, by which I had caught the slight gleam of light, evidently daylight.

Я вышел на палубу и стал ждать. Мрак был так глубок, что я даже не видел капитана Немо. Однако, взглянув вверх, я заметил над самой моей головой полоску слабого света, вернее, проблеск света, проникавший через кругообразное отверстие. Но тут включили прожектор, и его ослепительное сияние поглотило мерцающий лучик. Я закрыл на минуту глаза, ослепленные электрическим освещением. Затем стал осматриваться кругом. "Наутилус" стоял, покачиваясь возле высокого берега, напоминавшего набережную. Море превратилось в озеро, заключенное в кольцо каменных стен. Диаметр озера равнялся двум милям, иначе говоря, шести милям в окружности. Уровень воды в озере, - как и показывал манометр, - не мог разниться с уровнем воды в океане, ибо между озером и океаном, несомненно, имелось сообщение. Высокие наклонные стены постепенно смыкались на высоте пятисот или шестисот метров, образуя как бы огромную перевернутую воронку. Воронка оканчивалась круглым отверстием, через которое и проникал рассеянный дневной свет. Прежде чем внимательно исследовать внутреннее расположение огромной пещеры и доискиваться, было ли это делом рук человеческих, или работой природы, я подошел к капитану Немо.

"Where are we?" I asked.

- Где же все-таки мы находимся? - спросил я.

"In the very heart of an extinct volcano, the interior of which has been invaded by the sea, after some great convulsion of the earth. Whilst you were sleeping, Professor, the Nautilus penetrated to this lagoon by a natural canal, which opens about ten yards beneath the surface of the ocean. This is its harbour of refuge, a sure, commodious, and mysterious one, sheltered from all gales. Show me, if you can, on the coasts of any of your continents or islands, a road which can give such perfect refuge from all storms."

- В недрах потухшего вулкана, - отвечал капитан,- вулкана, залитого морем вследствие какого-нибудь тектонического сотрясения. В то время как вы спали, господин профессор, "Наутилус" проник в эту лагуну через естественный канал, прорытый в десяти метрах под уровнем океана. Тут его гавань! Гавань надежная, удобная, скрытая от всех глаз, защищенная от ветров всех румбов! Укажите мне на берегах ваших материков или островов хоть один рейд, который мог так же надежно укрыть судно от бушевания урагана!

"Certainly," I replied, "you are in safety here, Captain Nemo. Who could reach you in the heart of a volcano? But did I not see an opening at its summit?"

- Совершенно верно, - отвечал я, - здесь вы в безопасности, капитан Немо! Что может грозить вам в недрах вулкана? Но в его вершине я заметил какое-то отверстие?

"Yes; its crater, formerly filled with lava, vapour, and flames, and which now gives entrance to the life-giving air we breathe."

- Да, это кратер! Кратер, некогда извергавший лаву, серные пары и пламень. Теперь же он снабжает нас чистым воздухом.

"But what is this volcanic mountain?"

- Но какая же это огнедышащая гора?

"It belongs to one of the numerous islands with which this sea is strewn-to vessels a simple sandbank-to us an immense cavern. Chance led me to discover it, and chance served me well."

- Здешние воды усеяны островами вулканического происхождения, и таких гор тут множество. Для моряков - это простой риф, для нас - огромная пещера. Я случайно открыл ее, и этот случай оказал мне большую услугу.

"But of what use is this refuge, Captain? The Nautilus wants no port."

- А нельзя ли спуститься сюда через жерло вулкана?

"No, sir; but it wants electricity to make it move, and the wherewithal to make the electricity-sodium to feed the elements, coal from which to get the sodium, and a coal-mine to supply the coal. And exactly on this spot the sea covers entire forests embedded during the geological periods, now mineralised and transformed into coal; for me they are an inexhaustible mine."

- Ни спуститься, ни подняться нельзя! Футов на сто от основания горы еще можно вскарабкаться, но выше - стены уклоняются от отвесной линии, образуя купол свода, и становятся неприступными.

"Your men follow the trade of miners here, then, Captain?"

- Я вижу, капитан, что природа оказывает вам услугу везде и всегда. Вы в полной безопасности на этом озере!. И никто не нарушит покоя здешних вод. Но на что вам эта гавань? "Наутилус" не нуждается в гавани.

"Exactly so. These mines extend under the waves like the mines of Newcastle. Here, in their diving-dresses, pick axe and shovel in hand, my men extract the coal, which I do not even ask from the mines of the earth. When I burn this combustible for the manufacture of sodium, the smoke, escaping from the crater of the mountain, gives it the appearance of a still-active volcano."

- Не нуждается, господин профессор! Но он нуждается в электричестве, чтобы двигаться, в батареях, чтобы производить электрическую энергию, в натрии, чтобы питать эти батареи, в угле, чтобы получать натрий, в каменноугольных копях, чтобы добывать уголь. Еще в геологические эпохи море поглотило целые леса, которые уже минерализовались и, превратившись в каменный уголь, служат мне неисчерпаемым источником топлива. - Стало быть, ваши матросы, капитан, исполняют обязанности углекопов? - Точно так. Эти копи находятся под водой, как и угольные шахты Ньюкасла. В скафандрах, с киркою и заступом в руках, матросы с "Наутилуса" добывают здесь уголь, избавляя меня от нужды в наземных рудниках. Когда я сжигаю это горючее, чтобы получить натрий, дым, выбиваясь из кратера, придает горе вид действующего вулкана.

"And we shall see your companions at work?"

- И мы увидим ваших матросов в работе?

"No; not this time at least; for I am in a hurry to continue our submarine tour of the earth. So I shall content myself with drawing from the reserve of sodium I already possess. The time for loading is one day only, and we continue our voyage. So, if you wish to go over the cavern and make the round of the lagoon, you must take advantage of to-day, M. Aronnax."

- Нет! По крайней мере на этот раз. Я спешу завершить наше подводное кругосветное плавание. Поэтому я ограничусь тем, что возьму хранящийся тут запас каменного угля. Как только мы его погрузим, то есть ровно через день, мы пойдем дальше. И если вы хотите осмотреть эту пещеру и обойти лагуну, воспользуйтесь сегодняшним днем, господин Аронакс.

I thanked the Captain and went to look for my companions, who had not yet left their cabin. I invited them to follow me without saying where we were. They mounted the platform. Conseil, who was astonished at nothing, seemed to look upon it as quite natural that he should wake under a mountain, after having fallen asleep under the waves. But Ned Land thought of nothing but finding whether the cavern had any exit. After breakfast, about ten o'clock, we went down on to the mountain.

Я поблагодарил капитана и пошел за своими спутниками, которые еще не выходили из каюты. Я пригласил их пройтись со мною, не сказав, где мы находимся. Мы вышли на палубу. Консель, который ничему не удивлялся, нашел совершенно естественным, что, заснув под водою, проснулся под землей. Нед Ленд думал только о том, не имеет ли эта пещера нескольких выходов. После завтрака, около десяти часов, мы сошли на берег.

"Here we are, once more on land," said Conseil.

- Вот мы и опять на земле, - сказал Консель.

"I do not call this land," said the Canadian. "And besides, we are not on it, but beneath it."

- Я не могу сказать, что нахожусь "на земле", мы скорее под землею.

Between the walls of the mountains and the waters of the lake lay a sandy shore which, at its greatest breadth, measured five hundred feet. On this soil one might easily make the tour of the lake. But the base of the high partitions was stony ground, with volcanic locks and enormous pumice-stones lying in picturesque heaps. All these detached masses, covered with enamel, polished by the action of the subterraneous fires, shone resplendent by the light of our electric lantern. The mica dust from the shore, rising under our feet, flew like a cloud of sparks. The bottom now rose sensibly, and we soon arrived at long circuitous slopes, or inclined planes, which took us higher by degrees; but we were obliged to walk carefully among these conglomerates, bound by no cement, the feet slipping on the glassy crystal, felspar, and quartz.

Между подошвою горы и водами озера открывался песчаный берег, который в самом широком месте имел не более пятисот футов. По этой узкой ровной полоске можно было обойти вокруг озера. Но у подошвы гранитных стен пещеры лежали в живописном беспорядке изверженные вулканические глыбы и огромные куски пемзы. Расплавленная подземным огнем и затем застывшая масса загоралась тысячью огней, едва свет прожектора касался ее как бы отполированной поверхности. Слюдяная пыль, поднятая нашими ногами, разлеталась облаком искр. За полоской наносной земли вокруг озера дно пещеры заметно возвышалось. Вскоре мы дошли до уступов, тянувшихся вдоль стены, постепенно уходя ввысь наподобие лестницы, и позволявших с большими предосторожностями подниматься среди груды конгломератов, ничем не сцементированных между собою. Наши ноги скользили по стекловидным трахитам, состоявшим из кристаллов полевого шпата и кварца.

The volcanic nature of this enormous excavation was confirmed on all sides, and I pointed it out to my companions.

Вулканическое происхождение этой гигантской пещеры подтверждалось на каждом шагу. Я обратил на это внимание своих спутников.

"Picture to yourselves," said I, "what this crater must have been when filled with boiling lava, and when the level of the incandescent liquid rose to the orifice of the mountain, as though melted on the top of a hot plate."

- Представляете себе, - сказал я, - что происходило в этой воронке, когда тут клокотала кипящая лава и уровень этой раскаленной добела жидкости поднимался до самого устья кратера, как металл, расплавленный в доменной печи?

"I can picture it perfectly," said Conseil. "But, sir, will you tell me why the Great Architect has suspended operations, and how it is that the furnace is replaced by the quiet waters of the lake?"

- Отлично представляю, - отвечал Консель. - Но не скажет ли господин профессор, почему плавильщик остановил свою работу и как случилось, что в горниле вулкана образовалось мирное озеро?

"Most probably, Conseil, because some convulsion beneath the ocean produced that very opening which has served as a passage for the Nautilus. Then the waters of the Atlantic rushed into the interior of the mountain. There must have been a terrible struggle between the two elements, a struggle which ended in the victory of Neptune. But many ages have run out since then, and the submerged volcano is now a peaceable grotto."

- Вероятнее всего, Консель, в процессе тектонических сотрясений в склоне горы образовалась трещина, именно та самая, через которую "Наутилус" прошел в эту пещеру. Воды Атлантического океана устремились внутрь горы. Завязалась лютая борьба между двумя стихиями, борьба, окончившаяся победой Нептуна. Но много веков прошло с того времени, и затопленный вулкан превратился в тихий грот.

"Very well," replied Ned Land; "I accept the explanation, sir; but, in our own interests, I regret that the opening of which you speak was not made above the level of the sea."

- Вот и отлично, - заметил Нед Ленд, - объяснено правильно! Только жаль, что трещина, о которой говорил господин профессор, образовалась не над уровнем моря.

"But, friend Ned," said Conseil, "if the passage had not been under the sea, the Nautilus could not have gone through it."

- Помилуй, друг Нед! - возразил Консель. - Будь эта трещина в горе, возвышавшейся над уровнем моря, "Наутилусу" не было бы в ней нужды! -А я прибавлю, мистер Ленд, что тогда воды не вступили бы внутрь горы и вулкан остался бы вулканом! Ваши сожаления напрасны!

We continued ascending. The steps became more and more perpendicular and narrow. Deep excavations, which we were obliged to cross, cut them here and there; sloping masses had to be turned. We slid upon our knees and crawled along. But Conseil's dexterity and the Canadian's strength surmounted all obstacles. At a height of about 31 feet the nature of the ground changed without becoming more practicable. To the conglomerate and trachyte succeeded black basalt, the first dispread in layers full of bubbles, the latter forming regular prisms, placed like a colonnade supporting the spring of the immense vault, an admirable specimen of natural architecture. Between the blocks of basalt wound long streams of lava, long since grown cold, encrusted with bituminous rays; and in some places there were spread large carpets of sulphur. A more powerful light shone through the upper crater, shedding a vague glimmer over these volcanic depressions for ever buried in the bosom of this extinguished mountain. But our upward march was soon stopped at a height of about two hundred and fifty feet by impassable obstacles. There was a complete vaulted arch overhanging us, and our ascent was changed to a circular walk. At the last change vegetable life began to struggle with the mineral. Some shrubs, and even some trees, grew from the fractures of the walls. I recognised some euphorbias, with the caustic sugar coming from them; heliotropes, quite incapable of justifying their name, sadly drooped their clusters of flowers, both their colour and perfume half gone. Here and there some chrysanthemums grew timidly at the foot of an aloe with long, sickly-looking leaves. But between the streams of lava, I saw some little violets still slightly perfumed, and I admit that I smelt them with delight. Perfume is the soul of the flower, and sea-flowers have no soul.

Подъем в гору продолжался. Уступы становились все круче и уже. Глубокие трещины пресекали порою наш путь; через них надо было перескакивать. Приходилось обходить обвалившиеся скалы. Взбираться на четвереньках, ползать, лежа на животе! Но благодаря ловкости Конселя и мускульной силе канадца мы преодолели все препятствия. На высоте приблизительно тридцати метров характер почвы изменился, но от этого дорога не стала удобнее для ходьбы. За конгломератами и трахитами следовали черные базальты; тут они расстилались ровной поверхностью, шероховатой от застывших пузырей лавы; там вздымались правильными призмами, в виде колоннады, которая поддерживала заплечья громадного свода, являя собой дивный образец архитектурного искусства природы. Между базальтами змеились застывшие лавовые потоки, с вкрапленными в них полосками битуминозных сланцев и местами широкими наплывами серы. Рассеянный дневной свет, поступавший под эти мрачные своды сквозь жерло кратера, слабо освещал изверженные породы, навеки погребенные в недрах угасшего вулкана. Однако наше восхождение вскоре было прервано непредвиденным препятствием. На высоте примерно двухсот пятидесяти футов стены, уклоняясь от отвесной линии, переходили в свод, и нам, стало быть, оставалось ограничиться прогулкой вокруг озера. Растительное царство вступало тут в борьбу с царством ископаемых. Несколько кустов и даже редкие деревца росли в выемках камней. Я узнал молочайник, выделявший едкий сок. Гелиотропы, вовсе не оправдывавшие своего названия, потому что солнечные лучи никогда не ласкали их, печально клонили свои головки, бесцветные и без аромата. И там и тут чахлые златоцветы робко выглядывали из-за жалкого алоэ. Но между лавовых потоков цвели фиалки, еще сохранившие свое нежное благоухание. Признаюсь, я с наслаждением вдыхал их аромат. Запах - душа цветка, а морские цветковые растения и великолепные водоросли не имеют запаха!

We had arrived at the foot of some sturdy dragon-trees, which had pushed aside the rocks with their strong roots, when Ned Land exclaimed:

Мы подходили к группе мощных драцен, раздвигавших своими могучими корнями расселины скал, как вдруг Нед Ленд вскричал:

"Ah! sir, a hive! a hive!"

- Глядите-ка, господин профессор, улей!

"A hive!" I replied, with a gesture of incredulity.

- Улей? - спросил я с недоверием.

"Yes, a hive," repeated the Canadian, "and bees humming round it."

- Улей! Улей! - повторил канадец. - И вокруг него жужжат пчелы.

I approached, and was bound to believe my own eyes. There at a hole bored in one of the dragon-trees were some thousands of these ingenious insects, so common in all the Canaries, and whose produce is so much esteemed. Naturally enough, the Canadian wished to gather the honey, and I could not well oppose his wish. A quantity of dry leaves, mixed with sulphur, he lit with a spark from his flint, and he began to smoke out the bees. The humming ceased by degrees, and the hive eventually yielded several pounds of the sweetest honey, with which Ned Land filled his haversack.

Я подошел и должен был поверить очевидности; Там, в расселине, в дупле драцены, приютился настоящий пчелиный улей; оттуда слышалось жужжание целого роя трудолюбивых пчел, продукция которых высоко ценится на Канарских островах. Естественно, канадец пожелал запастись медом, в чем я ему не препятствовал. Охапка сухих листьев, смешанных с серой, вспыхнула от искр его огнива. И Нед начал выкуривать пчел. Жужжание вскоре прекратилось, улей опустел, и мы достали несколько литров душистого меда. Нед Ленд до краев наполнил им свою сумку.

"When I have mixed this honey with the paste of the bread-fruit," said he, "I shall be able to offer you a succulent cake." [Transcriber's Note: 'bread-fruit' has been substituted for 'artocarpus' in this ed.]

- Прибавив мед в тесто хлебного дерева, - сказал он, - я угощу вас превкусным пирогом.

"'Pon my word," said Conseil, "it will be gingerbread."

- Ей-ей! - сказал Консель. - Это будет просто пряник!

"Never mind the gingerbread," said I; "let us continue our interesting walk."

- Пряник так пряник, - сказал я, - а все же пойдемте-ка дальше!

At every turn of the path we were following, the lake appeared in all its length and breadth. The lantern lit up the whole of its peaceable surface, which knew neither ripple nor wave. The Nautilus remained perfectly immovable. On the platform, and on the mountain, the ship's crew were working like black shadows clearly carved against the luminous atmosphere. We were now going round the highest crest of the first layers of rock which upheld the roof. I then saw that bees were not the only representatives of the animal kingdom in the interior of this volcano. Birds of prey hovered here and there in the shadows, or fled from their nests on the top of the rocks. There were sparrow hawks, with white breasts, and kestrels, and down the slopes scampered, with their long legs, several fine fat bustards. I leave anyone to imagine the covetousness of the Canadian at the sight of this savoury game, and whether he did not regret having no gun. But he did his best to replace the lead by stones, and, after several fruitless attempts, he succeeded in wounding a magnificent bird. To say that he risked his life twenty times before reaching it is but the truth; but he managed so well that the creature joined the honey-cakes in his bag. We were now obliged to descend toward the shore, the crest becoming impracticable. Above us the crater seemed to gape like the mouth of a well. From this place the sky could be clearly seen, and clouds, dissipated by the west wind, leaving behind them, even on the summit of the mountain, their misty remnants-certain proof that they were only moderately high, for the volcano did not rise more than eight hundred feet above the level of the ocean. Half an hour after the Canadian's last exploit we had regained the inner shore. Here the flora was represented by large carpets of marine crystal, a little umbelliferous plant very good to pickle, which also bears the name of pierce-stone and sea-fennel. Conseil gathered some bundles of it. As to the fauna, it might be counted by thousands of crustacea of all sorts, lobsters, crabs, spider-crabs, chameleon shrimps, and a large number of shells, rockfish, and limpets. Three-quarters of an hour later we had finished our circuitous walk and were on board. The crew had just finished loading the sodium, and the Nautilus could have left that instant. But Captain Nemo gave no order. Did he wish to wait until night, and leave the submarine passage secretly? Perhaps so. Whatever it might be, the next day, the Nautilus, having left its port, steered clear of all land at a few yards beneath the waves of the Atlantic.

При некоторых поворотах тропинки, по которой мы шли, перед нами развертывалось озеро во всю свою ширь. Прожектор "Наутилуса" освещал его тихие воды, не знавшие ни бриза, ни бурь. "Наутилус" стоял не шелохнувшись. На палубе и на берегу суетились люди, отбрасывая темные тени на освещенные скалы. Итак, мы

обходили верхнюю гряду скалистых уступов, на которую опирался свод. И тут я увидел, что не одни пчелы представляли животное царство в ведрах вулкана. Хищные птицы парили и кружились над нами или с шумом вылетали из гнезд, свитых в неприступных утесах. Это были белогрудые ястребы и крикливая пустельга. По скатам удирали со всей скоростью своих длинных ног вспугнутые нами великолепные жирные дрофы. Предоставлю судить, какая алчность обуяла канадца при виде этой вкусной дичи и как он жалел, что при нем нет ружья! Он попробовал заменить свинец камнями, и после многих неудачных попыток ему удалось сбить великолепную дрофу. Скажу без преувеличения: он раз двадцать рисковал жизнью, пока не поймал раненую птицу! И все же дрофа оказалась в его походной сумке, в соседстве с сотами. Гранитная гряда становилась непроходимой, и вскоре нам пришлось спуститься на берег. Над нами зияло жерло кратера, казавшееся отверстием грандиозного колодца. Сквозь него я видел кусочек неба. Облака, гонимые западным ветром, застилали порою своей туманной дымкой жерло кратера. Это означало, что облака несутся на небольшой высоте, ибо вершина вулкана вздымалась всего на восемьсот футов над уровнем океана. Через полчаса после последнего

охотничьего подвига канадца мы снова вышли на подземный берег. Флора была тут представлена широкими лужайками мелкого зонтичного растения, известного также под названием камнеломка, или морского укропа, служащего отличной приправой к пище. Зеленым ковром укропа был покрыт весь берег, и Консель собрал несколько пучков этого растения. Что касается фауны, представителями ее являлись тысячи ракообразных всех видов: омары,

крабы-отшельники, креветки, мизиды, сенокосцы, галатеи и множество раковин: ужовок, багрянок и блюдечек. Мы открыли здесь чудесный грот и с наслаждением растянулись на мелком песке. Огонь отполировал гранитные стены и осыпал их искрящейся слюдяной пылью. Нед Ленд испытывал стены и на стук и на ощупь, пытаясь определить их толщу. Глядя на него, я не мог скрыть улыбки. Разговор зашел, по обыкновению, о побеге. И я на этот раз счел возможным без особого риска обнадежить Неда Ленда, сказав ему, что капитан Немо повернул на юг затем

только, чтобы пополнить запасы угля. "И я надеюсь, что он вернется к берегам Европы и Америки, - сказал я. - Вот тут-то и представится случай бежать с "Наутилуса"!" Мы провели уже час в этом прелестном гроте. Беседа, оживленная вначале, почти замерла. Сонливость овладевала нами. Спешить было некуда, и я не стал бороться с дремотой. Мне снилось, - а мы не вольны в снах! - что я веду растительный образ жизни моллюска. Мне пригрезилось, что этот грот не грот, а моя двустворчатая раковина... Меня разбудил голос Конселя. - Скорей! Скорей! -кричал он. - Что случилось? - спросил я, приподнимаясь. - Вода! Вода прибывает!.. Я вскочил на ноги. Море врывалось в грот, как прорвавший препятствие поток; и так как мы не были моллюсками, приходилось спасаться. В несколько минут взобравшись на вершину грота, мы избегли опасности утонуть. - Что тут происходит? - спросил Консель. - Какое-нибудь новое явление природы? - Нет, друзья мои! -отвечал я. - Это прилив, обыкновенный прилив, который чуть не настиг нас, как героев Вальтера Скотта! Уровень воды в океане повысился в час прилива, и, в силу закона равновесия жидкостей в сообщающихся сосудах, поднялся уровень воды и в озере. Мы отделались ножной ванной. А теперь бегом к "Наутилусу"! Через три четверти часа, прогулявшись вокруг озера, мы вернулись на борт. Команда уже заканчивала погрузку, и "Наутилус" мог с минуты на минуту тронуться в путь. Однако капитан Немо не отдавал приказа к отплытию. Не хотел ли он дождаться ночи и выйти незамеченным из этого подводного канала? Может быть. Утром "Наутилус" уже шел открытым морем, вдали от всяких признаков земли, в нескольких метрах под уровнем воды Атлантического океана.

CHAPTER XI THE SARGASSO SEA

11. САРГАССОВО МОРЕ

That day the Nautilus crossed a singular part of the Atlantic Ocean. No one can be ignorant of the existence of a current of warm water known by the name of the Gulf Stream. After leaving the Gulf of Florida, we went in the direction of Spitzbergen. But before entering the Gulf of Mexico, about 45° of N. lat., this current divides into two arms, the principal one going towards the coast of Ireland and Norway, whilst the second bends to the south about the height of the Azores; then, touching the African shore, and describing a lengthened oval, returns to the Antilles. This second arm-it is rather a collar than an arm-surrounds with its circles of warm water that portion of the cold, quiet, immovable ocean called the Sargasso Sea, a perfect lake in the open Atlantic: it takes no less than three years for the great current to pass round it. Such was the region the Nautilus was now visiting, a perfect meadow, a close carpet of seaweed, fucus, and tropical berries, so thick and so compact that the stem of a vessel could hardly tear its way through it. And Captain Nemo, not wishing to entangle his screw in this herbaceous mass, kept some yards beneath the surface of the waves. The name Sargasso comes from the Spanish word "sargazzo" which signifies kelp. This kelp, or berry-plant, is the principal formation of this immense bank. And this is the reason why these plants unite in the peaceful basin of the Atlantic. The only explanation which can be given, he says, seems to me to result from the experience known to all the world. Place in a vase some fragments of cork or other floating body, and give to the water in the vase a circular movement, the scattered fragments will unite in a group in the centre of the liquid surface, that is to say, in the part least agitated. In the phenomenon we are considering, the Atlantic is the vase, the Gulf Stream the circular current, and the Sargasso Sea the central point at which the floating bodies unite.

Надежда на возвращение к европейским берегам рушилась. Капитан Немо держал курс на юг. Куда он вел свой корабль? Я не смел давать воли воображению. В тот же день "Наутилус"

пересекал своеобразный район Атлантического океана. Всем известно, что существует теплое течение Гольфстрим. От берегов Флориды оно направляется к Шпицбергену. Около сорок четвертого градуса северной широты Гольфстрим распадается на две ветви. Главное течение направляется к северо-востоку вдоль берегов Ирландии и Норвегии, вторая ветвь идет на юг к Азорским островам. Дойдя до африканских берегов, южное течение описывает вытянутую дугу и возвращается к Антильским островам. Ветвь эта, - скорее кольцо, нежели ветвь, -омывает своими теплыми водами те спокойные, лишенные постоянного внутреннего течения воды Атлантического океана, которые носят название Саргассова моря. Саргассово море - поистине озеро в открытом океане! Площадь его такова, что требуется три года, чтобы теплое течение Гольфстрим совершило свой кругооборот по его окружности. Под Саргассовым морем,

собственно говоря, находятся глубины, поглотившие Атлантиду. Участники научных экспедиций, встречавшие тут целые плавающие острова водорослей, долго держались того мнения, что это прибрежные заросли затонувшего материка, всплывшие на поверхность моря. Но вероятнее всего, что саргассовые водоросли приносятся в Саргассово море с побережий Европы и Америки течением Гольфстрим. Вот эти-то плавающие водоросли, помимо других признаков, и навели Колумба на мысль о существовании Нового Света. Когда корабли отважного исследователя вошли в Саргассово море, то, к великому огорчению команды, бурые космы плавающих водорослей настолько затрудняли движение судов, что плавание в этих водах затянулось на целые три недели! Таково было море, по которому шел "Наутилус". Настоящие луга! Сплошной покров из водорослей-саргассумов скрывал собою голубые воды Саргассова моря. Покров столь плотный, что форштевень судна с трудом рассекал его. И капитан Немо, опасаясь за целость винта, держался на глубине нескольких метров под поверхностью вод. Саргассово море получило

свое название от испанского слова "sargazo", что означает "фукус". Громадное скопление этих водорослей образует настоящий растительный риф. Чем же объясняется такое скопление

морских растений в этой тихой заводи Атлантического океана? Ответ на это дает Мори, автор "Физической географии земного шара". "Объяснение подобного явления, - говорит он, -

можно получить путем самого простого опыта. Если в сосуд с водой опустить кусочки пробки или какие-либо плавающие тела и сообщить воде в сосуде круговое движение, то увидим, что разрозненные кусочки пробки соединятся в центре сосуда, иначе говоря, в самом спокойном месте. Вообразите, что сосуд - Атлантический океан, круговое течение - Гольфстрим, а центр, где соединяются плавающие тела, - Саргассово море".

I share Maury's opinion, and I was able to study the phenomenon in the very midst, where vessels rarely penetrate. Above us floated products of all kinds, heaped up among these brownish plants; trunks of trees torn from the Andes or the Rocky Mountains, and floated by the Amazon or the Mississippi; numerous wrecks, remains of keels, or ships' bottoms, side-planks stove in, and so weighted with shells and barnacles that they could not again rise to the surface. And time will one day justify Maury's other opinion, that these substances thus accumulated for ages will become petrified by the action of the water and will then form inexhaustible coal-mines-a precious reserve prepared by far-seeing Nature for the moment when men shall have exhausted the mines of continents.

Я разделяю мнение Мори. Мне довелось наблюдать подобное явление в условиях среды, недоступной обычно для судов. Над нами, среди бурых водорослей, плыли стволы деревьев, поваленные бурей в Андах или на Скалистых горах и принесенные в эти воды течением Амазонки или Миссисипи, обломки кораблекрушений, сломанные кили, части оснастки, обшивные доски, настолько отягченные раковинами, что они не могли всплыть на поверхность океана. Время подтвердит и другое утверждение Мори, а именно, что все эти предметы и вещества, скопляющиеся в продолжение веков, минерализуются от действия морской воды и образуют неистощимые залежи каменного угля. Драгоценный запас топлива, который предусмотрительная природа готовит к тому времени, когда люди исчерпают каменноугольные копи материков.

In the midst of this inextricable mass of plants and sea weed, I noticed some charming pink halcyons and actiniae, with their long tentacles trailing after them, and medusae, green, red, and blue.

Среди этого хаоса водорослей виднелись звездчатые, нежно-розовые прелестные альционии, актинии, раскинувшие длинные кудри своих щупалец, медузы, зеленые, красные, голубые, и между ними корнерот Кювье, голубоватый зонтик которого окаймлен фиолетовыми фестонами.

All the day of the 22nd of February we passed in the Sargasso Sea, where such fish as are partial to marine plants find abundant nourishment. The next, the ocean had returned to its accustomed aspect. From this time for nineteen days, from the 23rd of February to the 12th of March, the Nautilus kept in the middle of the Atlantic, carrying us at a constant speed of a hundred leagues in twenty-four hours. Captain Nemo evidently intended accomplishing his submarine programme, and I imagined that he intended, after doubling Cape Horn, to return to the Australian seas of the Pacific. Ned Land had cause for fear. In these large seas, void of islands, we could not attempt to leave the boat. Nor had we any means of opposing Captain Nemo's will. Our only course was to submit; but what we could neither gain by force nor cunning, I liked to think might be obtained by persuasion. This voyage ended, would he not consent to restore our liberty, under an oath never to reveal his existence?-an oath of honour which we should have religiously kept. But we must consider that delicate question with the Captain. But was I free to claim this liberty? Had he not himself said from the beginning, in the firmest manner, that the secret of his life exacted from him our lasting imprisonment on board the Nautilus? And would not my four months' silence appear to him a tacit acceptance of our situation? And would not a return to the subject result in raising suspicions which might be hurtful to our projects, if at some future time a favourable opportunity offered to return to them?

Весь день 22 февраля мы провели под водами Саргассова моря, где рыбы, большие охотницы до морских растений и ракообразных, находят обильную пищу. На другой день океан утратил свое своеобразие. С того времени в течение девятнадцати дней, с 23 февраля по 12 марта, "Наутилус", держась середины Атлантического океана, уносил нас на юг со скоростью ста лье в сутки. Видимо, капитан Немо осуществлял кругосветное подводное плавание по намеченному маршруту, и я не сомневался, что, обогнув мыс Горн, он вернется в южные воды Тихого океана. Опасения Неда Ленда были

основательны. В этих открытых морях, где редко встречались острова, нечего было и думать о побеге. Воля капитана Немо была законом на борту "Наутилуса". Приходилось покориться своей участи. Но если действовать против капитана Немо силой или хитростью бесполезно, то нельзя ли войти с ним в переговоры? Не согласится ли он, по окончании нашего подводного путешествия, вернуть нам свободу под клятвенное обещание не выдавать его тайны? Мы выполнили бы этот долг чести. Но как начать столь щекотливый разговор с капитаном? И как он отнесется к моим вольнолюбивым притязаниям? Не заявлял ли он неоднократно и весьма решительно, что мы прикованы навсегда к борту "Наутилуса" во имя сохранения в тайне его существования? Не принял ли он мое молчание в течение четырех месяцев за согласие с его ультиматумом? Поднять этот вопрос теперь - не значило ли возбудить в нем подозрительность, что могло только повредить осуществлению нашего замысла? Взвесив и обдумав все соображения, я поделился ими с Конселем, который был озадачен не менее меня. Хотя я не склонен впадать в отчаяние, но, рассуждая здраво, понимал, что шансы когда-либо вернуться в человеческое общество падали с каждым днем, и особенно теперь, когда капитан Немо очертя голову несся в тропические зоны Атлантического океана!

During the nineteen days mentioned above, no incident of any kind happened to signalise our voyage. I saw little of the Captain; he was at work. In the library I often found his books left open, especially those on natural history. My work on submarine depths, conned over by him, was covered with marginal notes, often contradicting my theories and systems; but the Captain contented himself with thus purging my work; it was very rare for him to discuss it with me. Sometimes I heard the melancholy tones of his organ; but only at night, in the midst of the deepest obscurity, when the Nautilus slept upon the deserted ocean. During this part of our voyage we sailed whole days on the surface of the waves. The sea seemed abandoned. A few sailing-vessels, on the road to India, were making for the Cape of Good Hope. One day we were followed by the boats of a whaler, who, no doubt, took us for some enormous whale of great price; but Captain Nemo did not wish the worthy fellows to lose their time and trouble, so ended the chase by plunging under the water. Our navigation continued until the 13 th of March; that day the Nautilus was employed in taking soundings, which greatly interested me. We had then made about 13,000 leagues since our departure from the high seas of the Pacific. The bearings gave us 45° 37' S. lat., and 37° 53' W. long. It was the same water in which Captain Denham of the Herald sounded 7,000 fathoms without finding the bottom. There, too, Lieutenant Parker, of the American frigate Congress, could not touch the bottom with 15,140 fathoms. Captain Nemo intended seeking the bottom of the ocean by a diagonal sufficiently lengthened by means of lateral planes placed at an angle of 45° with the water-line of the Nautilus. Then the screw set to work at its maximum speed, its four blades beating the waves with in describable force. Under this powerful pressure, the hull of the Nautilus quivered like a sonorous chord and sank regularly under the water.

В течение девятнадцати дней нашего плавания, о чем я уже говорил выше, ничего примечательного не произошло. Капитан редко показывался. Он много работал. В библиотеке мне часто попадались на глаза книги, преимущественно по естественной истории, оставленные им раскрытыми на какой-нибудь странице. Моя книга "Тайны морских глубин" была испещрена пометками на полях, опровергавшими порою мои теории и гипотезы. Но капитан довольствовался беглыми критическими замечаниями на полях книги, не вступая со мной в словопрения. Порою до меня доносились меланхолические мелодии, исполняемые с большим чувством. Капитан играл на органе, но только глубокой ночью, когда мрак окутывал воды и "Наутилус" дремал в пустыне океана. Все эти дни мы плыли по поверхности океана. Море было пустынно. Лишь изредка покажется парусник с грузом для Индии, направлявшийся к мысу Доброй Надежды. Однажды за нами погналось китобойное судно, видимо принявшее "Наутилус" за ценного гигантского кита. Но капитан Немо, не желая, чтобы моряки тратили попусту время и труд, прекратил бесполезное занятие китобоев, уйдя под воду. Этот случай, казалось, живо заинтересовал Неда Ленда. Не ошибусь, сказав, что канадец сожалел, что китобои не пронзили насквозь своим гарпуном наше китообразное судно! Рыбы в здешних водах мало чем

отличались от тех, которых мы видели под другими широтами. Нам встретились представители одного из трех подродов страшного рода хрящевых рыб - акул, в котором насчитывается не менее тридцати двух видов: полосатые акулы длиною в пять метров, с плоской головой, гораздо шире тела, с закругленным хвостовым плавником, у которых на спине семь черных продольных полос; серые акулы пепельных оттенков, с семью жаберными щелями и с одним спинным плавником почти на самой середине тела. Плавали близ судна и акулы -морские собаки, самые прожорливые рыбы. Рыболовы рассказывают, что будто бы в брюхе одной такой акулы была найдена голова буйвола и чуть ли не целый теленок; у другой - два тунца и матрос в полной амуниции; у третьей - солдат с саблей; нашлась и такая, что проглотила всадника с лошадью! Впрочем, все эти россказни отнюдь не заслуживают веры! А препарировать этих негодниц мне не довелось: ни одна из них не попалась в сети "Наутилуса". Целые стада

изящных и шаловливых дельфинов неотступно следовали за судном, забавляя нас своими играми. Они держались сообществами в пять-шесть особей, как волки в лесу! Кстати сказать, в прожорливости дельфины не уступают акулам,

если верить одному копенгагенскому профессору, который будто бы вынул из желудка дельфина тринадцать морских свиней и пятнадцать тюленей! Впрочем, ему попалась касатка, смелое, хищное и прожорливое животное, достигающее в длину более двадцати четырех футов. Дельфины из семейства зубатых китов насчитывают десять родов, и рыбы, замеченные мною, принадлежали к длинноносым дельфинам, у которых сравнительно небольшая голова удлинена в виде клювообразного, резко отделенного от лба рыла. Длина тела, сверху черного, снизу бело-розового в редких пятнышках, достигала трех метров. Назову

также умбрицу, рыбу из семейства горбылей, отряда колючеперых. Некоторые авторы, -

скорее поэты, нежели натуралисты, - утверждают, что эти рыбы наделены музыкальным органом и дают концерты не в пример лучше целого

ансамбля певцов. Не смею спорить, но с

сожалением замечу, что нам эти умбрицы не изволили петь серенады! Упомяну в

заключение, что Консель классифицировал множество летающих рыб. Курьезно было

наблюдать, с какой ловкостью за ними охотились дельфины. Как бы высоко ни взлетали рыбки, как бы длинна ни была траектория их полета, - пусть даже над "Наутилусом", - всюду бедняжки попадали в разверстую пасть дельфина! Это были или летучки, или другие рыбы со светящимся ртом. Когда ночью, взлетев и очертив в воздухе светящуюся кривую, рыбки опять погружаются в воду, они напоминают падающие звезды. До

13 марта наше плавание не ознаменовалось чем-либо примечательным. Весь день 13

марта ушел на промеры глубины. Занятия эти вызывали во мне живой интерес. Мы прошли около тринадцати тысяч лье с момента нашего выхода в открытые моря Тихого океана. В данное время мы находились под 45o37' южной широты и 37o53' западной долготы. Именно в этих местах зонд, опущенный капитаном "Герольда" Дэнхэмом на глубину четырнадцати тысяч метров, не достиг дна. Тут же лейтенант

Паркер с американского фрегата "Конгресс" не мог достать морского дна даже на глубине пятнадцати тысяч ста сорока метров. Капитан Немо решил, опустившись на предельную глубину, установить точные промеры впадины, имевшейся в этой части Атлантического океана. Я приготовился записывать результаты испытания. Ставни в салоне открыли, и "Наутилус" стал готовиться к погружению на самое ложе Атлантического океана. Вероятно, никакой

балласт не был бы способен увеличить вес судна настолько, чтобы оно могло погрузиться на такие большие глубины. Не говоря уже о том, что для

возвращения на поверхность океана понадобилось бы тут же, на самом дне, выкачивать воду из резервуаров; но для подобной операции, при

огромном внешнем давлении, даже насосы

"Наутилуса" при всей их мощности оказались бы бессильными. Капитан Немо решил

погрузиться на дно океана, пользуясь отлогими диагоналями боковых плоскостей. Рулям глубины был придан наклон под углом в сорок пять градусов в отношении ватерлинии "Наутилуса". Вертикальный гребной винт вращался с

предельной скоростью, и его четыре лопасти сильными взмахами врезались в воду. Корпус "Наутилуса" вздрогнул, как натянутая струна, и начал плавно погружаться в воду. Мы с

капитаном стояли в салоне и следили за быстрым движением стрелки манометра. Вскоре мы миновали среду обитания большинства рыб. Фауна меняется с увеличением глубины океана. Некоторые рыбы водятся только в поверхностных водах морей и рек, другие, менее многочисленные, обитают в самой толще вод. Именно тут мы попадаем в среду удивительных животных, как то: гексанхи из отряда акуловых, вид акулы, с шестью жаберными щелями, рыбы-телескопы с огромными глазами, покрытые панцирем рыбы-кузовки, с серыми брюшными и черными грудными плавниками, с нагрудником из бледно-розовых костяных пластинок, и, наконец, рыбы-долгохвосты, живущие на глубине тысячи двухсот метров, где давление равняется ста двадцати атмосферам. Я спросил капитана, не

случалось ли ему встречать рыб в глубоководной зоне океана. - Рыб? - отвечал капитан Немо. -Очень редко. Но какого мнения держится на этот счет современная наука? - Видите ли,

капитан, установлено, что нижние горизонты материкового плато лежат за пределами зоны водорослей. Фауна этой зоны приобретает характерный глубоководный облик. На глубинах, где существует еще животная жизнь, растительная жизнь отмирает. Установлено, что устрицы существуют на глубине двух тысяч метров под уровнем моря и что Мак Клинток, герой полярных морей, однажды выловил морскую звезду на глубине двух тысяч пятисот метров! Установлено, что экипаж фрегата "Бульдог" английского Королевского флота на глубине двух тысяч шестисот двадцати саженей, то есть на глубине более чем одного лье, также выловил морскую звезду. Ну, а вы, капитан Немо, пожалуй, скажете, что мы ничего не знаем? -Нет, господин профессор, - отвечал капитан, - я не позволю себе такой неучтивости. Но скажите, пожалуйста, чем вы объясняете, что живые существа могут жить в таких глубинах? -

Объясняется это двумя причинами, - отвечал я. -

Прежде всего тем, что вертикальные и горизонтальные течения, перенося из одних мест океана в другие массы вод, имеющих определенную соленость и температуру, способствуют распространению организмов. Взять хотя бы морские лилии и морские звезды, которые ведут донное существование. -

Совершенно справедливо, - сказал капитан. -А затем количество растворенного в воде кислорода, необходимого для жизни организмов в море, не только не падает в глубинных слоях океана, но, напротив, возрастает; а высокое давление водной толщи лишь способствует его сжатию. - А-а! И это известно! - сказал

капитан несколько удивленно. - Ну, что ж, господин профессор, истина остается истиной для всех! Позвольте лишь прибавить, что в плавательном пузыре рыб, выловленных в поверхностных водах океана, содержится больше азота, нежели кислорода; тогда как и у рыб, пойманных в глубинных водах, больше кислорода, нежели азота. Это наблюдение подтверждает ваши выводы. Ну-с, займемся-ка и мы наблюдением! Я посмотрел на манометр. Стрелка указывала глубину в шесть тысяч метров. Наше погружение продолжалось уже целый час. "Наутилус" плавно опускался в воды все глубже и глубже. Воды, скудные жизнью, поражали своей неописуемой прозрачностью. Часом позже мы были уже на глубине тринадцати тысяч метров под уровнем моря, - около трех с четвертью лье, -а близость морского дна все еще не давала о себе знать.

At 7,000 fathoms I saw some blackish tops rising from the midst of the waters; but these summits might belong to high mountains like the Himalayas or Mont Blanc, even higher; and the depth of the abyss remained incalculable. The Nautilus descended still lower, in spite of the great pressure. I felt the steel plates tremble at the fastenings of the bolts; its bars bent, its partitions groaned; the windows of the saloon seemed to curve under the pressure of the waters. And this firm structure would doubtless have yielded, if, as its Captain had said, it had not been capable of resistance like a solid block. We had attained a depth of 16,000 yards (four leagues), and the sides of the Nautilus then bore a pressure of 1,600 atmospheres, that is to say, 3,200 lb. to each square two-fifths of an inch of its surface.

Однако на глубине четырнадцати тысяч метров я увидел среди кристально-прозрачных вод темные силуэты горных вершин. Возможно, горы были столь же высокие, как Гималаи или Монблан, даже более высокие, - ведь глубина бездны была неизмерима! "Наутилус" скользил в бездонные глубины, несмотря на огромное давление внешней среды. Я чувствовал, как скрипят скрепы железной обшивки судна, как изгибаются распоры, как дрожат переборки, как стекла в окнах салона, казалось, прогибаются внутрь под давлением воды. Если бы наше судно не обладало сопротивляемостью стали, как говорил его командир, его бы, конечно, расплющило! В то время как судно скользило по своей диагонали, едва не касаясь выступов скал, затерянных среди океанских вод, мне довелось увидеть несколько известковых трубок, представителей двух, наиболее известных родов полихет-трубкожилов: спиробрисов и сер пул, а также несколько образцов морских звезд -астериас. Но вскоре и эти представители животного мира исчезли, и на глубине более трех лье "Наутилус" переступил за пределы водной среды, заселенной живыми организмами, подобно воздушному шару, поднявшемуся выше биосферы. А мы были уже на глубине шестнадцати тысяч метров - четырех лье - под уровнем океана, и обшивка "Наутилуса" испытывала давление в тысячу шестьсот килограммов на каждый квадратный сантиметр своей поверхности!

"What a situation to be in!" I exclaimed. "To overrun these deep regions where man has never trod! Look, Captain, look at these magnificent rocks, these uninhabited grottoes, these lowest receptacles of the globe, where life is no longer possible! What unknown sights are here! Why should we be unable to preserve a remembrance of them?"

- Вот так коллизия! - вскричал я. - Очутиться в таких глубинах, куда не проникал ни один человек! Посмотрите, капитан, посмотрите-ка! Какие величественные скалы, какие пещеры, не оказавшие приюта ни одному живому существу! Вот последний край материковых массивов земного шара! За его пределами кончается жизнь! Зачем мы должны, побывав в этих неизведанных зонах, унести с собой лишь одни воспоминания?

"Would you like to carry away more than the remembrance?" said Captain Nemo.

- А вы хотели бы, - спросил меня капитан Немо, -унести отсюда нечто более существенное, нежели воспоминания?

"What do you mean by those words?"

- Как прикажете понимать ваши слова, капитан?

"I mean to say that nothing is easier than to make a photographic view of this submarine region."

- Я хочу сказать, что ничего нет проще, как увековечить на снимке этот подводный пейзаж?

I had not time to express my surprise at this new proposition, when, at Captain Nemo's call, an objective was brought into the saloon. Through the widely-opened panel, the liquid mass was bright with electricity, which was distributed with such uniformity that not a shadow, not a gradation, was to be seen in our manufactured light. The Nautilus remained motionless, the force of its screw subdued by the inclination of its planes: the instrument was propped on the bottom of the oceanic site, and in a few seconds we had obtained a perfect negative.

Не успел я выразить своего удивления, как капитан Немо уже распорядился, чтобы принесли фотографический аппарат. Створы в салоне были широко раздвинуты, и водная среда, освещенная электричеством, представляла собою прекрасный объект. Ни светотени, ни малейшего мерцания! Этот искусственный свет создавал лучшие условия, нежели солнце, для нашей съемки подводного пейзажа. "Наутилус", покорный воле своего винта и положению наклонных плоскостей, застыл на месте. Мы навели объектив аппарата на облюбованный нами пейзаж океанского дна и через несколько секунд получили великолепный негатив. Я сохранил этот снимок. Тут видны первозданные скалы, никогда не озарявшиеся дневным светилом, гранитные устои коры земного шара, глубокие пещеры, выдолбленные в каменистом массиве, бесподобный по четкости рисунка очерк горных вершин, точно вышедший из-под кисти фламандского живописца. А там, на заднем плане, волнообразная линия гор завершала чарующий пейзаж! Как живописать этот ансамбль гладких, черных, словно отполированных скал, без прозелени мха, без единого цветного пятна! Скал, таких непричастных этой водной стихии и так гордо попирающих своими подножиями песчаное дно, облитое электрическим светом!

But, the operation being over, Captain Nemo said, "Let us go up; we must not abuse our position, nor expose the Nautilus too long to such great pressure."

Между тем, сделав снимок, капитан Немо сказал: - Ну, а теперь пора и подниматься, господин профессор! Не следует злоупотреблять нашими возможностями и слишком долго подвергать корпус "Наутилуса" столь сильному давлению.

"Go up again!" I exclaimed.

- Поднимемся, капитан! - отвечал я.

"Hold well on."

- Держитесь крепче!

I had not time to understand why the Captain cautioned me thus, when I was thrown forward on to the carpet. At a signal from the Captain, its screw was shipped, and its blades raised vertically; the Nautilus shot into the air like a balloon, rising with stunning rapidity, and cutting the mass of waters with a sonorous agitation. Nothing was visible; and in four minutes it had shot through the four leagues which separated it from the ocean, and, after emerging like a flying-fish, fell, making the waves rebound to an enormous height.

Не успел я вникнуть в смысл предостережения капитана, как меня свалило с ног. По приказу капитана винт пришел в бездействие, рули глубины были поставлены вертикально, и "Наутилус" взвился, как воздушный шар. Он рассекал толщу вод с глухим свистом. Все исчезло в этом бешеном взлете. В четыре минуты преодолев целые четыре лье - расстояние между ложем и поверхностью океана - и вынырнув из воды подобно летучей рыбе, он вновь опустился на океанские воды, взметнув в высоту фонтан брызг!

CHAPTER XII CACHALOTS AND WHALES

12. КАШАЛОТЫ И КИТЫ

During the nights of the 13 th and 14th of March, the Nautilus returned to its southerly course. I fancied that, when on a level with Cape Horn, he would turn the helm westward, in order to beat the Pacific seas, and so complete the tour of the world. He did nothing of the kind, but continued on his way to the southern regions. Where was he going to? To the pole? It was madness! I began to think that the Captain's temerity justified Ned Land's fears. For some time past the Canadian had not spoken to me of his projects of flight; he was less communicative, almost silent. I could see that this lengthened imprisonment was weighing upon him, and I felt that rage was burning within him. When he met the Captain, his eyes lit up with suppressed anger; and I feared that his natural violence would lead him into some extreme. That day, the 14th of March, Conseil and he came to me in my room. I inquired the cause of their visit.

В ночь с 13 на 14 марта "Наутилус" снова взял курс на юг. Я думал, что на широте мыса Горн, обогнув мыс, он войдет в воды Тихого океана и этим закончит свое кругосветное плавание. Однако мы направлялись в сторону Австралии. Куда держал он путь? К Южному полюсу? Ну, это просто безумие! Я начинаю склоняться к мысли, что поступки капитана вполне оправдывают опасения Неда Ленда. В последнее время канадец не посвящал меня в свои планы. Он стал сдержаннее, молчаливее. Я видел, как тяготило его наше пленение. Я чувствовал, что с каждым днем он становился все раздражительнее. При встрече с капитаном у него глаза загорались мрачным огнем, и можно было опасаться, что вспыльчивый канадец позволит себе какую-нибудь дерзкую выходку. В тот день, 14 марта, Консель и Нед Ленд в неурочное время пришли ко мне в каюту. Я поинтересовался, что их привело ко мне.

"A simple question to ask you, sir," replied the Canadian.

- Хочу вас кое о чем спросить, сударь, - отвечал канадец.

"Speak, Ned."

- Пожалуйста, Нед.

"How many men are there on board the Nautilus, do you think?"

- Как вы думаете, много ли людей на борту "Наутилуса"?

"I cannot tell, my friend."

- Не могу сказать, мой друг.

"I should say that its working does not require a large crew."

- По-моему, - продолжал Нед Ленд, - для управления таким судном, как "Наутилус", не требуется большого экипажа.

"Certainly, under existing conditions, ten men, at the most, ought to be enough."

- Совершенно верно, - отвечал я, - для управления таким судном, оснащенным электрическими навигационными приборами, достаточно десяти человек.

"Well, why should there be any more?"

- Так-с! - сказал канадец. - А почему же тут их больше?

"Why?" I replied, looking fixedly at Ned Land, whose meaning was easy to guess. "Because," I added, "if my surmises are correct, and if I have well understood the Captain's existence, the Nautilus is not only a vessel: it is also a place of refuge for those who, like its commander, have broken every tie upon earth."

- Почему? - спросил я и пристально посмотрел на Неда Ленда. Догадаться, к чему он ведет речь, было нетрудно. - Потому что, - сказал я, - если мои догадки правильны и я верно понял, в чем смысл жизни капитана Немо, то "Наутилус", стало быть, не просто корабль! Это подводное судно служит убежищем для тех, кто, как и сам командир судна, порвал всякие связи с Землей.

"Perhaps so," said Conseil; "but, in any case, the Nautilus can only contain a certain number of men. Could not you, sir, estimate their maximum?"

- Все может быть, - сказал Консель. - Но в конце концов "Наутилус" вмещает ограниченное число людей! Не может ли господин профессор определить, какое максимальное количество людей вмещает судно?

"How, Conseil?"

- Определить количество людей на судне? Каким же образом, Консель?

"By calculation; given the size of the vessel, which you know, sir, and consequently the quantity of air it contains, knowing also how much each man expends at a breath, and comparing these results with the fact that the Nautilus is obliged to go to the surface every twenty-four hours."

- Простым расчетом. Водоизмещение судна известно господину профессору, а следовательно, и кубатура полезного воздуха. Зная, с другой стороны, сколько кислорода потребно для дыхания человека, и, приняв во внимание, что "Наутилус" каждые двадцать четыре часа возобновляет...

Conseil had not finished the sentence before I saw what he was driving at.

Консель не окончил фразы, но я отлично видел, куда он клонит.

"I understand," said I; "but that calculation, though simple enough, can give but a very uncertain result."

- Я пенял тебя, - сказал я. - Высчитать нетрудно, но едва ли расчет будет верный.

"Never mind," said Ned Land urgently.

- Неважно! - сказал Нед Ленд. - Пускай будет хоть примерный!

"Here it is, then," said I. "In one hour each man consumes the oxygen contained in twenty gallons of air; and in twenty-four, that contained in 480 gallons. We must, therefore find how many times 480 gallons of air the Nautilus contains."

- Извольте, - ответил я. - Каждый человек расходует в час количество кислорода, содержащееся в ста литрах воздуха, короче говоря, расходует в течение двадцати четырех часов количество кислорода, содержащееся в двух тысячах четырехстах литрах. Стало быть, надо разделить водоизмещение судна на две тысячи четыреста...

"Just so," said Conseil.

- Так точно, - сказал Консель.

"Or," I continued, "the size of the Nautilus being 1,500 tons; and one ton holding 200 gallons, it contains 300,000 gallons of air, which, divided by 480, gives a quotient of 625. Which means to say, strictly speaking, that the air contained in the Nautilus would suffice for 625 men for twenty-four hours."

- А так как водоизмещение "Наутилуса" равно полутора тысячам тонн, а в каждой тонне тысяча литров воздуха, каковая цифра, деленная на две тысячи четыреста... Я взялся за карандаш.- ...дает шестьсот двадцать пять. Иначе говоря, "Наутилус" содержит количество воздуха, достаточное для шестисот двадцати пяти человек в течение двадцати четырех часов.

"Six hundred and twenty-five!" repeated Ned.

- Шестисот двадцати пяти, - повторил Нед.

"But remember that all of us, passengers, sailors, and officers included, would not form a tenth part of that number."

- Но, уверяю вас, - прибавил я, - что мы, все вместе взятые, пассажиры, матросы, офицеры, не составим и десятой части этой цифры.

"Still too many for three men," murmured Conseil.

- И того чересчур много для трех человек, -пробормотал Консель. - Итак, бедный мой Нед, могу вам только посоветовать запастись терпением. - И не только терпением, - заметил Консель, - но и покорностью. Консель нашел нужное слово. - Впрочем, - прибавил он, - не может же капитан Немо все время идти на юг. Когда-нибудь и остановится! Встретятся на пути ледовые поля, вот и придется возвращаться в моря более цивилизованные! И тогда, Нед Ленд, наступит время снова попытать счастья.

The Canadian shook his head, passed his hand across his forehead, and left the room without answering.

Канадец покачал головой, провел рукой по лбу и вышел, не обронив ни слова.

"Will you allow me to make one observation, sir?" said Conseil. "Poor Ned is longing for everything that he can not have. His past life is always present to him; everything that we are forbidden he regrets. His head is full of old recollections. And we must understand him. What has he to do here? Nothing; he is not learned like you, sir; and has not the same taste for the beauties of the sea that we have. He would risk everything to be able to go once more into a tavern in his own country."

- С позволения господина профессора, - сказал тогда Консель, - поделюсь с ним моими наблюдениями. Бедняга Нед вбил себе в голову всякую всячину. Все вспоминает прошлое. Все мы так! Что прошло, то стало милым! Сердце свое он надрывает этими самыми воспоминаниями. Надо понять его! Что ему делать на борту "Наутилуса"? Нечего! Он не ученый, как господин профессор. Чудеса подводного мира не радуют его, как они радуют нас. Он всем готов пожертвовать, лишь бы вечерком посидеть в таверне, там, у себя на родине!

Certainly the monotony on board must seem intolerable to the Canadian, accustomed as he was to a life of liberty and activity. Events were rare which could rouse him to any show of spirit; but that day an event did happen which recalled the bright days of the harpooner. About eleven in the morning, being on the surface of the ocean, the Nautilus fell in with a troop of whales-an encounter which did not astonish me, knowing that these creatures, hunted to death, had taken refuge in high latitudes.

В самом деле, однообразие жизни на борту судна, видимо, тяготило канадца, привыкшего к жизни деятельной и вольной. Происшествия, которые могли бы его интересовать, редко случались. Впрочем, в тот день одно событие напомнило китобою счастливые времена. Около одиннадцати часов утра "Наутилус", всплыв на поверхность океана, оказался среди целого стада китов. Встреча с китами не удивила меня: я знал, что эти млекопитающие, за которыми охотятся целые китобойные флотилии, спасаясь от своих преследователей, перемещаются в воды Атлантики и в прилегающие к ним части океана. Киты играли важную роль и оказали немалые услуги в эпоху великих открытий. Это они, увлекая за собой басков, а затем астурийцев, англичан и голландцев, приучили их пренебрегать опасностями дальних плаваний и смело бороздить океаны во всех направлениях. Старинные легенды полны описаниями подвигов этих китообразных, которые заводили китобоев чуть ли не до Северного полюса - не доставало до него всего каких-нибудь семи лье! Пусть это будет вымысел, но в нем предвосхищено будущее! Весьма вероятно, что, охотясь за китами в арктических и антарктических морях, люди откроют полюсы обоих полушарий!

We were seated on the platform, with a quiet sea. The month of October in those latitudes gave us some lovely autumnal days. It was the Canadian-he could not be mistaken-who signalled a whale on the eastern horizon. Looking attentively, one might see its black back rise and fall with the waves five miles from the Nautilus.

Мы сидели на палубе. Море было спокойное. Октябрь месяц под этими широтами дарил нас прекрасными осенними днями. Канадец первый, -он не мог ошибиться, - заметил кита на восточной стороне горизонта. Присмотревшись внимательно, можно-было различить, милях в пяти от "Наутилуса", какую-то черную массу, то всплывавшую на поверхность, то исчезавшую под водой.

"Ah!" exclaimed Ned Land, "if I was on board a whaler, now such a meeting would give me pleasure. It is one of large size. See with what strength its blow-holes throw up columns of air an steam! Confound it, why am I bound to these steel plates?"

- Эх! - вскричал Нед. - Будь я на борту китобоя, отвел бы я душу! Кит здоровенный! Глядите-ка, какой он столб воды выбрасывает, тысяча чертей! И зачем только я прикован к этой железной посудине!

"What, Ned," said I, "you have not forgotten your old ideas of fishing?"

- Неужели, Нед, - сказал я, - в вас еще живы замашки китобоя?

"Can a whale-fisher ever forget his old trade, sir? Can he ever tire of the emotions caused by such a chase?"

- А какой же китобой, сударь, забудет свое прежнее ремесло? Что может заменить охоту на китов? Она горячит кровь!

"You have never fished in these seas, Ned?"

- Вам не доводилось охотиться на китов в здешних морях?

"Never, sir; in the northern only, and as much in Behring as in Davis Straits."

- Не доводилось, сударь. Я плавал в северных морях, доходил до Берингова пролива, до Девисова пролива.

"Then the southern whale is still unknown to you. It is the Greenland whale you have hunted up to this time, and that would not risk passing through the warm waters of the equator. Whales are localised, according to their kinds, in certain seas which they never leave. And if one of these creatures went from Behring to Davis Straits, it must be simply because there is a passage from one sea to the other, either on the American or the Asiatic side."

- Значит, с китами Южного полушария вы еще не знакомы. Да и немудрено! Вы до сих пор били северных китов; южные киты не переходят теплых вод экватора. - Вы не шутите, господин профессор? - недоверчиво сказал канадец. - Говорю то, что есть. - А вот, кстати! Послушайте-ка, что я вам расскажу: в шестьдесят пятом году - этому будет два с половиной года - я подцепил близ Гренландии кита, у которого в боку торчал гарпун с клеймом китобойного судна из Берингова пролива! Спрашивается, как могло случиться, что животное, раненное у западных берегов Америки, было убито у восточных берегов, если оно, обогнув мыс Горн или мыс Доброй Надежды, не перешло через экватор? - Я держусь одного мнения с Недом, - сказал Консель. - Жду, что нам ответит господин профессор. - Господин профессор ответит вам, друзья мои, что различные виды китов живут в различных морях и никогда их не покидают. И если какой-нибудь кит из Берингова пролива пожаловал в Девисов пролив, стало быть, между морями существует проход либо у берегов Америки, либо у берегов Азии. - И я должен вам верить? - спросил канадец, прищурив глаз. - Надо верить господину профессору, - сказал Консель.

"In that case, as I have never fished in these seas, I do not know the kind of whale frequenting them!"

- Выходит так, - возразил канадец - раз я не охотился в здешних водах, значит и здешних китов не знаю, а?

"I have told you, Ned."

- Выходит так, Нед.

"A greater reason for making their acquaintance," said Conseil.

- Тем резоннее завести с ними знакомство, -заметил Консель.

"Look! look!" exclaimed the Canadian, "they approach: they aggravate me; they know that I cannot get at them!"

- Глядите! Глядите-ка! - взволнованным голосом крикнул канадец. - Кит подходит! Эх, ты! Идет прямехонько на нас. Дразнится, бестия! Чует, что у меня руки пусты!

Ned stamped his feet. His hand trembled, as he grasped an imaginary harpoon.

Нед топнул ногой. Рука сжалась в кулак, потрясая воображаемым гарпуном.

"Are these cetaceans as large as those of the northern seas?" asked he.

- А что, здешние киты такие же крупные, как в северных областях океана?

"Very nearly, Ned."

- Почти такие же, Нед.

"Because I have seen large whales, sir, whales measuring a hundred feet. I have even been told that those of Hullamoch and Umgallick, of the Aleutian Islands, are sometimes a hundred and fifty feet long."

- А я, надо вам сказать, сударь, видывал здоровенных китов, в сто футов длиной! Мне даже случалось слышать, будто киты у Алеутских островов бывают длиннее ста пятидесяти футов.

"That seems to me exaggeration. These creatures are only balaeaopterons, provided with dorsal fins; and, like the cachalots, are generally much smaller than the Greenland whale."

- Ну, это уж явное преувеличение! - ответил я. -Эти животные не настоящие киты, у них имеются спинные плавники, и они, как и кашалоты, меньше настоящих китов.

"Ah!" exclaimed the Canadian, whose eyes had never left the ocean, "they are coming nearer; they are in the same water as the Nautilus."

- Эй-эй! - закричал канадец, глаз не отводивший от океана. - Подходит! Идет в кильватере "Наутилуса"!

Then, returning to the conversation, he said:

И, возвращаясь к прерванному разговору, он сказал:

"You spoke of the cachalot as a small creature. I have heard of gigantic ones. They are intelligent cetacea. It is said of some that they cover themselves with seaweed and fucus, and then are taken for islands. People encamp upon them, and settle there; lights a fire--"

- Вы говорите, что кашалоты мелкие рыбы? А рассказывают, будто встречаются гигантские кашалоты. Это животные умные. Они, говорят, маскируются водорослями, фукусами и прочими морскими растениями. Их принимают за островки. К ним причаливают, высаживаются, разводят огонь...

"And build houses," said Conseil.

- Строят дома, - сказал Консель.

"Yes, joker," said Ned Land. "And one fine day the creature plunges, carrying with it all the inhabitants to the bottom of the sea."

- Ах ты шутник! - ответил Нед Ленд. - Ну, а в один прекрасный день животное уходит под воду и все его население - фьють! - вместе с ним в морские пучины...

"Something like the travels of Sinbad the Sailor," I replied, laughing.

- Как в путешествиях Синдбада Морехода, -смеясь, заметил я. - Ах, мистер Ленд, вы, кажется, любите необыкновенные истории! Вот каковы ваши кашалоты! Надеюсь, вы сами не верите этим небылицам!

"Ah!" suddenly exclaimed Ned Land, "it is not one whale; there are ten-there are twenty-it is a whole troop! And I not able to do anything! hands and feet tied!"

- Господин натуралист, - серьезно отвечал канадец. - Когда дело касается китов, надо всему верить! Эй-эй! Глядите-ка, глядите! Вот так плывет! Вот так ныряет! Говорят, эти животные успевают за пятнадцать дней обойти вокруг света!

- Не стану спорить. - А вы знаете,

господин Аронакс, что в самом начале сотворения мира киты еще проворнее плавали?. - А-а!.. В

самом деле, Нед? Почему же это? - Потому

что в то время хвост у них был поперечный, как у рыб; так вот, стало быть, хвост у них был сплющен и стоял вертикально, они и помахивали им слева направо и справа налево! Но создатель, увидев, что рыбки-то чересчур прытки, взял да и свернул им хвост! Так с той поры и хлопают они хвостом по воде сверху вниз! Ну, прыткости у них и поубавилось! - Все это так, Нед, - сказал я, -и я должен вам верить? - Необязательно, -

отвечал Нед Ленд. - Во всяком случае не больше, как если бы я сказал, что существуют киты длиною в триста футов и весом, в сто тысяч фунтов. - Что говорить, многовато! - сказал я.

- Но надо признаться, что некоторые китообразные достигают значительных размеров. Одного жира, говорят, вытапливают из них до ста двадцати тонн! - Что до этого, я своими

глазами видел, - сказал канадец. - Охотно

верю, Нед! Так же, как верю в то, что иные киты величиной равны ста слонам. Судите сами, какое любопытное зрелище: такая туша, взявшая

большой ход! - Правда ли, - спросил Консель,

- что кит может потопить корабль? - Корабль? Сомневаюсь! - отвечал я. - Впрочем, рассказывают, что в тысяча восемьсот двадцатом году в этих самых южных морях кит бросился на "Эссекс" и начал толкать его задом наперед со скоростью четырех метров в секунду. Судно зачерпнуло кормой и затонуло почти в ту же минуту! Нед лукаво посмотрел на меня. -А вот однажды кит так хватил по мне хвостом, -сказал он, - то есть не по мне, а по моей шлюпке, -что нас с товарищами подбросило в воздух этак метров на шесть! Что говорить, против кита господина профессора мой просто китенок! -А что, киты подолгу живут? - спросил Консель.

- По тысяче лет, - отвечал канадец, не задумываясь. - Откуда вы это знаете, Нед?

- Говорят так. - А почему так говорят? -Потому что знают. - Нет, Нед! Не знают, а

только предполагают. А свои предположения строят на том основании, что в первый период развития китобойного промысла, тому лет четыреста, порода китов была значительно крупнее нынешней. Отсюда сделали довольно логический вывод, что нынешние киты находятся еще в стадии роста. Поэтому Бюффон и сказал, что эти китообразные могут и должны жить по

тысяче лет. Вы поняли? Нед Ленд не слышал меня. Впрочем, он и не слушал. Кит подходил все ближе и ближе. Нед пожирал его глазами. -Эге-ге! Кит, и не один! Десять, двадцать, да их тут целое стадо! И приходится сидеть сложа руки. Связан я и по рукам и по ногам!

"But, friend Ned," said Conseil, "why do you not ask Captain Nemo's permission to chase them?"

- Послушайте, друг Нед, - сказал Консель, - отчего вы не попросите у капитана Немо разрешения поохотиться?..

Conseil had not finished his sentence when Ned Land had lowered himself through the panel to seek the Captain. A few minutes afterwards the two appeared together on the platform.

Консель еще не окончил фразы, а канадец уже кинулся к трапу и исчез в люке. Через несколько минут он возвратился вместе с капитаном.

Captain Nemo watched the troop of cetacea playing on the waters about a mile from the Nautilus.

Некоторое время капитан Немо смотрел на китов, резвившихся в миле от "Наутилуса".

"They are southern whales," said he; "there goes the fortune of a whole fleet of whalers."

- Южные киты, - сказал он. - Богатая пожива для целой флотилии китобоев!

"Well, sir," asked the Canadian, "can I not chase them, if only to remind me of my old trade of harpooner?"

- А не разрешите ли, капитан, - спросил канадец, -поохотиться на них? Ведь иначе рука отвыкнет метать гарпун!

"And to what purpose?" replied Captain Nemo; "only to destroy! We have nothing to do with the whale-oil on board."

- Зачем напрасно истреблять животных? - ответил капитан Немо. - Китовый жир нам не нужен.

"But, sir," continued the Canadian, "in the Red Sea you allowed us to follow the dugong."

- Однако, капитан, - возразил канадец, - в Красном море вы разрешили нам охотиться на тюленя!

"Then it was to procure fresh meat for my crew. Here it would be killing for killing's sake. I know that is a privilege reserved for man, but I do not approve of such murderous pastime. In destroying the southern whale (like the Greenland whale, an inoffensive creature), your traders do a culpable action, Master Land. They have already depopulated the whole of Baffin's Bay, and are annihilating a class of useful animals. Leave the unfortunate cetacea alone. They have plenty of natural enemies-cachalots, swordfish, and sawfish-without you troubling them."

- Это иное дело! Экипаж тогда нуждался в свежем мясе. Тут же будет убийство ради убийства. Человек часто присваивает себе это право, я это знаю! Но я не признаю подобного варварского времяпровождения. Хищнически истребляя южного кита, простодушное, безвредное, доброе животное, ваши товарищи по ремеслу, Нед Ленд, творят дело, достойное порицания. Выбив китов в Баффиновом заливе, они скоро совершенно истребят весь класс этих полезных животных. Оставьте-ка в покое несчастных китов! И без вас у них много своих врагов: кашалоты, меч-рыба, пила-рыба!

The Captain was right. The barbarous and inconsiderate greed of these fishermen will one day cause the disappearance of the last whale in the ocean. Ned Land whistled "Yankee-doodle" between his teeth, thrust his hands into his pockets, and turned his back upon us. But Captain Nemo watched the troop of cetacea, and, addressing me, said:

Можно себе представить, с какой физиономией канадец выслушивал нравоучения капитана Немо! Читать нотации охотнику - стало быть, даром тратить слова. Нед Ленд во все глаза глядел на капитана, не понимая, видимо, что тот хочет сказать. Все же капитан был прав. Варварское истребление этого вида животных приведет к тому, что скоро не останется ни одного кита в океане. Нед Ленд просвистал свое "Янки-Дудль" , заложил руки в карманы и повернулся к нам спиной. Между тем капитан Немо, наблюдая за стадом китов, говорил мне:

"I was right in saying that whales had natural enemies enough, without counting man. These will have plenty to do before long. Do you see, M. Aronnax, about eight miles to leeward, those blackish moving points?"

- Я был прав, сказавши, что у кита и помимо человека довольно врагов в своей среде. Вот сейчас, на наших глазах, этому стаду китов придется иметь дело с сильным противником. Вы замечаете, господин Аронакс, в восьми милях под ветром движутся черные точки?

"Yes, Captain," I replied.

- Замечаю, капитан.

"Those are cachalots-terrible animals, which I have met in troops of two or three hundred. As to those, they are cruel, mischievous creatures; they would be right in exterminating them."

- Это кашалоты, страшные животные! Я встречал целые стада кашалотов, от двухсот до трехсот особей! Вот этих-то кашалотов, хищных, вредных животных, следует истреблять.

The Canadian turned quickly at the last words.

При последних словах капитана канадец живо обернулся.

"Well, Captain," said he, "it is still time, in the interest of the whales."

- Что ж, время еще не упущено, капитан, - сказал я, - и даже в интересах китов...

"It is useless to expose one's self, Professor. The Nautilus will disperse them. It is armed with a steel spur as good as Master Land's harpoon, I imagine."

- Зачем подвергать себя опасности, господин профессор? "Наутилус" и сам рассеет кашалотов. Его стальной таран не уступит, полагаю, гарпуну Неда Ленда.

The Canadian did not put himself out enough to shrug his shoulders. Attack cetacea with blows of a spur! Who had ever heard of such a thing?

Канадец без стеснения пожал плечами, как бы говоря: "Бить кашалотов судовым тараном! Слыханное ли это дело?"

"Wait, M. Aronnax," said Captain Nemo. "We will show you something you have never yet seen. We have no pity for these ferocious creatures. They are nothing but mouth and teeth."

- Погодите, господин Аронакс, - сказал капитан Немо. - Мы вам покажем охоту, какой вы еще не видывали. Никакой жалости к этим кровожадным китообразным! У них только и есть, что пасть да зубы!

Mouth and teeth! No one could better describe the macrocephalous cachalot, which is sometimes more than seventy-five feet long. Its enormous head occupies one-third of its entire body. Better armed than the whale, whose upper jaw is furnished only with whalebone, it is supplied with twenty-five large tusks, about eight inches long, cylindrical and conical at the top, each weighing two pounds. It is in the upper part of this enormous head, in great cavities divided by cartilages, that is to be found from six to eight hundred pounds of that precious oil called spermaceti. The cachalot is a disagreeable creature, more tadpole than fish, according to Fredol's description. It is badly formed, the whole of its left side being (if we may say it), a "failure," and being only able to see with its right eye. But the formidable troop was nearing us. They had seen the whales and were preparing to attack them. One could judge beforehand that the cachalots would be victorious, not only because they were better built for attack than their inoffensive adversaries, but also because they could remain longer under water without coming to the surface. There was only just time to go to the help of the whales. The Nautilus went under water. Conseil, Ned Land, and I took our places before the window in the saloon, and Captain Nemo joined the pilot in his cage to work his apparatus as an engine of destruction. Soon I felt the beatings of the screw quicken, and our speed increased. The battle between the cachalots and the whales had already begun when the Nautilus arrived. They did not at first show any fear at the sight of this new monster joining in the conflict. But they soon had to guard against its blows. What a battle! The Nautilus was nothing but a formidable harpoon, brandished by the hand of its Captain. It hurled itself against the fleshy mass, passing through from one part to the other, leaving behind it two quivering halves of the animal. It could not feel the formidable blows from their tails upon its sides, nor the shock which it produced itself, much more. One cachalot killed, it ran at the next, tacked on the spot that it might not miss its prey, going forwards and backwards, answering to its helm, plunging when the cetacean dived into the deep waters, coming up with it when it returned to the surface, striking it front or sideways, cutting or tearing in all directions and at any pace, piercing it with its terrible spur. What carnage! What a noise on the surface of the waves! What sharp hissing, and what snorting peculiar to these enraged animals! In the midst of these waters, generally so peaceful, their tails made perfect billows. For one hour this wholesale massacre continued, from which the cachalots could not escape. Several times ten or twelve united tried to crush the Nautilus by their weight. From the window we could see their enormous mouths, studded with tusks, and their formidable eyes. Ned Land could not contain himself;

Пасть да зубы! Лучше нельзя было описать большеголового кашалота гигантских размеров, до двадцати пяти метров в длину! Громадная голова китообразного занимала около трети всего его тела. В отличие от беззубых китов, у которых верхняя челюсть вместо зубов усажена роговыми пластинками, так называемым "китовым усом", у кашалота, из подотряда зубастых китов, в нижней челюсти имеется двадцать пять крупных заостренных зубов, длиной в двадцать сантиметров и весом по два фунта каждый. В углублениях костей гигантского черепа находится объемистая полость, разделенная на две камеры перегородкой и наполненная драгоценной маслянистой массой, так называемым спермацетом, в количестве до трехсот -четырехсот килограммов. Кашалот, неуклюжее животное, - скорее головастик, нежели рыба, как заметил Фредоль. Он сложен нескладно, левая сторона тела непропорциональна в отношении правой; видит он только правым глазом; словом, вышел "кривым на левый бок", говоря фигурально. Тем временем чудовищное стадо приближалось. Кашалоты уже завидели китов и готовились к бою. Можно было заранее сказать, что победа останется на стороне кашалотов, и не только потому, что кашалоты лучше приспособлены для борьбы, чем их беззубые противники, но и потому, что кашалоты могут дольше китов оставаться под водою, не переводя, так сказать, дыхания. Время было спешить на помощь китам. "Наутилус" ушел под воду. Консель, Нед и я уселись возле окон в салоне. Капитан Немо прошел в штурвальную рубку и сам стал у руля, чтобы лично управлять своим судном, превратившимся в орудие истребления. Вскоре вращение винта ускорилось, и судно взяло большой ход. Кашалоты уже вступили в бой с китами, когда на поле брани вышел "Наутилус". В расчеты капитана входило врезаться в стадо большеголовых. Кашалоты сначала не очень встревожились при виде чудища, вмешавшегося в их схватку с китами. Но вскоре они почувствовали силу его ударов. Ну, и была же битва! Даже Нед Ленд пришел в восторг и хлопал в ладоши. "Наутилус" в руках капитана

превратился в грозный гарпун. Он врубался в эти мясистые туши и рассекал их пополам, оставляя за собой два окровавленных куска мяса. Страшные удары хвостом по его обшивке были ему не чувствительны. Толчки мощных туш - ему нипочем! Уничтожив одного кашалота, он устремлялся к другому, поворачивался с галса на галс, чтобы не упустить жертвы, давал то передний, то задний ход, погружался, покорный воле штурмана, в глубины, когда животное уходило под воду, всплывал вслед за ним на

he threatened and swore at them. We could feel them clinging to our vessel like dogs worrying a wild boar in a copse. But the Nautilus, working its screw, carried them here and there, or to the upper levels of the ocean, without caring for their enormous weight, nor the powerful strain on the vessel. At length the mass of cachalots broke up, the waves became quiet, and I felt that we were rising to the surface. The panel opened, and we hurried on to the platform. The sea was covered with mutilated bodies. A formidable explosion could not have divided and torn this fleshy mass with more violence. We were floating amid gigantic bodies, bluish on the back and white underneath, covered with enormous protuberances. Some terrified cachalots were flying towards the horizon. The waves were dyed red for several miles, and the Nautilus floated in a sea of blood: Captain Nemo joined us.

поверхность океана, шел в лобовую атаку или наносил удар с фланга, нападал с фронта, с тыла, рубил, резал своим страшным бивнем! Какая шла резня! Какой шум стоял над океанскими водами! Какой пронзительный свист, какое предсмертное хрипение вырывалось из глоток обезумевших животных! Взбаламученные ударами могучих хвостов, спокойные океанские воды бурлили, как в котле! Целый час шло это гомерическое побоище, где большеголовым не было пощады. Несколько раз, объединившись в отряды из десяти - двенадцати особей, кашалоты переходили в наступление, пытаясь раздавить судно своими тушами. Разверстые зубастые пасти, страшные глаза животных, метавшихся по ту сторону окон, приводили Неда Ленда в ярость. Он осыпал большеголовых проклятиями, грозил им кулаком. Кашалоты впивались зубами в железную обшивку подводного корабля, как собаки впиваются в горло затравленного кабана. Но "Наутилус", волею кормчего, то увлекал их за собою в глубины, то извлекал на поверхность вод, невзирая на огромную тяжесть и могучие тиски животных. Наконец, стадо кашалотов рассеялось. Волнение на море улеглось. Мы всплыли на поверхность океана, открыли люк и поднялись на палубу. Море было покрыто обезображенными трупами. Разрыв снаряда не мог бы так искромсать, растерзать, выпотрошить эти мясистые туши. Мы плыли среди гигантских тел с голубоватой спиной, белым брюхом, с вывороченными внутренностями. Несколько перепуганных кашалотов обратились в бегство. Вода на несколько миль в окружности окрасилась в пурпур, и "Наутилус" шел по морю крови. Капитан Немо подошел к нам.

"Well, Master Land?" said he.

- Ну-с, мистер Ленд? - сказал он.

"Well, sir," replied the Canadian, whose enthusiasm had somewhat calmed; "it is a terrible spectacle, certainly. But I am not a butcher. I am a hunter, and I call this a butchery."

- Ну-с, господин капитан, - отвечал канадец, энтузиазм которого уже успел остыть, -действительно, зрелище страшное. Но я охотник, а не мясник, а это настоящая бойня.

"It is a massacre of mischievous creatures," replied the Captain; "and the Nautilus is not a butcher's knife."

- Не бойня, а истребление вредных животных, -возразил капитан. - И "Наутилус" не нож мясника.

"I like my harpoon better," said the Canadian.

- А по-моему, гарпун лучше, - сказал канадец.

"Every one to his own," answered the Captain, looking fixedly at Ned Land.

- У каждого свое оружие, - ответил капитан, пристально глядя на Неда Ленда.

I feared he would commit some act of violence, which would end in sad consequences. But his anger was turned by the sight of a whale which the Nautilus had just come up with. The creature had not quite escaped from the cachalot's teeth. I recognised the southern whale by its flat head, which is entirely black. Anatomically, it is distinguished from the white whale and the North Cape whale by the seven cervical vertebrae, and it has two more ribs than its congeners. The unfortunate cetacean was lying on its side, riddled with holes from the bites, and quite dead. From its mutilated fin still hung a young whale which it could not save from the massacre. Its open mouth let the water flow in and out, murmuring like the waves breaking on the shore. Captain Nemo steered close to the corpse of the creature. Two of his men mounted its side, and I saw, not without surprise, that they were drawing from its breasts all the milk which they contained, that is to say, about two or three tons. The Captain offered me a cup of the milk, which was still warm. I could not help showing my repugnance to the drink; but he assured me that it was excellent, and not to be distinguished from cow's milk. I tasted it, and was of his opinion. It was a useful reserve to us, for in the shape of salt butter or cheese it would form an agreeable variety from our ordinary food. From that day I noticed with uneasiness that Ned Land's ill-will towards Captain Nemo increased, and I resolved to watch the Canadian's gestures closely.

Я испугался, как бы канадец в раздражении не наговорил капитану дерзостей, грозивших плачевными последствиями. Но его гнев укротился при виде кита, к которому в этот момент подходил "Наутилус". Животное не успело увернуться от зубастых кашалотов. Я сразу же узнал южного кита с совершенно черной, как бы вдавленной головой. Анатомически он отличается от обыкновенного кита и от нордкапского тем, что его семь шейных позвонков срастаются и что у него двумя ребрами больше, чем у северных его сородичей. Несчастное животное лежало на боку; все брюхо у него было в ранах. Кит был мертв. На конце его изуродованного плавника повис детеныш, которого ему не удалось спасти. Изо рта погибшего животного, между пластинками китового уса, ручейком текла вода. Капитан Немо причалил к трупу животного. Двое матросов взобрались на бок убитого животного, и я, к своему удивлению, увидел, что они выцеживают молоко из его млечных желез, которого там скопилось около двух-трех тонн! Капитан предложил мне чашку теплого молока. Я не мог скрыть своего отвращения к этому напитку. Но он уверил меня, что молоко отличное и по вкусу ничем не отличается от коровьего. Я попробовал и нашел, что молоко действительно отличное. Итак, мы обогатили наши продуктовые запасы полезным приобретением! Масло и сыр внесут Приятное разнообразие в наше повседневное меню. С того дня я стал с тревогой замечать, что Нед Ленд в отношении капитана Немо проявляет явную враждебность, и я решил зорко следить за каждым шагом канадца.

CHAPTER XIII THE ICEBERG

13. СПЛОШНЫЕ ЛЬДЫ

The Nautilus was steadily pursuing its southerly course, following the fiftieth meridian with considerable speed. Did he wish to reach the pole? I did not think so, for every attempt to reach that point had hitherto failed. Again, the season was far advanced, for in the Antarctic regions the 13 th of March corresponds with the 13 th of September of northern regions, which begin at the equinoctial season. On the 14th of March I saw floating ice in latitude 55°, merely pale bits of debris from twenty to twenty-five feet long, forming banks over which the sea curled. The Nautilus remained on the surface of the ocean. Ned Land, who had fished in the Arctic Seas, was familiar with its icebergs; but Conseil and I admired them for the first time. In the atmosphere towards the southern horizon stretched a white dazzling band. English whalers have given it the name of "ice blink." However thick the clouds may be, it is always visible, and announces the presence of an ice pack or bank. Accordingly, larger blocks soon appeared, whose brilliancy changed with the caprices of the fog. Some of these masses showed green veins, as if long undulating lines had been traced with sulphate of copper; others resembled enormous amethysts with the light shining through them. Some reflected the light of day upon a thousand crystal facets. Others shaded with vivid calcareous reflections resembled a perfect town of marble. The more we neared the south the more these floating islands increased both in number and importance.

"Наутилус" неуклонно шел на юг. Он стремил свой бег по пути пятидесятого меридиана. Неужели он рвался к полюсу? Какой вздор! Любые попытки проникнуть к этой точке земного шара терпели неудачу. 13 марта в антарктических зонах соответствует 13 сентября в северных областях, когда начинается период

равноденствия. Четырнадцатого марта под

55o широты показались плавающие льды, свинцового оттенка глыбы, футов двадцать -

двадцать пять высотою, образовавшие заторы, о которые с шумом разбивались волны. "Наутилус" шел по поверхности океана. Нед Ленд плавал в арктических морях, и айсберги ему были не в диковинку. Мы же с Конселем любовались ими впервые. По небосводу, с южной стороны

горизонта, тянулась ослепительной белизны

полоса. Английские китобои называют ее "iceblink" . Как бы густы ни были облака, они не могут затмить ее сияния. Сияние это -

отражение ледяного поля. И в самом деле,

скоро показались более мощные скопления льдов. Блеск их то усиливался, то ослабевал, застилаемый густым туманом. Иные льдины были изборождены зелеными прожилками, как бы начерченными сернокислой медью. Другие,

как драгоценный аметист, светились насквозь. Одни загорались всеми огнями, отражая солнечные лучи тысячами граней своих кристаллов. Иные представляли собою целые каменоломни зернистого известкового шпата, которого достало бы на возведение мраморного города! Чем дальше мы шли на юг, тем чаще встречались плавающие ледяные поля, тем мощнее становились ледяные горы. Арктические птицы гнездились на них тысячами. Глупыши и буревестники оглушали нас своим криком. Иные, принимая наше судно за кита, садились на него отдыхать и усердно долбили железную обшивку его корпуса, звеневшую под их клювом.

At 60° lat. every pass had disappeared. But, seeking carefully, Captain Nemo soon found a narrow opening, through which he boldly slipped, knowing, however, that it would close behind him. Thus, guided by this clever hand, the Nautilus passed through all the ice with a precision which quite charmed Conseil; icebergs or mountains, ice-fields or smooth plains, seeming to have no limits, drift-ice or floating ice-packs, plains broken up, called palchs when they are circular, and streams when they are made up of long strips. The temperature was very low; the thermometer exposed to the air marked 2 deg. or 3° below zero, but we were warmly clad with fur, at the expense of the sea-bear and seal. The interior of the Nautilus, warmed regularly by its electric apparatus, defied the most intense cold. Besides, it would only have been necessary to go some yards beneath the waves to find a more bearable temperature. Two months earlier we should have had perpetual daylight in these latitudes; but already we had had three or four hours of night, and by and by there would be six months of darkness in these circumpolar regions. On the 15th of March we were in the latitude of New Shetland and South Orkney. The Captain told me that formerly numerous tribes of seals inhabited them; but that English and American whalers, in their rage for destruction, massacred both old and young; thus, where there was once life and animation, they had left silence and death.

Во время нашего плавания среди льдов капитан Немо часто выходил на палубу. Он пристально вглядывался в бескрайную ледовую пустыню. Порою его взгляд загорался. Что думал он в такие минуты? Не чувствовал ли он себя властелином этих антарктических вод, этой области сплошных льдов, недоступной человеку? Может быть. Но он хранил молчание. Он часами стоял, отдавшись своим думам, пока инстинкт мореходца не одерживал верх над созерцателем. Тогда он сам становился к штурвалу и, искусно маневрируя, избегал столкновения с ледовыми торосами и айсбергами, достигавшими иногда нескольких миль в длину при высоте надводной части в семьдесят - восемьдесят метров. Часто сплошная стена льдов, казалось, преграждала путь. Под 60o широты чистая вода исчезла. Но капитан Немо скоро открывал какую-нибудь узкую щель между льдами и смело входил в нее, зная хорошо, что вслед за судном льды сразу же сомкнутся. Так, управляемый искусной рукой кормчего, "Наутилус" преодолевал льды, точная классификация которых в зависимости от формы и размеров восхищала Конселя: айсберги, или ледяные горы, ледяные поля, дрейфующие льды, пак, или разбитые поля, круглые или удлиненные. Температура воздуха была довольно низкая. Термометр показывал два-три градуса ниже нуля. Но у нас были теплые медвежьи дохи, куртки из тюленьей шкуры, отлично защищавшие от холода. "Наутилус" отапливался электрическими приборами, которые поддерживали в помещении ровную температуру, независимо от температуры воздуха. К тому же, стоило судну погрузиться на несколько метров под уровень моря, как мы попадали в сносные температурные условия. Будь мы под этими широтами два месяца назад, круглые сутки тут стоял бы день; но полярная ночь уже вступала в свои права, отнимая у дня три-четыре часа и готовясь на шесть месяцев отбросить свою тень на эти околополюсные области. Пятнадцатого марта мы прошли на

широте Южных Шетландских и Южных Оркнейских островов. Капитан Немо рассказал мне, что некогда в этом водоеме водились во множестве тюлени; но английские и американские китобои хищнически перебили взрослых самцов и самок, истребив дочиста тюленей в этих некогда полных жизни водах, где ныне царит могильная тишина.

About eight o'clock on the morning of the 16th of March the Nautilus, following the fifty-fifth meridian, cut the Antarctic polar circle. Ice surrounded us on all sides, and closed the horizon. But Captain Nemo went from one opening to another, still going higher. I cannot express my astonishment at the beauties of these new regions. The ice took most surprising forms. Here the grouping formed an oriental town, with innumerable mosques and minarets; there a fallen city thrown to the earth, as it were, by some convulsion of nature. The whole aspect was constantly changed by the oblique rays of the sun, or lost in the greyish fog amidst hurricanes of snow. Detonations and falls were heard on all sides, great overthrows of icebergs, which altered the whole landscape like a diorama. Often seeing no exit, I thought we were definitely prisoners; but, instinct guiding him at the slightest indication, Captain Nemo would discover a new pass. He was never mistaken when he saw the thin threads of bluish water trickling along the ice-fields; and I had no doubt that he had already ventured into the midst of these Antarctic seas before. On the 16th of March, however, the ice-fields absolutely blocked our road. It was not the iceberg itself, as yet, but vast fields cemented by the cold. But this obstacle could not stop Captain Nemo: he hurled himself against it with frightful violence. The Nautilus entered the brittle mass like a wedge, and split it with frightful crackings. It was the battering ram of the ancients hurled by infinite strength. The ice, thrown high in the air, fell like hail around us. By its own power of impulsion our apparatus made a canal for itself; some times carried away by its own impetus, it lodged on the ice-field, crushing it with its weight, and sometimes buried beneath it, dividing it by a simple pitching movement, producing large rents in it. Violent gales assailed us at this time, accompanied by thick fogs, through which, from one end of the platform to the other, we could see nothing. The wind blew sharply from all parts of the compass, and the snow lay in such hard heaps that we had to break it with blows of a pickaxe. The temperature was always at 5 deg. below zero; every outward part of the Nautilus was covered with ice. A rigged vessel would have been entangled in the blocked up gorges. A vessel without sails, with electricity for its motive power, and wanting no coal, could alone brave such high latitudes. At length, on the 18th of March, after many useless assaults, the Nautilus was positively blocked. It was no longer either streams, packs, or ice-fields, but an interminable and immovable barrier, formed by mountains soldered together.

Шестнадцатого марта к восьми часам вечера "Наутилус", следуя вдоль пятьдесят пятого меридиана, пересек Южный полярный круг. Льды наступали на него со всех сторон, суживая линию горизонта. Однако капитан Немо неуклонно шел на юг. - Куда он идет? - спрашивал я. -Куда глаза глядят, - отвечал Консель. - Расшибет себе лоб, остановится. - Ну, я за это не

поручусь! - сказал я. И, говоря откровенно, чреватая опасностями экспедиция приходилась мне по душе. Не умею выразить всю степень моего восхищения величавой красотой полярных стран! Льды принимали величественные формы. Возникали архитектурные ансамбли восточных городов с минаретами и мечетями. Не успело воображение воспринять этот рисунок, а он уже распадается, и на его месте встает город в развалинах зданий! Видения меняют окраску: под косыми лучами уходящего солнца все одевается в пурпур и золото; и вдруг серая пелена тумана застилает горизонт, и все пропало в снежной буре! Внезапно, со всех сторон, начинается адский грохот, обвалы, столкновение льдин - и декорация менялась, как пейзаж в диораме! Если в тот момент, когда нарушалось равновесие льдов и морских пучин, "Наутилус" оказывался под водой, грохот обвалов передавался жидкой средой с ужасающим нарастанием и падение ледяных гор вызывало опасные водовороты в самых глубинных слоях океана. Тогда "Наутилус" швыряло с волны на волну, и он нырял носом, как парусное судно, застигнутое бурей на море. Часто, запертые во льдах, мы не видели выхода; но, руководимый своим замечательным инстинктом, капитан Немо по самым легким признакам открывал спасительные трещины во льдах. Тонкие струйки синеватой воды, бороздившие ледяные поля, указывали ему путь. И он никогда не ошибался в выборе дороги. Несомненно, ему уже доводилось плавать во льдах антарктических морей! Однако 16

марта нас все же затерло льдами. Это еще не была полоса вечной мерзлоты, а всего лишь обширные ледовые поля, сцементированные морозом. Но препятствие не остановило капитана Немо, и он со всего разгона врезался в ледовое поле. Стальной корпус "Наутилуса", врезался в эту массу ломкого льда, и льдины с треском раскалывались на части. Он действовал, как в старину таран, но пущенный с неимоверной силой. Осколки льда, взметнувшись ввысь, градом падали вокруг нас. Силой своего натиска наше судно прокладывало себе дорогу. Увлеченное инерцией разбега, оно порою взлетало на льдину и продавливало ее своей тяжестью. А иной раз, врезавшись под лед, раскалывало его движением боковой качки, и мы шли дальше по

образовавшейся в ледовом поле широкой трещине. В эти дни на море бушевали шквалы. Густой туман ложился на льды, и с одного конца палубы не видно было другого. Ветер резко менял направление. Снег, выпавший за ночь, одевал палубу ледяным покровом, который приходилось сбивать киркой. Вообще, как только температура воздуха опускалась до пяти градусов ниже нуля, все наружные части "Наутилуса" покрывались льдом. Парусное судно не могло бы маневрировать в таких условиях, потому что все блоки и тали обледенели бы. Только судно с электрическим двигателем, которое обходится без парусов и каменного угля, могло пуститься в плавание под такими широтами. Барометр стоял очень низко. Показания компаса не внушали никакого доверия. Обезумевшая стрелка компаса растерянно металась, давая противоречивые указания по мере приближения к магнитному южному полюсу, который не совпадает с географическим полюсом Южного полушария. В самом деле, по Ганстену, южный магнитный полюс находится под 70o широты и 130o долготы, а по наблюдениям Дюпере - под 135o долготы и 70o30' широты. Приходилось вести контрольные наблюдения, перенося компасы в различные части судна, и брать средние показания. Но часто мы были вынуждены определять пройденный путь на основании показаний лага, далеко не точных, потому что в извилистых трещинах льдов судно постоянно меняло курс. Наконец, 18 марта, после множества напрасных попыток пробить себе дорогу, "Наутилус" был окончательно затерт во льдах. Это были уже не торосы, не дрейфующие льды, не ледяные поля, а неколебимый сплошной барьер из ледяных гор.

"An iceberg!" said the Canadian to me.

- Сплошные льды, - сказал канадец.

I knew that to Ned Land, as well as to all other navigators who had preceded us, this was an inevitable obstacle. The sun appearing for an instant at noon, Captain Nemo took an observation as near as possible, which gave our situation at 51° 30' long. and 67° 39' of S. lat. We had advanced one degree more in this Antarctic region. Of the liquid surface of the sea there was no longer a glimpse. Under the spur of the Nautilus lay stretched a vast plain, entangled with confused blocks. Here and there sharp points and slender needles rising to a height of 200 feet; further on a steep shore, hewn as it were with an axe and clothed with greyish tints; huge mirrors, reflecting a few rays of sunshine, half drowned in the fog. And over this desolate face of nature a stern silence reigned, scarcely broken by the flapping of the wings of petrels and puffins. Everything was frozen-even the noise. The Nautilus was then obliged to stop in its adventurous course amid these fields of ice. In spite of our efforts, in spite of the powerful means employed to break up the ice, the Nautilus remained immovable. Generally, when we can proceed no further, we have return still open to us; but here return was as impossible as advance, for every pass had closed behind us; and for the few moments when we were stationary, we were likely to be entirely blocked, which did indeed happen about two o'clock in the afternoon, the fresh ice forming around its sides with astonishing rapidity. I was obliged to admit that Captain Nemo was more than imprudent. I was on the platform at that moment. The Captain had been observing our situation for some time past, when he said to me:

Я понял, что Нед Ленд, как и все прежние мореходцы-полярники, считает ледяную преграду непреодолимой. Около полудня выглянуло солнце, и капитан Немо установил координаты местности. Оказалось, что мы находимся под 51o30' долготы и 67o39' южной широты. Итак, мы зашли уже вглубь Антарктики! Ни признака

свободного моря, ни малейшего намека на чистую воду не было и в помине! Перед "Наутилусом" расстилалась бескрайная торосистая равнина, хаотическое нагромождение льдов, огромные глыбы в виде параллелепипедов с вертикальными гранями - словом, поверхность реки в ледоход, но в гигантском масштабе. Тут и там ледяные обелиски, шпили утесов вздымались на высоту двухсот футов; а еще дальше крутые берега, окутанные легкой дымкой, как зеркало, отражали солнечные лучи, прорывавшиеся сквозь туман. Унылая природа, погруженная в суровое молчание, изредка нарушаемое хлопаньем крыльев буревестников или пуффинов! Все оледенело, даже звук. "Наутилус" вынужден был остановить свой дерзновенный бег среди ледовых полей. - Господин профессор, -

сказал мне в тот день Нед Ленд. - Если ваш капитан пройдет и дальше... - Ну и что ж?

- Он будет молодцом! - Почему, Нед? -Потому что никто еще не преодолевал сплошные льды. Он силен, ваш капитан. Но, тысяча чертей! Не сильнее же он природы! А там, где самой природой положен предел, волей-неволей надо остановиться. - Верно, Нед Ленд! Но все же я хотел бы знать, что находится за этими льдами! Вот эта стена меня самого раздражает! -

Господин профессор прав, - сказал Консель. -Стены на то и созданы, чтобы портить нервы ученым. Стены всюду помеха! - Э, э! - сказал канадец. - Всем известно, что находится там, за этими сплошными льдами. - Что же именно? -спросил я. - Лед, и только лед! - Вы в этом уверены, Нед? - возразил я. - А я нет. Вот почему я хотел бы преодолеть эти льды. -

Послушайтесь меня, господин профессор, откажитесь-ка от этой затеи! - ответил канадец. -Мы дошли до сплошных льдов, и с нас хватит! Ни вы, ни ваш капитан Немо, ни его "Наутилус" дальше ни шага не ступят. Хотите вы или нет, но мы вернемся на север, то есть в страны, где живут порядочные люди. Я должен был признать

правоту Неда Ленда видном отношении: пока корабли не будут приспособлены к плаванию среди ледяных полей, им придется останавливаться у границы сплошных льдов. И в самом деле, несмотря на все усилия, несмотря на отчаянные попытки расколоть льды, "Наутилус" был обречен на бездействие. В обычных условиях, если судно не может

продолжать путь по маршруту, оно возвращается назад. Но тут возвращение было так же невозможно, как и продвижение вперед, ибо мы были затерты во льдах! И если бы нам пришлось стоять на месте, наше судно вмерзло бы в лед! Так оно и случилось около двух часов пополудни: разводье, в котором стоял "Наутилус", с невероятной быстротой стало затягиваться молодым льдом. Приходилось признаться, что поведение капитана Немо было верхом неосторожности. Я находился в этот момент на палубе. (Капитан, наблюдавший некоторое время за образованием ледяного покрова, обратился ко мне:

"Well, sir, what do you think of this?"

- Ну-с, господин профессор, как вы находите наше положение?

"I think that we are caught, Captain."

- Я нахожу, что мы затерты во льдах, капитан.- Затерты! Как прикажете вас понимать? - Я хочу сказать, что мы не сможем двинуться ни вперед, ни назад, ни в какую бы то ни было сторону. Вот что означает слово "затерты", по крайней мере в цивилизованных странах.

"So, M. Aronnax, you really think that the Nautilus cannot disengage itself?"

- Стало быть, господин Аронакс, вы думаете, что "Наутилус" не в состоянии выбраться из льдов?

"With difficulty, Captain; for the season is already too far advanced for you to reckon on the breaking of the ice."

- Трудное дело, капитан! Время года позднее, и вряд ли можно рассчитывать на вскрытие льда.

"Ah! sir," said Captain Nemo, in an ironical tone, "you will always be the same. You see nothing but difficulties and obstacles. I affirm that not only can the Nautilus disengage itself, but also that it can go further still."

- Ах, господин профессор, вы верны себе! -отвечал капитан Немо несколько иронически. -Вам всюду представляются преграды и препятствия! Я же заявляю, что "Наутилус" не только выйдет из ледяного затора, но и пойдет дальше!

"Further to the South?" I asked, looking at the Captain.

- Дальше на юг? - спросил я, глядя на капитана.

"Yes, sir; it shall go to the pole."

- Да, сударь, к самому полюсу.

"To the pole!" I exclaimed, unable to repress a gesture of incredulity.

- К полюсу? - вскричал я, не сумев скрыть своего недоверия.

"Yes," replied the Captain, coldly, "to the Antarctic pole-to that unknown point from whence springs every meridian of the globe. You know whether I can do as I please with the Nautilus!"

- Да, - хладнокровно ответил капитан, - к антарктическому полюсу, к той неизвестной точке, где скрещиваются все меридианы земного шара. Вы знаете, что я делаю с "Наутилусом" все, что хочу.

Yes, I knew that. I knew that this man was bold, even to rashness. But to conquer those obstacles which bristled round the South Pole, rendering it more inaccessible than the North, which had not yet been reached by the boldest navigators-was it not a mad enterprise, one which only a maniac would have conceived? It then came into my head to ask Captain Nemo if he had ever discovered that pole which had never yet been trodden by a human creature?

Да, я это знал! Я знал, что этот человек отважен до безрассудства! Но надеяться преодолеть препятствия, преграждающие путь к Южному полюсу, еще более неприступному, нежели Северный полюс, до которого напрасно пытались добраться самые дерзновенные мореплаватели, отважиться на столь безумное предприятие мог только безумец! Мне пришла мысль спросить капитана Немо, уж не открыл ли он в самом деле этот пресловутый полюс, куда еще не ступала нога ни единого человеческого существа.

"No, sir," he replied; "but we will discover it together. Where others have failed, I will not fail. I have never yet led my Nautilus so far into southern seas; but, I repeat, it shall go further yet."

- Нет, сударь, - ответил он. - Мы сделаем вместе это открытие. То, что не удалось другим, удастся мне. Никогда еще мой "Наутилус" не заходил так далеко в южные моря; но, повторяю вам, он пойдет еще дальше.

"I can well believe you, Captain," said I, in a slightly ironical tone. "I believe you! Let us go ahead! There are no obstacles for us! Let us smash this iceberg! Let us blow it up; and, if it resists, let us give the Nautilus wings to fly over it!"

- Хотел бы верить вам, капитан, - отвечал я с легкой иронией. - И я вам верю! Идемте вперед! Препятствий нет для нас! Расколем эти сплошные льды! Взорвем их! А если они не подадутся, дадим крылья "Наутилусу", и пусть он пронесется над льдами!

"Over it, sir!" said Captain Nemo, quietly; "no, not over it, but under it!"

- Над льдами, господин профессор? - спокойно спросил капитан Немо. - Нет, не над льдами, а под льдами!

"Under it!" I exclaimed, a sudden idea of the Captain's projects flashing upon my mind. I understood; the wonderful qualities of the Nautilus were going to serve us in this superhuman enterprise.

- Под льдами? - воскликнул я.

"I see we are beginning to understand one another, sir," said the Captain, half smiling. "You begin to see the possibility-I should say the success-of this attempt. That which is impossible for an ordinary vessel is easy to the Nautilus. If a continent lies before the pole, it must stop before the continent; but if, on the contrary, the pole is washed by open sea, it will go even to the pole."

И вдруг я все понял. Мне стали ясны намерения капитана Немо. Чудесные свойства "Наутилуса" должны были сослужить службу и в этом фантастическом предприятии! - Я вижу, что мы начинаем понимать друг друга, господин профессор, - сказал капитан, улыбнувшись. - Вы уже предвидите возможность, - а я говорю успех, - нашей попытки. То, что неисполнимо для обыкновенного судна, вполне осуществимо для "Наутилуса". Если у пояса обнаружится материк, "Наутилус" остановится. Но, ежели полюс омывается океаном, мы дойдем до самого полюса!

"Certainly," said I, carried away by the Captain's reasoning; "if the surface of the sea is solidified by the ice, the lower depths are free by the Providential law which has placed the maximum of density of the waters of the ocean one degree higher than freezing-point; and, if I am not mistaken, the portion of this iceberg which is above the water is as one to four to that which is below."

- Пожалуй, вы правы, - сказал я, увлекшись речами капитана. - Если поверхность океана скована льдами, то глубинные слои свободны, согласно мудрому закону, по которому наибольшая плотность морской воды соответствует температуре выше градуса замерзания. И, если не ошибаюсь, надводная часть льда относится к подводной, как один к четырем?

"Very nearly, sir; for one foot of iceberg above the sea there are three below it. If these ice mountains are not more than 300 feet above the surface, they are not more than 900 beneath. And what are 900 feet to the Nautilus?"

- Почти так, господин профессор! На каждый фут айсберга, выступающего над уровнем моря, приходятся три фута под уровнем моря. Поскольку эти ледяные горы не превышают ста метров в высоту, стало быть, толща их подводной части не более трехсот метров. А что такое триста метров для "Наутилуса"?

"Nothing, sir."

- Ровно ничего, сударь!

"It could even seek at greater depths that uniform temperature of sea-water, and there brave with impunity the thirty or forty degrees of surface cold."

- "Наутилус" может опуститься в самые глубинные воды, где температура одинакова под всеми широтами; а там не страшны нам и тридцати - сорокаградусные морозы, сковывающие поверхностные воды.

"Just so, sir-just so," I replied, getting animated.

- Верно, сударь, совершенно верно, - отвечал я, воодушевляясь.

"The only difficulty," continued Captain Nemo, "is that of remaining several days without renewing our provision of air."

- Единственная трудность в том, - продолжал капитан Немо, - что нам несколько дней придется пробыть под водой, не возобновляя запасов воздуха.

"Is that all? The Nautilus has vast reservoirs; we can fill them, and they will supply us with all the oxygen we want."

- Только-то? - возразил я. - Резервуары "Наутилуса" вместительны. Мы их наполним до отказа воздухом и, стало быть, не будем чувствовать недостатка в кислороде!

"Well thought of, M. Aronnax," replied the Captain, smiling. "But, not wishing you to accuse me of rashness, I will first give you all my objections."

- Отлично придумано, господин Аронакс, -смеясь, сказал капитан. - Но я не хочу, чтобы вы обвинили меня в безрассудстве, а потому заранее скажу, чего нам следует опасаться.

"Have you any more to make?"

- А именно?

"Only one. It is possible, if the sea exists at the South Pole, that it may be covered; and, consequently, we shall be unable to come to the surface."

- Только одного! Возможно, что море, - если море существует у Южного полюса, - сковано сплошными льдами, и тогда, пожалуй, нам не выбраться на поверхность!

"Good, sir! but do you forget that the Nautilus is armed with a powerful spur, and could we not send it diagonally against these fields of ice, which would open at the shocks."

- Неужели вы, капитан, запамятовали, каков таран у "Наутилуса"? Неужели нельзя пустить судно по диагонали прямо в ледяной потолок и пробить в нем отверстие?

"Ah! sir, you are full of ideas to-day."

- А-а! Да вы сегодня находчивы, господин профессор!

"Besides, Captain," I added, enthusiastically, "why should we not find the sea open at the South Pole as well as at the North? The frozen poles of the earth do not coincide, either in the southern or in the northern regions; and, until it is proved to the contrary, we may suppose either a continent or an ocean free from ice at these two points of the globe."

- И, наконец, - продолжал я, все более и более воодушевляясь, - почему бы нам не встретить на Южном полюсе свободное от льдов море? Полюсы вечной мерзлоты и географические полюсы не совпадают ни в Южном полушарии, ни в Северном; и покуда не доказано обратное, позволительно допустить существование материка или же свободных от льдов морей в этих двух точках земного шара!

"I think so too, M. Aronnax," replied Captain Nemo. "I only wish you to observe that, after having made so many objections to my project, you are now crushing me with arguments in its favour!"

- Я держусь того же мнения, господин Аронакс, -отвечал капитан Немо. - Однако разрешите вам заметить, что, выдвинув столько возражений против моего проекта, теперь вы засыпаете меня доводами в его пользу. Капитан Немо был

прав. Я перещеголял его в смелости. Теперь я увлекал его к полюсу! Я даже превзошел его, оставил за собою... Но нет, жалкий глупец! Капитан Немо знал лучше тебя все за и против своего плана. И он подсмеивался, видя, как ты увлечен несбыточными мечтаниями! Однако капитан Немо не терял времени. Он вызвал своего помощника. И они оживленно о чем-то заговорили на своем непонятном языке. И был ли помощник предупрежден заранее, или он нашел предложение исполнимым, но он не выказал ни малейшего удивления. Но как ни

хладнокровно встретил помощник предложение капитана, Консель еще более хладнокровно отнесся к известию о нашем намерении идти к Южному полюсу. "Как будет угодно господину профессору", - ответил он своей обычной фразой. И это было все, что он сказал. Что касается Неда Ленда, он так высоко вздернул плечи, что его голова ушла в них. - Видите ли, сударь, -

сказал он, - вы с вашим капитаном Немо внушаете мне жалость! - Мы откроем полюс, мистер

Ленд! - Возможно, но обратно вы не

воротитесь! И Нед Ленд пошел к себе в

каюту, "чтобы не натворить беды", как он сказал в заключение.

The preparations for this audacious attempt now began. The powerful pumps of the Nautilus were working air into the reservoirs and storing it at high pressure. About four o'clock, Captain Nemo announced the closing of the panels on the platform. I threw one last look at the massive iceberg which we were going to cross. The weather was clear, the atmosphere pure enough, the cold very great, being 12° below zero; but, the wind having gone down, this temperature was not so unbearable. About ten men mounted the sides of the Nautilus, armed with pickaxes to break the ice around the vessel, which was soon free. The operation was quickly performed, for the fresh ice was still very thin. We all went below. The usual reservoirs were filled with the newly-liberated water, and the Nautilus soon descended. I had taken my place with Conseil in the saloon; through the open window we could see the lower beds of the Southern Ocean. The thermometer went up, the needle of the compass deviated on the dial. At about 900 feet, as Captain Nemo had foreseen, we were floating beneath the undulating bottom of the iceberg. But the Nautilus went lower still-it went to the depth of four hundred fathoms. The temperature of the water at the surface showed twelve degrees, it was now only ten; we had gained two. I need not say the temperature of the Nautilus was raised by its heating apparatus to a much higher degree; every manoeuvre was accomplished with wonderful precision.

Тем временем начались приготовления к нашей смелой экспедиции. Мощные насосы "Наутилуса" нагнетали воздух в резервуары под высоким давлением, Около четырех часов капитан Немо объявил, что подъемная дверь в люке сейчас будет закрыта. Я кинул последний взгляд на сплошные льды, которые мы готовились преодолеть. Погода стояла ясная, воздух чист, хотя было довольно холодно - двенадцать градусов ниже нуля, но ветер утих, и мороз не был так чувствителен. Десять человек из экипажа с кирками в руках поднялись на палубу и стали разбивать лед вокруг корпуса судна. Операция эта не составила большого труда, потому что молодой лед лежал тонким слоем. Когда все было кончено, мы вошли внутрь корабля. Резервуары, по обыкновению, были наполнены водой до ватерлинии. "Наутилус" начал погружаться. Я вошел в салон вместе с Конселем. Через открытые окна мы могли видеть глубинные слои Антарктического океана. Ртуть в термометре поднималась. Стрелка манометра отклонялась вправо по циферблату. На глубине трехсот метров, как и предвидел капитан Немо, мы оказались под волнистой нижней поверхностью сплошных льдов. Но "Наутилус" все еще продолжал погружаться. Мы достигли глубины восьмисот метров. Температура воды была уже не двенадцать градусов, как на поверхности моря, а всего одиннадцать градусов. Уже один градус был выигран! Само собою, что температура внутри "Наутилуса", обогреваемого электрическими приборами, была значительно выше. "Наутилус" маневрировал с необычайной точностью.

"We shall pass it, if you please, sir," said Conseil.

- Если угодно знать господину профессору, мы все-таки пройдем, - сказал мне Консель.

"I believe we shall," I said, in a tone of firm conviction.

- Надеюсь, - отвечал я тоном глубочайшей уверенности.

In this open sea, the Nautilus had taken its course direct to the pole, without leaving the fifty-second meridian. From 67° 30' to 90 deg., twenty-two degrees and a half of latitude remained to travel; that is, about five hundred leagues. The Nautilus kept up a mean speed of twenty-six miles an hour-the speed of an express train. If that was kept up, in forty hours we should reach the pole.

На этой свободной от льда глубине "Наутилус" взял курс прямо к полюсу, не уклоняясь от пятьдесят второго меридиана. Оставалось пройти от 67o30' до 90o, двадцать два с половиной градуса широты, иначе говоря, немного более пятисот лье. "Наутилус" шел в среднем со скоростью двадцати шести миль в час, то есть со скоростью курьерского поезда. Если судно не замедлит хода, мы через сорок часов подойдем к полюсу.

For a part of the night the novelty of the situation kept us at the window. The sea was lit with the electric lantern; but it was deserted; fishes did not sojourn in these imprisoned waters; they only found there a passage to take them from the Antarctic Ocean to the open polar sea. Our pace was rapid; we could feel it by the quivering of the long steel body. About two in the morning I took some hours' repose, and Conseil did the same. In crossing the waist I did not meet Captain Nemo: I supposed him to be in the pilot's cage. The next morning, the 19th of March, I took my post once more in the saloon. The electric log told me that the speed of the Nautilus had been slackened. It was then going towards the surface; but prudently emptying its reservoirs very slowly. My heart beat fast. Were we going to emerge and regain the open polar atmosphere? No! A shock told me that the Nautilus had struck the bottom of the iceberg, still very thick, judging from the deadened sound. We had in deed "struck," to use a sea expression, but in an inverse sense, and at a thousand feet deep. This would give three thousand feet of ice above us; one thousand being above the water-mark. The iceberg was then higher than at its borders-not a very reassuring fact. Several times that day the Nautilus tried again, and every time it struck the wall which lay like a ceiling above it. Sometimes it met with but 900 yards, only 200 of which rose above the surface. It was twice the height it was when the Nautilus had gone under the waves. I carefully noted the different depths, and thus obtained a submarine profile of the chain as it was developed under the water. That night no change had taken place in our situation. Still ice between four and five hundred yards in depth! It was evidently diminishing, but, still, what a thickness between us and the surface of the ocean! It was then eight. According to the daily custom on board the Nautilus, its air should have been renewed four hours ago; but I did not suffer much, although Captain Nemo had not yet made any demand upon his reserve of oxygen. My sleep was painful that night; hope and fear besieged me by turns: I rose several times. The groping of the Nautilus continued. About three in the morning, I noticed that the lower surface of the iceberg was only about fifty feet deep. One hundred and fifty feet now separated us from the surface of the waters. The iceberg was by degrees becoming an ice-field, the mountain a plain. My eyes never left the manometer. We were still rising diagonally to the surface, which sparkled under the electric rays. The iceberg was stretching both above and beneath into lengthening slopes; mile after mile it was getting thinner. At length, at six in the morning of that memorable day, the 19th of March, the door of the saloon opened, and Captain Nemo appeared.

Часть ночи мы с Конселем провели в салоне. Новизна пейзажа приковала нас к окнам. Воды искрились при свете нашего прожектора. Но морские глубины были пустынны. Рыбы не населяли эти скованные ледяным покровом воды. Только в определенное время они появляются в этих зонах, направляясь из Антарктики в водоемы, свободные от льдов. Мы шли большим ходом. Но это чувствовалось лишь по дрожанию стального корпуса судна. Около двух часов ночи я пошел к себе, поспать несколько часов. Консель поступил так же. Проходя по корабельным коридорам, я надеялся встретить капитана Немо, но он, очевидно, находился в штурвальной рубке. На следующий день, 19 марта, я с пяти часов утра занял свой пост в салоне. Электрический лаг показывал, что "Наутилус" шел на умеренной скорости. Судно осторожно поднималось к поверхности океана, постепенно опоражнивая свои резервуары. Сердце бешено колотилось. Удастся ли нам выйти на поверхность? Свободно ли от льдов море у полюса? Но увы! Сильный толчок показал

мне, что "Наутилус" натолкнулся на нижнюю поверхность толстого слоя сплошных льдов, судя по глухому удару при столкновении. В самом деле, мы "коснулись дна", говоря языком моряков, но в обратном смысле и на глубине тысячи футов! Стало быть, над нами лежал слой льда в две тысячи футов толщиной. Итак, ледяной

покров в этом месте был толще, чем там, где мы погрузились! Обстоятельство мало утешительное! В тот день "Наутилус" несколько раз возобновлял попытки пробиться сквозь льды, но всякий раз ударялся о ледяной потолок. Бывало, что льды встречались на глубине девятисот метров, из чего следовало, что толща ледяного покрова равнялась тысяче двумстам метрам, считая и те триста метров, которые выступали над уровнем моря. Это уже втрое превышало высоту ледяной поверхности в момент нашего погружения в воду! Я тщательно отмечал

различные глубины залегания сплошных льдов и получил таким образом рельеф подводной части ледяного покрова. Наступил вечер, а наше

положение не изменилось. Толща льдов колебалась между четырьмя и пятью сотнями метров. Ледяной покров заметно, истончался. Но все же, какой еще толщи слой льда отделял нас от поверхности океана! Было восемь часов

вечера. По распорядку, установленному на борту, "Наутилус" должен был еще четыре часа назад возобновить запасы воздуха. Впрочем, я не

ощущал острой потребности подышать свежим воздухом, хотя капитан Немо не прибегал до сих пор к помощи запасных резервуаров. В ту

ночь я спал тревожно. То меня одолевал страх, то

вспыхивала надежда. Я вскакивал несколько раз с постели. "Наутилус" то и дело прощупывал ледяной потолок. Около трех часов утра приборы в салоне показали мне, что нижняя поверхность ледового поля лежит всего в пятидесяти метрах под уровнем моря. Сто пятьдесят футов отделяет нас от поверхности океана! Сплошные льды превращались в айсберги! Гирлянды подводных гор переходили в плоскогорья! Я не сводил глаз с манометра. Судно всплывало, следуя по диагонали наклонной поверхности ледового поля, сверкавшего при свете нашего прожектора. Ледяной покров утончался и сверху и снизу. Он становился тоньше с каждой милей. Наконец, в шесть часов утра того памятного дня, 19 марта, дверь салона отворилась. Вошел капитан Немо.

"The sea is open!!" was all he said.

- Открытое море! - сказал он .

CHAPTER XIV THE SOUTH POLE

14. ЮЖНЫЙ ПОЛЮС

I rushed on to the platform. Yes! the open sea, with but a few scattered pieces of ice and moving icebergs-a long stretch of sea; a world of birds in the air, and myriads of fishes under those waters, which varied from intense blue to olive green, according to the bottom. The thermometer marked 3° C. above zero. It was comparatively spring, shut up as we were behind this iceberg, whose lengthened mass was dimly seen on our northern horizon.

Я бросился на палубу. Да! Открытое море! Только кое-где рассеяно несколько льдин и плавающих айсбергов; кругом необозримая водная ширь; тысячи птиц в воздухе и мириады рыб в водах, которые, смотря по свойствам дна, переходили из густого синего в зеленовато-оливковый цвет. Термометр показывал три градуса по Цельсию ниже нуля. Словно повеяло весной после пройденной нами полосы сплошных льдов, рисовавшихся профилем на северной стороне горизонта.

"Are we at the pole?" I asked the Captain, with a beating heart.

- Полюс? - с замиранием сердца спросил я капитана.

"I do not know," he replied. "At noon I will take our bearings."

- Не знаю, - ответил он. - В полдень установлю координаты местности.

"But will the sun show himself through this fog?" said I, looking at the leaden sky.

- Но проглянет ли солнце сквозь сплошной туман?- сказал я, глядя на серенькое небо.

"However little it shows, it will be enough," replied the Captain.

- Пусть хоть на минуту покажется, и этого достаточно, - отвечал капитан.

About ten miles south a solitary island rose to a height of one hundred and four yards. We made for it, but carefully, for the sea might be strewn with banks. One hour afterwards we had reached it, two hours later we had made the round of it. It measured four or five miles in circumference. A narrow canal separated it from a considerable stretch of land, perhaps a continent, for we could not see its limits. The existence of this land seemed to give some colour to Maury's theory. The ingenious American has remarked that, between the South Pole and the sixtieth parallel, the sea is covered with floating ice of enormous size, which is never met with in the North Atlantic. From this fact he has drawn the conclusion that the Antarctic Circle encloses considerable continents, as icebergs cannot form in open sea, but only on the coasts. According to these calculations, the mass of ice surrounding the southern pole forms a vast cap, the circumference of which must be, at least, 2,500 miles. But the Nautilus, for fear of running aground, had stopped about three cable-lengths from a strand over which reared a superb heap of rocks. The boat was launched; the Captain, two of his men, bearing instruments, Conseil, and myself were in it. It was ten in the morning. I had not seen Ned Land. Doubtless the Canadian did not wish to admit the presence of the South Pole. A few strokes of the oar brought us to the sand, where we ran ashore. Conseil was going to jump on to the land, when I held him back.

В десяти милях к югу от "Наутилуса" виднелся одинокий остров, возвышавшийся метров на двести над уровнем моря. Лавируя, судно медленно приближалось к острову, возможно окруженному подводными рифами. Часом позже мы подошли к острову. А два часа спустя уже его обогнули. Береговая линия острова в окружности равнялась четырем-пяти милям. Узкий пролив отделял остров от земли, может быть даже материка, о чем трудно было судить, ибо береговая полоса уходила за линию горизонта. Существование земли в этой зоне Южного полушария, казалось, подтверждало гипотезу Мори. Пытливый американский ученый заметил, что между Южным полюсом и шестидесятой параллелью море покрыто дрейфующими льдинами громадных размеров, чего не встречается на севере Атлантического океана. Из этого наблюдения он сделал вывод, что в зоне Южного полярного круга находится большая земля, поскольку сплошные льды образуются не в открытом море, а у побережий. По его вычислениям ледяной массив окружает Южный полюс широким кольцом, достигающим в диаметре четырех тысяч километров. Опасаясь сесть на мель, "Наутилус" остановился в трех кабельтовых от берега, над которым в живописном нагромождении господствовали величественные утесы. Шлюпка была спущена на воду. Капитан, двое матросов с измерительными приборами, Консель и я сели в шлюпку. Было десять часов утра. Я сегодня не видел Неда Ленда. Канадец, видимо, стоял на своем, вопреки близости Южного полюса. Несколько взмахов веслами, и мы пристали к песчаному берегу. Консель хотел было выскочить на землю; я остановил его.

"Sir," said I to Captain Nemo, "to you belongs the honour of first setting foot on this land."

- Сударь, - сказал я капитану Немо, - вам принадлежит честь первому ступить на эту землю.

"Yes, sir," said the Captain, "and if I do not hesitate to tread this South Pole, it is because, up to this time, no human being has left a trace there."

- Да, сударь, - отвечал капитан, - я не колеблясь сойду на полярные земли, где ни одно человеческое существо не оставило следа своих ног!

Saying this, he jumped lightly on to the sand. His heart beat with emotion. He climbed a rock, sloping to a little promontory, and there, with his arms crossed, mute and motionless, and with an eager look, he seemed to take possession of these southern regions. After five minutes passed in this ecstasy, he turned to us.

Сказав это, он легко спрыгнул на берег. Я видел, что капитан был сильно взволнован. Взобравшись по отвесному ребру утеса, возвышавшегося на оконечности мыса, он остановился там, скрестив руки. Так и застыл он в этой позе, торжественный и сосредоточенный, словно вступая во владение этими южными областями. Так продолжалось минут пять. Затем он обратился ко мне:

"When you like, sir."

- Пожалуйте, сударь!

I landed, followed by Conseil, leaving the two men in the boat. For a long way the soil was composed of a reddish sandy stone, something like crushed brick, scoriae, streams of lava, and pumice-stones. One could not mistake its volcanic origin. In some parts, slight curls of smoke emitted a sulphurous smell, proving that the internal fires had lost nothing of their expansive powers, though, having climbed a high acclivity, I could see no volcano for a radius of several miles. We know that in those Antarctic countries, James Ross found two craters, the Erebus and Terror, in full activity, on the 167th meridian, latitude 77° 32'. The vegetation of this desolate continent seemed to me much restricted. Some lichens lay upon the black rocks; some microscopic plants, rudimentary diatomas, a kind of cells placed between two quartz shells; long purple and scarlet weed, supported on little swimming bladders, which the breaking of the waves brought to the shore. These constituted the meagre flora of this region. The shore was strewn with molluscs, little mussels, and limpets. I also saw myriads of northern clios, one-and-a-quarter inches long, of which a whale would swallow a whole world at a mouthful; and some perfect sea-butterflies, animating the waters on the skirts of the shore.

Я тотчас же выпрыгнул из шлюпки, а следом за мной и Консель. Оба матроса остались в шлюпке. Почва, куда хватало глаз, состояла из красноватого туфа, как бы посыпанная толченым кирпичом. Шлаки, наплывы лавы, куски пемзы выдавали ее вулканическое происхождение. В некоторых местах из земли выбивались легкие струйки дыма с сернистым запахом -свидетельство того, что действие подземного огня еще не прекратилось. Но, взобравшись на вершину утеса, я не приметил ни одного вулкана в радиусе нескольких миль. Однако известно, что в этой антарктической полосе Джеймс Росс обнаружил на сто шестьдесят седьмом меридиане, под 77o32' широты, два действующих вулкана, Эребус и Террор. Растительность на этом

пустынном острове была представлена весьма скудно. Мхи и лишайники из вида Unsnea melanoxaniha лепились по черным скалам. Микроскопические растеньица, примитивные диатомеи, клеточки которых зажаты между двумя кремнеземовыми створками, длинные пурпуровые и алые водоросли, занесенные в эти зоны течением и выкинутые на берег прибоем, составляли всю флору этой области. Берег

был усыпан моллюсками, мелкими ракушками, морскими чашечками, гладкими буккардами в виде сердца и главным образом клионами, с продолговатым перепончатым телом и головой в виде двух округленных лопастей. Я видел мириады клионов северных длиною в три сантиметра, которых тысячами пожирают киты. Эти прелестные крылоногие, настоящие морские бабочки, оживляли воды, омывавшие берег.

There appeared on the high bottoms some coral shrubs, of the kind which, according to James Ross, live in the Antarctic seas to the depth of more than 1,000 yards. Then there were little kingfishers and starfish studding the soil. But where life abounded most was in the air. There thousands of birds fluttered and flew of all kinds, deafening us with their cries; others crowded the rock, looking at us as we passed by without fear, and pressing familiarly close by our feet. There were penguins, so agile in the water, heavy and awkward as they are on the ground; they were uttering harsh cries, a large assembly, sober in gesture, but extravagant in clamour. Albatrosses passed in the air, the expanse of their wings being at least four yards and a half, and justly called the vultures of the ocean; some gigantic petrels, and some damiers, a kind of small duck, the underpart of whose body is black and white; then there were a whole series of petrels, some whitish, with brown-bordered wings, others blue, peculiar to the Antarctic seas, and so oily, as I told Conseil, that the inhabitants of the Ferroe Islands had nothing to do before lighting them but to put a wick in.

Из других животных было несколько древовидных кораллов, из тех, которые, по словам Джеймса Росса, живут в морях Антарктики на глубине до тысячи метров; затем были видны восьмилучевые кораллы - альционарии, а также множество красновато-бурых астериасов, свойственных этому климатическому поясу, и других морских звезд, буквально вызвездивших землю. Но где кипела жизнь, так это в воздухе! Тысячами порхали и летали птицы разных видов, оглушая нас своими криками. Тысячами сидели они на уступах скал, бесцеремонно оглядывая нас и безбоязненно разгуливая возле самых наших ног. Тут были пингвины, столь легкие и проворные на воде, где их порою принимали за макрель, и такие неуклюжие, тяжелые на суше. Скупые в движениях, но шумливые, собравшись целыми стаями, они оглашали воздух своим диким криком. Среди птиц я заметил долгоперых куликов из семейства белых ржанок, величиною с голубя, белоснежных, с коротким коническим клювом и красным ободком вокруг глаз. Консель наловил этих птичек. Они очень вкусны, если их хорошо приготовить. В воздухе проносились альбатросы с широким, в четыре метра, размахом крыльев, прозванные по справедливости океанскими коршунами; гигантские глупыши и между ними зловещие буревестники (костоломы) с выгнутыми дугой крыльями, большие охотники до тюленей; кайский черно-белый буревестник, разновидность утки; наконец, целый выводок глупышей, белых с коричневой окраиной на крыльях, и синих птиц, которые водятся только на островах Антарктики. - Эти глупыши такие жирные, - сказал я Конселю, - что жители Фарерских островов пользуются ими как светильниками, вставляя в убитую птицу фитиль.

"A little more," said Conseil, "and they would be perfect lamps! After that, we cannot expect Nature to have previously furnished them with wicks!"

- Еще бы немножко, - ответил Консель, - и получились бы отличные лампы! Впрочем, природа не настолько предусмотрительна, чтобы заранее снабдить их фитилем!

About half a mile farther on the soil was riddled with ruffs' nests, a sort of laying-ground, out of which many birds were issuing. Captain Nemo had some hundreds hunted. They uttered a cry like the braying of an ass, were about the size of a goose, slate-colour on the body, white beneath, with a yellow line round their throats; they allowed themselves to be killed with a stone, never trying to escape. But the fog did not lift, and at eleven the sun had not yet shown itself. Its absence made me uneasy. Without it no observations were possible. How, then, could we decide whether we had reached the pole? When I rejoined Captain Nemo, I found him leaning on a piece of rock, silently watching the sky. He seemed impatient and vexed. But what was to be done? This rash and powerful man could not command the sun as he did the sea. Noon arrived without the orb of day showing itself for an instant. We could not even tell its position behind the curtain of fog; and soon the fog turned to snow.

Отойдя еще полмили от берега, мы увидели, что вся земля изрыта гнездами, похожими на норки, -это были гнезда пингвинов, оттуда вылетало множество птиц. Позднее капитан Немо устроил на них охоту, и было поймано несколько сотен этих птиц с темным, но очень вкусным мясом. Крик пингвинов очень напоминает крик ослов. Пингвины величиною с гуся, с оперением аспидного цвета, с белой грудью и лимонного цвета ободком вокруг шеи. Они не искали спасения и падали замертво от удара камнем. Туман не рассеивался; было уже одиннадцать часов, а солнце еще не показывалось. Это меня очень беспокоило. Какие же могли быть наблюдения, если нет солнца! А как же иначе установить, достигли ли мы полюса? Я подошел к капитану Немо. Он стоял, облокотясь о выступ утеса, и глядел на небо. Казалось, он был взволнован и раздосадован. Но что тут поделаешь? Этот смелый и сильный человек не властен был повелевать солнцем, как он повелевал водной стихией! Наступил полдень, а дневное светило еще не показывалось. Небосвод, затянутый густой пеленой тумана, не позволял определить высоту солнца. Скоро туман разрешился снегом.

"Till to-morrow," said the Captain, quietly, and we returned to the Nautilus amid these atmospheric disturbances.

- До завтра, - коротко сказал капитан; и мы возвратились на борт "Наутилуса" в снежную-бурю.

The tempest of snow continued till the next day. It was impossible to remain on the platform. From the saloon, where I was taking notes of incidents happening during this excursion to the polar continent, I could hear the cries of petrels and albatrosses sporting in the midst of this violent storm. The Nautilus did not remain motionless, but skirted the coast, advancing ten miles more to the south in the half-light left by the sun as it skirted the edge of the horizon. The next day, the 20th of March, the snow had ceased. The cold was a little greater, the thermometer showing 2° below zero. The fog was rising, and I hoped that that day our observations might be taken. Captain Nemo not having yet appeared, the boat took Conseil and myself to land. The soil was still of the same volcanic nature; everywhere were traces of lava, scoriae, and basalt; but the crater which had vomited them I could not see. Here, as lower down, this continent was alive with myriads of birds. But their rule was now divided with large troops of sea-mammals, looking at us with their soft eyes. There were several kinds of seals, some stretched on the earth, some on flakes of ice, many going in and out of the sea. They did not flee at our approach, never having had anything to do with man; and I reckoned that there were provisions there for hundreds of vessels.

Во время нашего отсутствия были закинуты сети, и, вернувшись, я с интересом принялся изучать пойманных рыб. Антарктические моря служат местом массовой миграции рыб, спасающихся от бурь более низких широт. Я заметил несколько южных бычков длиною в один дециметр, белых в поперечную синюю полоску, с колючим шипом, массу морских игл, антарктических химер из подкласса хрящевых рыб, отряда цельноголовых, с вытянутым длиною в три фута телом, голой кожей серебристо-бурого цвета, с круглой головой, конусообразной, выступающей вперед мордой, с тремя спинными плавниками и длинной хвостовой нитью. Я попробовал их мясо, но оно показалось мне безвкусным, несмотря на уверения Конселя, что лучшего блюда не найти. Снежная буря бушевала до самого утра. Невозможно было стоять на палубе. Из

салона, где я записывал все перипетии нашей экспедиции к берегам Антарктиды, я слышал крики глупышей и альбатросов, резвившихся, несмотря на метель. "Наутилус", однако, не стоял на месте. Он продвинулся вдоль берега еще на десяток миль к югу. Царила полутьма; лишь слабая полоска света у края горизонта выдавала присутствие солнца. На следующий день, 20 марта, метель утихла. Стало немного холоднее. Термометр показывал два градуса ниже нуля. Туман поднялся, и у меня появилась надежда, что сегодня нам удастся, наконец, установить координаты местности. Капитан Немо еще не выходил на палубу, но шлюпка была в нашем распоряжении. И мы с Конселем переправились на берег. Почва и тут указывала на вулканическое происхождение. Повсюду следы лавы, шлаки, базальты. Но, как я ни глядел, обнаружить кратер мне не удалось. Тут, как и на острове, мириады птиц оживляли суровую природу полярного края. Но тут пернатые разделяли свою власть с целыми стадами морских млекопитающих, глядевших на нас своими кроткими глазами. Тут были всякие виды тюленей. Одни распластались на берегу, другие лежали на льдинах, прибитых к берегу прибоем. Те ныряли в воду, а эти выползали из воды. Их не пугало наше присутствие; видно было, что им не случалось иметь дело с человеком! Стада тюленей, по моему подсчету, хватило бы на сотни промысловых судов! -

Ей-ей! - сказал Консель. - Их счастье, что Нед Ленд не пошел с нами! - Почему, Консель?

- Потому что этот ярый охотник всех бы их перебил. - Ну, это сильно сказано! Хотя едва ли нам удалось бы помешать нашему другу канадцу загарпунить несколько великолепных представителей ластоногих. А это причинило бы неприятность капитану Немо; он не любит проливать напрасно кровь безобидных животных.

- Он прав. - Безусловно прав, Консель. Но скажи-ка мне, ты, верно, успел уже классифицировать этих превосходных представителей морской фауны?

"Sir," said Conseil, "will you tell me the names of these creatures?"

- Г осподину профессору известно, что я не больно силен на практике, - отвечал Консель. - Если бы господин профессор потрудился назвать мне этих животных...

"They are seals and morses."

- Это тюлени и моржи . - Два рода из отряда ластоногих, - поспешил сказать мой ученый Консель, - типа позвоночных, класса млекопитающих. - Браво, Консель! - отвечал я. - Но роды подразделяются на виды, и, если я не ошибаюсь, нам представляется случай наблюдать их. Пойдем!

It was now eight in the morning. Four hours remained to us before the sun could be observed with advantage. I directed our steps towards a vast bay cut in the steep granite shore. There, I can aver that earth and ice were lost to sight by the numbers of sea-mammals covering them, and I involuntarily sought for old Proteus, the mythological shepherd who watched these immense flocks of Neptune. There were more seals than anything else, forming distinct groups, male and female, the father watching over his family, the mother suckling her little ones, some already strong enough to go a few steps. When they wished to change their place, they took little jumps, made by the contraction of their bodies, and helped awkwardly enough by their imperfect fin, which, as with the lamantin, their cousins, forms a perfect forearm. I should say that, in the water, which is their element-the spine of these creatures is flexible; with smooth and close skin and webbed feet-they swim admirably. In resting on the earth they take the most graceful attitudes. Thus the ancients, observing their soft and expressive looks, which cannot be surpassed by the most beautiful look a woman can give, their clear voluptuous eyes, their charming positions, and the poetry of their manners, metamorphosed them, the male into a triton and the female into a mermaid. I made Conseil notice the considerable development of the lobes of the brain in these interesting cetaceans. No mammal, except man, has such a quantity of brain matter; they are also capable of receiving a certain amount of education, are easily domesticated, and I think, with other naturalists, that if properly taught they would be of great service as fishing-dogs. The greater part of them slept on the rocks or on the sand. Amongst these seals, properly so called, which have no external ears (in which they differ from the otter, whose ears are prominent), I noticed several varieties of seals about three yards long, with a white coat, bulldog heads, armed with teeth in both jaws, four incisors at the top and four at the bottom, and two large canine teeth in the shape of a fleur-de-lis. Amongst them glided sea-elephants, a kind of seal, with short, flexible trunks. The giants of this species measured twenty feet round and ten yards and a half in length; but they did not move as we approached.

Было восемь часов утра. Оставалось еще четыре часа до полудня, короче говоря, до того желанного момента, когда устанавливались координаты. Пользуясь свободным временем, мы с Конселем решили прогуляться по берегу обширной бухты, глубоко врезавшейся в гранитные берега. Все вокруг, берега, прибрежные льдины, вода были населены морскими млекопитающими. И я невольно искал глазами старого Протея, мифологического Пастуха Нептуновых стад! Больше всего тут было тюленей. Они располагались группами: самцы заботливо оберегали свое семейство, самки кормили детенышей, подростки резвились в отдалении. Тюлени с трудом передвигаются по земле короткими неуклюжими скачками, путем мускульных сокращений тела, причем они беспомощно хлопают своими плохо развитыми плавниками, которые у их сородича ламантина образуют настоящее предплечье. Должно сказать, что в воде, их родной стихии, эти животные с гибким позвоночником, узким тазом, гладкой короткой шерстью и перепончатой лапой плавают превосходно. На воде и выползая для отдыха на сушу, тюлени принимают грациозные позы. Недаром древние за кроткое выражение их прекрасных бархатистых глаз и милые позы, поэтизируя этих животных, превратили их в мифологических тритонов и сирен. Я обратил внимание Конселя, как сильно развиты у этих смышленых животных мозговые полушария. Ни у одного млекопитающего, кроме человека, нет такого количества мозгового вещества. Поэтому-то тюлени хорошо поддаются дрессировке; они легко становятся ручными; и я согласен с теми натуралистами, которые считают, что, если их хорошенько выдрессировать, они могли бы принести значительную пользу в рыбной ловле и морской охоте, играя роль охотничьих собак. Большинство тюленей спало на прибрежных камнях и на песке. Между обыкновенными тюленями без внешнего уха, -чем они отличаются от сивучей, у которых ухо выступает наружу, - я наблюдал некоторые разновидности стеноринхов длиною в три метра, с белой шерстью, головою бульдога с десятью зубами в каждой челюсти, причем в верхней и нижней челюсти имеется по четыре резца и по два больших клыка в форме лилии. Между тюленями попадались морские слоны, похожие на тюленей, с коротким и подвижным хоботом, гиганты своего рода, которые при объеме в двадцать футов достигают в длину десяти метров. При нашем появлении они даже не шевельнулись.

"These creatures are not dangerous?" asked Conseil.

- А эти животные опасны? - спросил меня Консель.

"No; not unless you attack them. When they have to defend their young their rage is terrible, and it is not uncommon for them to break the fishing-boats to pieces."

- Нет, не опасны, если их не трогают, - отвечал я -Но когда тюлень защищает своего детеныша, он страшен. Бывает, что он разносит в щепы рыбачье судно.

"They are quite right," said Conseil.

- Животное вправе так поступать, - заметил Консель.

"I do not say they are not."

- Не спорю.

Two miles farther on we were stopped by the promontory which shelters the bay from the southerly winds. Beyond it we heard loud bellowings such as a troop of ruminants would produce.

Мы прошли еще две мили. Но тут нам преградил путь скалистый мыс, защищавший бухту от южных ветров. Скалы отвесно выступали над морем, и пенистые волны прибоя разбивались об их подножие. По ту сторону мыса слышалось грозное мычание, как будто там паслось целое стадо жвачных животных.

"Good!" said Conseil; "a concert of bulls!"

- Ба! - сказал Консель. - Быки дают концерт!

"No; a concert of morses."

- Ошибаешься! Концерт дают моржи.

"They are fighting!"

- Дерутся?

"They are either fighting or playing."

- Дерутся или играют. - С позволения господина профессора, надо бы на них взглянуть. - Надо взглянуть, Консель!

We now began to climb the blackish rocks, amid unforeseen stumbles, and over stones which the ice made slippery. More than once I rolled over at the expense of my loins. Conseil, more prudent or more steady, did not stumble, and helped me up, saying:

И вот мы снова шагаем вдоль черных базальтовых скал, под грохот обвалов, по скользким обледенелым камням. Не один раз я падал и отбивал себе бока. Консель, более осторожный или более твердый на ногах, не спотыкался и, поднимая меня, приговаривал:

"If, sir, you would have the kindness to take wider steps, you would preserve your equilibrium better."

- Если бы господин профессор потрудился пошире расставлять ноги, ему легче было бы удерживать равновесие.

Arrived at the upper ridge of the promontory, I saw a vast white plain covered with morses. They were playing amongst themselves, and what we heard were bellowings of pleasure, not of anger.

Взобравшись на гребень мыса, я увидел перед собой обширную снежную равнину, испещренную темными тушами моржей. Животные играли. Мычание их было выражением радости, а не гнева. Моржи очень схожи с тюленями формою тела и расположением конечностей. Но в их нижней челюсти недостает клыков и резцов, тогда как верхние клыки представляют собою два бивня, каждый длиною в восемьдесят сантиметров при тридцати трех сантиметрах в окружности, если считать у самого корня. Моржовый клык гораздо крепче слонового, кость меньше желтеет и поэтому высоко ценится. Из-за этих-то ценных клыков охотятся за моржами столь хищнически, что-скоро истребят всех до единого. Охотники бьют без разбору и самок и детенышей, истребляя ежегодно более четырех тысяч моржей.

As I passed these curious animals I could examine them leisurely, for they did not move. Their skins were thick and rugged, of a yellowish tint, approaching to red; their hair was short and scant. Some of them were four yards and a quarter long. Quieter and less timid than their cousins of the north, they did not, like them, place sentinels round the outskirts of their encampment. After examining this city of morses, I began to think of returning. It was eleven o'clock, and, if Captain Nemo found the conditions favourable for observations, I wished to be present at the operation. We followed a narrow pathway running along the summit of the steep shore. At half-past eleven we had reached the place where we landed. The boat had run aground, bringing the Captain. I saw him standing on a block of basalt, his instruments near him, his eyes fixed on the northern horizon, near which the sun was then describing a lengthened curve. I took my place beside him, and waited without speaking. Noon arrived, and, as before, the sun did not appear. It was a fatality. Observations were still wanting. If not accomplished to-morrow, we must give up all idea of taking any. We were indeed exactly at the 20th of March. To-morrow, the 21st, would be the equinox; the sun would disappear behind the horizon for six months, and with its disappearance the long polar night would begin. Since the September equinox it had emerged from the northern horizon, rising by lengthened spirals up to the 21st of December. At this period, the summer solstice of the northern regions, it had begun to descend; and to-morrow was to shed its last rays upon them. I communicated my fears and observations to Captain Nemo.

Проходя мимо этих любопытных животных, я мог свободно их разглядывать. Моржи безмятежно спали. Кожа у них толстая, морщинистая, шерсть рыжеватая, короткая и не очень густая. Иные из них были в четыре метра длиною. Здешние моржи спокойнее и смелее своих северных родичей и не выставляют дозорных для охраны своего лагеря. Насмотревшись на моржей, я стал подумывать о возвращении на борт. Было одиннадцать часов. Если капитан Немо сочтет возможным приступить к установлению координат, я желал бы при этом присутствовать. Но у меня была слабая надежда, что солнце все же проглянет. Облака сплошь заволокли небо. Ревнивое светило не желало, казалось, обнаружить этот заветный уголок земного шара! Все же я решил вернуться к "Наутилусу". Мы пошли по узкой тропе, огибавшей вершину береговой скалы. В половине двенадцатого мы дошли до того места, где высадились на берег. Я тотчас же увидал капитана Немо. Он стоял на базальтовой глыбе. Астрономические приборы находились подле него. Его взгляд был устремлен на северную сторону горизонта, где солнце описывало в это время свою удлиненную спираль. Я молча встал рядом с капитаном. Наступил полдень, но солнце, как и накануне, не показалось. Неудача преследовала нас. Установить координаты опять не удалось. Если и завтра в полдень солнце не выглянет, придется отказаться от попытки определить, где мы находимся. Нынче 20 марта. Завтра, 21 марта, день равноденствия, и, если не принимать во внимание преломления лучей, солнце скроется за горизонтом и наступит долгая полярная ночь. Со времени сентябрьского равноденствия солнце, взошедшее над северным горизонтом, поднималось по небосводу удлиняющимися спиралями до 21 декабря. В этот период летнего солнцестояния в северных областях оно снова стало склоняться к горизонту и завтра, должно быть, пошлет нам свои последние лучи. Я поделился своими опасениями с капитаном Немо.

"You are right, M. Aronnax," said he; "if to-morrow I cannot take the altitude of the sun, I shall not be able to do it for six months. But precisely because chance has led me into these seas on the 21st of March, my bearings will be easy to take, if at twelve we can see the sun."

- Вы правы, господин Аронакс, - сказал он. - Если завтра мне не удастся определить высоту солнца, то эту операцию придется отложить на шесть месяцев. Но если завтра в полдень солнце выглянет, мне будет особенно легко определить его высоту, потому что случай привел нас в эти моря накануне равноденствия!

"Why, Captain?"

- Ну и что же?

"Because then the orb of day described such lengthened curves that it is difficult to measure exactly its height above the horizon, and grave errors may be made with instruments."

- Трудно определить с точностью высоту солнца, когда оно описывает удлиненную спираль. Показания приборов в таких случаях не всегда точны.

"What will you do then?"

- Как же вы поступите завтра?

"I shall only use my chronometer," replied Captain Nemo. "If to-morrow, the 21st of March, the disc of the sun, allowing for refraction, is exactly cut by the northern horizon, it will show that I am at the South Pole."

- Я воспользуюсь хронометром, - отвечал капитан Немо. - Ежели завтра, двадцать первого марта, в полдень солнечный диск, принимая во внимание преломление лучей, будет пересечен точно пополам линией горизонта, это будет означать, что мы находимся на самом Южном полюсе!

"Just so," said I. "But this statement is not mathematically correct, because the equinox does not necessarily begin at noon."

- Ах, вот как! - сказал я. - Но все же определение таким способом нельзя считать математически точным, потому что наступление равноденствия не совпадает с полднем.

"Very likely, sir; but the error will not be a hundred yards and we do not want more. Till to-morrow, then!"

- Без сомнения, сударь, но ошибка будет в какой-нибудь сотне метров. Но это не имеет для нас никакого значения. Итак, до завтра!

Captain Nemo returned on board. Conseil and I remained to survey the shore, observing and studying until five o'clock. Then I went to bed, not, however, without invoking, like the Indian, the favour of the radiant orb. The next day, the 21st of March, at five in the morning, I mounted the platform. I found Captain Nemo there.

Капитан Немо вернулся на борт. Мы бродили до пяти часов по берегу, наблюдали, беседовали, классифицировали. Ничего любопытного нам не удалось найти, если не считать яйца пингвина, примечательного своей величиной. Любитель редкостей, не задумываясь, дал бы за него тысячу франков. Окрашенное в синий цвет, исчерченное какими-то похожими на иероглифы знаками, оно представляло собой забавную редкость. Я вручил яйцо Конселю, и тот благополучно доставил его, как драгоценную китайскую вазу, на борт "Наутилуса". Я поместил это редкостное яйцо в одну из витрин музея. Затем мы поужинали с большим аппетитом. На ужин была подана тюленья печенка, по вкусу напоминавшая свежее свиное сало. Поужинав, я лег спать, не забыв, как индусы, призвать на себя милость лучезарного светила. На следующий день, 21 марта, в пять часов утра я поднялся на палубу. Капитан Немо был уже там.

"The weather is lightening a little," said he. "I have some hope. After breakfast we will go on shore and choose a post for observation."

- Погода немного проясняется, - сказал он. -Надежда есть. После завтрака сойдем на берег. Выберем удобный пункт для наблюдений.

That point settled, I sought Ned Land. I wanted to take him with me. But the obstinate Canadian refused, and I saw that his taciturnity and his bad humour grew day by day. After all, I was not sorry for his obstinacy under the circumstances. Indeed, there were too many seals on shore, and we ought not to lay such temptation in this unreflecting fisherman's way. Breakfast over, we went on shore. The Nautilus had gone some miles further up in the night. It was a whole league from the coast, above which reared a sharp peak about five hundred yards high. The boat took with me Captain Nemo, two men of the crew, and the instruments, which consisted of a chronometer, a telescope, and a barometer. While crossing, I saw numerous whales belonging to the three kinds peculiar to the southern seas; the whale, or the English "right whale," which has no dorsal fin; the "humpback," with reeved chest and large, whitish fins, which, in spite of its name, do not form wings; and the fin-back, of a yellowish brown, the liveliest of all the cetacea. This powerful creature is heard a long way off when he throws to a great height columns of air and vapour, which look like whirlwinds of smoke. These different mammals were disporting themselves in troops in the quiet waters; and I could see that this basin of the Antarctic Pole serves as a place of refuge to the cetacea too closely tracked by the hunters. I also noticed large medusae floating between the reeds.

Когда все было условлено, я пошел к Неду Ленду. Мне хотелось взять его с собой. Несмотря на уговоры, упрямый канадец отказался. Я заметил, что его хандра и раздражительность увеличиваются день ото дня. Впрочем, при данной ситуации меня не очень огорчило его упрямство. На берегу было слишком много тюленей, и не следовало подвергать напрасному искушению нашего неисправимого рыболова! Позавтракав, я поехал на берег. "Наутилус" за ночь прошел еще несколько миль. Он стоял теперь в открытом море, на расстоянии целой мили от берега, над которым господствовал горный пик, взметнувшийся в высоту четырехсот - пятисот метров. В шлюпке, кроме меня, находился капитан Немо, два человека из экипажа и несложные приборы: хронометр, зрительная труба и барометр. В то время как мы плыли к берегу, нам встретилось множество китов, принадлежащих к трем основным видам, населяющим южные моря: обыкновенный, или гладкий кит англичан, лишенный спинного плавника, кит-горбач, со складчатым брюхом, с широкими, белесыми плавниками,

напоминающими крылья, что, однако, не делает его пернатым, и финвал, коричневато-желтый, самый подвижной из китообразных. Это могучее животное слышно издалека, когда оно выбрасывает в высоту столбы воздуха и пара, напоминавшие клубы дыма. Целые стада млекопитающих резвились в спокойных водах, и я понял, что бассейн антарктического полюса служит убежищем китообразным, которых так безжалостно истребляют. Я приметил также и длинные белесые цепочки сальп из оболочниковых и качавшихся на гребнях волн больших медуз.

At nine we landed; the sky was brightening, the clouds were flying to the south, and the fog seemed to be leaving the cold surface of the waters. Captain Nemo went towards the peak, which he doubtless meant to be his observatory. It was a painful ascent over the sharp lava and the pumice-stones, in an atmosphere often impregnated with a sulphurous smell from the smoking cracks. For a man unaccustomed to walk on land, the Captain climbed the steep slopes with an agility I never saw equalled and which a hunter would have envied. We were two hours getting to the summit of this peak, which was half porphyry and half basalt. From thence we looked upon a vast sea which, towards the north, distinctly traced its boundary line upon the sky. At our feet lay fields of dazzling whiteness. Over our heads a pale azure, free from fog. To the north the disc of the sun seemed like a ball of fire, already horned by the cutting of the horizon. From the bosom of the water rose sheaves of liquid jets by hundreds. In the distance lay the Nautilus like a cetacean asleep on the water. Behind us, to the south and east, an immense country and a chaotic heap of rocks and ice, the limits of which were not visible. On arriving at the summit Captain Nemo carefully took the mean height of the barometer, for he would have to consider that in taking his observations. At a quarter to twelve the sun, then seen only by refraction, looked like a golden disc shedding its last rays upon this deserted continent and seas which never man had yet ploughed. Captain Nemo, furnished with a lenticular glass which, by means of a mirror, corrected the refraction, watched the orb sinking below the horizon by degrees, following a lengthened diagonal. I held the chronometer. My heart beat fast. If the disappearance of the half-disc of the sun coincided with twelve o'clock on the chronometer, we were at the pole itself.

В девять часов мы пристали к берегу. Небо прояснилось. Облака уносились на юг. Холодные воды сбросили с себя пелену тумана. Капитан Немо направился прямо к вершине горы, облюбованной им для своей обсерватории. Крутой подъем по острым обломкам лавы и пемзы, в атмосфере, пропитанной сернистыми испарениями из трещин в горах вулканического происхождения, был тягостен. И хотя капитан, казалось, отвык ходить по земле, он взбирался по самым отвесным скалам с ловкостью, которой позавидовал бы охотник за пиренейскими сернами. Я едва поспевал за ним. Мы два часа взбирались на вершину горы по уступам скал из порфира и базальта. С той высоты, где мы стояли, взор обнимал открытое море по самую линию горизонта, резко обозначенную с северной стороны кромкой сплошных льдов. У наших ног расстилалась, ослепляя своей белизной, снежная равнина. А над нами сияла безоблачная лазурь небес! Как огненный шар, наполовину срезанный лезвием горизонта, на севере показался солнечный диск! Из водных глубин возникали сотни великолепных фонтанов. Вдали -"Наутилус", точно уснувший кит. А позади нас, к югу и востоку, - необозримая земля, хаотическое нагромождение скал и льдов! Взобравшись на вершину горного пика, капитан Немо тщательно измерил с помощью барометра его высоту над уровнем моря, чтобы в дальнейшем на основании этих данных корректировать свои наблюдения. Без четверти двенадцать солнце, которое мы видели лишь благодаря рефракции, выплыло из-за горизонта, как золотой диск, и бросило свои последние лучи на этот пустынный материк, на эти воды, которые не бороздило еще ни одно судно! Капитан Немо, вооружившись зрительной трубой с зеркалом, исправляющим обман зрения при преломлении лучей, наблюдал светило, которое клонилось к горизонту, описывая по диагонали удлиненную дугу. Я держал хронометр. Сердце мое учащенно билось. Если момент, когда половина солнечного диска скроется за горизонтом, совпадет с полднем, значит мы на самом полюсе!

"Twelve!" I exclaimed.

- Полдень! - воскликнул я.

"The South Pole!" replied Captain Nemo, in a grave voice, handing me the glass, which showed the orb cut in exactly equal parts by the horizon.

- Южный полюс! - торжественно сказал капитан Немо, передавая мне зрительную трубу. Я взглянул: солнечный диск наполовину был срезан горизонтом.

I looked at the last rays crowning the peak, and the shadows mounting by degrees up its slopes. At that moment Captain Nemo, resting with his hand on my shoulder, said:

Последние лучи солнца золотили вершину утеса, а ночные тени уже ложились на его склоны. В эту минуту капитан Немо, положив руку на мое плечо, сказал:

"I, Captain Nemo, on this 21st day of March, 1868, have reached the South Pole on the ninetieth degree; and I take possession of this part of the globe, equal to one-sixth of the known continents."

- В тысяча шестисотом году голландец Герик, увлекаемый течениями и бурями, достиг шестьдесят четвертого градуса южной широты и открыл Южно-Шетландские острова. В тысяча семьсот семьдесят третьем году, семнадцатого января, знаменитый капитан Кук, следуя по тридцать восьмому меридиану, достиг шестьдесят седьмого градуса тридцать седьмой минуты широты, и в тысяча семьсот семьдесят четвертом году, тридцатого января, на сто девятом меридиане он достиг семьдесят первого градуса пятнадцатой минуты широты. В тысяча восемьсот девятнадцатом году русский исследователь Беллинсгаузен находился на шестьдесят девятой параллели, а в тысяча восемьсот двадцать первом году - на шестьдесят шестой под сто одиннадцатым градусом западной долготы. В тысяча восемьсот двадцатом году англичанин Брансфилд дошел до шестьдесят пятого градуса. В том же году американец Морел, рассказы которого, впрочем, подлежат сомнению, поднимаясь по сорок второму меридиану, открыл свободное от льдов море под семидесятым градусом четырнадцатой минутой широты. В тысяча восемьсот двадцать пятом году англичанин Поуэл из-за льдов не мог пройти далее шестьдесят второго градуса. В том же году простой охотник за тюленями, англичанин Уэдл, поднялся до семьдесят второго градуса четырнадцатой минуты широты по тридцать пятому меридиану и до семьдесят четвертого градуса пятнадцатой минуты широты по тридцать шестому. В тысяча восемьсот двадцать девятом году англичанин Форстер, командир "Шантеклера", открыл антарктический материк под шестьдесят третьим градусом двадцать шестой минутой широты и под шестьдесят шестым градусом двадцать шестой минутой долготы. Первого февраля тысяча восемьсот тридцать первого года англичанин Биско открыл землю Эндерби под шестьдесят восьмым градусом пятидесятой минутой широты, пятого февраля тысяча восемьсот тридцать второго года землю Аделаиды под шестьдесят седьмым градусом широты и двадцать первого февраля землю Грэхем под шестьдесят четвертым градусом сорок пятой минутой широты. В тысяча восемьсот тридцать восьмом году француз Дюмон д'Юрвиль, задержанный сплошными льдами под шестьдесят вторым градусом пятьдесят седьмой минутой широты, открыл землю

Людовика-Филиппа; два года спустя, двадцать первого января, тот же Дюмон д'Юрвиль под шестьдесят шестым градусом тридцатой минутой открыл остров Адели, а через восемь дней под шестьдесят четвертым градусом сороковой минутой - берег Кларанс. В тысяча восемьсот

тридцать восьмом году англичанин Уилкс дошел до шестьдесят девятой параллели на сотом меридиане. В тысяча восемьсот тридцать девятом году англичанин Беллени открыл землю Сабрина на границе полярного круга. Наконец, в тысяча восемьсот сорок втором году англичанин Джеймс Росс двенадцатого января, плавая на кораблях "Эребус" и "Террор", открыл землю Виктории, под семьдесят шестым градусом пятьдесят шестой минутой широты и сто семьдесят первым градусом седьмой минутой долготы; двадцать третьего числа того же месяца он дошел до семьдесят четвертой параллели, самой дальней точки, до которой до тех пор доходили; двадцать седьмого числа он находился под семьдесят шестым градусом восьмой минутой; двадцать восьмого числа - под семьдесят седьмым градусом тридцать второй минутой; второго февраля - под семьдесят восьмым градусом четвертой минутой. В тысяча восемьсот сорок втором году он снова отправился в Антарктику, но не дошел далее семьдесят первого градуса широты. Я, капитан Немо, двадцать первого марта тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года дошел до Южного полюса, под девяностым градусом южной широты, и вступил во владение этой частью земного шара, равной одной шестой всех известных материков.

"In whose name, Captain?"

- От чьего имени, капитан?

"In my own, sir!"

- От моего собственного!

Saying which, Captain Nemo unfurled a black banner, bearing an "N" in gold quartered on its bunting. Then, turning towards the orb of day, whose last rays lapped the horizon of the sea, he exclaimed:

И с этими словами он развернул черный флаг с вышитой на нем золотой буквой "N". Затем, обращаясь к дневному светилу, бросавшему свой последний луч в морскую ширь, воскликнул:

"Adieu, sun! Disappear, thou radiant orb! rest beneath this open sea, and let a night of six months spread its shadows over my new domains!"

- Прощай, солнце! Скройся, лучезарное светило! Уйди за пределы этих свободных вод, и пусть полярная ночь покроет мраком мои новые владения!

CHAPTER XV ACCIDENT OR INCIDENT?

15. СЛУЧАЙНАЯ ПОМЕХА ИЛИ НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ

The next day, the 22nd of March, at six in the morning, preparations for departure were begun. The last gleams of twilight were melting into night. The cold was great, the constellations shone with wonderful intensity. In the zenith glittered that wondrous Southern Cross-the polar bear of Antarctic regions. The thermometer showed 120 below zero, and when the wind freshened it was most biting. Flakes of ice increased on the open water. The sea seemed everywhere alike. Numerous blackish patches spread on the surface, showing the formation of fresh ice. Evidently the southern basin, frozen during the six winter months, was absolutely inaccessible. What became of the whales in that time? Doubtless they went beneath the icebergs, seeking more practicable seas. As to the seals and morses, accustomed to live in a hard climate, they remained on these icy shores. These creatures have the instinct to break holes in the ice-field and to keep them open. To these holes they come for breath; when the birds, driven away by the cold, have emigrated to the north, these sea mammals remain sole masters of the polar continent. But the reservoirs were filling with water, and the Nautilus was slowly descending. At 1,000 feet deep it stopped; its screw beat the waves, and it advanced straight towards the north at a speed of fifteen miles an hour. Towards night it was already floating under the immense body of the iceberg. At three in the morning I was awakened by a violent shock. I sat up in my bed and listened in the darkness, when I was thrown into the middle of the room. The Nautilus, after having struck, had rebounded violently. I groped along the partition, and by the staircase to the saloon, which was lit by the luminous ceiling. The furniture was upset. Fortunately the windows were firmly set, and had held fast. The pictures on the starboard side, from being no longer vertical, were clinging to the paper, whilst those of the port side were hanging at least a foot from the wall. The Nautilus was lying on its starboard side perfectly motionless. I heard footsteps, and a confusion of voices; but Captain Nemo did not appear. As I was leaving the saloon, Ned Land and Conseil entered.

На следующий день, 22 марта, в шесть часов утра начались приготовления к отплытию. Последние проблески сумерек тонули во мраке ночи. Мороз крепчал. Поразительно ярко блистали звезды. В зените неба сверкала полярная звезда Антарктики - чудесный Южный Крест. Термометр

показывал двенадцать градусов мороза, а ветер, становясь свежее, больно пощипывал лицо. На свободном пространстве вод все больше накапливались льдины. Море было готово затянуться льдом. Множество черноватых пятен, разбросанных по его поверхности, указывало на скорое образование свежего льда. Видимо, бассейн Южного полюса, в течение шести зимних месяцев скованный льдом, был в это время совершенно недоступен. Что было делать китам при наступлении зимы? Несомненно, они, ныряя под торосы, отправлялись искать более удобных мест. Что же касается тюленей и моржей, привыкших жить в самых суровых условиях, то они оставались здесь, на ледяных побережьях. Эти животные обладают природной способностью проделывать в ледяных полях отдушины и не давать им замерзать. Если им надо подышать, они плывут к своим отдушинам, и, когда птицы, гонимые холодом, улетают к северу, тюлени и моржи становятся единственными хозяевами на южно-полярном континенте. Между тем

резервуары наполнились водой; "Наутилус" стал медленно опускаться. Достигнув глубины в тысячу футов, он остановился. Винт заработал, и "Наутилус" со скоростью пятнадцати миль в час двинулся прямо на север. К вечеру он уже плыл под огромным ледяным панцирем торосов. Окна в салоне были закрыты ставнями из осторожности, так как судно могло натолкнуться на случайную плавучую льдину. Поэтому весь этот день я провел, переписывая начисто свои заметки. Мой ум весь отдался воспоминаниям о полюсе. Мы, наконец, достигли этой недоступной точки, достигли благополучно, без утомления, точно наш плавучий вагон гладко катился по железнодорожным рельсам. И вот начался наш обратный путь. Готовит ли он для меня

столько же удивительных вещей? Я думаю, что так оно и будет, поскольку запас подводных чудес неисчерпаем! Пять с половиной месяцев тому назад случай забросил нас на "Наутилус"; мы проплыли четырнадцать тысяч лье, покрыв за это время расстояние длиннее земного экватора; и сколько случайных приключений, и страшных и любопытных, делали волшебным наше путешествие: охота в подводных лесах у Креспо, счастливое избавление в проливе Торреса, коралловая гробница, ловля жемчуга у Цейлона, Аравийский туннель, Санторинские огни, золотые запасы в бухте Виго, Атлантида, Южный полюс!

Всю ночь эти воспоминания сменялись в моих грезах одно за другим и не давали покоя моему мозгу ни на одну минуту. В три часа ночи я проснулся от какого-то страшного сотрясения. Я приподнялся на постели и стал прислушиваться, как вдруг меня отбросило на середину каюты. Ясно, что "Наутилус" на что-то натолкнулся и дал сильный крен. Опираясь руками на стенки проходов, я, наконец, добрался до салона, освещенного светящимся потолком. Вся мебель опрокинулась. По счастью, стеклянные шкафы, прочно прикрепленные своими основаниями к полу, остались на месте. Картины, висевшие по стенке правого борта, сместились по вертикальной линии и плотно прилегли к обоям, картины по стенке левого борта своими нижними краями отошли от обоев на целый фут. Следовательно, "Наутилус" лег на правый борт и в этом положении остался недвижим. Внутри корабля неясно слышались чьи-то голоса и шаги. Но капитан Немо не появлялся. В то мгновение, как я собирался выйти из гостиной, вошли Нед Ленд и Консель.

"What is the matter?" said I, at once.

- Что случилось? - спросил я.

"I came to ask you, sir," replied Conseil.

- А я хотел спросить об этом вас, - ответил Консель.

"Confound it!" exclaimed the Canadian, "I know well enough! The Nautilus has struck; and, judging by the way she lies, I do not think she will right herself as she did the first time in Torres Straits."

- Тысяча чертей! - воскликнул канадец. - Я-то знаю, что случилось! "Наутилус" на что-то натолкнулся и, судя по положению, в каком находится, едва ли выпутается из беды так легко, как выпутался в проливе Торреса.

"But," I asked, "has she at least come to the surface of the sea?"

- А всплыл ли он на поверхность моря? - спросил я.

"We do not know," said Conseil.

- Нам это неизвестно, - ответил Консель.

"It is easy to decide," I answered. I consulted the manometer. To my great surprise, it showed a depth of more than 180 fathoms. "What does that mean?" I exclaimed.

- В этом нетрудно убедиться, - ответил я. Я взглянул на манометр. К моему великому удивлению, он показывал глубину в триста шестьдесят метров. - Что это значит? -воскликнул я.

"We must ask Captain Nemo," said Conseil.

- Надо спросить капитана Немо, - сказал Консель.

"But where shall we find him?" said Ned Land.

- А где его найти? - спросил Нед Ленд.

"Follow me," said I, to my companions.

- Идемте со мной, - предложил я моим товарищам.

We left the saloon. There was no one in the library. At the centre staircase, by the berths of the ship's crew, there was no one. I thought that Captain Nemo must be in the pilot's cage. It was best to wait. We all returned to the saloon. For twenty minutes we remained thus, trying to hear the slightest noise which might be made on board the Nautilus, when Captain Nemo entered. He seemed not to see us; his face, generally so impassive, showed signs of uneasiness. He watched the compass silently, then the manometer; and, going to the planisphere, placed his finger on a spot representing the southern seas. I would not interrupt him; but, some minutes later, when he turned towards me, I said, using one of his own expressions in the Torres Straits:

Мы вышли из салона. В библиотеке - никого. Я высказал предположение, что капитан Немо, вероятно, находится в кабине рулевого. Самое лучшее было подождать. Мы вернулись в салон. На все упреки и придирки канадца я молчал. Он имел полную свободу горячиться. Не отвечая канадцу, я предоставил ему изливать свое плохое настроение, сколько его душе угодно. Так прошло минут двадцать; все это время мы старались уловить малейший звук внутри "Наутилуса", как вдруг вошел капитан Немо. По-видимому, он нас не замечал. Обычно бесстрастное его лицо на этот раз выражало определенную тревогу. Он молча взглянул на компас, на манометр, затем приложил палец к какой-то точке на карте полушарий в той его части, которая изображала Южный океан. Я не хотел мешать ему. Но через несколько секунд, когда он обернулся ко мне, я воспользовался его же выражением, какое он употребил, когда мы находились в проливе Торреса, и спросил:

"An incident, Captain?"

- Что это, капитан, - случайная помеха?

"No, sir; an accident this time."

- Нет, на этот раз несчастный случай, - ответил он.

"Serious?"

- Тяжелый?

"Perhaps."

- Возможно.

"Is the danger immediate?"

- Опасность непосредственная?

"No."

- Нет.

"The Nautilus has stranded?"

- "Наутилус" сел на мель?

"Yes."

- Да-

"And this has happened-how?"

- И это произошло вследствие?..

"From a caprice of nature, not from the ignorance of man. Not a mistake has been made in the working. But we cannot prevent equilibrium from producing its effects. We may brave human laws, but we cannot resist natural ones."

- Каприза природы, а не по вине людей. В нашем маневрировании не сделано ни одной ошибки, но не в наших силах помешать действию закона равновесия. Можно идти наперекор людским законам, но нельзя противиться законам природы.

Captain Nemo had chosen a strange moment for uttering this philosophical reflection. On the whole, his answer helped me little.

Странную минуту выбрал капитан Немо для философских размышлений. В конце концов его ответ не сказал мне ничего.

"May I ask, sir, the cause of this accident?"

- Нельзя ли узнать, - спросил я, - какова причина несчастного случая?

"An enormous block of ice, a whole mountain, has turned over," he replied. "When icebergs are undermined at their base by warmer water or reiterated shocks their centre of gravity rises, and the whole thing turns over. This is what has happened; one of these blocks, as it fell, struck the Nautilus, then, gliding under its hull, raised it with irresistible force, bringing it into beds which are not so thick, where it is lying on its side."

- Огромная ледяная глыба, целая гора, перевернулась, - ответил капитан Немо. - Когда самое основание ледяных гор размывается более теплыми слоями воды или же разрушается последовательными ударами льдин друг об друга, то центр тяжести перемещается выше, в таком случае ледяная гора всей массой перевертывается вверх основанием. Вот это и случилось. Одна из таких ледяных глыб опрокинулась и ударила по "Наутилусу", который стоял на месте под водою. Затем она скользнула по его корпусу, с непреодолимой силой приподняла его, вытеснила кверху, в менее плотный слой воды, где "Наутилус" и лежит, накренившись набок.

"But can we not get the Nautilus off by emptying its reservoirs, that it might regain its equilibrium?"

- А разве нельзя освободить "Наутилус", выкачав воду из резервуаров, чтобы привести его в равновесие?

"That, sir, is being done at this moment. You can hear the pump working. Look at the needle of the manometer; it shows that the Nautilus is rising, but the block of ice is floating with it; and, until some obstacle stops its ascending motion, our position cannot be altered."

- Это и делается. Вы можете слышать, как действуют насосы. Взгляните на стрелку манометра. Она показывает, что "Наутилус" поднимается, но вместе с ним поднимается и ледяная глыба, а до тех пор, пока какое-нибудь препятствие не остановит ее движение вверх, наше положение останется таким же. И в самом деле, "Наутилус" все время имел крен на правый борт.

Indeed, the Nautilus still held the same position to starboard; doubtless it would right itself when the block stopped. But at this moment who knows if we may not be frightfully crushed between the two glassy surfaces? I reflected on all the consequences of our position. Captain Nemo never took his eyes off the manometer. Since the fall of the iceberg, the Nautilus had risen about a hundred and fifty feet, but it still made the same angle with the perpendicular. Suddenly a slight movement was felt in the hold. Evidently it was righting a little. Things hanging in the saloon were sensibly returning to their normal position. The partitions were nearing the upright. No one spoke. With beating hearts we watched and felt the straightening. The boards became horizontal under our feet. Ten minutes passed.

Конечно, если бы ледяная глыба остановилась, то "Наутилус" принял бы нормальное положение. Но можно ли было ручаться за то, что мы сейчас не натолкнемся на верхний слой торосов и не будем сдавлены между двумя поверхностями ледяных массивов? Я задумался над возможными последствиями такого положения. Капитан Немо продолжал наблюдать за манометром. С того момента, как ледяная глыба обрушилась, "Наутилус" поднялся футов на сто пятьдесят, но сохранил все тот же угол наклона по отношению к линии перпендикуляра. Вдруг почувствовалось легкое движение корпуса. Видимо, "Наутилус" начал мало-помалу выпрямляться. Предметы, висевшие на стенах салона, заметно стали принимать более нормальное положение, а плоскости стен приближаться к вертикали. Никто из нас не произнес ни слова. С волнением в сердце мы видели, мы чувствовали, как выпрямлялся "Наутилус". Пол принимал все больше горизонтальное положение. Прошло десять минут.

"At last we have righted!" I exclaimed.

- Наконец, мы стоим прямо! - воскликнул я.

"Yes," said Captain Nemo, going to the door of the saloon.

- Да, - сказал капитан Немо, направляясь к двери салона.

"But are we floating?" I asked.

- А всплывем ли мы на поверхность? - спросил я.

"Certainly," he replied; "since the reservoirs are not empty; and, when empty, the Nautilus must rise to the surface of the sea."

- Конечно, - ответил он. - Как только резервуары освободятся от воды, "Наутилус" поднимется на поверхность моря.

We were in open sea; but at a distance of about ten yards, on either side of the Nautilus, rose a dazzling wall of ice. Above and beneath the same wall. Above, because the lower surface of the iceberg stretched over us like an immense ceiling. Beneath, because the overturned block, having slid by degrees, had found a resting-place on the lateral walls, which kept it in that position. The Nautilus was really imprisoned in a perfect tunnel of ice more than twenty yards in breadth, filled with quiet water. It was easy to get out of it by going either forward or backward, and then make a free passage under the iceberg, some hundreds of yards deeper. The luminous ceiling had been extinguished, but the saloon was still resplendent with intense light. It was the powerful reflection from the glass partition sent violently back to the sheets of the lantern. I cannot describe the effect of the voltaic rays upon the great blocks so capriciously cut; upon every angle, every ridge, every facet was thrown a different light, according to the nature of the veins running through the ice; a dazzling mine of gems, particularly of sapphires, their blue rays crossing with the green of the emerald. Here and there were opal shades of wonderful softness, running through bright spots like diamonds of fire, the brilliancy of which the eye could not bear. The power of the lantern seemed increased a hundredfold, like a lamp through the lenticular plates of a first-class lighthouse.

Капитан вышел, и вскоре я увидел, как по его приказанию подъем прекратился. И это было правильно: "Наутилус" мог бы скоро удариться о нижнюю часть торосов, поэтому было лучше держать его в слое воды между верхним и нижним льдом. - Удачно выкрутились! -заметил Консель. - Да. Нас могло раздавить между двумя ледяными глыбами или, по меньшей мере, затереть. В таком случае возобновить запас воздуха было бы невозможно, а тогда... Да, мы выкрутились удачно. - Если это еще конец! -пробурчал Нед Ленд. Я не хотел затевать бесполезный спор с канадцем и не ответил. В это время раздвинулись ставни и сквозь стекла окон ворвался наружный свет. Как я и говорил, мы находились среди воды, но по обе стороны, всего в десяти метрах, вздымались ледяные стены. Сверху и снизу такая же стена. Наверху расстилалась гигантским потолком нижняя поверхность ледяных торосов; внизу перекувырнувшаяся глыба, проскальзывая вверх, нашла, наконец, в боковых стенках две точки опоры, которые и задержали ее в этом положении. "Наутилус" оказался заключенным в ледяном туннеле, шириной около двадцати метров и наполненном спокойною водой; он мог легко выйти из него, двинувшись вперед или назад, а затем, погрузившись на несколько сот метров глубже, найти свободный проход под ледяным полем. Светящийся потолок потух, но тем не менее салон весь сиял от окружающего сосредоточенного света. Благодаря способности отражать свет ледяные стены с огромной силой отбрасывали внутрь туннеля лучи от прожектора "Наутилуса". Я не в силах описать световые эффекты вольтовой дуги на этих прихотливо высеченных глыбах, где каждый угол, каждый гребень, каждая плоскость отбрасывали особый свет в зависимости от характера трещин, прорезывавших лед. Это был ослепительный рудник различных самоцветов, где сапфиры сливали свои синие лучи с зелеными лучами изумрудов. Опаловые тона невыразимой нежности ложились то там, то здесь среди пламенеющих точек, настоящих, огнем горевших бриллиантов такого блеска, что они слепили глаза. Сила света от прожектора возросла в сто раз, подобно свету лампы сквозь чечевицы стекол маяка.

"How beautiful! how beautiful!" cried Conseil.

- Какая красота! Какая красота! - воскликнул Консель.

"Yes," I said, "it is a wonderful sight. Is it not, Ned?"

- Да, - сказал я, - изумительное зрелище.

"Yes, confound it! Yes," answered Ned Land, "it is superb! I am mad at being obliged to admit it. No one has ever seen anything like it; but the sight may cost us dear. And, if I must say all, I think we are seeing here things which God never intended man to see."

- Да, тысяча чертей! - ответил Нед Ленд. - Это превосходно! Я взбешен, что вынужден признаться в этом. Это невиданно. Но это зрелище может обойтись нам дорого. А уж если говорить все, как есть, так мы смотрим на такие вещи, какие бог воспретил людям видеть!

Ned was right, it was too beautiful. Suddenly a cry from Conseil made me turn.

Нед был прав. Все было чересчур красиво. Вдруг Консель вскрикнул, и я невольно обернулся.

"What is it?" I asked.

- Что такое? - спросил я.

"Shut your eyes, sir! Do not look, sir!" Saying which, Conseil clapped his hands over his eyes.

- Закройте глаза! Не смотрите! И, говоря это, Консель закрыл ладонями свои глаза.

"But what is the matter, my boy?"

- Но что с тобою, милый мальчик?

"I am dazzled, blinded."

- Я перестал видеть, я ослеп!

My eyes turned involuntarily towards the glass, but I could not stand the fire which seemed to devour them. I understood what had happened. The Nautilus had put on full speed. All the quiet lustre of the ice-walls was at once changed into flashes of lightning. The fire from these myriads of diamonds was blinding. It required some time to calm our troubled looks. At last the hands were taken down.

Помимо моей воли я перенес взгляд на стеклянную поверхность окна и не мог вынести ее огненного блеска. Я понял, что произошло. "Наутилус" двинулся вперед, развивая большую скорость. Все вокруг - поверхности и точки ледяных стен, до сих пор спокойно мерцавшие, превратились в полосы, сверкавшие как молния. Мириады ледяных бриллиантов сливались в огненное месиво. "Наутилус" благодаря силе своего винта несся в окружении молний! Стеклянные окна в салоне закрылись, но мы стояли, прикрыв ладонями глаза, еще наполненные бликами концентрированного света, какие плавают перед сетчатой оболочкой глаза, чересчур сильно раздраженной лучами солнца. Требовалось некоторое время, чтобы вернуть глазам нарушенную способность видеть. Наконец, мы опустили руки.

"Faith, I should never have believed it," said Conseil.

- Честное слово, я бы не поверил, - сказал Консель. - А я и сейчас еще не верю! - отвечал канадец. - Когда мы вернемся на Землю, избалованные зрелищем таких чудес природы, -продолжал Консель, - что мы будем думать о наших жалких континентах и ничтожных произведениях человеческих рук? Нет! Мир, обитаемый людьми, недостоин нас. Такие речи в устах бесстрастного фламандца свидетельствовали о высокой степени нашего восторга. Но и тут канадец не преминул плеснуть на нас холодной водой. - "Мир, обитаемый людьми"! - повторил он, качая головой. - Не беспокойтесь, Консель, в него мы не вернемся.

It was then five in the morning; and at that moment a shock was felt at the bows of the Nautilus. I knew that its spur had struck a block of ice. It must have been a false manoeuvre, for this submarine tunnel, obstructed by blocks, was not very easy navigation. I thought that Captain Nemo, by changing his course, would either turn these obstacles or else follow the windings of the tunnel. In any case, the road before us could not be entirely blocked. But, contrary to my expectations, the Nautilus took a decided retrograde motion.

Пробило пять часов утра. В это мгновенье "Наутилус" ударился обо что-то носом. Я сообразил, что он натолкнулся на ледяную глыбу. Наверно, это был результат ошибки в маневрировании, вполне возможной, поскольку подводный туннель, загроможденный льдами, представлял собою нелегкий путь для плавания. Я подумал, что капитан Немо, изменяя направление, будет огибать такие препятствия, пользуясь извилинами туннеля. Во всяком случае, не мог же наш путь быть пересечен непреодолимой преградой. Тем не менее, вопреки моим суждениям, "Наутилус" дал задний ход.

"We are going backwards?" said Conseil.

- Неужели мы движемся назад? - спросил Консель.

"Yes," I replied. "This end of the tunnel can have no egress."

- Да, - ответил я, - наверно, в этом направлении туннель не имеет выхода.

"And then?"

- Что же тогда делать?

"Then," said I, "the working is easy. We must go back again, and go out at the southern opening. That is all."

- А тогда все будет очень просто. Мы вернемся обратно и выйдем через южный выход. Вот и все!

In speaking thus, I wished to appear more confident than I really was. But the retrograde motion of the Nautilus was increasing; and, reversing the screw, it carried us at great speed.

Говоря так, я постарался иметь вид человека, более уверенного в успехе, чем был на самом деле. Между тем "Наутилус" все ускорял обратный ход и, продолжая действовать контрвинтом, уносил нас назад с большою скоростью.

"It will be a hindrance," said Ned.

- Это уже задержка, - сказал Нед.

"What does it matter, some hours more or less, provided we get out at last?" "Yes," repeated Ned Land, "provided we do get out at last!"

- На несколько часов раньше или позже, какое это имеет значение? - ответил я. - Лишь бы выйти!

For a short time I walked from the saloon to the library. My companions were silent. I soon threw myself on an ottoman, and took a book, which my eyes overran mechanically. A quarter of an hour after, Conseil, approaching me, said, "Is what you are reading very interesting, sir?"

Несколько минут я прохаживался из салона в библиотеку и обратно. Вскоре я сел на диван, взял книгу и начал механически пробегать глазами ее страницы. Прошло четверть часа. Ко мне подошел Консель и спросил: - Интересную книгу вы читаете?

"Very interesting!" I replied.

- Очень интересную, - ответил я.

"I should think so, sir. It is your own book you are reading."

- Конечно. Ведь это книга господина профессора.

"My book?"

- Разве?

And indeed I was holding in my hand the work on the Great Submarine Depths. I did not even dream of it. I closed the book and returned to my walk. Ned and Conseil rose to go.

Действительно, в моих руках была книга "Тайны морских глубин". Я даже не подозревал об этом. Я закрыл книгу и снова принялся за свою прогулку. Нед и Консель встали, собираясь уходить.

"Stay here, my friends," said I, detaining them. "Let us remain together until we are out of this block."

- Подождите, - сказал я, желая удержать их. -Побудем вместе, пока не выберемся из этого тупика.

"As you please, sir," Conseil replied.

- Как вам будет угодно, - отвечал Консель.

Some hours passed. I often looked at the instruments hanging from the partition. The manometer showed that the Nautilus kept at a constant depth of more than three hundred yards; the compass still pointed to south; the log indicated a speed of twenty miles an hour, which, in such a cramped space, was very great. But Captain Nemo knew that he could not hasten too much, and that minutes were worth ages to us. At twenty-five minutes past eight a second shock took place, this time from behind. I turned pale. My companions were close by my side. I seized Conseil's hand. Our looks expressed our feelings better than words. At this moment the Captain entered the saloon. I went up to him.

Прошло уже несколько часов. Я часто поглядывал на приборы, висевшие на стене в салоне. Судя по манометру, "Наутилус" держался все время на глубине трехсот метров; компас неизменно указывал направление на юг, а лаг крутился со скоростью двадцати миль в час - скорость чрезмерная в таком узком пространстве. Но капитан Немо знал, что никакая поспешность не будет лишней, что теперь минуты имели значение веков. В восемь часов двадцать пять минут произошло второе столкновение, на этот раз удар пришелся по корме. Я побледнел. Мои товарищи подошли ко мне. Я сжал руку Конселя. Мы переглянулись, задавая вопрос друг другу только взглядом, но более выразительно, чем если бы мы передали словами нашу мысль. В эту минуту появился капитан. Я подошел к нему и спросил:

"Our course is barred southward?" I asked.

- Путь загорожен и на юг?

"Yes, sir. The iceberg has shifted and closed every outlet."

- Да. Ледяная глыба, перевернувшись, загородила последний выход.

"We are blocked up then?"

- Мы заперты?

"Yes."

- Да

CHAPTER XVI WANT OF AIR

16. НЕДОСТАТОК ВОЗДУХА

Thus around the Nautilus, above and below, was an impenetrable wall of ice. We were prisoners to the iceberg. I watched the Captain. His countenance had resumed its habitual imperturbability.

Итак, вверху, внизу, со всех сторон "Наутилус" окружен непроницаемой стеною льда. Мы стали пленниками ледяных торосов! Канадец стукнул по столу своим громадным кулаком. Консель молчал, а я глядел на капитана. Лицо его стало по-прежнему бесстрастным. Он стоял, сложив руки на груди. Он что-то обдумывал. "Наутилус" не двигался.

"Gentlemen," he said calmly, "there are two ways of dying in the circumstances in which we are placed." (This puzzling person had the air of a mathematical professor lecturing to his pupils.) "The first is to be crushed; the second is to die of suffocation. I do not speak of the possibility of dying of hunger, for the supply of provisions in the Nautilus will certainly last longer than we shall. Let us, then, calculate our chances."

Наконец, капитан заговорил. - Господа, -произнес он, - в том положении, в каком находимся мы, бывает два рода смерти. Этот непонятный человек имел вид профессора математики, доказывающего теорему своим ученикам. - Первый - быть раздавленными. Второй - умереть от недостатка воздуха. О возможности умереть с голоду я не говорю, так как запасы продовольствия на "Наутилусе" наверняка переживут нас. Поэтому рассмотрим только две возможности - расплющиться или задохнуться.

"As to suffocation, Captain," I replied, "that is not to be feared, because our reservoirs are full."

- Что касается возможности задохнуться, - сказал я, - то этого бояться нет оснований, поскольку мы имеем воздушные резервуары, наполненные свежим воздухом.

"Just so; but they will only yield two days' supply of air. Now, for thirty-six hours we have been hidden under the water, and already the heavy atmosphere of the Nautilus requires renewal. In forty-eight hours our reserve will be exhausted."

- Верно, - ответил капитан, - но их хватит только на два дня. Уже тридцать шесть часов, как мы погружены в воду, воздух в "Наутилусе" становится тяжелым и требует возобновления. В течение двух суток запас свежего воздуха будет исчерпан.

"Well, Captain, can we be delivered before forty-eight hours?"

- Так что же, капитан, давайте освободим себя раньше двух суток.

"We will attempt it, at least, by piercing the wall that surrounds us."

- Во всяком случае, будем пытаться это сделать, пробивая окружающую нас стену.

"On which side?"

- В какую сторону?

"Sound will tell us. I am going to run the Nautilus aground on the lower bank, and my men will attack the iceberg on the side that is least thick."

- Это покажет зонд. Я посажу "Наутилус" на нижнюю стенку, а мои люди, одетые в скафандры, пробьют ледяной покров в наименее толстой его части. - А нельзя ли раскрыть ставни в салоне? - Теперь это безопасно. Мы не находимся в движении.

Captain Nemo went out. Soon I discovered by a hissing noise that the water was entering the reservoirs. The Nautilus sank slowly, and rested on the ice at a depth of 350 yards, the depth at which the lower bank was immersed.

Капитан Немо вышел. Шипящие звуки дали нам знать, что в резервуары пустили воду. "Наутилус" стал тихо погружаться - до той глубины, на какую погрузился нижний ледяной пласт, - и осел на ледяное дно на глубине в триста пятьдесят метров.

"My friends," I said, "our situation is serious, but I rely on your courage and energy."

- Друзья мои, - сказал я, - положение тяжелое, но я рассчитываю на ваше мужество и вашу энергию.

"Sir," replied the Canadian, "I am ready to do anything for the general safety."

- Конечно, - ответил мне канадец, - сейчас не такое время, чтобы я стал надоедать вам своими жалобами или вопросами. Я готов сделать все для общего спасения.

"Good! Ned," and I held out my hand to the Canadian.

- Отлично, Нед, - сказал я, протягивая канадцуруку.

"I will add," he continued, "that, being as handy with the pickaxe as with the harpoon, if I can be useful to the Captain, he can command my services." "He will not refuse your help. Come, Ned!"

- Добавлю еще вот что, - продолжал он, - я ловко владею и киркой и гарпуном, и если я могу быть полезным капитану, то я в его распоряжении.

I led him to the room where the crew of the Nautilus were putting on their cork-jackets. I told the Captain of Ned's proposal, which he accepted. The Canadian put on his sea-costume, and was ready as soon as his companions. When Ned was dressed, I re-entered the drawing-room, where the panes of glass were open, and, posted near Conseil, I examined the ambient beds that supported the Nautilus. Some instants after, we saw a dozen of the crew set foot on the bank of ice, and among them Ned Land, easily known by his stature. Captain Nemo was with them. Before proceeding to dig the walls, he took the soundings, to be sure of working in the right direction. Long sounding lines were sunk in the side walls, but after fifteen yards they were again stopped by the thick wall. It was useless to attack it on the ceiling-like surface, since the iceberg itself measured more than 400 yards in height. Captain Nemo then sounded the lower surface. There ten yards of wall separated us from the water, so great was the thickness of the ice-field. It was necessary, therefore, to cut from it a piece equal in extent to the waterline of the Nautilus. There were about 6,000 cubic yards to detach, so as to dig a hole by which we could descend to the ice-field. The work had begun immediately and carried on with indefatigable energy. Instead of digging round the Nautilus which would have involved greater difficulty, Captain Nemo had an immense trench made at eight yards from the port-quarter. Then the men set to work simultaneously with their screws on several points of its circumference. Presently the pickaxe attacked this compact matter vigorously, and large blocks were detached from the mass. By a curious effect of specific gravity, these blocks, lighter than water, fled, so to speak, to the vault of the tunnel, that increased in thickness at the top in proportion as it diminished at the base. But that mattered little, so long as the lower part grew thinner. After two hours' hard work, Ned Land came in exhausted. He and his comrades were replaced by new workers, whom Conseil and I joined. The second lieutenant of the Nautilus superintended us. The water seemed singularly cold, but I soon got warm handling the pickaxe. My movements were free enough, although they were made under a pressure of thirty atmospheres. When I re-entered, after working two hours, to take some food and rest, I found a perceptible difference between the pure fluid with which the Rouquayrol engine supplied me and the atmosphere of the Nautilus, already charged with carbonic acid. The air had not been renewed for forty-eight hours, and its vivifying qualities were considerably enfeebled. However, after a lapse of twelve hours, we had only raised a block of ice one yard thick, on the marked surface, which was about 600 cubic yards! Reckoning that it took twelve hours to accomplish this much it would take five nights and

Я проводил канадца в помещение, где люди из экипажа "Наутилуса" надевали на себя скафандры. Я сообщил капитану предложение канадца, и он его, конечно, принял. Канадец быстро облекся в подводный костюм и был готов одновременно со своими товарищами по работе. Каждый из них нес за спиною аппарат Рукейроля, снабженный резервуарами с большим запасом чистого воздуха. Это был значительный, но необходимый заем из воздушных запасов "Наутилуса". Что касается до ламп Румкорфа, то они были не нужны в этих водах, светящихся в лучах электрического света. Как только Нед переоделся, я вернулся в салон, где ставни были уже открыты, и, став рядом с Конселем, начал рассматривать окружающие льды, на которых держался "Наутилус". Через несколько минут мы увидели, как двенадцать человек экипажа вышли на лед и среди них - Нед, хорошо

заметный своим высоким ростом. Их

сопровождал капитан Немо. Раньше, чем

долбить стены, он распорядился прощупать их зондами и таким образом обеспечить нужное направление работ. Длинные зонды стали врезаться в боковые стены туннеля; но, пройдя пятнадцать метров, они застряли в толще другой стены. Направлять свои усилия против верхнего пласта являлось бесполезным, поскольку он

представлял собой нагромождение торосов вышиной более четырехсот метров. Капитан Немо распорядился прозондировать нижний пласт. Оказалось, что здесь нас отделяло от воды только десять метров, составлявших толщу этого

ледяного поля. Теперь работа сводилась лишь к тому, чтобы высечь в нем кусок, по своей площади равный площади "Наутилуса". Следовательно, для того чтобы мы могли опуститься ниже ледяного поля, необходимо было продолбить в нем соответственной величины отверстие, а для этого надо было вынуть около шести тысяч пятисот кубических метров льда. Немедленно же приступили к этой работе и продолжали ее с неиссякаемой настойчивостью. Вместо того чтобы долбить лед вокруг самого "Наутилуса", что очень затруднило бы работу, капитан Немо распорядился наметить огромную круглую канаву, отступя на восемь метров от левого борта "Наутилуса". После этого все двенадцать человек одновременно стали буравить канаву в нескольких точках по ее окружности. В скором времени заработали кирки, мощно проникая в компактную массу льда и откалывая от нее большие глыбы. В силу меньшего удельного веса эти глыбы как бы взлетали под верхний свод туннеля, вследствие чего он начал утолщаться сверху настолько же, насколько становился тоньше снизу. Но это не имело four days to bring this enterprise to a satisfactory conclusion. Five nights and four days! And we have only air enough for two days in the reservoirs! "Without taking into account," said Ned, "that, even if we get out of this infernal prison, we shall also be imprisoned under the iceberg, shut out from all possible communication with the atmosphere." True enough! Who could then foresee the minimum of time necessary for our deliverance? We might be suffocated before the Nautilus could regain the surface of the waves? Was it destined to perish in this ice-tomb, with all those it enclosed? The situation was terrible. But everyone had looked the danger in the face, and each was determined to do his duty to the last.

As I expected, during the night a new block a yard square was carried away, and still further sank the immense hollow. But in the morning when, dressed in my cork-jacket, I traversed the slushy mass at a temperature of six or seven degrees below zero, I remarked that the side walls were gradually closing in. The beds of water farthest from the trench, that were not warmed by the men's work, showed a tendency to solidification. In presence of this new and imminent danger, what would become of our chances of safety, and how hinder the solidification of this liquid medium, that would burst the partitions of the Nautilus like glass?

значения, раз нижний слой делался в такой же мере тоньше. После двух часов напряженной работы Нед измучился и вернулся в салон. Его вместе с товарищами по работе сменили свежие работники; к ним присоединились я и Консель. Нами руководил помощник капитана. Вода мне показалась особенно холодной, но вскоре я согрелся, работая киркой. Движения мои были вполне свободны, хотя производились при внешнем давлении в тридцать атмосфер. Проработав два часа и вернувшись в салон, чтобы перекусить и немного отдохнуть, я почувствовал большую разницу между потоком чистого воздуха, поступавшего ко мне в аппарат Рукейроля, и атмосферой в "Наутилусе", где уже накопился углекислый газ. В течение двух суток воздух не возобновлялся, и его животворные качества значительно понизились. А между тем за двенадцать часов работы мы сняли с намеченной поверхности пласт только в один метр толщиной, иначе говоря, около шестисот кубических метров льда. Допустим, что каждые двенадцать часов будет выполняться такая же работа, - тогда понадобится еще четыре дня и пять ночей, чтобы довести дело до желаемого конца. - Четыре дня и пять ночей! - сказал я своим товарищам. - А запас воздуха в резервуарах только на два дня. - Не считая того, - добавил Нед Ленд, - что, когда мы выйдем из этой проклятой тюрьмы, мы еще останемся в заключении под торосами без всякой связи с наружным воздухом. Соображение

правильное. Кто мог сказать заранее, сколько тогда понадобится времени для нашего освобождения? Не задохнемся ли мы раньше, чем "Наутилус" сможет вернуться на поверхность моря? Не суждено ли ему со всем его содержимым быть погребенным в этой ледяной могиле? Опасность казалась грозной. Но все смотрели прямо ей в глаза, и все решились исполнить долг свой до конца.

Как я и предполагал, за ночь удалось снять еще один метр со дна огромной выемки. Но когда на следующее утро, облекшись в свой скафандр и походив в этой плотной жидкости, имевшей температуру шесть-семь градусов ниже нуля , я заметил, что боковые стены начали постепенно сближаться. Слои воды, более отдаленные от выемки, начинали замерзать. При наличии этой новой и непосредственной опасности что станется с нашими надеждами на спасение? Чем воспрепятствовать превращению жидкой среды в твердую, грозившую раздавить, как стеклышко, стенки "Наутилуса"?

I did not tell my companions of this new danger. What was the good of damping the energy they displayed in the painful work of escape? But when I went on board again, I told Captain Nemo of this grave complication.

Я уж не стал говорить об этой новой опасности своим товарищам. Зачем было испытывать людей и, может быть, лишить их той энергии, какую проявляли они в тяжкой работе для общего спасения? Но, вернувшись на борт, я тотчас сообщил капитану Немо об этом важном осложнении.

"I know it," he said, in that calm tone which could counteract the most terrible apprehensions. "It is one danger more; but I see no way of escaping it; the only chance of safety is to go quicker than solidification. We must be beforehand with it, that is all."

- Знаю, - ответил он своим спокойным тоном, который не менялся ни при каких стечениях обстоятельств, хотя бы самых страшных. - Да, это еще одна опасность, но я не вижу средства устранить ее. Единственная возможность для нашего спасения - это действовать быстрее. Нам надо дойти первыми. Вот и все. Дойти первыми! Уж мне бы следовало привыкнуть к его манере разговора!

On this day for several hours I used my pickaxe vigorously. The work kept me up. Besides, to work was to quit the Nautilus, and breathe directly the pure air drawn from the reservoirs, and supplied by our apparatus, and to quit the impoverished and vitiated atmosphere. Towards evening the trench was dug one yard deeper. When I returned on board, I was nearly suffocated by the carbonic acid with which the air was filled-ah! if we had only the chemical means to drive away this deleterious gas. We had plenty of oxygen; all this water contained a considerable quantity, and by dissolving it with our powerful piles, it would restore the vivifying fluid. I had thought well over it; but of what good was that, since the carbonic acid produced by our respiration had invaded every part of the vessel? To absorb it, it was necessary to fill some jars with caustic potash, and to shake them incessantly. Now this substance was wanting on board, and nothing could replace it. On that evening, Captain Nemo ought to open the taps of his reservoirs, and let some pure air into the interior of the Nautilus; without this precaution we could not get rid of the sense of suffocation. The next day, March 26th, I resumed my miner's work in beginning the fifth yard. The side walls and the lower surface of the iceberg thickened visibly. It was evident that they would meet before the Nautilus was able to disengage itself. Despair seized me for an instant; my pickaxe nearly fell from my hands. What was the good of digging if I must be suffocated, crushed by the water that was turning into stone?-a punishment that the ferocity of the savages even would not have invented! Just then Captain Nemo passed near me. I touched his hand and showed him the walls of our prison. The wall to port had advanced to at least four yards from the hull of the Nautilus. The Captain understood me, and signed me to follow him. We went on board. I took off my cork-jacket and accompanied him into the drawing-room.

За этот день я проработал несколько часов киркой с большим упорством. Эта работа поддерживала во мне бодрость. К тому же работать - это значило выходить из "Наутилуса", дышать чистым воздухом, взятым из резервуаров корабля и поступавшим ко мне через аппараты снаряжения; это значило расстаться с удушливой и вредной атмосферой в "Наутилусе". К вечеру был вынут еще один метр с окружности всей выемки. Когда я возвратился на борт, я чуть не задохнулся от углекислого газа, которым был насыщен воздух в "Наутилусе". Ах, почему в нашем распоряжении нет химического средства поглотить этот тлетворный газ! В самом кислороде не было недостатка. Он находился, и в большом количестве, во всей окружающей нас воде, и, выделенный при помощи наших мощных батарей, он мог восстановить животворные свойства атмосферы в "Наутилусе". Я об этом думал, но напрасно, поскольку углекислый газ выделялся нашим собственным дыханием и заполнял собою весь корабль. Чтобы поглощать этот газ, надо было наполнять сосуды едким калием и беспрерывно их трясти. Но этого вещества не было на корабле, а заменить его нельзя ничем. В этот вечер капитану Немо пришлось открыть краны из резервуаров и впустить несколько струй чистого воздуха внутрь "Наутилуса". Без этой меры мы, пожалуй, не проснулись бы совсем. На следующий день, 26 марта, я вышел работать и принялся за пятый метр. Боковые стены и нижняя часть торосов стали заметно толще. Было очевидно, что они сойдутся раньше, чем "Наутилус" освободится. На одну минуту я впал в отчаяние. Кирка едва не выпала из моих рук. Какой имело смысл долбить лед, если мне суждено задохнуться или быть расплющенным этой водой, превращавшейся в камень, - подвергнуться казни, какой еще не выдумали даже самые жестокие дикари? Мне казалось, что я нахожусь в разверстой пасти какого-то чудовища, готового сжать свои страшные челюсти. В эту минуту капитан Немо, работавший вместе с нами, прошел мимо меня. Я тронул его за руку и показал на стены нашей тюрьмы. Стена с правого борта отстояла не больше четырех метров от корпуса "Наутилуса". Капитан понял меня и сделал мне знак последовать за ним. Мы вернулись на борт. Сняв свой скафандр, я вслед за капитаном прошел в салон.

"M. Aronnax, we must attempt some desperate means, or we shall be sealed up in this solidified water as in cement."

- Господин Аронакс, - сказал он, - надо пойти на героическое средство, иначе эта вода, превращаясь в твердое тело, охватит нас как цемент.

"Yes; but what is to be done?"

- Да, но как быть? - ответил я.

"Ah! if my Nautilus were strong enough to bear this pressure without being crushed!"

- Ах, если бы мой "Наутилус" был так крепок, чтобы выдержать это давление и остаться целым!

"Well?" I asked, not catching the Captain's idea.

- Что же тогда? - спросил я, не уловив мысли капитана.

"Do you not understand," he replied, "that this congelation of water will help us? Do you not see that by its solidification, it would burst through this field of ice that imprisons us, as, when it freezes, it bursts the hardest stones? Do you not perceive that it would be an agent of safety instead of destruction?"

- Разве вы не понимаете, что тогда бы оледенение воды нам только помогло? Разве вы не видите, что само превращение этой воды в лед разорвало бы ледяные поля, которые нас окружают, так же как оно рвет самые твердые породы камней? Разве вам непонятно, что оно станет средством нашего спасения, а не средством нашего уничтожения?

"Yes, Captain, perhaps. But, whatever resistance to crushing the Nautilus possesses, it could not support this terrible pressure, and would be flattened like an iron plate."

- Возможно, капитан. Но как бы ни была велика сила сопротивления "Наутилуса", он не выдержит такого чудовищного давления и расплющится в лист железа.

"I know it, sir. Therefore we must not reckon on the aid of nature, but on our own exertions. We must stop this solidification. Not only will the side walls be pressed together; but there is not ten feet of water before or behind the Nautilus. The congelation gains on us on all sides."

- Знаю. Следовательно, мы должны надеяться не ка помощь природы, а на нас самих. Надо воспрепятствовать замерзанию воды. Надо задержать этот процесс. Сближаются не только боковые стены, но спереди и сзади "Наутилуса" осталось не больше десяти футов воды. Оледенение захватывает нас со всех сторон.

"How long will the air in the reservoirs last for us to breathe on board?"

- Сколько времени резервуары "Наутилуса" дадут возможность дышать здесь внутри?

The Captain looked in my face. "After to-morrow they will be empty!"

Капитан взглянул прямо мне в лицо и сказал: - Послезавтра резервуары будут пусты.

A cold sweat came over me. However, ought I to have been astonished at the answer? On March 22, the Nautilus was in the open polar seas. We were at 26°. For five days we had lived on the reserve on board. And what was left of the respirable air must be kept for the workers. Even now, as I write, my recollection is still so vivid that an involuntary terror seizes me and my lungs seem to be without air. Meanwhile, Captain Nemo reflected silently, and evidently an idea had struck him; but he seemed to reject it. At last, these words escaped his lips:

По всему телу у меня выступил холодный пот. А вместе с тем разве должен был удивить меня такой ответ? 22 марта "Наутилус" окунулся в свободные воды полюса. Сейчас у нас 26 марта. В течение пяти суток мы жили за счет запаса воздуха в резервуарах "Наутилуса". Тот запас годного воздуха, который еще остался, необходимо было сохранить для работников. Все эти обстоятельства запечатлелись во мне так ярко, что в ту минуту, как я записываю их, невольный ужас охватывает мою душу, и мне все кажется, что моим легким не хватает воздуха. А между тем капитан Немо что-то обдумывал, молча и не двигаясь с места. Судя по выражению его лица, какая-то мысль мелькнула в его уме. Но, видимо, он ее отверг. Покачав головой, он сам себе ответил отрицательно. Наконец, одно слово вырвалось из его уст.

"Boiling water!" he muttered.

- Кипяток! - прошептал Немо.

"Boiling water?" I cried.

- Кипяток? - воскликнул я.

"Yes, sir. We are enclosed in a space that is relatively confined. Would not jets of boiling water, constantly injected by the pumps, raise the temperature in this part and stay the congelation?"

- Да. Мы заключены в пространстве, сравнительно ограниченном. Если насосы "Наутилуса" будут все время выбрасывать струи горячей воды, разве температура окружающей нас среды не поднимется и не задержит процесс оледенения?

"Let us try it," I said resolutely.

- Надо попробовать, - решительно ответил я.

"Let us try it, Professor."

- Давайте пробовать, господин профессор.

The thermometer then stood at 7° outside. Captain Nemo took me to the galleys, where the vast distillatory machines stood that furnished the drinkable water by evaporation. They filled these with water, and all the electric heat from the piles was thrown through the worms bathed in the liquid. In a few minutes this water reached 100°. It was directed towards the pumps, while fresh water replaced it in proportion. The heat developed by the troughs was such that cold water, drawn up from the sea after only having gone through the machines, came boiling into the body of the pump. The injection was begun, and three hours after the thermometer marked 6° below zero outside. One degree was gained. Two hours later the thermometer only marked 4°.

Наружный термометр показывал семь градусов ниже нуля. Капитан Немо провел меня в отделение камбуза, где действовали объемистые дистилляционные аппараты для добывания питьевой воды путем выпаривания. Их накачали водой, и все тепло от электрических батарей направилось в змеевики, погруженные в воду. Через несколько минут вода нагрелась до ста градусов. Ее переключили в насосы, а на ее место поступила свежая вода. Тепло от-электрических батарей было настолько велико, что холодная вода, прямо из моря, только пройдя сквозь аппараты, поступала в насосы уже в виде кипятка. Через три часа после накачивания кипятка внешний термометр показывал шесть градусов ниже нуля. Получился выигрыш в один градус. Еще через два часа термометр показывал уже четыре.

"We shall succeed," I said to the Captain, after having anxiously watched the result of the operation.

- Мы победим, - сказал я капитану, после того как убедился в успехе принятых мер и сам дал несколько полезных советов.

"I think," he answered, "that we shall not be crushed. We have no more suffocation to fear."

- И я так думаю, - ответил капитан. - Нас не раздавит. Остается одна опасность - задохнуться.

During the night the temperature of the water rose to 1° below zero. The injections could not carry it to a higher point. But, as the congelation of the sea-water produces at least 2°, I was at least reassured against the dangers of solidification.

За ночь температура воды поднялась до одного градуса ниже нуля. Накачивание горячей воды уже не могло поднять температуру выше. Но так как оледенение морской воды происходит при температуре минус два градуса, я, наконец, успокоился - угроза замерзания воды отпала.

The next day, March 27th, six yards of ice had been cleared, twelve feet only remaining to be cleared away. There was yet forty-eight hours' work. The air could not be renewed in the interior of the Nautilus. And this day would make it worse. An intolerable weight oppressed me. Towards three o'clock in the evening this feeling rose to a violent degree. Yawns dislocated my jaws. My lungs panted as they inhaled this burning fluid, which became rarefied more and more. A moral torpor took hold of me. I was powerless, almost unconscious. My brave Conseil, though exhibiting the same symptoms and suffering in the same manner, never left me. He took my hand and encouraged me, and I heard him murmur, "Oh! if I could only not breathe, so as to leave more air for my master!"

На следующий день, 27 марта, были вынуты шесть метров льда. Осталось вырубить еще четыре метра. На это нужно еще сорок восемь часов работы. Следовательно, обновлять воздух в "Наутилусе" было невозможно. За этот день наше положение делалось все хуже. Невыносимая тяжесть в теле угнетала меня. К трем часам вечера чувство тоски достигло предельной силы. От постоянной зевоты сводило челюсти. Легкие судорожно искали свежую струю, необходимую для нашего дыхания, а воздух все больше разрежался. Я чувствовал полное моральное оцепенение. В изнеможении я лег пластом, почти что без сознания. Мой милый Консель, испытывая те же болезненные симптомы, страдая теми же страданиями, все же не покидал меня. Он брал меня за руку, подбадривал, и я расслышал, как он шептал себе: - Ах, если бы я мог перестать дышать, чтобы оставить больше воздуха для господина профессора.

Tears came into my eyes on hearing him speak thus. If our situation to all was intolerable in the interior, with what haste and gladness would we put on our cork-jackets to work in our turn! Pickaxes sounded on the frozen ice-beds. Our arms ached, the skin was torn off our hands. But what were these fatigues, what did the wounds matter? Vital air came to the lungs! We breathed! we breathed! All this time no one prolonged his voluntary task beyond the prescribed time. His task accomplished, each one handed in turn to his panting companions the apparatus that supplied him with life. Captain Nemo set the example, and submitted first to this severe discipline. When the time came, he gave up his apparatus to another and returned to the vitiated air on board, calm, unflinching, unmurmuring.

Слезы навертывались мне на глаза, когда я слышал этот шепот. Но если положение нас всех, находящихся внутри корабля, стало невыносимым, зато с какою радостью, с какой поспешностью надевали мы скафандры, чтобы идти работать в наш черед. Бодро стучали кирки по ледяному пласту. Уставали плечи, обдирались руки, но что значила усталость, какое было дело нам до ссадин. Животворный воздух вливался в наши легкие! Мы дышали! Дышали! И все-таки ни один человек не продолжал своей работы под водой больше назначенного срока. Как только кончался срок работы, каждый передавал свой резервуар товарищам, чтобы влить в них жизнь. Капитан сам подавал этому пример и первый подчинялся суровой дисциплине. Бил урочный час, и капитан, отдав свой аппарат другому; возвращался в отравленную атмосферу корабля, всегда спокойный, никакой расслабленности, никаких жалоб.

On that day the ordinary work was accomplished with unusual vigour. Only two yards remained to be raised from the surface. Two yards only separated us from the open sea. But the reservoirs were nearly emptied of air. The little that remained ought to be kept for the workers; not a particle for the Nautilus. When I went back on board, I was half suffocated. What a night! I know not how to describe it. The next day my breathing was oppressed. Dizziness accompanied the pain in my head and made me like a drunken man. My companions showed the same symptoms. Some of the crew had rattling in the throat.

За этот день обычная работа велась с особым напряжением. Со всей поверхности осталось вынуть лишь два метра. Только два метра отделяли нас от моря, свободного от льда. Но резервуары с воздухом были почти пусты. То немногое, что еще осталось, необходимо было сохранить для работавших людей. Ни одного атома для "Наутилуса"! Когда я вернулся на борт, я уже совсем задыхался. Какая ночь! Я этого не в силах описать. Таких страданий описывать нельзя! На следующее утро стало предельно тяжело дышать. К головной боли присоединились одуряющие головокружения, от которых я был похож на пьяного. Мои товарищи испытывали те же самые страдания. Несколько человек из экипажа только хрипели.

On that day, the sixth of our imprisonment, Captain Nemo, finding the pickaxes work too slowly, resolved to crush the ice-bed that still separated us from the liquid sheet. This man's coolness and energy never forsook him. He subdued his physical pains by moral force.

Сегодня, на шестой день нашего пленения, капитан Немо, полагая, что кирки и ломы являются средством, слишком медленным, решил проломить ледяной пласт, еще отделявший нас от водяной поверхности моря, иным способом. Он неизменно сохранял и свое хладнокровие и свою энергию, нравственной силой он подавлял физические страдания. Он думал, комбинировал и действовал.

By his orders the vessel was lightened, that is to say, raised from the ice-bed by a change of specific gravity. When it floated they towed it so as to bring it above the immense trench made on the level of the water-line. Then, filling his reservoirs of water, he descended and shut himself up in the hole.

По его приказанию корабль приподняли с ледяного слоя, облегчив его и изменив этим центр его тяжести. Когда "Наутилус" всплыл, его подтянули канатами с таким расчетом, чтобы он стал точно над огромной выемкой, сделанной по очертанию его ватерлинии. Как только резервуары достаточно наполнились водой, "Наутилус" опустился и вклинился в прорубленную выемку.

Just then all the crew came on board, and the double door of communication was shut. The Nautilus then rested on the bed of ice, which was not one yard thick, and which the sounding leads had perforated in a thousand places. The taps of the reservoirs were then opened, and a hundred cubic yards of water was let in, increasing the weight of the Nautilus to 1,800 tons. We waited, we listened, forgetting our sufferings in hope. Our safety depended on this last chance. Notwithstanding the buzzing in my head, I soon heard the humming sound under the hull of the Nautilus. The ice cracked with a singular noise, like tearing paper, and the Nautilus sank.

К этому моменту весь экипаж вошел в корабль и запер двойную дверь внешнего сообщения. "Наутилус" лежал на ледяном пласте толщиною в один метр, продырявленном во множестве мест зондами. В то же время краны резервуаров были открыты до отказа, и в них хлынули сто кубических метров воды, увеличив вес "Наутилуса" на сто тысяч килограммов. Мы ждали, слушали, даже забыв свои страдания. Делалась последняя ставка на спасение. Несмотря на шум в голове, я вскоре услыхал какое-то потрескивание под корпусом "Наутилуса". Происходило смещение поверхности пласта. Наконец, лед треснул со странным шумом, похожим на разрыв листа бумаги, и "Наутилус" начал опускаться.

"We are off!" murmured Conseil in my ear.

- Прошли! - шепнул мне на ухо Консель.

I could not answer him. I seized his hand, and pressed it convulsively. All at once, carried away by its frightful overcharge, the Nautilus sank like a bullet under the waters, that is to say, it fell as if it was in a vacuum. Then all the electric force was put on the pumps, that soon began to let the water out of the reservoirs. After some minutes, our fall was stopped. Soon, too, the manometer indicated an ascending movement. The screw, going at full speed, made the iron hull tremble to its very bolts and drew us towards the north. But if this floating under the iceberg is to last another day before we reach the open sea, I shall be dead first.

Я был не в силах отвечать; я только схватил его руку и непроизвольным, конвульсивным

движением стал ее сжимать. "Наутилус", под

действием своей огромной тяжести, стал врезаться в воду, как ядро, иначе говоря, стал падать точно в пустоту. Сейчас же всю электрическую энергию переключили на насосы, чтобы выкачивать воду из резервуаров. Через несколько минут падение затормозилось. А вскоре манометр показал уже восходящее движение судна. Винт заработал с такой скоростью, что железный корпус весь дрожал вплоть до заклепок, и мы понеслись на север.

Half stretched upon a divan in the library, I was suffocating. My face was purple, my lips blue, my faculties suspended. I neither saw nor heard. All notion of time had gone from my mind. My muscles could not contract. I do not know how many hours passed thus, but I was conscious of the agony that was coming over me. I felt as if I was going to die. Suddenly I came to. Some breaths of air penetrated my lungs. Had we risen to the surface of the waves? Were we free of the iceberg? No! Ned and Conseil, my two brave friends, were sacrificing themselves to save me. Some particles of air still remained at the bottom of one apparatus. Instead of using it, they had kept it for me, and, while they were being suffocated, they gave me life, drop by drop. I wanted to push back the thing; they held my hands, and for some moments I breathed freely. I looked at the clock; it was eleven in the morning. It ought to be the 28th of March. The Nautilus went at a frightful pace, forty miles an hour. It literally tore through the water. Where was Captain Nemo? Had he succumbed? Were his companions dead with him? At the moment the manometer indicated that we were not more than twenty feet from the surface. A mere plate of ice separated us from the atmosphere. Could we not break it? Perhaps. In any case the Nautilus was going to attempt it. I felt that it was in an oblique position, lowering the stern, and raising the bows. The introduction of water had been the means of disturbing its equilibrium. Then, impelled by its powerful screw, it attacked the ice-field from beneath like a formidable battering-ram. It broke it by backing and then rushing forward against the field, which gradually gave way; and at last, dashing suddenly against it, shot forwards on the ice-field, that crushed beneath its weight. The panel was opened-one might say torn off-and the pure air came in in abundance to all parts of the Nautilus.

Но сколько же времени продлится наше плавание под торосами, пока мы не достигнем свободного пространства океана? Еще день? Но я до этого умру. Полулежа на диване в библиотеке, я задыхался. Лицо мое сделалось лиловым, губы синими, наступало полное функциональное расстройство. Сознание времени исчезло. Мускулы потеряли способность сокращаться. Не могу сказать, сколько часов длилось такое состояние. Я только сознавал, что это начало агонии. Я понимал, что умираю... Вдруг я пришел в себя. Несколько глотков чистого воздуха проникли в мои легкие. Неужели мы всплыли на поверхность моря? Неужели мы прошли торосы? Нет! Это мои милые друзья, Нед и Консель, пожертвовали собой, чтобы спасти меня, отдав мне несколько молекул воздуха, оставшихся в одном из аппаратов! Вместо того чтобы вдохнуть в себя, они их сохранили для меня и, сами задыхаясь, вливали капля по капле в меня жизнь. Я хотел оттолкнуть аппарат, но они схватили меня за руки, и в течение нескольких минут я с наслаждением дышал. Я перевел взгляд на часы; они показывали одиннадцать часов дня. Значит, наступило 28 марта. "Наутилус" шел со страшной скоростью сорока миль в час. Он точно ввинчивался в море. Где же капитан Немо? Неужели он погиб? Неужели вместе с ним умерли и его товарищи? Судя по показаниям манометра, мы находились всего в двадцати футах от поверхности. Простое ледяное поле нас отделяло от воздуха земли. Разве нельзя его пробить? Может быть! Во всяком случае, "Наутилус" намеревался это сделать, я это чувствовал; он принял наклонное положение, опустив корму и приподняв кверху бивень. Для этого достаточно было впустить воду определенным образом и тем нарушить обычную точку равновесия. Затем, сделав разгон всей мощью своего винта, он ринулся на ледяное поле снизу, подобно гигантскому тарану. Он стал долбить его мало-помалу, то отплывая, то вновь бросаясь на ледяное поле, которое все больше трескалось, и, наконец, последним броском "Наутилус" пробился на оледенелую поверхность моря и продавил ее своею тяжестью. Стеклянные окна раскрылись, можно сказать -разверзлись, и волны морского воздуха стали вливаться в "Наутилус".

CHAPTER XVII FROM CAPE HORN TO THE AMAZON

17. ОТ МЫСА ГОРН ДО АМАЗОНКИ

How I got on to the platform, I have no idea; perhaps the Canadian had carried me there. But I breathed, I inhaled the vivifying sea-air. My two companions were getting drunk with the fresh particles. The other unhappy men had been so long without food, that they could not with impunity indulge in the simplest aliments that were given them. We, on the contrary, had no end to restrain ourselves; we could draw this air freely into our lungs, and it was the breeze, the breeze alone, that filled us with this keen enjoyment.

Как я очутился на палубе, я не знаю. Может быть, перенес меня туда канадец. Так или иначе, но я дышал. Я втягивал в себя животворящий воздух моря. Рядом со мной мои товарищи упивались его освежающими молекулами. Несчастным, долго голодавшим людям нельзя набрасываться на первую предложенную пищу. Нам же, наоборот, не надо было сдерживать себя, мы могли всей силой своих легких вдыхать атомы морского воздуха, а морской бриз сам собой вливал в нас этот сладостный пьянящий воздух.

"Ah!" said Conseil, "how delightful this oxygen is! Master need not fear to breathe it. There is enough for everybody."

- Ах, кислород, какое это благо! - говорил Консель. - Теперь, господин Аронакс, не бойтесь наслаждаться им. Здесь хватит его на всех.

Ned Land did not speak, but he opened his jaws wide enough to frighten a shark. Our strength soon returned, and, when I looked round me, I saw we were alone on the platform. The foreign seamen in the Nautilus were contented with the air that circulated in the interior; none of them had come to drink in the open air.

Нед Ленд не произносил ни слова, а только раскрывал свой рот, но так, что даже акуле сделалось бы страшно. А какой у него могучий вдох! В легких канадца была такая "тяга", как в хорошо растопленной печи. К нам быстро возвращались наши силы, и, когда я огляделся, я увидал, что на палубе были только мы. Никого из экипажа. Даже капитана Немо. Странные моряки "Наутилуса" удовлетворялись тем воздухом, который циркулировал внутри самого судна. Ни один не вышел насладиться вольным воздухом.

The first words I spoke were words of gratitude and thankfulness to my two companions. Ned and Conseil had prolonged my life during the last hours of this long agony. All my gratitude could not repay such devotion.

Первые произнесенные мной слова были словами благодарности двум моим товарищам. За долгие часы нашей агонии Консель и Нед поддерживали во мне жизнь. Никакой благодарностью нельзя было отплатить за их преданность. - Ладно уж, господин профессор, не стоит и говорить об этом! - ответил мне Нед Ленд. - В чем же тут заслуга? Никакой. Это простая арифметика. Ваша жизнь дороже нашей. Стало быть, ее и надо сохранить. - Неверно, Нед, - ответил я. - Нет никого выше человека доброго и благородной души, а вы - такой! - Ладно! Ладно! -повторял смущенный канадец. - И ты, мой милый Консель, ты тоже очень страдал. - Да нет - не очень. Говоря правду, мне, конечно, не хватало немного воздуху, но, по-моему, я к этому был приспособлен. Кроме того, я видел, что господин профессор теряет сознание, а от этого у меня пропадало желание дышать. Как говорится, у меня в зобу спирало дыхание. Консель, чувствуя, что запутался в общих рассуждениях, замолк.

"My friends," said I, "we are bound one to the other for ever, and I am under infinite obligations to you."

- Друзья мои, - ответил я, глубоко тронутый, -теперь навеки мы связаны друг с другом, и по отношению ко мне вы имеете полное право...

"Which I shall take advantage of," exclaimed the Canadian.

- Которым я воспользуюсь, - прервал меня канадец.

"What do you mean?" said Conseil.

- Эге! - произнес Консель.

"I mean that I shall take you with me when I leave this infernal Nautilus."

- Да, - продолжал Нед Ленд, - правом взять вас с собой, когда я брошу этот дьявольский "Наутилус".

"Well," said Conseil, "after all this, are we going right?"

- В самом деле, - сказал Консель, - разве мы не идем в хорошую сторону.

"Yes," I replied, "for we are going the way of the sun, and here the sun is in the north."

- Да, - ответил я, - мы идем к солнцу, а здесь солнце - это север.

"No doubt," said Ned Land; "but it remains to be seen whether he will bring the ship into the Pacific or the Atlantic Ocean, that is, into frequented or deserted seas."

- Все так, - заметил канадец, - но вопрос в том, пойдем ли мы в Атлантический или в Тихий океан, иными словами, в море, часто посещаемое кораблями или безлюдное.

I could not answer that question, and I feared that Captain Nemo would rather take us to the vast ocean that touches the coasts of Asia and America at the same time. He would thus complete the tour round the submarine world, and return to those waters in which the Nautilus could sail freely. We ought, before long, to settle this important point. The Nautilus went at a rapid pace. The polar circle was soon passed, and the course shaped for Cape Horn. We were off the American point, March 31st, at seven o'clock in the evening. Then all our past sufferings were forgotten. The remembrance of that imprisonment in the ice was effaced from our minds. We only thought of the future. Captain Nemo did not appear again either in the drawing-room or on the platform. The point shown each day on the planisphere, and, marked by the lieutenant, showed me the exact direction of the Nautilus. Now, on that evening, it was evident, to, my great satisfaction, that we were going back to the North by the Atlantic. The next day, April 1st, when the Nautilus ascended to the surface some minutes before noon, we sighted land to the west. It was Terra del Fuego, which the first navigators named thus from seeing the quantity of smoke that rose from the natives' huts. The coast seemed low to me, but in the distance rose high mountains. I even thought I had a glimpse of Mount Sarmiento, that rises 2,070 yards above the level of the sea, with a very pointed summit, which, according as it is misty or clear, is a sign of fine or of wet weather. At this moment the peak was clearly defined against the sky. The Nautilus, diving again under the water, approached the coast, which was only some few miles off. From the glass windows in the drawing-room, I saw long seaweeds and gigantic fuci and varech, of which the open polar sea contains so many specimens, with their sharp polished filaments; they measured about 300 yards in length-real cables, thicker than one's thumb; and, having great tenacity, they are often used as ropes for vessels. Another weed known as velp, with leaves four feet long, buried in the coral concretions, hung at the bottom. It served as nest and food for myriads of crustacea and molluscs, crabs, and cuttlefish. There seals and otters had splendid repasts, eating the flesh of fish with sea-vegetables, according to the English fashion. Over this fertile and luxuriant ground the Nautilus passed with great rapidity. Towards evening it approached the Falkland group, the rough summits of which I recognised the following day. The depth of the sea was moderate. On the shores our nets brought in beautiful specimens of sea weed, and particularly a certain fucus, the roots of which were filled with the best mussels in the world. Geese and ducks fell by dozens on the platform, and soon took their places in the pantry on board.

На это я не мог ответить, я сам побаивался, что капитан Немо поведет нас в тот великий океан, который омывает берега Америки и Азии. Этим он закончит свое подводное кругосветное плавание и вернется в те моря, где "Наутилус" будет находиться в полной независимости. А если мы вернемся в Тихий океан, далеко от обитаемой земли, что станется с планами Неда Ленда?. Но в скором времени мы будем точно осведомлены в этом отношении. "Наутилус" шел большим ходом. Мы быстро пересекли южный полярный круг и держали курс на мыс Горн. 31 марта в семь часов вечера мы были на траверсе южной оконечности Америки. К

этому времени все наши прошлые страдания были забыты. Воспоминания о нашем заключении во льдах мало-помалу стушевались в нашей памяти. Мы думали только о будущем. Капитан Немо не появлялся ни на палубе, ни в салоне. Ежедневные отметки на карте полушария, которые делал помощник капитана, давали мне возможность точно следить за курсом "Наутилуса". И вечером того же дня выяснилось, к моему глубокому удовлетворению, что мы возвращаемся на север по Атлантическому океану. Я сообщил

канадцу и Конселю результат своих наблюдений.

- Хорошая новость, - заметил канадец, - но куда пойдет "Наутилус"? - Этого, Нед, сказать я не могу. - Уж не вздумает ли капитан после Южного полюса попасть на Северный, а потом вернуться в Тихий океан через пресловутый Северо-Западный проход? - За него не

поручишься, - ответил Консель. - Ну и пусть его, - сказал канадец, - мы улепетнем от него раньше. - Во всяком случае, - добавил

Консель, - капитан Немо - человек, какой надо, и мы не пожалеем, что свели с ним знакомство.

- Особенно когда мы с ним расстанемся! - заметил Нед Ленд. На следующий день, 1 апреля, за несколько минут до двенадцати часов, когда "Наутилус" всплыл на поверхность, мы заметили на западе берег. Это была Огненная Земля, прозванная так первыми мореплавателями, которые увидели на ней множество дымков, поднимавшихся над хижинами туземцев. Огненная Земля представляет собой скопление островов, раскинутых на пространстве тридцати лье в длину и двадцати четырех в ширину, между пятьдесят третьим и пятьдесят шестым градусом южной широты и шестьдесят седьмым градусом пятидесятой минутой и семьдесят седьмым градусом пятнадцатой минутой западной долготы. Берег мне показался низким, но вдали высились большие горы. По-моему, я даже различил среди них гору Сармиенто, достигающую высоты 2070 метров над уровнем моря, - это пирамидальная глыба из сланцевых пород, с очень острой

вершиной, которая в зависимости от того, закрыта ли она облаками, или нет, предсказывает, как сообщил мне Нед Ленд, плохую или хорошую погоду. - Отличный барометр, мой друг, -

заметил я. - Да, барометр природный, он не обманул меня ни разу, когда я плавал по Магелланову проливу. В это время пик

Сармиенто отчетливо вырисовался на фоне неба. Это предсказывало хорошую погоду, что и подтвердилось. "Наутилус", погрузившись в

воду, приблизился к берегу, но шел вдоль него только несколько миль. Сквозь стекла окон в салоне я видел длинные, похожие на лианы стебли гигантских представителей фукусовых водорослей, несущих грушевидные пузыри и представленных несколькими видами в свободных водах Южного полюса; их клейкие гладкие стебли достигают трехсот метров в длину - это настоящие веревки толщиною в большой палец, очень крепкие; они нередко служат вместо причальных канатов для небольших судов. Другой вид травы, под названием вельпы, с листьями длиной в четыре фута, покрытыми коралловидными наростами, устилал морское дно. Он служил пищей и местом скоплений для мириад ракообразных, моллюсков, крабов, каракатиц. Среди них пиршествовали тюлени и морские выдры, соединяя на английский манер рыбу с зеленью. По этим исключительно

плодовитым глубинам "Наутилус" плыл с предельной скоростью. К вечеру он уже приближался к Фолклендским островам, и на следующее утро я уже мог видеть горные вершины этих островов. Глубина моря была тут незначительна. Я полагал, и не без оснований, что два главных острова, окруженные многочисленными островами, когда-то

образовывали часть Магеллановой земли. Фолклендские острова были открыты, вероятно, Джоном Девисом, который назвал их Южными островами Девиса. Позднее Ричард Хаукинс назвал их Майдэн-Айланд - островами Девы Марии. В начале XVIII века французские рыбаки из Сен-Мало назвали их Малуинами, и, наконец, англичане, которым теперь принадлежат эти острова, дали им имя Фолкленд. У их

побережий наши сети захватили несколько интересных видов водорослей и среди них фукусов, корни которых были усеяны лучшими в мире ракушками. Дикие гуси и утки десятками слетались на побережье; они по заслугам заняли подобающее место в кухне "Наутилуса". Что касается рыб, то я специально заинтересовался костистыми из группы бычков. В особенности меня привлек один вид бычка в двадцать сантиметров длиной, покрытый желтыми и беловатыми крапинами. Я любовался

многочисленными медузами и самыми красивыми из них - хризаорами, свойственными водам Фолклендских островов. Они имели форму то полусферического зонтика, совершенно гладкого с буро-красными полосками и обрамленного двенадцатью правильными фестонами, то форму корзинки, откуда изящно свешивались широкие листья и длинные красные веточки. Они плавали, гребя своими листовидными губными щупальцами и распуская по течению свою густую шевелюру из тонких краевых щупалец. Мне хотелось сохранить несколько образцов этих нежных зоофитов, которые, к сожалению, быстро разрушаются вне родной стихии.

When the last heights of the Falklands had disappeared from the horizon, the Nautilus sank to between twenty and twenty-five yards, and followed the American coast. Captain Nemo did not show himself. Until the 3rd of April we did not quit the shores of Patagonia, sometimes under the ocean, sometimes at the surface. The Nautilus passed beyond the large estuary formed by the Uraguay. Its direction was northwards, and followed the long windings of the coast of South America. We had then made 1,600 miles since our embarkation in the seas of Japan. About eleven o'clock in the morning the Tropic of Capricorn was crossed on the thirty-seventh meridian, and we passed Cape Frio standing out to sea. Captain Nemo, to Ned Land's great displeasure, did not like the neighbourhood of the inhabited coasts of Brazil, for we went at a giddy speed. Not a fish, not a bird of the swiftest kind could follow us, and the natural curiosities of these seas escaped all observation.

Когда последние высоты Фолклендских островов скрылись за горизонтом, "Наутилус" ушел под воду на двадцать - двадцать пять метров и плыл вдоль берега Южной Америки. Капитан Немо не появлялся. До 3 апреля мы еще плыли вдоль берегов Патагонии, то под водами океана, то на его поверхности. Наконец, "Наутилус" пересек широкий лиман, образованный устьем Ла-Платы, и 4 апреля оказался на траверсе Уругвая, но на пятьдесят миль от него в открытом море. Следуя причудливым извилинам берега Южной Америки, он все время держался направления на север. Таким образом, с того времени, когда мы вступили на борт "Наутилуса" в Японском море, мы покрыли расстояние в шестнадцать тысяч лье. К одиннадцати часам утра мы пересекли тропик Козерога у тридцать седьмого меридиана и прошли в открытом море мимо мыса Фрио. К великому неудовольствию Неда Ленда, капитану Немо, видимо, не нравилось соседство этих обитаемых берегов Бразилии, и потому он шел с головокружительной быстротой. Ни одна рыба, ни одна из самых быстролетных птиц не могли следовать за нами, и все, что было любопытного в этой части океана, ускользнуло от нас.

This speed was kept up for several days, and in the evening of the 9th of April we sighted the most westerly point of South America that forms Cape San Roque. But then the Nautilus swerved again, and sought the lowest depth of a submarine valley which is between this Cape and Sierra Leone on the African coast. This valley bifurcates to the parallel of the Antilles, and terminates at the mouth by the enormous depression of 9,000 yards. In this place, the geological basin of the ocean forms, as far as the Lesser Antilles, a cliff to three and a half miles perpendicular in height, and, at the parallel of the Cape Verde Islands, an other wall not less considerable, that encloses thus all the sunk continent of the Atlantic. The bottom of this immense valley is dotted with some mountains, that give to these submarine places a picturesque aspect. I speak, moreover, from the manuscript charts that were in the library of the Nautilus-charts evidently due to Captain Nemo's hand, and made after his personal observations. For two days the desert and deep waters were visited by means of the inclined planes. The Nautilus was furnished with long diagonal broadsides which carried it to all elevations. But on the 11th of April it rose suddenly, and land appeared at the mouth of the Amazon River, a vast estuary, the embouchure of which is so considerable that it freshens the sea-water for the distance of several leagues.

Такой быстрый ход держался несколько дней, и вечером 9 апреля мы увидели самую восточную точку Южной Америки, какую представляет собой мыс Сент-Рок. Но "Наутилус" опять ушел в другую сторону и направился в самые глубины подводной долины, образовавшейся между этим мысом и горной цепью Сьерра Леоне на африканском берегу. На широте Антильских островов эта долина расходится в разные стороны; к северу долина заканчивается огромной впадиной в девять тысяч метров глубиной. Геологический срез в этом месте океана до малых Антильских островов представляет собой отвесную скалу в шесть километров вышиной, а на широте островов Зеленого Мыса высится другая, не менее почтенная стена, и здесь, в морских глубинах, меж этих двух скалистых стен, затонул целый материк - Атлантида. На дне огромной морской долины вздымается несколько гор, придающих живописный вид ее подводным глубинам. Я говорю об этом, руководясь главным образом картами в библиотеке "Наутилуса", которые вычерчены, видимо, рукою капитана Немо и основаны на его личных наблюдениях. В течение двух дней мы бороздили эти пустынные глубины, пользуясь нашей системой наклонных плоскостей, благодаря которым "Наутилус" мог держать курс по длинным диагоналям на любую высоту. Но 11 апреля судно вдруг поднялось прямо вверх, и мы увидели побережье огромной лагуны, образованной впадением Амазонки, которая изливает в море такое количество воды, что море опресняется на пространстве многих миль.

The equator was crossed. Twenty miles to the west were the Guianas, a French territory, on which we could have found an easy refuge; but a stiff breeze was blowing, and the furious waves would not have allowed a single boat to face them. Ned Land understood that, no doubt, for he spoke not a word about it. For my part, I made no allusion to his schemes of flight, for I would not urge him to make an attempt that must inevitably fail. I made the time pass pleasantly by interesting studies. During the days of April 11th and 12th, the Nautilus did not leave the surface of the sea, and the net brought in a marvellous haul of Zoophytes, fish and reptiles. Some zoophytes had been fished up by the chain of the nets; they were for the most part beautiful phyctallines, belonging to the actinidian family, and among other species the phyctalis protexta, peculiar to that part of the ocean, with a little cylindrical trunk, ornamented With vertical lines, speckled with red dots, crowning a marvellous blossoming of tentacles. As to the molluscs, they consisted of some I had already observed-turritellas, olive porphyras, with regular lines intercrossed, with red spots standing out plainly against the flesh; odd pteroceras, like petrified scorpions; translucid hyaleas, argonauts, cuttle-fish (excellent eating), and certain species of calmars that naturalists of antiquity have classed amongst the flying-fish, and that serve principally for bait for cod-fishing. I had now an opportunity of studying several species of fish on these shores. Amongst the cartilaginous ones, petromyzons-pricka, a sort of eel, fifteen inches long, with a greenish head, violet fins, grey-blue back, brown belly, silvered and sown with bright spots, the pupil of the eye encircled with gold-a curious animal, that the current of the Amazon had drawn to the sea, for they inhabit fresh waters-tuberculated streaks, with pointed snouts, and a long loose tail, armed with a long jagged sting; little sharks, a yard long, grey and whitish skin, and several rows of teeth, bent back, that are generally known by the name of pantouffles; vespertilios, a kind of red isosceles triangle, half a yard long, to which pectorals are attached by fleshy prolongations that make them look like bats, but that their horny appendage, situated near the nostrils, has given them the name of sea-unicorns; lastly, some species of balistae, the curassavian, whose spots were of a brilliant gold colour, and the capriscus of clear violet, and with varying shades like a pigeon's throat.

Мы пересекли экватор. В двадцати милях к западу от нас осталась французская Гвиана, где мы легко могли бы найти себе убежище. Но бушевал ветер, и яростные волны не дали бы достичь ее на утлой лодке. Нед Ленд это понимал и не заговаривал о бегстве. Я, с своей стороны, ни одним словом не намекнул на его планы, опасаясь вызвать какую-нибудь попытку, которая заведомо была обречена на неудачу. Я вполне вознаградил

себя за эту задержку интересной научной работой. Последние два дня, 11 и 12 апреля, "Наутилус" не погружался, и его шлюпка привозила чудесный улов всяких зоофитов, рыб и рептилий. Некоторые зоофиты были выловлены шлюпочным канатом. Большей частью это были красивые фикталины одного из семейства актиний, и среди других видов - phyctalis protexta, свойственная только этой части океана; она имеет вид коротенького цилиндрика, украшенного продольными линиями и красными точечками, а сверху увенчанного чудесным букетиком из щупалец. Что касается улова моллюсков, то он состоял из видов, которые я уже наблюдал, -турителлы, оливы, порфиры с правильно перекрещивающимися линиями и с рыжими крапинками, ярко выступающими на телесном фоне; фантастические птероцеры, похожие на окаменелых скорпионов; прозрачные хиалы, аргонавты и превосходные для еды каракатицы, а также несколько видов кальмаров, которых древние натуралисты причисляли к летающим рыбам и которые служат главной насадкой при ловле трески. Среди рыб, обитающих у этих берегов, я отметил несколько различных видов, которых я еще не имел случая наблюдать. В подклассе хрящевых: угревидные миноги-прикка длиною пятнадцать дюймов, с зеленоватой головой, фиолетовыми плавниками, серо-голубой спиной, серебристо-бурым брюхом, усеянным яркими крапинами, и с золотистой радужиной вокруг глаз - животное очень интересное, вероятно занесенное в море течением Амазонки, так как, вообще говоря, живет в пресных водах; затем бугорчатые скаты с острой мордой и длинным гибким хвостом, который вооружен длинным зазубренным шипом; затем маленькие акулы в метр длиной, покрытые серой и беловатой кожей, - у них зубы расположены в несколько рядов и загнуты внутрь; затем рыба -летучая мышь, похожая на красноватый равнобедренный треугольник, в полметра длиной, у которых грудные плавники в виде мясистых лопастей, что делает их похожими на летучих мышей, но их называют и морскими единорогами по той причине, что у них около ноздрей есть роговой нарост; наконец, несколько видов балистов-спинорогов, бока которых, покрытые

мелкими точечками, сверкали ярким золотистым цветом, и, наконец, каприски светло-лилового цвета с переливчатыми оттенками, как на груди у голубя.

I end here this catalogue, which is somewhat dry perhaps, but very exact, with a series of bony fish that I observed in passing belonging to the apteronotes, and whose snout is white as snow, the body of a beautiful black, marked with a very long loose fleshy strip; odontognathes, armed with spikes; sardines nine inches long, glittering with a bright silver light; a species of mackerel provided with two anal fins; centronotes of a blackish tint, that are fished for with torches, long fish, two yards in length, with fat flesh, white and firm, which, when they arc fresh, taste like eel, and when dry, like smoked salmon; labres, half red, covered with scales only at the bottom of the dorsal and anal fins; chrysoptera, on which gold and silver blend their brightness with that of the ruby and topaz; golden-tailed spares, the flesh of which is extremely delicate, and whose phosphorescent properties betray them in the midst of the waters; orange-coloured spares with long tongues; maigres, with gold caudal fins, dark thorn-tails, anableps of Surinam, etc.

Свое несколько сухое, но точное описание я закончу рядом костистых рыб, каких я наблюдал: пассаны из рода аптеронотов, имеющие тупую морду снежно-белого цвета, черное тело красивого оттенка и длинный очень подвижной мясистый хвост; одонтагнаты - колючие сардины в тридцать сантиметров длиной, отливающие ярким серебристым блеском; скомбры-гары с двумя анальными плавниками; контронаты-негры черноватой окраски, которых ловят при свете факелов, это рыбы длиной до двух метров, с белым жирным, но плотным мясом, - жаренные в свежем виде они имеют вкус угрей, а сушеные -вкус копченой семги; затем - светло-красные губаны, одетые чешуей только у основания спинных и анальных плавников; хризоптеры, у которых золотистая и серебристая окраска переходит в цвета рубина и топаза; золотохвостые морские караси с очень нежным мясом, обладающие способностью испускать фосфорический свет, что и выдает их присутствие в воде; оранжевые спары-пробы с тонким языком; горбыли с золотистыми хвостами; черноватые рыбы-хирурги, суринамские четырехглазые рыбы-анаблепсы и прочие.

Notwithstanding this "et cetera," I must not omit to mention fish that Conseil will long remember, and with good reason. One of our nets had hauled up a sort of very flat ray fish, which, with the tail cut off, formed a perfect disc, and weighed twenty ounces. It was white underneath, red above, with large round spots of dark blue encircled with black, very glossy skin, terminating in a bilobed fin. Laid out on the platform, it struggled, tried to turn itself by convulsive movements, and made so many efforts, that one last turn had nearly sent it into the sea. But Conseil, not wishing to let the fish go, rushed to it, and, before I could prevent him, had seized it with both hands. In a moment he was overthrown, his legs in the air, and half his body paralysed, crying-

Впрочем, выражение "прочие" не может удержать меня от упоминания еще одной рыбы, которую будет долго помнить Консель, и не без причины. В один из наших неводов попал очень плоский скат такой формы, что если ему обрубить хвост, то получится правильный диск; вес - двадцать килограммов, окраска - снизу белая, сверху красноватая с большими круглыми темно-синими пятнами в черном ободке, кожа - гладкая, задняя часть оканчивается двулопастным плавником. Когда его положили на палубу, он бился, стараясь судорожными движениями тела перевернуться, и благодаря этим усилиям он чуть было не соскользнул в море, но Консель, дороживший добытой им рыбой, бросился к нему и, прежде чем я успел удержать его, схватил ската обеими руками. В то же мгновенье Консель, наполовину парализованный, упал вверх ногами, крикнув мне:

"Oh! master, master! help me!"

- Профессор! Профессор! Помогите! - Впервые бедный юноша назвал меня просто - профессор.

It was the first time the poor boy had spoken to me so familiarly. The Canadian and I took him up, and rubbed his contracted arms till he became sensible. The unfortunate Conseil had attacked a cramp-fish of the most dangerous kind, the cumana. This odd animal, in a medium conductor like water, strikes fish at several yards' distance, so great is the power of its electric organ, the two principal surfaces of which do not measure less than twenty-seven square feet. The next day, April 12th, the Nautilus approached the Dutch coast, near the mouth of the Maroni. There several groups of sea-cows herded together; they were manatees, that, like the dugong and the stellera, belong to the skenian order. These beautiful animals, peaceable and inoffensive, from eighteen to twenty-one feet in length, weigh at least sixteen hundredweight. I told Ned Land and Conseil that provident nature had assigned an important role to these mammalia. Indeed, they, like the seals, are designed to graze on the submarine prairies, and thus destroy the accumulation of weed that obstructs the tropical rivers.

Мы с канадцем его подняли и растерли руками, а когда этот неисправимый классификатор пришел в себя, то дрожащим голосом забормотал: -

Класс - хрящевых, отряд - хрящеперых, с неподвижными жабрами, подотряд -акулообразных, семейство - скатов, род -электрический скат. - Да, мой друг, это

электрический скат, он-то и причинил тебе большую неприятность. - О господин

профессор, можете мне поверить, я отомщу этому животному. - Каким образом? - Я его

съем. Он так и сделал в тот же вечер, но

только в порядке наказания, потому что, говоря откровенно, мясо было твердо, как подошва. Бедняга Консель пострадал от самого опасного вида скатов - "куманы". В таком хорошем проводнике, как вода, это своеобразное животное поражает рыб на расстоянии нескольких метров, -такова сила разряда его электрических органов, из коих два основных имеют площадь не менее двадцати семи квадратных футов. На

следующий день, 12 апреля, "Наутилус" подошел к Нидерландской Гвиане, недалеко от устья реки Марони. Здесь находилось несколько групп ламантинов. Ламантины, как дюгони и стеллерова корова, - тоже морские коровы и принадлежат к отряду сирен. Эти красивые мирные и безобидные животные, длиной шесть-семь метров, достигают веса до четырех тысяч килограммов. Я сообщил Неду Ленду и Конселю, что прозорливая природа отвела этим животным важную роль. Так же, как тюленям, им приходится пастись на подводных морских лугах, и таким образом они уничтожают скопления трав, которые заносят устья тропических рек.

"And do you know," I added, "what has been the result since men have almost entirely annihilated this useful race? That the putrefied weeds have poisoned the air, and the poisoned air causes the yellow fever, that desolates these beautiful countries. Enormous vegetations are multiplied under the torrid seas, and the evil is irresistibly developed from the mouth of the Rio de la Plata to Florida. If we are to believe Toussenel, this plague is nothing to what it would be if the seas were cleaned of whales and seals. Then, infested with poulps, medusae, and cuttle-fish, they would become immense centres of infection, since their waves would not possess 'these vast stomachs that God had charged to infest the surface of the seas.'"

- А знаете ли вы, - добавил я, - что происходит с той поры, как человек почти уничтожил эти полезные виды животных? Теперь скопления трав гниют и заражают воздух, а зараженный воздух вызывает желтую лихорадку, которая является бичом этой удивительной страны. Ядовитая гниющая растительность накопилась в этих морских водах жаркого пояса, и лихорадка гуляет беспрепятственно от устья Рио де ла Плата до Флоридского пролива. Если верить Тусснелю, этот бич еще ничто сравнительно с тем бедствием, какое постигнет наших потомков, когда человек истребит всех тюленей и китов; тогда морские воды будут захвачены полчищами кальмаров, медуз, спрутов и станут огромными очагами всяких инфекций, потому что не будет тех обладателей "объемистых желудков, которым повелел сам бог бороздить поверхность моря". Тем не менее экипаж "Наутилуса", хотя и не относился с пренебрежением к этой теории, все же добыл штук шесть морских коров. Для кухни было действительно необходимо запастись свежим мясом, к тому же превосходным, гораздо лучше говядины и телятины. Эта охота не представляла интереса. Морские коровы

давали убивать себя, не защищаясь. Несколько тысяч килограммов их мяса, предназначенного для сушки, попали в склады "Наутилуса". Здешние морские воды обладали таким количеством всякой "дичины", что в тот же день своеобразная по своему способу ловля еще больше пополнила запасы "Наутилуса". Шлюпка захватила в свои сети некоторое количество рыб, у которых голова заканчивается овальной пластинкой с мясистыми краями. Это были рыбы-прилипалы из третьего семейства мягкоперых. Их овальный диск состоит из подвижных поперечных хрящевых пластинок, а рыба обладает способностью образовывать между ними пустоту, что позволяет ей присасываться к предметам наподобие кровососной банки. Ремора, которую я наблюдал в Средиземном море, принадлежит к тому же роду. Но та, о которой идет речь теперь, - это особая рыба-прилипало, свойственная лишь здешним водам. Наши моряки, вылавливая этих рыб, тут же опускали их в чан с морской водой. Когда лов закончился, "Наутилус" подошел ближе к берегу. Здесь несколько морских черепах предавались сну, плавая на поверхности воды. Захватить

такую интересную рептилию трудно, - их будит малейший шум, а крепкий панцирь противостоит даже гарпуну. Но при помощи рыб-прилипал можно ловить этих черепах с полным успехом. Действительно, прилипало представляет собой как бы живой крючок, который осчастливил бы простоватого рыбака. Моряки "Наутилуса"

привязали к хвосту этих рыб колечко, достаточно широкое, чтобы не стеснять их движений, а к колечку - длинную веревку, зачалив другой ее конец за борт лодки. Выброшенные в море, рыбы-прилипалы сейчас же приступили к своей "охоте", подплыли к черепахам и присосались к их панцирям, причем цепкость этих рыб настолько велика, что они скорее разорвутся, чем отпустят свою добычу. Затем их подтянули к борту, а вместе с ними и тех черепах, к которым они присосались. Таким способом поймали нескольких какуан длиною в целый метр и весом в двести килограммов. Их щит, покрытый крупными роговыми пластинами, тонкими, прозрачными, бурого цвета, с белыми и желтыми крапинами, представляет большую ценность. Вдобавок морские черепахи ценны и с съедобной точки зрения, так же как и обычные черепахи, очень тонкие на вкус. Этой ловлей закончилось наше пребывание у берегов в районе Амазонки, и той же ночью "Наутилус" вышел в открытое море.

CHAPTER XVIII THE POULPS

18. СПРУТЫ

For several days the Nautilus kept off from the American coast. Evidently it did not wish to risk the tides of the Gulf of Mexico or of the sea of the Antilles. April 16th, we sighted Martinique and Guadaloupe from a distance of about thirty miles. I saw their tall peaks for an instant. The Canadian, who counted on carrying out his projects in the Gulf, by either landing or hailing one of the numerous boats that coast from one island to another, was quite disheartened. Flight would have been quite practicable, if Ned Land had been able to take possession of the boat without the Captain's knowledge. But in the open sea it could not be thought of. The Canadian, Conseil, and I had a long conversation on this subject. For six months we had been prisoners on board the Nautilus. We had travelled 17,000 leagues; and, as Ned Land said, there was no reason why it should come to an end. We could hope nothing from the Captain of the Nautilus, but only from ourselves. Besides, for some time past he had become graver, more retired, less sociable. He seemed to shun me. I met him rarely. Formerly he was pleased to explain the submarine marvels to me; now he left me to my studies, and came no more to the saloon. What change had come over him? For what cause? For my part, I did not wish to bury with me my curious and novel studies. I had now the power to write the true book of the sea; and this book, sooner or later, I wished to see daylight. The land nearest us was the archipelago of the Bahamas. There rose high submarine cliffs covered with large weeds. It was about eleven o'clock when Ned Land drew my attention to a formidable pricking, like the sting of an ant, which was produced by means of large seaweeds.

В течение нескольких дней "Наутилус" неизменно отдалялся от американских берегов. Он явно не хотел заплывать в воды Мексиканского залива или Антильских островов. Но и без этого под его килем было вполне достаточно воды, так как средняя глубина моря в этих местах имеет тысячу восемьсот метров. Но здешние воды, усеянные островами и посещаемые пароходами, не нравились капитану Немо. Шестнадцатого

апреля мы познакомились с Гваделупой и Мартиникой, но на расстоянии около тридцати миль. Их высокие горные пики я увидал лишь на одну минуту. Канадец, который рассчитывал привести в исполнение свое намерение в Мексиканском заливе, либо достигнув земли, либо подплыв к одному из многочисленных судов, совершавших каботажные рейсы между островами, был весьма расстроен. Наше бегство могло вполне осуществиться, если бы Неду Ленду удалось завладеть лодкой потихоньку от капитана Немо. Но теперь в открытом океане нечего

было об этом и думать. Канадец, Консель и я имели по этому поводу достаточно долгий разговор. Уже полгода мы были пленниками на "Наутилусе". За это время мы прошли семнадцать тысяч лье, и, как говорил канадец, конца нашему плаванию не предвидится. Он кончил тем, что потребовал от меня в последний раз спросить капитана Немо, уж не намерен ли он нас держать у себя до бесконечности? Подобный шаг был мне не по душе. На мой взгляд, он не мог достичь цели. От командира "Наутилуса" ждать было нечего, а все зависело от нас самих. К тому же с некоторого времени капитан Немо становился все более мрачным, отчужденным и необщительным. Он явно избегал меня. Бывало, он с удовольствием давал мне объяснения о разных подводных чудесах; теперь он оставлял меня работать в одиночестве и перестал бывать в салоне. Какая произошла в нем перемена? Что стало этому причиной? Я не мог упрекнуть себя ни в чем. Может быть, его тяготило наше присутствие на "Наутилусе"? А вместе с тем у меня не было надежды на то, чтобы человек такого склада мог нам вернуть свободу. Вот почему я и просил канадца дать мне время все обдумать, прежде чем перейти к действию. В случае если бы мое выступление не имело никакого результата, оно могло возбудить подозрение у капитана, ухудшить наше положение и повредить планам самого канадца. Добавлю еще то, что ссылаться в этом вопросе на здоровье я уже никак не мог. Если исключить жестокое испытание в торосах Южного полюса, то мы, Консель, Нед и я, никогда еще не чувствовали себя так хорошо. Здоровая пища, благодатный воздух, упорядоченная жизнь,

ровная температура исключали возможность заболевания, и я хорошо понимал все преимущества подобного образа жизни для человека, отбросившего без всяких сожалений воспоминания о Земле, в особенности для такого, как капитан Немо, который находится здесь у себя дома, плывет, куда ему угодно, и своими таинственными для других, но хорошо ему известными путями стремится к своей цели. Но мы не рвали связей с человечеством. Говоря о себе, я не хотел бы уносить с собой в могилу мои работы, такие любопытные и новые. Как раз теперь я имел право написать настоящую книгу о море, и я хочу, чтобы эта книга лучше раньше, чем позже, вышла в свет. Вот хотя бы здесь, в водах Антильских островов, всего в десяти метрах от поверхности, сколько интересных произведений природы я мог отметить, глядя сквозь открытые окна в салоне! Среди других зоофитов были и сифонофоры-физалии, известные под названием "военных португальских корабликов", вроде продолговатых пузырей с перламутровым отливом, которые плавают, подставив ветру свои мембраны и распустив по воде синие щупальца, похожие на шелковые нити; чарующие взор медузы, которые при прикосновении испускают едкую жидкость, обжигающую, как крапива; среди кольчатых червей-аннелид длиной до полутора метров, снабженных розовым хоботом и Тысячью семьюстами двигательных органов, параподий, которые извиваются в воде и светятся всеми цветами радуги. В разряде рыб - малабарские скаты, огромные представители хрящевых рыб длиной до десяти футов и весом до шестисот фунтов, с треугольными грудными плавниками, горбатой спиной и с глазами, укрепленными в задней части головы. Тут были и

американские балисты, которым природа отпустила только черную и белую краску, и длинноперые бычки, продолговатые, мясистые, с желтыми плавниками и с выдающейся челюстью, макрели в сто шестьдесят сантиметров, с короткими, острыми зубами, покрытые мелкой чешуей и принадлежащие к альбакорам, барбули полосатые, от головы до хвоста опоясанные золотыми полосками, носились стайками, быстро шевеля сверкающими плавниками. Эти ювелирные произведения природы были когда-то посвящены Диане и особенно ценились римскими богачами, державшимися поговорки: "Лови их, но не ешь!" Золотистые помаканты, украшенные изумрудными полосками, одетые в шелк и бархат, проходили перед нашими глазами, как богатые синьоры на картинах Веронезе; шпорцовые спары убегали от нас, быстро работая грудными плавниками; клюпонодоны, величиной в

пятнадцать дюймов, окутывали себя фосфоресцирующим светом; кефали хлестали по воде толстыми мясистыми хвостами; красные корегонусы как будто косили волны отточенными грудными плавниками, а серебристые силены (из ставрид), достойные своего названия, поднимались над гладкой поверхностью воды, сияя беловатым светом, как маленькие луны. Сколько еще новых, чудесных видов я мог бы увидеть, если бы "Наутилус" не стал уходить в глубинные слои! Пользуясь системой своих наклонных плоскостей, он постепенно опустился на глубину двух-трех тысяч метров. Здесь животная жизнь оказалась представленной только анкринами, морскими звездами, прелестными пентакринами с головой медузы, с маленькой чашечкой на прямом стебле; троки, кровавые кенотты и фиссурелы - большой вид береговых моллюсков. Двадцатого апреля мы поднялись на тысячу пятьсот метров. Наиболее близкой к нам землей оказался Лукайский архипелаг -группа островов, разбросанных по поверхности океана, как кучки мостового камня. А в глубине вод высились подводные большие скалы, представляя собой отвесные стены из размытых глыб, лежавших высокими слоями, между которыми образовались такие углубления, что электрические лучи "Наутилуса" не достигали до их дна. Сами скалы были устланы густой растительностью - гигантскими ламинариями, бесконечно длинными фукусами: подлинные шпалеры из водолюбов, достойных титанического мира. Рассуждая об этих колоссальных растениях, мы, Нед, Консель и я, естественно, перешли к гигантским морским животным. Одни из них, очевидно, предназначались на съедение другим. Но среди этих длинных волокон я заметил лишь несколько членистых представителей животных из группы короткохвостых, длиннолапых ламбр, лиловатых крабов и клиосов, свойственных морским водам Антильских островов. Было около одиннадцати часов дня, когда Нед Ленд обратил мое внимание на то, что среди огромных водорослей шевелилось, видимо, какое-то жуткое животное.

"Well," I said, "these are proper caverns for poulps, and I should not be astonished to see some of these monsters."

- Да, - сказал я, - здесь много пещер, удобных для спрутов, и я нисколько не удивлюсь, если увижу здесь этих чудищ.

"What!" said Conseil; "cuttlefish, real cuttlefish of the cephalopod class?"

- Какие же это чудища, - удивился Консель, -простые кальмары из отряда головоногих?

"No," I said, "poulps of huge dimensions."

- Нет, - ответил я, - это большие спруты. Но наш друг Ленд, видимо, ошибся, я ничего не замечаю.

"I will never believe that such animals exist," said Ned.

- Жаль, - заметил Консель. - Хотелось бы мне встретиться лицом к лицу с одним из этих спрутов, о которых рассказывают, будто они способны утащить в морскую бездну целый корабль. Этих животных зовут у нас: крак... -"Крак" и капут! - иронически ответил канадец.- Кракены, - закончил слово Консель, не обращая внимания на шутку своего товарища. -Никогда я не поверю, - сказал Нед Ленд, - что подобные животные существуют на свете. -Почему же нет? - спросил Консель. - Мы же поверили в нарвала господина профессора. -И ошиблись. - Конечно, но возможно, что многие в него верят до сих пор. - Вообще говоря, это правдоподобно, - ответил я Конселю, -но я лично решил поверить в существование таких чудовищ только тогда, когда их вскрою собственной рукой.

"Well," said Conseil, with the most serious air in the world, "I remember perfectly to have seen a large vessel drawn under the waves by an octopus's arm."

- Значит, сам господин профессор не верит в существование гигантских спрутов? - спросил меня Консель. - А кой черт в них поверит? -воскликнул Нед. - Многие, друг мой Нед.- Только не рыбаки! Ученые - возможно! -Простите, Нед. И рыбаки и ученые! - Но я-то уж, - заговорил Консель с самым серьезным видом, - своими собственными глазами видел, как один головоногий своими щупальцами утащил под воду большое судно.

"You saw that?" said the Canadian.

- И вы сами это видели? - спросил канадец.

"Yes, Ned."

- Да, Нед.

"With your own eyes?"

- Собственными глазами?

"With my own eyes."

- Собственными глазами.

"Where, pray, might that be?"

- Где же, будьте любезны?

"At St. Malo," answered Conseil.

- В Сен-Мало, - невозмутимо отвечал Консель.

"In the port?" said Ned, ironically.

- В гавани? - насмешливо спросил канадец.

"No; in a church," replied Conseil.

- Нет, в церкви, - ответил Консель.

"In a church!" cried the Canadian.

- В церкви! - воскликнул Нед.

"Yes; friend Ned. In a picture representing the poulp in question."

- Да, друг мой Нед. Такой спрут был изображен там на стене.

"Good!" said Ned Land, bursting out laughing.

- Здорово! - воскликнул Нед, заливаясь хохотом. -Господин Консель строит из меня дурака.

"He is quite right," I said. "I have heard of this picture; but the subject represented is taken from a legend, and you know what to think of legends in the matter of natural history. Besides, when it is a question of monsters, the imagination is apt to run wild. Not only is it supposed that these poulps can draw down vessels, but a certain Olaus Magnus speaks of an octopus a mile long that is more like an island than an animal. It is also said that the Bishop of Nidros was building an altar on an immense rock. Mass finished, the rock began to walk, and returned to the sea. The rock was a poulp. Another Bishop, Pontoppidan, speaks also of a poulp on which a regiment of cavalry could manoeuvre. Lastly, the ancient naturalists speak of monsters whose mouths were like gulfs, and which were too large to pass through the Straits of Gibraltar."

- Нет, формально он прав, - сказал я. - Я слышал об этой картине, но сюжет ее взят из легенды, а вы знаете, чего стоят легенды из области естественной истории! В особенности же, когда дело касается чудовищ, воображению нет пределов. Не только верили, что спруты могут потопить корабль, но известный Олаф Великий рассказывает о спруте величиной в целую милю, походившем не на животное, а на остров. Рассказывают даже такой случай: однажды епископ Нидросский вздумал отслужить обедню на одной громадной скале; когда обедня кончилась, скала поплыла, а потом нырнула в море; оказалось, что это не скала, а спрут. - И это все? - спросил канадец. - Нет, - ответил я.- Другой епископ, Понтоппидам Бергенский, тоже рассказывает о спруте, на котором мог бы производить учение целый эскадрон кавалерии.- Здоровы были врать эти древние епископы! -заметил Нед Ленд. - Наконец, античные натуралисты упоминают чудовища такой величины, что у них пасть - целый залив, а сами они не могли бы пройти в Гибралтарский пролив.- И слава богу! - заметил канадец.

"But how much is true of these stories?" asked Conseil.

- Но что есть истинного во всех этих рассказах? -спросил Консель.

"Nothing, my friends; at least of that which passes the limit of truth to get to fable or legend. Nevertheless, there must be some ground for the imagination of the story-tellers. One cannot deny that poulps and cuttlefish exist of a large species, inferior, however, to the cetaceans. Aristotle has stated the dimensions of a cuttlefish as five cubits, or nine feet two inches. Our fishermen frequently see some that are more than four feet long. Some skeletons of poulps are preserved in the museums of Trieste and Montpelier, that measure two yards in length. Besides, according to the calculations of some naturalists, one of these animals only six feet long would have tentacles twenty-seven feet long. That would suffice to make a formidable monster."

- Ничего, - ответил я, - ничего, кроме того, что они переходят границы правдоподобия и превращаются в миф или легенду. Тем не менее для игры воображения рассказчиков нужно какое-нибудь основание или предлог. Нельзя отрицать того, что среди спрутов и кальмаров есть виды очень больших размеров, но, конечно, меньше, чем китообразные. Наши рыбаки нередко видят спрутов длиной более метра восьмидесяти сантиметров. В музее Триеста и Монпелье хранятся скелеты спрутов величиной в два метра. К тому же по расчетам натуралистов такое животное, длиной даже только в шесть футов, должно иметь щупальца в двадцать семь метров длиной. А этого уже достаточно, чтобы оно стало страшным.

"Do they fish for them in these days?" asked Ned.

- А ловятся ли такие в наше время? - спросил канадец.

"If they do not fish for them, sailors see them at least. One of my friends, Captain Paul Bos of Havre, has often affirmed that he met one of these monsters of colossal dimensions in the Indian seas. But the most astonishing fact, and which does not permit of the denial of the existence of these gigantic animals, happened some years ago, in 1861."

- Если и не ловятся, то моряки видят их часто. Один из моих друзей, капитан Поль Бос из Г авра, не один раз уверял меня, что видел в Индийском океане этих чудовищ огромного размера. Но самый поразительный случай, не допускающий сомнений в существовании гигантских спрутов, произошел несколько лет тому назад, в тысяча восемьсот шестьдесят первом году.

"What is the fact?" asked Ned Land.

- Что это за случай? - спросил Нед Ленд.

"This is it. In 1861, to the north-east of Teneriffe, very nearly in the same latitude we are in now, the crew of the despatch-boat Alector perceived a monstrous cuttlefish swimming in the waters. Captain Bouguer went near to the animal, and attacked it with harpoon and guns, without much success, for balls and harpoons glided over the soft flesh. After several fruitless attempts the crew tried to pass a slip-knot round the body of the mollusc. The noose slipped as far as the tail fins and there stopped. They tried then to haul it on board, but its weight was so considerable that the tightness of the cord separated the tail from the body, and, deprived of this ornament, he disappeared under the water."

- А вот какой. В тысяча восемьсот шестьдесят первом году к северо-западу от Тенерифа, приблизительно на той же широте, на какой находимся сейчас и мы, экипаж разведочного судна "Алектон" заметил чудовищного кальмара, плывшего на их пути. Командир Буге подплыл к животному и атаковал его гарпунами и ружейными выстрелами, но безуспешно, так как и гарпуны и пули проникали сквозь мягкое тело кальмара, как сквозь студенистую массу. После нескольких бесплодных попыток экипаж накинул мертвую петлю на тело этого моллюска. Петля скользнула по телу до хвостовых плавников и тут захлестнулась. Тогда пробовали подтянуть чудовище на борт, но его вес был так велик, что веревка перетерла хвост, и кальмар, лишившись этого украшения, ушел в воду.

"Indeed! is that a fact?"

- Наконец, хоть один факт, - сказал Нед Ленд.

"An indisputable fact, my good Ned. They proposed to name this poulp 'Bouguer's cuttlefish.'"

- Факт бесспорный, мой дорогой Нед, настолько, что было предложено назвать этот вид спрута "кальмар Буге".

"What length was it?" asked the Canadian.

- А какова его длина? - спросил канадец.

"Did it not measure about six yards?" said Conseil, who, posted at the window, was examining again the irregular windings of the cliff.

- Не шесть ли метров приблизительно? - спросил Консель, стоя у окна и снова приглядываясь к углублениям в скале.

"Precisely," I replied.

- Совершенно правильно, - ответил я.

"Its head," rejoined Conseil, "was it not crowned with eight tentacles, that beat the water like a nest of serpents?"

- А не было ли, - продолжал Консель, - на голове его восьми щупалец, которые ворошились на воде, словно змеиный выводок.

"Precisely."

- Верно.

"Had not its eyes, placed at the back of its head, considerable development?"

- А не было ли у него посередине головы глаз, притом больших размеров?

"Yes, Conseil."

- Да, Консель.

"And was not its mouth like a parrot's beak?"

- А его челюсти не имели ли большого сходства с клювом попугая? Только это клюв огромный?

"Exactly, Conseil."

- Вполне точно, Консель.

"Very well! no offence to master," he replied, quietly; "if this is not Bouguer's cuttlefish, it is, at least, one of its brothers."

- Так вот, если угодно господину профессору, -спокойно ответил Консель, - не есть ли вон тот кальмар - кальмар Буге или по крайней мере его брат?

I looked at Conseil. Ned Land hurried to the window.

Я посмотрел на Конселя, а Нед Ленд бросился к окну.

"What a horrible beast!" he cried.

- Жуткая скотина! - крикнул Нед.

I looked in my turn, and could not repress a gesture of disgust. Before my eyes was a horrible monster worthy to figure in the legends of the marvellous. It was an immense cuttlefish, being eight yards long. It swam crossways in the direction of the Nautilus with great speed, watching us with its enormous staring green eyes. Its eight arms, or rather feet, fixed to its head, that have given the name of cephalopod to these animals, were twice as long as its body, and were twisted like the furies' hair. One could see the 250 air holes on the inner side of the tentacles. The monster's mouth, a horned beak like a parrot's, opened and shut vertically. Its tongue, a horned substance, furnished with several rows of pointed teeth, came out quivering from this veritable pair of shears. What a freak of nature, a bird's beak on a mollusc! Its spindle-like body formed a fleshy mass that might weigh 4,000 to 5,000 lb.; the, varying colour changing with great rapidity, according to the irritation of the animal, passed successively from livid grey to reddish brown. What irritated this mollusc? No doubt the presence of the Nautilus, more formidable than itself, and on which its suckers or its jaws had no hold. Yet, what monsters these poulps are! what vitality the Creator has given them! what vigour in their movements! and they possess three hearts! Chance had brought us in presence of this cuttlefish, and I did not wish to lose the opportunity of carefully studying this specimen of cephalopods. I overcame the horror that inspired me, and, taking a pencil, began to draw it.

Я тоже взглянул в окно и невольно отшатнулся. На моих глазах двигалось страшное чудовище, достойное играть роль в животном эпосе. Это был кальмар колоссальных размеров длиною в восемь метров. Он плыл задом наперед, с громадной скоростью прямо на "Наутилус", глядя на нас серо-зелеными неподвижными глазами. Восемь рук, или, вернее, ног, посаженных на голове, что и дало этим животным название головоногих, были вдвое длиннее тела и все время извивались, как волосы у фурий. Отчетливо виднелись двести пятьдесят присосков, расположенных на внутренней стороне щупалец в виде полукруглых капсул. Временами присоски касались оконных стекол, пустели и присасывались к ним. Челюсти чудовища, в виде рогового клюва такой же формы, как у попугая, все время открывались и закрывались. Язык из рогового вещества, тоже снабженный острыми зубами в несколько рядов, содрогался, высовываясь из этого страшного рта. Какая фантазия природы! Дать птичий клюв моллюску! Веретенообразное тело, раздутое посередине, представляло собой мясистую массу весом в двадцать - двадцать пять тысяч килограммов. Непостоянная окраска, менявшаяся с необычайной быстротой в зависимости от степени раздражения животного, переходила из серо-свинцового оттенка в красно-бурый. Что раздражало так моллюска? Несомненно, присутствие "Наутилуса", более огромного, чем он, а также то, что ни его щупальца-присоски, ни челюсти не могли ничего поделать. И все-таки какое это чудище - подобный спрут! Какую мощь вложил творец в его движения, какую жизненную силу, дав ему трехкамерное сердце! Только неожиданный случай свел меня с таким кальмаром, и я не хотел упустить возможности старательно изучить этого представителя головоногих. Я превозмог ужас, вызванный его видом, взял карандаш и начал зарисовывать.

"Perhaps this is the same which the Alector saw," said Conseil.

- Может быть, это тот же, что попался "Актеону"?- сказал Консель.

"No," replied the Canadian; "for this is whole, and the other had lost its tail."

- Нет, - отвечал канадец, - этот целый, а тот потерял хвост.

"That is no reason," I replied. "The arms and tails of these animals are re-formed by renewal; and in seven years the tail of Bouguer's cuttlefish has no doubt had time to grow."

- Это не довод, - возразил я. - Щупальца и хвост у этих животных способны к восстановлению, а за семь лет кальмар Буге успел, конечно, нажить себе и новый хвост. - Ну, коль не тот, так вот из этих! - ответил Нед.

By this time other poulps appeared at the port light. I counted seven. They formed a procession after the Nautilus, and I heard their beaks gnashing against the iron hull. I continued my work. These monsters kept in the water with such precision that they seemed immovable. Suddenly the Nautilus stopped. A shock made it tremble in every plate.

В самом деле, у правого окна появились еще кальмары. Я насчитал их семь. Они сопровождали "Наутилус". Я слышал, как лязгали их клювы по железной обшивке судна. Мы были удовлетворены сполна. Я продолжал свою работу. Чудовища с такой точностью держались нашего курса, что казались неподвижными, я мог бы рисовать их в уменьшенном виде прямо на оконном стекле. К тому же мы шли умеренной скоростью. Вдруг "Наутилус" остановился, и весь его остов содрогнулся.

"Have we struck anything?" I asked.

- Неужели мы на что-нибудь наткнулись? -спросил я.

"In any case," replied the Canadian, "we shall be free, for we are floating."

- Во всяком случае, мы уже выпутались, - ответил канадец, - потому что мы стоим в чистой воде.

The Nautilus was floating, no doubt, but it did not move. A minute passed. Captain Nemo, followed by his lieutenant, entered the drawing-room. I had not seen him for some time. He seemed dull. Without noticing or speaking to us, he went to the panel, looked at the poulps, and said something to his lieutenant. The latter went out. Soon the panels were shut. The ceiling was lighted. I went towards the Captain.

"Наутилус" стоял действительно в чистой воде, но на одном месте. Лопасти его винта не работали. Прошла минута. В салон вошел капитан Немо и с ним его помощник. Я не видел его уже несколько дней. Он показался мне мрачным. Не разговаривая с нами, а может быть, не видя нас, он подошел к окну, посмотрел на спрутов и сказал несколько слов своему помощнику. Помощник вышел. Сейчас же створы задвинулись. Потолок засветился. Я подошел к капитану.

"A curious collection of poulps?" I said.

- Интересная коллекция спрутов, - сказал я развязным тоном любителя, глядящего сквозь хрустальное стекло аквариума.

"Yes, indeed, Mr. Naturalist," he replied; "and we are going to fight them, man to beast."

- Да, господин натуралист, - ответил он, - и сейчас мы будем биться с ними врукопашную.

I looked at him. I thought I had not heard aright.

Я растерянно поглядел на капитана. Я думал, что я его не понял.

"Man to beast?" I repeated.

- Врукопашную? - повторил я вопросительно.

"Yes, sir. The screw is stopped. I think that the horny jaws of one of the cuttlefish is entangled in the blades. That is what prevents our moving."

- Да. Винт остановился. Полагаю, что роговые челюсти одного из кальмаров завязли в его лопастях. Это обстоятельство мешает нам идти.

"What are you going to do?"

- Что же вы собираетесь делать?

"Rise to the surface, and slaughter this vermin."

- Подняться на поверхность и перебить всю эту мерзость.

"A difficult enterprise."

- Это трудно.

"Yes, indeed. The electric bullets are powerless against the soft flesh, where they do not find resistance enough to go off. But we shall attack them with the hatchet."

- Верно. Электрические пули недействительны против мягкой массы их тела, где они не находят достаточного сопротивления, чтобы разорваться. Но мы их атакуем топорами.

"And the harpoon, sir," said the Canadian, "if you do not refuse my help."

- И гарпуном, капитан, - добавил канадец, - если вы не отказываетесь от моей помощи.

"I will accept it, Master Land."

- Согласен, мистер Ленд.

"We will follow you," I said, and, following Captain Nemo, we went towards the central staircase.

- Мы тоже вам поможем, - сказал я, и вместе с капитаном мы прошли к центральной лестнице.

There, about ten men with boarding-hatchets were ready for the attack. Conseil and I took two hatchets; Ned Land seized a harpoon. The Nautilus had then risen to the surface. One of the sailors, posted on the top ladderstep, unscrewed the bolts of the panels. But hardly were the screws loosed, when the panel rose with great violence, evidently drawn by the suckers of a poulp's arm. Immediately one of these arms slid like a serpent down the opening and twenty others were above. With one blow of the axe, Captain Nemo cut this formidable tentacle, that slid wriggling down the ladder. Just as we were pressing one on the other to reach the platform, two other arms, lashing the air, came down on the seaman placed before Captain Nemo, and lifted him up with irresistible power. Captain Nemo uttered a cry, and rushed out. We hurried after him.

Там уже стояли человек двенадцать с абордажными топорами в руках, готовые для нападения. Канадец схватил гарпун, а мы с Конселем - топоры. К этому времени "Наутилус" уже выплыл на поверхность. Один из моряков начал отвинчивать гайки. Едва они отвинтились, крышка люка поднялась с необычайной силой, видимо притянутая присосками какого-нибудь спрута. Тотчас же длинное щупальце скользнуло, как змея, в отверстие трапа, а еще двадцать извивались сверху. Капитан Немо одним ударом топора отсек страшное щупальце, и оно упало на лестницу, извиваясь по ее ступенькам. Пока мы протискивались на палубу, два других щупальца прорезали воздух, обрушились на моряка, стоявшего впереди капитана Немо, и подняли его в воздух с непреоборимой силой. Капитан вскрикнул и бросился наружу. Мы кинулись за ним.

What a scene! The unhappy man, seized by the tentacle and fixed to the suckers, was balanced in the air at the caprice of this enormous trunk. He rattled in his throat, he was stifled, he cried, "Help! help!" These words, spoken in French, startled me! I had a fellow-countryman on board, perhaps several! That heart-rending cry! I shall hear it all my life. The unfortunate man was lost. Who could rescue him from that powerful pressure? However, Captain Nemo had rushed to the poulp, and with one blow of the axe had cut through one arm. His lieutenant struggled furiously against other monsters that crept on the flanks of the Nautilus. The crew fought with their axes. The Canadian, Conseil, and I buried our weapons in the fleshy masses; a strong smell of musk penetrated the atmosphere. It was horrible!

Какое зрелище! Схваченный щупальцами и прилипший к их присоскам, бедняга болтался в воздухе по прихоти огромного хобота. Он задыхался и хрипел, крича: "Помогите! Помогите!" Эти слова, произнесенные на французском языке, меня ошеломили. На борту был мой соотечественник, а может быть, и не один! Этот раздирающий душу крик я буду слышать всю мою жизнь! Бедняга погибал. Кто мог бы его вырвать из этого мощного объятия? Но капитан Немо набросился на спрута и отрубил ему другое щупальце. Его помощник яростно дрался с другими чудищами, которые всползали на боковые стены "Наутилуса". Экипаж боролся с ними, пустив в ход топоры. Канадец, Консель и я всаживали наше оружие в мясистую массу спрутов. Сильный запах мускуса наполнил воздух. Все было ужасно!

For one instant, I thought the unhappy man, entangled with the poulp, would be torn from its powerful suction. Seven of the eight arms had been cut off. One only wriggled in the air, brandishing the victim like a feather. But just as Captain Nemo and his lieutenant threw themselves on it, the animal ejected a stream of black liquid. We were blinded with it. When the cloud dispersed, the cuttlefish had disappeared, and my unfortunate countryman with it. Ten or twelve poulps now invaded the platform and sides of the Nautilus. We rolled pell-mell into the midst of this nest of serpents, that wriggled on the platform in the waves of blood and ink. It seemed as though these slimy tentacles sprang up like the hydra's heads. Ned Land's harpoon, at each stroke, was plunged into the staring eyes of the cuttle fish. But my bold companion was suddenly overturned by the tentacles of a monster he had not been able to avoid.

Одну минуту мне казалось, что бедняга, обвитый хоботом, будет освобожден от могучего действия присосков. Из восьми щупальцев было отрублено уже семь. Одно, оставшееся, еще взвивалось в воздухе, потрясая своей жертвой, как перышком. Но в то мгновение, когда капитан Немо и его помощник накинулись на спрута, он выбросил струю черноватой жидкости из особого мешка у анального отверстия. Мы сразу все ослепли. Когда же черное облако рассеялось, то кальмар исчез, а вместе с ним и мой несчастный соотечественник! С какой яростью накинулись мы на чудовищ! Все были вне себя! Десять или двенадцать спрутов захватили палубу и боковые стены "Наутилуса". Мы оказались среди обрубков змей, извивавшихся в потоках крови и черной жидкости. Казалось, эти липкие щупальца вновь нарождались, подобно головам гидры, Нед Ленд метил своим гарпуном в серо-зеленые глаза чудовищ и каждым ударом выкалывал по глазу. Случилось, однако, так, что мой храбрый товарищ не успел увернуться, и щупальца одного чудовища сбили его с ног.

Ah! how my heart beat with emotion and horror! The formidable beak of a cuttlefish was open over Ned Land. The unhappy man would be cut in two. I rushed to his succour. But Captain Nemo was before me; his axe disappeared between the two enormous jaws, and, miraculously saved, the Canadian, rising, plunged his harpoon deep into the triple heart of the poulp.

Не знаю, как не разорвалось у меня сердце от волнения! Страшный клюв уже раскрылся над канадцем. Я кинулся на помощь. Но капитан Немо обогнал меня. Его топор скрылся в огромной пасти спрута; чудом спасенный канадец вскочил на ноги и вонзил весь свой гарпун до трехкамерного сердца спрута.

"I owed myself this revenge!" said the Captain to the Canadian.

- Я был обязан отплатить! - сказал канадцу капитан Немо. Вместо ответа Нед Ленд только поклонился.

Ned bowed without replying. The combat had lasted a quarter of an hour. The monsters, vanquished and mutilated, left us at last, and disappeared under the waves. Captain Nemo, covered with blood, nearly exhausted, gazed upon the sea that had swallowed up one of his companions, and great tears gathered in his eyes.

Бой длился четверть часа. Побежденные чудовища, убитые и искалеченные, наконец, уступили поле битвы и скрылись под водой. Капитан Немо, залитый кровью, стоял недвижно у прожектора, глядя на море, поглотившее его товарища, и крупные слезы текли у него из глаз.

CHAPTER XIX THE GULF STREAM

19. ГОЛЬФСТРИМ

This terrible scene of the 20th of April none of us can ever forget. I have written it under the influence of violent emotion. Since then I have revised the recital; I have read it to Conseil and to the Canadian. They found it exact as to facts, but insufficient as to effect. To paint such pictures, one must have the pen of the most illustrious of our poets, the author of The Toilers of the Deep.

Никто из нас не мог забыть ужасное событие 20 апреля. Я описал его, переживая еще сильное волнение. Свой рассказ я перечитал сам, а затем прочел его Конселю и канадцу. Они нашли, что в передаче самого факта рассказ точен, но недостаточно эффектен. Для описания такой картины надо иметь перо знаменитого нашего поэта, автора "Тружеников моря".

I have said that Captain Nemo wept while watching the waves; his grief was great. It was the second companion he had lost since our arrival on board, and what a death! That friend, crushed, stifled, bruised by the dreadful arms of a poulp, pounded by his iron jaws, would not rest with his comrades in the peaceful coral cemetery! In the midst of the struggle, it was the despairing cry uttered by the unfortunate man that had torn my heart. The poor Frenchman, forgetting his conventional language, had taken to his own mother tongue, to utter a last appeal! Amongst the crew of the Nautilus, associated with the body and soul of the Captain, recoiling like him from all contact with men, I had a fellow-countryman. Did he alone represent France in this mysterious association, evidently composed of individuals of divers nationalities? It was one of these insoluble problems that rose up unceasingly before my mind!

Я говорил, что капитан Немо плакал, смотря на море. Горе его было безгранично. Со времени нашего пребывания на "Наутилусе" погибал уже второй его товарищ. И какая смерть! Раздавленный, задушенный, исковерканный страшными щупальцами, измолотый железными челюстями, этот друг не будет покоиться среди своих товарищей в мирных водах коралловой гробницы! Что касается меня, мое сердце разрывалось от крика отчаяния, вылетевшего в разгаре этой битвы из уст того бедняги. Несчастный француз, забыв воспринятый диалект, снова обрел язык родной земли и своей матери для последнего, напрасного призыва! Итак, в числе товарищей капитана Немо, преданных ему душой и телом, так же, как он, бежавших от общения с людьми, находился мой соотечественник! Один ли представлял он Францию в этом таинственном сообществе, видимо, состоявшем из людей различных наций? Вот одна из неразрешимых проблем, все время возникавших в моем уме!

Captain Nemo entered his room, and I saw him no more for some time. But that he was sad and irresolute I could see by the vessel, of which he was the soul, and which received all his impressions. The Nautilus did not keep on in its settled course; it floated about like a corpse at the will of the waves. It went at random. He could not tear himself away from the scene of the last struggle, from this sea that had devoured one of his men. Ten days passed thus. It was not till the 1st of May that the Nautilus resumed its northerly course, after having sighted the Bahamas at the mouth of the Bahama Canal. We were then following the current from the largest river to the sea, that has its banks, its fish, and its proper temperatures. I mean the Gulf Stream. It is really a river, that flows freely to the middle of the Atlantic, and whose waters do not mix with the ocean waters. It is a salt river, sal ter than the surrounding sea. Its mean depth is 1,500 fathoms, its mean breadth ten miles. In certain places the current flows with the speed of two miles and a half an hour. The body of its waters is more considerable than that of all the rivers in the globe. It was on this ocean river that the Nautilus then sailed.

Капитан Немо вернулся к себе. Некоторое время я больше не видал его. Но какую грусть, отчаяние, нерешительность он должен бы испытывать наедине с самим собой, если судить по поведению судна, где капитан Немо был душой, ибо его душевное состояние сказывалось и на корабле. "Наутилус" то шел вперед, то возвращался, он перестал держаться определенного направления, плавал по воле волн, точно труп. Винт был очищен, но почти бездействовал. Капитан Немо вел судно по наитию. Он был не в силах расстаться с местом последнего сражения, с морем, что поглотило его друга! Так протекли десять дней. Наконец, 1 мая "Наутилус" решительно взял прежний курс на север, пройдя в виду Лукайских островов у Багамского пролива. Мы плыли по течению самой большой морской реки со своими собственными берегами, рыбами и температурой. Я говорю о Гольфстриме.

I must add that, during the night, the phosphorescent waters of the Gulf Stream rivalled the electric power of our watch-light, especially in the stormy weather that threatened us so frequently. May 8th, we were still crossing Cape Hatteras, at the height of the North Caroline. The width of the Gulf Stream there is seventy-five miles, and its depth 210 yards. The Nautilus still went at random; all supervision seemed abandoned. I thought that, under these circumstances, escape would be possible. Indeed, the inhabited shores offered anywhere an easy refuge. The sea was incessantly ploughed by the steamers that ply between New York or Boston and the Gulf of Mexico, and overrun day and night by the little schooners coasting about the several parts of the American coast. We could hope to be picked up. It was a favourable opportunity, notwithstanding the thirty miles that separated the Nautilus from the coasts of the Union. One unfortunate circumstance thwarted the Canadian's plans. The weather was very bad. We were nearing those shores where tempests are so frequent, that country of waterspouts and cyclones actually engendered by the current of the Gulf Stream. To tempt the sea in a frail boat was certain destruction. Ned Land owned this himself. He fretted, seized with nostalgia that flight only could cure.

Это настоящая река, но течет она среди Атлантического океана. Вода в ней тоже соленая и даже солонее окружающего моря. Средняя глубина ее три тысячи футов, а средняя ширина -шестьдесят миль. В некоторых местах скорость течения достигает четырех километров в час. Неизменность объема ее воды значительнее, чем у всех рек земного шара. Подлинный источник Гольфстрима, исследованного командиром Мори, или, если хотите, его исходная точка, находится в Гасконском заливе. Там его воды, сначала еще слабо нагретые и светлые, начинают принимать особый свой характер. Оттуда это течение идет на юг, вдоль берегов экваториальной Африки, где солнечные лучи жаркой зоны прогревают его воды, затем пересекает Атлантический океан, достигает мыса Сент-Рок на бразильском берегу, здесь разветвляется, и часть его направляется к Антильским островам, где снова прогревается. И вот тут, как будто предназначенный самой природой установить равновесие температур, Гольфстрим, смешав тропические воды с северными, начинает выполнять роль уравнителя температур: раскаленное солнцем Мексиканского залива, течение Гольфстрим поднимается на север к североамериканским берегам Ньюфаундленда. Здесь под действием холодного течения из пролива Девиса оно отклоняется к востоку, опять течет сквозь океан вдоль одного из больших кругов земного шара по локсодромической линии и у сорок третьего меридиана разделяется на два рукава, причем один, под действием северо-западного пассата, возвращается к Гасконскому заливу и к Азорским островам, другой же, обогрев берега Ирландии и Норвегии, доходит до Шпицбергена, где его температура, упав до четырех градусов, все же достаточна, чтобы образовать море, свободное от льдов. По этой-то океанической реке и плыл "Наутилус". При выходе из пролива Багама, шириной четырнадцать лье и глубиной триста пятьдесят метров, Гольфстрим течет со скоростью восьми километров в час. Скорость течения все больше падает по мере его продвижения на север, и было бы желательно, чтобы и впредь сохранялась такая равномерность, ибо, если скорость и направление Гольфстрима когда-нибудь изменятся, как это уже предполагали, климат европейских стран может подвергнуться такого рода потрясениям, последствия которых даже нельзя предвидеть. Около полудня я находился на палубе и рассказывал Конселю об особенности Гольфстрима. Кончив объяснения, я предложил ему опустить руки в воду. Консель исполнил мое желание и был крайне удивлен, не ощутив ни тепла, ни холода. - Происходит это оттого, -объяснил я, - что температура Гольфстрима при

его выходе из Мексиканского залива мало отличается от температуры нашей крови. Гольфстрим - это огромный калорифер, который дает возможность западноевропейским берегам щеголять вечнозеленою растительностью. Если верить вычислениям Мори, то полное использование тепла Гольфстрима дало бы количество калорий, вполне достаточное, чтобы превратить массы чугуна в расплавленную реку, величиною с Миссури или Амазонку, и все время поддерживать ее текучесть. Скорость течения Гольфстрима достигала в это время двух метров двадцати пяти сантиметров в секунду. Течение это настолько отличается от окружающего моря, что его уплотненные воды выступают над поверхностью океана, и таким образом воды теплые и воды холодные имеют разный уровень. Воды Гольфстрима, богатые солями, ярко-синего цвета и ясно выделяются среди зеленых волн океана. Линия их водораздела проходит настолько четко, что, когда "Наутилус" на широте Каролинских островов врезался своим бивнем в воды Гольфстрима, его винт в эту минуту еще рассекал воды океана. Сила

течения увлекает с собой целый мир живых существ. Обычные и для Средиземного моря аргонавты плавают здесь целыми стаями. Среди хрящевых наиболее замечательны здесь скаты с очень развитым хвостом, который составляет треть всей длины ската и по своей форме представляет большой ромб длиною в двадцать пять футов, затем мелкие акулы величиною в метр, с большой головой, с коротким округлым рылом и с острыми зубами в несколько рядов, а их тело покрыто как бы чешуей. Среди

костистых рыб отмечу свойственных только этим водам губанов-перепелок; затем идут синагриды с радужной оболочкой, сверкающей огнем; горбыли-сциены, обладающие способностью издавать писк, длиною в метр, с широкой пастью, усаженной мелкими зубами; центроноты-негры, которых я уже упоминал; голубые корифены с золотистыми и серебристыми отливами; перроке, настоящие радуги, своей окраской способные поспорить с наиболее красивыми тропическими птицами; морские собачки с треугольной головой; камбалы-ромбы, синеватые бесчешуйные рыбы; батрахоиды с желтой продольной и поперечной полосой в виде русского Т; кругом кишели маленькие бычки, усеянные коричневыми крапинами; затем идут диптеродоны с желтым хвостом и серебристой головой; тут же и представители лососевых - стройные мугиломоры с их нежным блеском, которых Ласепед посвятил своей милой подруге жизни, и, наконец, -красивая рыба, американский рыцарь, украшенный всеми орденами и лентами, часто

встречающийся у берегов североамериканского материка, чей народ так мало ценит и ордена и ленты. Скажу еще об одном явлении в Гольфстриме, а именно о фосфорическом свете воды, соперничавшем, особенно во время частых гроз, со светом нашего прожектора. Восьмого мая мы находились еще на траверсе мыса Гаттераса, на широте Северной Каролины. Здесь ширина Гольфстрима достигала семидесяти пяти миль, а глубина - двухсот десяти метров. "Наутилус" плыл куда глаза глядят. На корабле не существовало никакой охраны. Надо сознаться, что бегство при таких обстоятельствах могло удаться. Населенные берега являлись очень удобным убежищем. Море все время бороздили пароходы, обслуживавшие рейсы между Нью-Йорком или Бостоном и Мексиканским заливом, днем и ночью между различными точками американского берега сновали шхуны каботажного плавания. Была надежда, что они нас подберут. Все это было благоприятным обстоятельством, несмотря на тридцать миль, отделявших "Наутилус" от берегов Соединенных Штатов. Но другое обстоятельство, очень досадное, совершенно исключало планы канадца. Погода стояла очень плохая. Мы приближались к берегам, где бури очень часты, к родине циклонов и смерчей, рождаемых самим Гольфстримом. Пускаться на утлой лодке в разгулявшееся море значило идти на верную гибель. Сам Нед Ленд соглашался с этим. Он грыз удила, чувствуя жестокую тоску по родине, а единственным лекарством было бегство.

"Master," he said that day to me, "this must come to an end. I must make a clean breast of it. This Nemo is leaving land and going up to the north. But I declare to you that I have had enough of the South Pole, and I will not follow him to the North."

- Г осподин профессор, - сказал он в тот же день, -пора кончать с этим делом. Я хочу действовать в открытую. Ваш Немо уходит от земли и взял курс на север. Заявляю вам, что с меня хватит Южного полюса и к Северному я с ним не пойду.

"What is to be done, Ned, since flight is impracticable just now?"

- Как быть, Нед, раз бегство сейчас неосуществимо?

"We must speak to the Captain," said he; "you said nothing when we were in your native seas. I will speak, now we are in mine. When I think that before long the Nautilus will be by Nova Scotia, and that there near New foundland is a large bay, and into that bay the St. Lawrence empties itself, and that the St. Lawrence is my river, the river by Quebec, my native town-when I think of this, I feel furious, it makes my hair stand on end. Sir, I would rather throw myself into the sea! I will not stay here! I am stifled!"

- Я стою на своем, надо поговорить с капитаном. Вы не захотели с ним говорить, когда мы были в водах вашей родины. Теперь мы в водах моей родины. У меня одна дума - через несколько дней "Наутилус" поровняется с Новой Шотландией, где около Ньюфаундленда есть большая бухта, а в эту бухту впадает река Святого Лаврентия, а река Святого Лаврентия - это моя река, на ней - родной мой город Квебек, и вот стоит мне подумать об этом, как вся кровь приливает у меня к лицу, а волосы шевелятся на голове. Знаете, господин профессор, я уж лучше брошусь в море! А здесь я не останусь! Тут я задохнусь.

The Canadian was evidently losing all patience. His vigorous nature could not stand this prolonged imprisonment. His face altered daily; his temper became more surly. I knew what he must suffer, for I was seized with home-sickness myself. Nearly seven months had passed without our having had any news from land; Captain Nemo's isolation, his altered spirits, especially since the fight with the poulps, his taciturnity, all made me view things in a different light.

Ясно, что канадец дошел до предела своего терпения. Его богатырская натура не могла приноровиться к такому долгому лишению свободы. Он изменялся в лице день ото дня. С каждым днем он становился все мрачнее. Я чувствовал, как он страдал, потому что тоска по родине захватывала и меня. Уже семь месяцев мы ничего не знали о земле. Вдобавок и отчужденность капитана Немо, и перемена его настроения, в особенности после сражения со спрутами, и его безмолвие - все это мне показало вещи в другом виде. Восторженность первых дней пропала. Надо было быть таким фламандцем, как Консель, чтобы мириться с подобным положением в среде, предназначенной для китообразных и других обитателей морских глубин. Поистине, если бы этот юноша имел не легкие, а жабры, из него получилась бы вполне благовоспитанная рыба.

"Well, sir?" said Ned, seeing I did not reply.

- Ну, так как же, господин профессор? - спросил Нед Ленд, не получив от меня ответа.

"Well, Ned, do you wish me to ask Captain Nemo his intentions concerning us?"

- Итак, Нед, вы хотите, чтобы я спросил у капитана Немо, каковы его намерения относительно нас?

"Yes, sir."

- Да.

"Although he has already made them known?"

- И несмотря на то, что он уже дал их понять?

"Yes; I wish it settled finally. Speak for me, in my name only, if you like."

- Да, я хочу установить это в последний раз. Если желаете, можете говорить только обо мне, от моего имени.

"But I so seldom meet him. He avoids me."

- Но я встречаюсь с ним редко. Меня он даже избегает.

"That is all the more reason for you to go to see him."

- Это еще причина, чтобы пойти к нему. - Я поговорю с ним, Нед. - Когда? - настойчиво спросил канадец. - Когда встречу. -Господин Аронакс, вы, что же, хотите, чтобы я сам пошел к нему? - Нет, предоставьте это мне. Завтра... - Сегодня, - сказал Нед Ленд.- Хорошо. Я повидаюсь с ним сегодня, - ответил я канадцу, чувствуя, что если вступится он в это дело сам, то все испортит. Я остался один. Раз вопрос был поставлен, я решил покончить с ним немедленно. Я предпочитаю решенное дело делу, еще ждущему решения.

I went to my room. From thence I meant to go to Captain Nemo's. It would not do to let this opportunity of meeting him slip. I knocked at the door. No answer. I knocked again, then turned the handle. The door opened, I went in. The Captain was there. Bending over his work-table, he had not heard me. Resolved not to go without having spoken, I approached him. He raised his head quickly, frowned, and said roughly, "You here! What do you want?"

Я вернулся к себе в комнату. Оттуда я услыхал шаги в комнате капитана Немо. Нельзя было упускать случая с ним встретиться. Я постучал к нему в дверь. Ответа не было. Я снова постучал и повернул дверную ручку. Дверь отворилась. Я вошел. В комнате находился один капитан Немо. Склонившись над столом, он не слыхал, как я вошел. Решившись не уходить, пока не переговорю с ним, я подошел к столу. Он резко вскинул голову, нахмурил брови и сказал достаточно суровым тоном:

"To speak to you, Captain."

- Это вы! Что вам угодно?

"But I am busy, sir; I am working. I leave you at liberty to shut yourself up; cannot I be allowed the same?"

- Поговорить с вами, капитан.

This reception was not encouraging; but I was determined to hear and answer everything.

- Но я занят, у меня работа. Я предоставил вам полную свободу быть одному, неужели я не могу пользоваться тем же?

"Sir," I said coldly, "I have to speak to you on a matter that admits of no delay."

Прием казался мало ободряющим. Но я решил выслушать все, чтобы сказать все.

"What is that, sir?" he replied, ironically. "Have you discovered something that has escaped me, or has the sea delivered up any new secrets?"

- Капитан, - холодно заговорил я, - я должен договорить с вами о таком деле, которое нельзя было отложить. - Какое? - спросил он иронически. - Вы сделали открытие, неудавшееся мне? Море раскрыло перед вами новые тайны?

We were at cross-purposes. But, before I could reply, he showed me an open manuscript on his table, and said, in a more serious tone, "Here, M. Aronnax, is a manuscript written in several languages. It contains the sum of my studies of the sea; and, if it please God, it shall not perish with me. This manuscript, signed with my name, complete with the history of my life, will be shut up in a little floating case. The last survivor of all of us on board the Nautilus will throw this case into the sea, and it will go whither it is borne by the waves."

Мы были далеки от согласия. Но прежде чем я успел ответить, капитан Немо показал мне на раскрытую перед ним рукопись и внушительно сказал: - Вот, господин Аронакс, рукопись, переведенная на несколько языков. Она содержит краткую сводку моих работ по изучению моря, и, коли это будет угодно богу, она не погибнет вместе со мной. Эта рукопись с добавлением истории моей жизни будет заключена в нетонущий аппарат. Тот, кто останется в живых последним на "Наутилусе", бросит аппарат в море, и он поплывет по воле волн.

This man's name! his history written by himself! His mystery would then be revealed some day.

Имя этого человека! Его автобиография! Значит, когда-нибудь его тайна разъяснится? Но в данную минуту его сообщение являлось для меня только средством, чтобы подойти к интересующему меня делу.

"Captain," I said, "I can but approve of the idea that makes you act thus. The result of your studies must not be lost. But the means you employ seem to me to be primitive. Who knows where the winds will carry this case, and in whose hands it will fall? Could you not use some other means? Could not you, or one of yours--"

- Капитан, - ответил я, - я не могу одобрить самой идеи ваших действий. Недопустимо, чтобы плоды ваших научных изысканий могли погибнуть. Но избранное вами средство мне кажется слишком примитивным. Кто знает, куда загонят ветры этот аппарат, в какие руки попадет он? Разве не могли придумать что-нибудь вернее? Разве вы сами или кто-нибудь из ваших?..

"Never, sir!" he said, hastily interrupting me.

- Нет, - резко прервал меня капитан.

"But I and my companions are ready to keep this manuscript in store; and, if you will put us at liberty--"

- Но тогда я, да и мои товарищи готовы взять вашу рукопись на хранение, и если вы вернете нам свободу...

"At liberty?" said the Captain, rising.

- Свободу? - спросил капитан Немо, встав с места.

"Yes, sir; that is the subject on which I wish to question you. For seven months we have been here on board, and I ask you to-day, in the name of my companions and in my own, if your intention is to keep us here always?"

- Да, как раз по этому вопросу я и хотел поговорить с вами. Уже семь месяцев, как мы находимся на вашем корабле, и вот сегодня я спрашиваю вас, от имени моих товарищей и собственного, намерены ли вы удержать нас навсегда?

"M. Aronnax, I will answer you to-day as I did seven months ago: Whoever enters the Nautilus, must never quit it."

- Господин Аронакс, - сказал капитан Немо, -сегодня я вам отвечу то же, что ответил семь месяцев тому назад: "Кто вошел в "Наутилус", тот из него не выйдет".

"You impose actual slavery upon us!"

- Значит, вы обращаете нас в рабство?

"Give it what name you please."

- Называйте это, как хотите.

"But everywhere the slave has the right to regain his liberty."

- Но раб повсюду сохраняет за собой право возвратить себе свободу! И ради этой цели для него все средства хороши!

"Who denies you this right? Have I ever tried to chain you with an oath?"

- А кто же отрицает за вами это право? Разве когда-нибудь мне приходила мысль связывать вас клятвой?

He looked at me with his arms crossed.

И, скрестив руки на груди, капитан смотрел на меня.

"Sir," I said, "to return a second time to this subject will be neither to your nor to my taste; but, as we have entered upon it, let us go through with it. I repeat, it is not only myself whom it concerns. Study is to me a relief, a diversion, a passion that could make me forget everything. Like you, I am willing to live obscure, in the frail hope of bequeathing one day, to future time, the result of my labours. But it is otherwise with Ned Land. Every man, worthy of the name, deserves some consideration. Have you thought that love of liberty, hatred of slavery, can give rise to schemes of revenge in a nature like the Canadian's; that he could think, attempt, and try--"

- Капитан, - обратился я к нему, - ни у вас, ни у меня нет охоты возвращаться к этому вопросу. Но уж раз мы его затронули, давайте доведем его до конца. Повторяю вам, что дело идет не только обо мне. Для меня научная работа - это моральная поддержка, одухотворение, могущественное отвлечение и страсть, способные заставить меня забыть все. Так же, как вы, я могу жить никем не знаемый, в тени, с хрупкой надеждой передать потомству результат своих исследований посредством гипотетического аппарата, доверенного случайной воле ветров и волн. Одним словом, лишь я способен и любоваться вами и без неудовольствия следовать за вами, играя роль, в некоторых отношениях для меня понятную; но в вашей жизни есть и другая сторона, а она мне представляется в окружении сложных обстоятельств и тайн, к которым непричастны мы, я и мои товарищи. И даже в таких случаях, когда бы наше сердце и болело за вас, тронутое вашими скорбями или взволнованное проявлениями вашего талантливого ума и мужества, нам все-таки пришлось бы затаивать в себе малейшее свидетельство той симпатии, какая возникает в нас при виде чего-нибудь красивого и доброго, независимо от того, исходит ли оно от друга или от врага. И вот это сознание нашей полной непричастности всему, что вас касается, делает наше положение неприемлемым, невозможным, даже для меня, а уж в особенности для такого человека, как Нед Ленд. Каждый человек, только потому, что он человек, достоин того, чтобы о нем подумать. Задавались ли вы вопросом, на что способна любовь к свободе и ненависть к рабству, какие планы мести могут они внушить таким натурам, как наш канадец, что может он замыслить и попытаться сделать?..

I was silenced; Captain Nemo rose.

Я умолк. Капитан Немо встал с места.

"Whatever Ned Land thinks of, attempts, or tries, what does it matter to me? I did not seek him! It is not for my pleasure that I keep him on board! As for you, M. Aronnax, you are one of those who can understand everything, even silence. I have nothing more to say to you. Let this first time you have come to treat of this subject be the last, for a second time I will not listen to you."

- До того, что может замыслить и пытаться сделать Нед Ленд, мне нет дела! Не я искал его! Не для своего удовольствия я держу его на корабле. Что касается до вас, господин Аронакс, то вы принадлежите к числу тех людей, которые способны понимать все, даже и молчание. Больше отвечать мне нечего. Пусть первый разговор ваш на эту тему будет и последним, так как второй раз я вам могу и не ответить.

I retired. Our situation was critical. I related my conversation to my two companions.

Я вышел. С этого дня наше положение стало очень напряженным. Я доложил о разговоре моим товарищам.

"We know now," said Ned, "that we can expect nothing from this man. The Nautilus is nearing Long Island. We will escape, whatever the weather may be." - Теперь по крайности мы знаем, - сказал Нед, -что ждать нам от этого человека нечего. "Наутилус" подходит к Лонг-Айленду. Какая бы погода ни была, мы убежим.

But the sky became more and more threatening. Symptoms of a hurricane became manifest. The atmosphere was becoming white and misty. On the horizon fine streaks of cirrhous clouds were succeeded by masses of cumuli. Other low clouds passed swiftly by. The swollen sea rose in huge billows. The birds disappeared with the exception of the petrels, those friends of the storm. The barometer fell sensibly, and indicated an extreme extension of the vapours. The mixture of the storm glass was decomposed under the influence of the electricity that pervaded the atmosphere. The tempest burst on the 18th of May, just as the Nautilus was floating off Long Island, some miles from the port of New York. I can describe this strife of the elements! for, instead of fleeing to the depths of the sea, Captain Nemo, by an unaccountable caprice, would brave it at the surface. The wind blew from the south-west at first. Captain Nemo, during the squalls, had taken his place on the platform. He had made himself fast, to prevent being washed overboard by the monstrous waves. I had hoisted myself up, and made myself fast also, dividing my admiration between the tempest and this extraordinary man who was coping with it. The raging sea was swept by huge cloud-drifts, which were actually saturated with the waves. The Nautilus, sometimes lying on its side, sometimes standing up like a mast, rolled and pitched terribly. About five o'clock a torrent of rain fell, that lulled neither sea nor wind. The hurri cane blew nearly forty leagues an hour. It is under these conditions that it overturns houses, breaks iron gates, displaces twenty-four pounders. However, the Nautilus, in the midst of the tempest, confirmed the words of a clever engineer, "There is no well-constructed hull that cannot defy the sea." This was not a resisting rock; it was a steel spindle, obedient and movable, without rigging or masts, that braved its fury with impunity. However, I watched these raging waves attentively. They measured fifteen feet in height, and 150 to 175 yards long, and their speed of propagation was thirty feet per second. Their bulk and power increased with the depth of the water. Such waves as these, at the Hebrides, have displaced a mass weighing 8,400 lb. They are they which, in the tempest of December 23rd, 1864, after destroying the town of Yeddo, in Japan, broke the same day on the shores of America. The intensity of the tempest increased with the night. The barometer, as in 1860 at Reunion during a cyclone, fell seven-tenths at the close of day. I saw a large vessel pass the horizon struggling painfully. She was trying to lie to under half steam, to keep up above the waves. It was probably one of the steamers of the line from New York to Liverpool, or Havre. It soon disappeared in the gloom. At ten o'clock in the evening the sky was on fire. The atmosphere was streaked with vivid lightning. I could not bear the

Однако небо становилось все грознее. Появились предвестники урагана. Воздух принимал

молочно-белый оттенок. Перистые облака на горизонте сменялись кучевыми. Ниже их быстро бежали темные тучи. Море начинало вздыматься большими длинными валами. Исчезли птицы, кроме буревестников. Барометр заметно

падал, указывая сильное скопление водяных паров в воздухе. Смесь в штормовом приборе разлагалась под действием электричества, насыщенного в атмосфере. Близилась борьба стихий. Буря разразилась 18 мая, как раз в то время, когда "Наутилус" поровнялся с Лонг-Айлендом, в нескольких милях от морских каналов Нью-Йорка. Я имею возможность описать эту борьбу стихий благодаря тому, что капитану Немо, по какому-то необъяснимому капризу, захотелось померяться с бурей на поверхности моря. Дул юго-западный ветер, сначала очень свежий, то есть со скоростью пятнадцати метров в секунду, затем к трем часам дня скорость его достигла двадцати пяти метров в секунду. Словом, начинался шторм. Непоколебимо

выдерживая порывы бушующего ветра, капитан Немо стоял на палубе. Он привязал себя в поясе к палубе, чтобы его не смыли чудовищные волны. Взобравшись на палубу и привязав себя, я любовался то бурей, то этим, ни с кем не сравнимым человеком, который принял бой с неистовой стихией. Большие клочья облаков неслись над самым морем, мешаясь с его бушующими волнами; я уже не видел тех мелких промежуточных валов, какие образуются в провалах между высокими валами, ничего, кроме длинных черных волн, таких компактных, что даже их гребни не дробились. Высота их все прибывала. Они сталкивались друг с другом. "Наутилус" то ложился на бок, то вставал дыбом, то жутко кувыркался в килевой качке. К пяти часам разразился ливень, но он не успокоил ни силы ветра, ни бушеванья моря. Ураган несся со скоростью сорока пяти метров в секунду, или сорока лье в час. Достигая такой силы, он рушит дома, уносит в вихре кровельные черепицы, рвет железные решетки и сдвигает с места двадцатичетырехфунтовые орудия. И тем не менее даже в условиях такого урагана "Наутилус" оправдывал слова одного ученого инженера: "Нет такого хорошо сконструированного судна, которое не могло бы противостоять морю". "Наутилус" не был скалой, которую могли бы разрушить волны; он был стальным веретеном, послушным, подвижным, без мачт и без оснастки и потому с безнаказанною дерзостью противостоял их ярости. Я внимательно

наблюдал за огромными валами. Они доходили до пятнадцати метров высоты и ста пятидесяти - ста brightness of it; while the captain, looking at it, seemed to envy the spirit of the tempest. A terrible noise filled the air, a complex noise, made up of the howls of the crushed waves, the roaring of the wind, and the claps of thunder. The wind veered suddenly to all points of the horizon; and the cyclone, rising in the east, returned after passing by the north, west, and south, in the inverse course pursued by the circular storm of the southern hemisphere. Ah, that Gulf Stream! It deserves its name of the King of Tempests. It is that which causes those formidable cyclones, by the difference of temperature between its air and its currents. A shower of fire had succeeded the rain. The drops of water were changed to sharp spikes. One would have thought that Captain Nemo was courting a death worthy of himself, a death by lightning. As the Nautilus, pitching dreadfully, raised its steel spur in the air, it seemed to act as a conductor, and I saw long sparks burst from it. Crushed and without strength I crawled to the panel, opened it, and descended to the saloon. The storm was then at its height. It was impossible to stand upright in the interior of the Nautilus. Captain Nemo came down about twelve. I heard the reservoirs filling by degrees, and the Nautilus sank slowly beneath the waves. Through the open windows in the saloon I saw large fish terrified, passing like phantoms in the water. Some were struck before my eyes. The Nautilus was still descending. I thought that at about eight fathoms deep we should find a calm. But no! the upper beds were too violently agitated for that. We had to seek repose at more than twenty-five fathoms in the bowels of the deep. But there, what quiet, what silence, what peace! Who could have told that such a hurricane had been let loose on the surface of that ocean?

семидесяти метров длины, а быстрота их распространения, равная половине скорости ветра, достигала пятнадцати метров в секунду. Чем глубже было море, тем выше становились волны. И тут я понял особую роль волн, которые захватывают воздух и нагнетают его в морскую глубину, внося в нее источник жизни в виде кислорода. Исключительная, но уже

вычисленная сила их давления может доходить до трех тысяч килограммов на квадратный фут, когда они обрушиваются на какую-нибудь поверхность. У Гебридских островов морские волны такой же силы сдвинули с места камень весом в восемьдесят четыре тысячи фунтов. А во время бури 23 декабря 1864 года такие же валы, разрушив в Японии часть города Иедо, устремились на восток со скоростью семисот километров в час и в тот же самый день разбились о берега Северной Америки. К ночи буря

разгулялась еще больше. Так же, как во время циклона 1860 года у островов Согласия, барометр упал до 710 миллиметров. В сумерках я заметил на горизонте корабль, который еле боролся с бурей. Он дрейфовал под слабым паром, чтобы только держаться на волнах. Вероятно, это был пароход, курсирующий на линии Нью-Йорк -Ливерпуль или Гавр. Скоро он скрылся в темноте. В десять часов вечера небо пылало. Все вокруг было пронизано молниями. Я был не в состоянии переносить этот блеск, а капитан Немо глядел широко раскрытыми глазами, точно вбирая в себя самую душу бури. Грохот разбивающихся волн, вой ветра, раскаты грома создавали невообразимую какофонию. Ветер переносился с одной точки горизонта на другую; вырвавшись с востока, циклон, обойдя север, запад, юг, возвращался снова на восток, в разрез ходу циркулирующих бурь на Южном полушарии. Ну и Гольфстрим! Он оправдал свое название -короля бурь! Он был создатель всех этих страшных циклонов, вследствие разницы температур его течений и слоев воздуха, лежащих над его поверхностью. К водяному ливню

присоединился ливень молний. Водяные капли превращались в светящиеся эгретки. Можно было подумать, что капитан Немо искал достойной себя смерти и хотел, чтобы его убила молния. Среди ужасной килевой качки "Наутилус" нередко вздымал кверху стальной бивень, как острие громоотвода, и несколько раз я видел, как из него летели искры. Выбившись из сил, совсем

разбитый, я налег на крышку люка, открыл ее и сошел в салон. В это время буря достигла предела своей силы. Внутри "Наутилуса" нельзя было держаться на ногах. Около полуночи вернулся и капитан Немо. Я слышал, как мало-помалу наполнялись резервуары, и "Наутилус" тихо

опустился ниже поверхности воды. Сквозь открытые окна я видел больших испуганных рыб, плывших, как призраки, в воде, светящейся от вспышек молний. "Наутилус" продолжал опускаться. Я предполагал, что на глубине пятнадцати метров он найдет затишье. Нет, -слишком сильно разбушевались верхние слои. Надо было искать спокойствия еще ниже и опуститься в недра моря на пятьдесят метров. Какой царил здесь мир, покой, какая тишь! Кто мог бы здесь сказать, что там наверху неистовствует грозный ураган.

CHAPTER XX FROM LATITUDE 47° 24' TO LONGITUDE 17° 28'

20. НА 47o24' ШИРОТЫ И 17o28' ДОЛГОТЫ

In consequence of the storm, we had been thrown eastward once more. All hope of escape on the shores of New York or St. Lawrence had faded away; and poor Ned, in despair, had isolated himself like Captain Nemo. Conseil and I, however, never left each other. I said that the Nautilus had gone aside to the east. I should have said (to be more exact) the north-east. For some days, it wandered first on the surface, and then beneath it, amid those fogs so dreaded by sailors. What accidents are due to these thick fogs! What shocks upon these reefs when the wind drowns the breaking of the waves! What collisions between vessels, in spite of their warning lights, whistles, and alarm bells! And the bottoms of these seas look like a field of battle, where still lie all the conquered of the ocean; some old and already encrusted, others fresh and reflecting from their iron bands and copper plates the brilliancy of our lantern.

Силой бури нас отбросило к востоку. Исчезла всякая надежда бежать на берега штата Нью-Йорк или реки св.Лаврентия. Бедняга Нед с отчаяния уединился, как капитан Немо, но я и Консель не расставались. Я уже сказал, что "Наутилус" уклонился на восток. Надо было сказать точнее -на северо-восток. В течение нескольких дней, то поднимаясь на поверхность, то опускаясь в глубину, "Наутилус" блуждал по океану среди туманов, которых так боятся мореплаватели. Главной причиной этих туманов является таяние льдов, которое поддерживает большую влажность в воздухе. Сколько здесь погибало кораблей, когда они, блуждая в прибрежных водах, напрасно старались увидать неясные огни на берегу! Сколько бедствий причинял этот непроницаемый туман! Сколько столкновений с подводными камнями, когда шум ветра заглушал буруны. Сколько столкновений кораблей, несмотря на их сигнальные огни, на предупредительные свистки и тревожный звон колоколов! Вот почему дно здешних морей имеет вид поля сражений, где полегли все побежденные океаном: одни суда уже затянутые тиной, давнишние, другие новые, недавние, еще блестевшие железными частями и медными килями при свете прожектора "Наутилуса". Сколько из них погибло со всем экипажем, с толпами эмигрантов в таких местах, отмеченных статистикой, как мыс Рас, пролив Белиля, бухта св.Лаврентия! А сколько жертв занесено в этот синодик по линиям морских сообщений -пароходов Монреальской компании и Королевской почты: "Сольвейг", "Изида", "Параматта", "Венгерец", "Канадец", "Англосакс", "Гумбольдт", "Соединенные Штаты", - все эти суда затонули; "Артик", "Лионец" - потоплены при столкновении; "Президент", "Пасифик", "Город Глазго" - погибли по неведомым причинам; и вот среди таких мрачных останков плыл "Наутилус", как будто делая смотр мертвецам.

On the 15th of May we were at the extreme south of the Bank of Newfoundland. This bank consists of alluvia, or large heaps of organic matter, brought either from the Equator by the Gulf Stream, or from the North Pole by the counter-current of cold water which skirts the American coast. There also are heaped up those erratic blocks which are carried along by the broken ice; and close by, a vast charnel-house of molluscs, which perish here by millions. The depth of the sea is not great at Newfoundland-not more than some hundreds of fathoms; but towards the south is a depression of 1,500 fathoms. There the Gulf Stream widens. It loses some of its speed and some of its temperature, but it becomes a sea.

Пятнадцатого мая мы оказались у южной оконечности Ньюфаундлендской мели. Она образовалась от морских наносов, целого скопища органических остатков, занесенных и с экватора Гольфстримом и с Северного полюса холодным противотечением, проходящим у

североамериканских берегов. Тут же скопились и валуны ледникового периода, затащенные ледяными торосами. Тут же образовались огромные кладбища рыб, зоофитов и моллюсков, которые здесь погибали в несметном количестве. Глубина моря около Ньюфаундлендской мели незначительна - всего несколько сот саженей. Но к югу от нее дно моря сразу обрывается глубокой впадиной в три тысячи метров глубиной. Гольфстрим здесь расширяется. Воды его растекаются в целое море, но зато его скорость и температура падают. Среди рыб, испуганных приходом "Наутилуса", назову: пинагора длиною в один метр, с черноватой спиной и желтым брюхом, дающего своим соплеменникам плохой пример супружеской верности; затем большие хюпернаки, род изумрудных мурен, отличного вкуса; большеглазые карраки с головой, похожей на собачью; живородящие бленнинды, похожие на змей; колбневые бульроты, или черные пескари, величиною в двадцать сантиметров; длиннохвостые макрурусы с серебристым блеском, быстроходные рыбы, заплывающие далеко из северных морей. В сети попалась

одна рыба, дерзкая, смелая, очень мускулистая, вооруженная колючками на голове и шипами на плавниках, настоящий скорпион длиной в два-три метра, заклятый враг бленнинд, тресковых и лососевых, - это бычок северных морей, с пупырчатым телом бурого цвета и с красными плавниками. Матросы с "Наутилуса" не без труда завладели этим животным, которое благодаря особым жаберным крышкам предохраняет свои дыхательные органы от сушащего действия воздуха и может жить некоторое время вне воды. Заношу еще для памяти - боскиены, маленькие рыбки, которые подолгу сопровождают корабли в северных морях; оксиринхи, присущие северной части Атлантического океана. Перехожу к тресковым рыбам, главным образом к треске, которую мне удалось поймать в этих обетованных водах на плодородной Ньюфаундлендской мели. Можно сказать, что этот вид трески здесь, на склонах морского дна, - рыба горная, так как Ньюфаундленд не что иное, как подводная гора. Когда "Наутилус" прокладывал себе дорогу сквозь густые фаланги этих рыб, Консель не удержался от следующего замечания: - Так

это и есть треска! А я думал, что треска такая же плоская, как лиманды и камбала-соль. -

Наивный! - воскликнул я. - Треска бывает

плоской только в рыбном магазине, где она лежит выпотрошенная и распластанная. Но в воде, живая, она такой же веретенообразной формы, как султанка, и своей формой хорошо приспособлена для длительного плавания. - Охотно верю, -

отвечал Консель. - Их целая туча! Они кишат, как муравейник. - Эх, друг мой, их было бы

гораздо больше, если бы не их враги. Знаешь ли ты, сколько яиц только в одной самке? - Ну, на хороший конец - пятьсот тысяч, - сказал Консель. - Одиннадцать миллионов, мой

дружок. - Одиннадцать миллионов! Вот чему я не могу поверить, разве что сосчитаю сам. -Посчитай, Консель. Но поверь мне на слово, так будет скорее. Французы, англичане,

американцы, норвежцы, датчане ловят треску тысячами, потребляют ее в количестве невероятном и скоро истребили бы ее во всех морях, не будь треска так плодовита. Только в одной Америке и Англии пять тысяч кораблей и семьдесят пять тысяч их экипажа заняты ловлею трески. В среднем каждый корабль добывает сорок тысяч рыб, а в общем - двадцать пять миллионов рыб. Столько же добывается и у берегов Норвегии. - Хорошо, полагаюсь на

господина профессора, а сам считать не буду, -отвечал Консель. - Что? - Одиннадцать миллионов яиц, но позволю себе одно замечание. - Какое? - Если бы из всех яиц выходили

мальки, то для прокормления Англии, Америки и Норвегии достаточно было бы четырех самок трески. Пока мы плыли у дна

Ньюфаундлендской мели, я хорошо разглядел длинные снасти для ловли трески, на каждой снасти двести крючков, а каждая рыбачья лодка ставит такие снасти дюжинами. Снасть опускается вглубь посредством маленького якорька, а верхний конец ее удерживается на поверхности леской, прикрепленной к пробковому поплавку. "Наутилусу" приходилось очень умело маневрировать в этой подводной сетке из снастей. Впрочем, "Наутилус"

недолго пробыл в этих часто посещаемых прибрежных водах. Он поднялся до сорок второго градуса северной широты. Это - широта Сен-Жана на Ньюфаундленде и Хэртс-Контента, где находится другой конец трансатлантического кабеля. Вместо того чтобы продолжать свой путь на север, "Наутилус" направился к востоку, как будто собирался идти вдоль телеграфного плато, на котором лежит этот кабель и где рельеф дна благодаря неоднократному зондированию определен с большою точностью.

It was on the 17th of May, about 500 miles from Heart's Content, at a depth of more than 1,400 fathoms, that I saw the electric cable lying on the bottom. Conseil, to whom I had not mentioned it, thought at first that it was a gigantic sea-serpent. But I undeceived the worthy fellow, and by way of consolation related several particulars in the laying of this cable. The first one was laid in the years 1857 and 1858; but, after transmitting about 400 telegrams, would not act any longer. In 1863 the engineers constructed an other one, measuring 2,000 miles in length, and weighing 4,500 tons, which was embarked on the Great Eastern. This attempt also failed.

Семнадцатого мая милях в пятистах от Хэртс-Контента, на глубине двух тысяч восьмисот метров, я увидал лежащий на грунте кабель. Консель принял его за гигантскую морскую змею и, следуя своему методу, собирался ее классифицировать. Но я рассеял его заблуждение и, чтобы вознаградить его за огорчение, подробно рассказал ему историю о прокладке кабеля. Первый кабель был установлен в течение 1857 и 1858 годов; но после передачи около четырехсот телеграмм кабель перестал действовать. В 1863 году инженеры сконструировали новый кабель, длиной три тысячи четыреста километров и весом четыре тысячи пятьсот тонн, погруженный на корабль "Грэт-Истерн". Это предприятие тоже провалилось.

On the 25th of May the Nautilus, being at a depth of more than 1,918 fathoms, was on the precise spot where the rupture occurred which ruined the enterprise. It was within 638 miles of the coast of Ireland; and at half-past two in the afternoon they discovered that communication with Europe had ceased. The electricians on board resolved to cut the cable before fishing it up, and at eleven o'clock at night they had recovered the damaged part. They made another point and spliced it, and it was once more submerged. But some days after it broke again, and in the depths of the ocean could not be recaptured. The Americans, however, were not discouraged. Cyrus Field, the bold promoter of the enterprise, as he had sunk all his own fortune, set a new subscription on foot, which was at once answered, and another cable was constructed on better principles. The bundles of conducting wires were each enveloped in gutta-percha, and protected by a wadding of hemp, contained in a metallic covering. The Great Eastern sailed on the 13 th of July, 1866. The operation worked well. But one incident occurred. Several times in unrolling the cable they observed that nails had recently been forced into it, evidently with the motive of destroying it. Captain Anderson, the officers, and engineers consulted together, and had it posted up that, if the offender was surprised on board, he would be thrown without further trial into the sea. From that time the criminal attempt was never repeated.

Двадцать пятого мая "Наутилус" погрузился на три тысячи восемьсот тридцать метров и оказался как раз в том месте, где кабель порвался и разорил предпринимателей. Это произошло в шестистах тридцати восьми милях от Ирландии. В два часа дня там заметили, что сообщение с Европой вдруг прекратилось. Электрики решили сначала разрезать кабель, а уж потом выловить его; к одиннадцати часам вечера они вытащили поврежденную часть кабеля, сделали новое соединение и срастили его с основным кабелем, после этого кабель опять погрузили в море. Но спустя несколько дней кабель опять порвался где-то в океане, а достать его из глубины Атлантического океана было невозможно. Однако американцы не потеряли присутствия духа. Смелый Кирус Фильд, главный зачинатель предприятия, рисковавший потерять все состояние, предложил новую подписку. Она немедленно была покрыта. Изготовили новый кабель, создав для него лучшие условия. Пучок проводников в резиновой изоляционной оболочке покрыли предохранительной текстильной покрышкой и заключили в металлическую арматуру. 13 июля 1866 года "Грэт-Истерн" вновь вышел в море. Прокладка кабеля шла благополучно. Однако дело не обошлось без происшествия. Разматывая кабель, электрики несколько раз находили в кабеле недавно забитые гвозди, очевидно с целью повредить его сердцевину. Капитан Андерсон собрал инженеров и офицеров корабля для обсуждения этого вредительства. Собрание вывесило объявление: если кого-нибудь на корабле застанут за этим делом, то виновный будет брошен за борт без всякого суда. С тех пор вредительские попытки прекратились.

On the 23 rd of July the Great Eastern was not more than 500 miles from Newfoundland, when they telegraphed from Ireland the news of the armistice concluded between Prussia and Austria after Sadowa. On the 27th, in the midst of heavy fogs, they reached the port of Heart's Content. The enterprise was successfully terminated; and for its first despatch, young America addressed old Europe in these words of wisdom, so rarely understood: "Glory to God in the highest, and on earth peace, goodwill towards men."

Двадцать третьего июля "Грэт-Истерн" находился не далее восьмисот километров от Ньюфаундленда, когда была получена телеграмма из Ирландии о перемирии, заключенном между Пруссией и Австрией после битвы под Садовой. А 27 июля "Грэт-Истерн" увидел сквозь туман гавань Хэртс-Контента. Предприятие окончилось вполне удачно, и в первой телеграмме молодая Америка передала старой Европе мудрые, но редко доходящие до сознания слова: "Слава в вышних богу, и на земле мир, в человеках благоволение".

I did not expect to find the electric cable in its primitive state, such as it was on leaving the manufactory. The long serpent, covered with the remains of shells, bristling with foraminiferae, was encrusted with a strong coating which served as a protection against all boring molluscs. It lay quietly sheltered from the motions of the sea, and under a favourable pressure for the transmission of the electric spark which passes from Europe to America in .32 of a second. Doubtless this cable will last for a great length of time, for they find that the gutta-percha covering is improved by the sea-water. Besides, on this level, so well chosen, the cable is never so deeply submerged as to cause it to break. The Nautilus followed it to the lowest depth, which was more than 2,212 fathoms, and there it lay without any anchorage; and then we reached the spot where the accident had taken place in 1863. The bottom of the ocean then formed a valley about 100 miles broad, in which Mont Blanc might have been placed without its summit appearing above the waves. This valley is closed at the east by a perpendicular wall more than 2,000 yards high. We arrived there on the 28th of May, and the Nautilus was then not more than 120 miles from Ireland.

Я, разумеется, не ожидал увидеть электрический кабель в том состоянии, в каком он вышел с завода. Он имел вид длинной змеи, облепленной осколками раковин, усаженной фораминиферами и обросшей каменистой коркой, которая предохраняла его от сверлящих моллюсков. Кабель лежал спокойно, вне воздействия волнений моря и под давлением, благоприятным для передачи электрической искры, пробегавшей от Европы до Америки в тридцать две сотых секунды. Время действия этого кабеля бесконечно, так как по наблюдениям электриков резиновая оболочка становится лучше от пребывания в морской воде. Вдобавок кабель, лежа на удачно выбранном плато, нигде не опускается на такую глубину, где мог бы лопнуть. "Наутилус" доходил до самого глубокого места его залегания на глубине четырех тысяч четырехсот тридцати одного метра, и даже здесь кабель не обнаруживал никаких признаков напряжения. Затем мы подошли к месту, где произошел несчастный случай в 1863 году. В этом месте дно океана представляло собой глубокую долину шириной в сто двадцать километров, и если бы в нее поставили Монблан, то все-таки его вершина не выступила бы на поверхность моря. С востока долина заперта отвесной стеною в две тысячи метров вышиной. Мы подошли к ней 28 мая и находились всего в ста пятидесяти километрах от Ирландии.

Was Captain Nemo going to land on the British Isles? No. To my great surprise he made for the south, once more coming back towards European seas. In rounding the Emerald Isle, for one instant I caught sight of Cape Clear, and the light which guides the thousands of vessels leaving Glasgow or Liverpool. An important question then arose in my mind. Did the Nautilus dare entangle itself in the Manche? Ned Land, who had re-appeared since we had been nearing land, did not cease to question me. How could I answer? Captain Nemo remained invisible. After having shown the Canadian a glimpse of American shores, was he going to show me the coast of France?

Уж не намеревался ли капитан Немо подняться выше и высадиться на Британских островах? Нет. К моему большому удивлению, он вновь пошел на юг и вернулся в европейские воды. Когда мы обходили Изумрудный остров, я на одно мгновенье увидал мыс Клир и маяк Фастонет, который светит тысячам кораблей, выходящим из Глазго или Ливерпуля. Очень важный вопрос возник в моем уме. Решится ли "Наутилус" войти в Ла-Манш? Нед Ленд, вновь появившийся на людях с того времени, как мы шли вблизи земли, все время спрашивал меня об этом. Что я мог ему ответить? Капитан Немо не показывался нам на глаза. Он уже дал канадцу возможность взглянуть на берега Америки, не покажет ли он мне берега Франции?

But the Nautilus was still going southward. On the 30th of May, it passed in sight of Land's End, between the extreme point of England and the Scilly Isles, which were left to starboard. If we wished to enter the Manche, he must go straight to the east. He did not do so.

Между тем "Наутилус" продолжал идти на юг. 30 мая он прошел в виду Ландсэнда и островов Силли, оставшихся у нас справа. Если он намеревался войти в Ла-Манш, ему следовало взять курс прямо на восток. Он этого не сделал.

During the whole of the 31st of May, the Nautilus described a series of circles on the water, which greatly interested me. It seemed to be seeking a spot it had some trouble in finding. At noon, Captain Nemo himself came to work the ship's log. He spoke no word to me, but seemed gloomier than ever. What could sadden him thus? Was it his proxim ity to European shores? Had he some recollections of his abandoned country? If not, what did he feel? Remorse or regret? For a long while this thought haunted my mind, and I had a kind of presentiment that before long chance would betray the captain's secrets.

В течение всего дня 31 мая "Наутилус" описал в море несколько кругов, что меня очень заинтриговало. Казалось, что он разыскивает какое-то определенное место, которое было нелегко найти. В полдень капитан Немо сам встал за управление. Мне он не сказал ни слова. Вид у него был мрачный, как никогда. Что могло так огорчить его? Может быть, близость европейских берегов или же всплывали в нем воспоминания о брошенной им родине? Что чувствовал он в это время? Угрызения совести или сожаление? Эти мысли долго вертелись у меня в уме, и в то же время было какое-то предчувствие, что случайно в самом близком будущем эта тайна капитана обнаружится.

The next day, the 1st of June, the Nautilus continued the same process. It was evidently seeking some particular spot in the ocean. Captain Nemo took the sun's altitude as he had done the day before. The sea was beautiful, the sky clear. About eight miles to the east, a large steam vessel could be discerned on the horizon. No flag fluttered from its mast, and I could not discover its nationality. Some minutes before the sun passed the meridian, Captain Nemo took his sextant, and watched with great attention. The perfect rest of the water greatly helped the operation. The Nautilus was motionless; it neither rolled nor pitched.

На следующий день "Наутилус" маневрировал все теми же кругами. Ясно, что он искал в этой части океана какой-то нужный ему пункт. Так же, как накануне, капитан Немо вышел определить высоту солнца. Море было спокойно, небо чисто. На линии горизонта вырисовывалось большое паровое судно. На корме не развивалось никакого флага, и я не мог определить его национальность. За несколько минут до прохождения солнца через меридиан капитан Немо взял секстан и с исключительным вниманием стал наблюдать показания его. Полное спокойствие моря облегчало наблюдение. Не подвергаясь ни боковой, ни килевой качке, "Наутилус" стоял недвижно.

I was on the platform when the altitude was taken, and the Captain pronounced these words: "It is here."

В это время я тоже находился на палубе. Закончив свое определение, капитан произнес: - Здесь!

He turned and went below. Had he seen the vessel which was changing its course and seemed to be nearing us? I could not tell. I returned to the saloon. The panels closed, I heard the hissing of the water in the reservoirs. The Nautilus began to sink, following a vertical line, for its screw communicated no motion to it. Some minutes later it stopped at a depth of more than 420 fathoms, resting on the ground. The luminous ceiling was darkened, then the panels were opened, and through the glass I saw the sea brilliantly illuminated by the rays of our lantern for at least half a mile round us.

И он сошел в люк. Заметил ли он, что появившееся судно изменило направление и как будто шло на сближение с нами? Этого я не могу сказать. Я вернулся в салон. Створы задвинулись, я услыхал шипение воды, наполнявшей резервуары. "Наутилус" стал погружаться по вертикальной линии. Спустя несколько минут "Наутилус" остановился на глубине восьмисот тридцати трех метров и лег на дно. Светящийся потолок в салоне погас, окна опять раскрылись, и я сквозь хрусталь стекол увидел море, ярко освещенное лучами прожектора в радиусе полумили. Я поглядел направо, но увидал лишь массу спокойных вод. С левого борта виднелась на дне моря какая-то большая вздутость, сразу обратившая на себя мое внимание. Можно было подумать, что это какие-то развалины, окутанные слоем беловатых раковин, как снежным покровом. Внимательно приглядываясь к этой массе, мне казалось, что она имеет форму корабля без мачт, затонувшего носом вниз. Это грустное событие, видимо, совершилось давно. Если эти останки кораблекрушения успели покрыться таким слоем отложений извести, они должны были уже много лет лежать на дне.

I looked to the port side, and saw nothing but an immensity of quiet waters. But to starboard, on the bottom appeared a large protuberance, which at once attracted my attention. One would have thought it a ruin buried under a coating of white shells, much resembling a covering of snow. Upon examining the mass attentively, I could recognise the ever-thickening form of a vessel bare of its masts, which must have sunk. It certainly belonged to past times. This wreck, to be thus encrusted with the lime of the water, must already be able to count many years passed at the bottom of the ocean.

Что это за корабль? Почему "Наутилус" приплыл навестить его могилу? Не вследствие ли кораблекрушения затонуло это судно? Я не знал, что думать, как вдруг рядом со мной заговорил капитан Немо и с расстановкой, не спеша поведал следующее:

What was this vessel? Why did the Nautilus visit its tomb? Could it have been aught but a shipwreck which had drawn it under the water? I knew not what to think, when near me in a slow voice I heard Captain Nemo say:

- Когда-то корабль этот носил имя "Марселец". Он был спущен в тысяча семьсот шестьдесят втором году и нес на себе семьдесят четыре пушки. Тринадцатого августа тысяча семьсот семьдесят восьмого года он смело вступил в бой с "Престоном". Четвертого июля тысяча семьсот семьдесят девятого года он вместе с эскадрой адмирала Эстэна способствовал взятию Гренады. Пятого сентября тысяча семьсот восемьдесят первого года он принимал участие в битве графа де Грасс в бухте Чезапик. В тысяча семьсот девяносто четвертом году французская республика переменила ему имя. Шестнадцатого апреля того же года он присоединился в Бресте к эскадре Вилларэ-Жуайоз, имевшей назначение охранять транспорт пшеницы, который шел из Америки под командованием адмирала Ван Стабеля. Одиннадцатого и двенадцатого прериаля второго года эта эскадра встретилась с английским флотом. Сегодня тринадцатое прериаля, первое июня тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года. Семьдесят четыре года тому назад ровно, день в день, на этом самом месте, сорок седьмом градусе двадцать четвертой минуте северной широты и семнадцатом градусе двадцать восьмой минуте долготы, упомянутый корабль вступил в героический бой с английским флотом, а когда все три его мачты были сбиты, трюм наполнила вода и треть экипажа вышла из боя, он предпочел потопить себя вместе с тремястами пятьюдесятью шестью своими моряками, и, прибив к корме свой флаг, команда с криком: "Да здравствует

республика" - вместе с кораблем исчезла в волнах.

"At one time this ship was called the Marseillais. It carried seventy-four guns, and was launched in 1762. In 1778, the 13th of August, commanded by La Poype-Ver trieux, it fought boldly against the Preston. In 1779, on the 4th of July, it was at the taking of Grenada, with the squadron of Admiral Estaing. In 1781, on the 5th of September, it took part in the battle of Comte de Grasse, in Chesapeake Bay. In 1794, the French Republic changed its name. On the 16th of April, in the same year, it joined the squadron of Villaret Joyeuse, at Brest, being entrusted with the escort of a cargo of corn coming from America, under the command of Admiral Van Stebel. On the 11th and 12th Prairal of the second year, this squadron fell in with an English vessel. Sir, to-day is the 13th Prairal, the first of June, 1868. It is now seventy-four years ago, day for day on this very spot, in latitude 47° 24', longitude 17° 28', that this vessel, after fighting heroically, losing its three masts, with the water in its hold, and the third of its crew disabled, preferred sinking with its 356 sailors to surrendering; and, nailing its colours to the poop, disappeared under the waves to the cry of Long live the Republic!'"

- "Мститель"! - воскликнул я.

"The Avenger!" I exclaimed. "Yes, sir, the Avenger! A good name!" muttered Captain Nemo, crossing his arms.

- Да, "Мститель"! Какое прекрасное имя, -прошептал капитан Немо и задумчиво скрестил руки на груди.

CHAPTER XXI A HECATOMB

21. ГЕКАТОМБА

The way of describing this unlooked-for scene, the history of the patriot ship, told at first so coldly, and the emotion with which this strange man pronounced the last words, the name of the Avenger, the significance of which could not escape me, all impressed itself deeply on my mind. My eyes did not leave the Captain, who, with his hand stretched out to sea, was watching with a glowing eye the glorious wreck. Perhaps I was never to know who he was, from whence he came, or where he was going to, but I saw the man move, and apart from the savant. It was no common misanthropy which had shut Captain Nemo and his companions within the Nautilus, but a hatred, either monstrous or sublime, which time could never weaken. Did this hatred still seek for vengeance? The future would soon teach me that. But the Nautilus was rising slowly to the surface of the sea, and the form of the Avenger disappeared by degrees from my sight. Soon a slight rolling told me that we were in the open air. At that moment a dull boom was heard. I looked at the Captain. He did not move.

Эта неожиданная сцена, эта манера говорить, эта историческая справка о корабле-патриоте, начатая холодным тоном, затем волнение, с каким этот своеобразный человек произносил последние слова, наконец самое название "Мститель", сказанное в подчеркнутом, ясном для меня значении, - все это глубоко запало в мою душу. Я не сводил глаз с капитана. А он, простирая руки к морю, смотрел горящим взором на достославные останки корабля. Может быть, мне и не суждено узнать, кто этот человек, откуда он пришел, куда идет, но я все яснее видел, как самый человек в нем выступал из-за ученого. Нет, не пошлая мизантропия загнала капитана Немо с его товарищами в железный корпус "Наутилуса", но ненависть, столь колоссальная и возвышенная, что само время не могло ее смягчить. Но эта ненависть, была ли она действенной, искала ли она возможностей для мести? Будущее мне это показало очень скоро. Между тем "Наутилус" стал тихо подниматься к морской поверхности; смутные формы "Мстителя" все больше и больше уходили с моих глаз. Наконец, легкая качка показала, что мы уже вышли на чистый воздух. В это время послышался глухой звук пушечного выстрела. Я взглянул на капитана. Капитан даже не пошевелился.

"Captain?" said I.

- Капитан? - вопросительно окликнул я его.

He did not answer. I left him and mounted the platform. Conseil and the Canadian were already there.

Он не ответил. Я ушел и поднялся на палубу. Канадец и Консель меня уже опередили.

"Where did that sound come from?" I asked.

- Откуда этот выстрел? - спросил я.

"It was a gunshot," replied Ned Land. I looked in the direction of the vessel I had already seen. It was nearing the Nautilus, and we could see that it was putting on steam. It was within six miles of us.

Взглянув по направлению к замеченному кораблю, я увидал, что он стал приближаться и усилил пары. Нас разделяли шесть миль пространства. - Пушка, - ответил мне канадец.

"What is that ship, Ned?"

- Что это за судно, Нед?

"By its rigging, and the height of its lower masts," said the Canadian, "I bet she is a ship-of-war. May it reach us; and, if necessary, sink this cursed Nautilus."

- Судя по оснастке, по низким мачтам, бьюсь об заклад, что корабль военный, - отвечал канадец. -Пусть он идет на нас и, коли нужно, потопит этот проклятый "Наутилус".

"Friend Ned," replied Conseil, "what harm can it do to the Nautilus? Can it attack it beneath the waves? Can its cannonade us at the bottom of the sea?"

- Друг мой Нед, - сказал Консель, - а что он может сделать "Наутилусу"? Разве он может атаковать его в воде? Расстрелять на дне моря?

"Tell me, Ned," said I, "can you recognise what country she belongs to?"

- Скажите, Нед, - спросил я, - можете вы определить национальность корабля?

The Canadian knitted his eyebrows, dropped his eyelids, and screwed up the corners of his eyes, and for a few moments fixed a piercing look upon the vessel.

Канадец нахмурил брови, сощурил глаза и несколько минут всей силой своей зоркости вглядывался в корабль.

"No, sir," he replied; "I cannot tell what nation she belongs to, for she shows no colours. But I can declare she is a man-of-war, for a long pennant flutters from her main mast."

- Нет, господин профессор, не могу. Флаг не поднят. Могу только сказать наверно, что корабль военный, потому что на конце его главной мачты полощется длинный вымпел.

For a quarter of an hour we watched the ship which was steaming towards us. I could not, however, believe that she could see the Nautilus from that distance; and still less that she could know what this submarine engine was. Soon the Canadian informed me that she was a large, armoured, two-decker ram. A thick black smoke was pouring from her two funnels. Her closely-furled sails were stopped to her yards. She hoisted no flag at her mizzen-peak. The distance prevented us from distinguishing the colours of her pennant, which floated like a thin ribbon. She advanced rapidly. If Captain Nemo allowed her to approach, there was a chance of salvation for us.

Мы уже четверть часа наблюдали за кораблем, который шел на нас. Я не мог допустить, чтобы он разглядел "Наутилус" на таком расстоянии, а еще менее, чтобы он понял, с какой морской машиной имеет дело. Вскоре канадец сообщил мне, что это военный корабль, с тараном и о двух блиндированных палубах. Густой черный дым валил из его двух труб. Убранные паруса сливались с линиями рей. На гафеле никакого флага. Расстояние не позволяло определить цвет вымпела, который вился тонкой ленточкой. Он быстро шел вперед. Если капитан Немо даст ему подойти близко, то нам представится возможность на спасение.

"Sir," said Ned Land, "if that vessel passes within a mile of us I shall throw myself into the sea, and I should advise you to do the same."

- Господин профессор, - сказал Нед Ленд, - если корабль подойдет к нам на милю, я брошусь в море и предлагаю вам сделать то же.

I did not reply to the Canadian's suggestion, but continued watching the ship. Whether English, French, American, or Russian, she would be sure to take us in if we could only reach her. Presently a white smoke burst from the fore part of the vessel; some seconds after, the water, agitated by the fall of a heavy body, splashed the stern of the Nautilus, and shortly afterwards a loud explosion struck my ear.

Я не ответил на предложение канадца и продолжал разглядывать корабль, выраставший прямо на глазах. Будь он английский, французский, американский или русский, он, несомненно, подберет нас, если мы доплывем до его борта. - Господин профессор, соблаговолите припомнить, - сказал канадец, - что мы лично имеем некоторый навык в плавании, и если господин профессор согласится последовать за своим другом Недом, то он может возложить на меня обязанность своего буксира. Только я хотел ему ответить, как белый дымок пыхнул с передней части корабля. Через несколько секунд морская вода, взбаламученная падением тяжелого тела, обрызгала корму "Наутилуса". Чуть позже раскат выстрела донесся до моих ушей.

"What! they are firing at us!" I exclaimed.

- Как? Они по нас стреляют! - воскликнул я. -Молодцы! - пробормотал канадец. - Значит, они не принимают нас за потерпевших кораблекрушение и уцепившихся за какой-то обломок судна!

"So please you, sir," said Ned, "they have recognised the unicorn, and they are firing at us."

- Не в обиду будет сказано господину... Здорово! -буркнул канадец, стряхивая с себя воду, брызнувшую на него от второго ядра. - Не в обиду будет сказано господину профессору, но они признали вашего нарвала и палят по нарвалу.

"But," I exclaimed, "surely they can see that there are men in the case?"

- Но ведь они должны видеть, что имеют дело с людьми! - воскликнул я.

"It is, perhaps, because of that," replied Ned Land, looking at me.

- Может быть, поэтому-то и палят! - ответил Нед Ленд, поглядывая на меня.

A whole flood of light burst upon my mind. Doubtless they knew now how to believe the stories of the pretended monster. No doubt, on board the Abraham Lincoln, when the Canadian struck it with the harpoon, Commander Farragut had recognised in the supposed narwhal a submarine vessel, more dangerous than a supernatural cetacean. Yes, it must have been so; and on every sea they were now seeking this engine of destruction. Terrible indeed! if, as we supposed, Captain Nemo employed the Nautilus in works of vengeance. On the night when we were imprisoned in that cell, in the midst of the Indian Ocean, had he not attacked some vessel? The man buried in the coral cemetery, had he not been a victim to the shock caused by the Nautilus? Yes, I repeat it, it must be so. One part of the mysterious existence of Captain Nemo had been unveiled; and, if his identity had not been recognised, at least, the nations united against him were no longer hunting a chimerical creature, but a man who had vowed a deadly hatred against them. All the formidable past rose before me. Instead of meeting friends on board the approaching ship, we could only expect pitiless enemies. But the shot rattled about us. Some of them struck the sea and ricochetted, losing themselves in the distance. But none touched the Nautilus. The vessel was not more than three miles from us. In spite of the serious cannonade, Captain Nemo did not appear on the platform; but, if one of the conical projectiles had struck the shell of the Nautilus, it would have been fatal. The Canadian then said, "Sir, we must do all we can to get out of this dilemma. Let us signal them. They will then, perhaps, understand that we are honest folks."

Меня сразу осенило. Теперь они, конечно, знали, как относиться к существованию этого якобы чудовища. Еще тогда, при абордаже, когда канадец хватил нарвала гарпуном, капитан Фарагут, конечно, понял, что нарвал не что иное, как подводная лодка, гораздо более опасная, чем сверхъестественный представитель китообразных. Наверно, это было так, и несомненно, что теперь по всем морям гонялись за этой страшной машиной разрушения. И в самом деле, страшное орудие, если капитан Немо, как можно было и подозревать, предназначал "Наутилус" для мести! Разве той ночью в Индийском океане, когда он запер нас в глухую камеру, он не совершил нападения на какой-то корабль? А тот человек, похороненный в коралловой гробнице, не стал ли жертвою удара, нанесенного "Наутилусом" кораблю? Да, да, наверно, это было так. Одна частица таинственной жизни капитана Немо прояснилась. И хотя бы его личность была не установлена, объединившиеся нации теперь гонялись не за каким-то химерическим животным, а за человеком, который обрекал их своей непримиримой ненависти! Все это страшное прошлое предстало вновь моим глазам. Вместо друзей на этом военном корабле, который шел на нас, мы, может быть, найдем только безжалостных врагов. Между тем ядра падали все чаще вокруг нас. Некоторые, ударяясь о воду, делали рикошет и отлетали на большое расстояние. Но ни одно ядро не попало в "Наутилус". Бронированный корабль был от нас не далее трех миль. Несмотря на сильный обстрел, капитан Немо не появлялся на палубе. А между тем стоило одному коническому ядру ударить прямо в корпус "Наутилуса", и оно стало бы роковым для его существования. В это время канадец мне сказал: - Господин профессор, нам надо сделать все, чтобы выпутаться из этого дрянного положения. Давайте сигнализировать! Тысяча чертей! Может быть, там поймут, что мы-то порядочные люди!

Ned Land took his handkerchief to wave in the air; but he had scarcely displayed it, when he was struck down by an iron hand, and fell, in spite of his great strength, upon the deck.

И Нед Ленд вынул носовой платок, чтобы махать им в воздухе. Но едва он развернул его, как был сбит с ног железною рукою и, несмотря на свою огромную силу, упал на мостик.

"Fool!" exclaimed the Captain, "do you wish to be pierced by the spur of the Nautilus before it is hurled at this vessel?"

- Негодяй! - крикнул капитан. - Ты хочешь, чтобы я всадил в тебя бивень "Наутилуса" раньше, чем он ударит в этот корабль!

Captain Nemo was terrible to hear; he was still more terrible to see. His face was deadly pale, with a spasm at his heart. For an instant it must have ceased to beat. His pupils were fearfully contracted. He did not speak, he roared, as, with his body thrown forward, he wrung the Canadian's shoulders. Then, leaving him, and turning to the ship of war, whose shot was still raining around him, he exclaimed, with a powerful voice, "Ah, ship of an accursed nation, you know who I am! I do not want your colours to know you by! Look! and I will show you mine!"

Страшно было слушать капитана Немо, но еще страшнее был его вид. Лицо его стало белым от спазмы в сердце, которое, наверно, перестало биться на одно мгновенье. Его зрачки расширились невероятно. Он не говорил, а рычал. Наклонившись над канадцем, он тряс его за плечи. Бросив канадца, он обернулся к кораблю, сыпавшему ядра вокруг "Наутилуса", и крикнул могучим голосом: - Ага! Корабль проклятой власти! Ты знаешь, кто я такой! Мне не нужно расцветки твоего флага, чтобы знать, чей ты! Гляди! Я покажу тебе цвет моего флага!

And on the fore part of the platform Captain Nemo unfurled a black flag, similar to the one he had placed at the South Pole. At that moment a shot struck the shell of the Nautilus obliquely, without piercing it; and, rebounding near the Captain, was lost in the sea. He shrugged his shoulders; and, addressing me, said shortly, "Go down, you and your companions, go down!"

И капитан Немо развернул черный флаг, такой же, какой он водрузил на Южном полюсе. В эту минуту одно ядро ударило по касательной в корпус "Наутилуса", не повредив его, рикошетировало мимо капитана и зарылось в море. Капитан Немо только пожал плечами. Потом, обращаясь ко мне, отрывисто сказал: -Сходите вниз, и вы и ваши товарищи!

"Sir," I cried, "are you going to attack this vessel?"

- Капитан, - воскликнул я, - неужели вы атакуете этот корабль?

"Sir, I am going to sink it."

- Я потоплю его!

"You will not do that?"

- Вы этого не сделаете!

"I shall do it," he replied coldly. "And I advise you not to judge me, sir. Fate has shown you what you ought not to have seen. The attack has begun; go down."

- Сделаю, - холодно ответил капитан Немо. - Не советую вам судить меня. Рок дал вам возможность увидеть то, чего вы не должны бы видеть. На меня напали. Ответ будет ужасным. Сходите!

"What is this vessel?"

- Чей это корабль?

"You do not know? Very well! so much the better! Its nationality to you, at least, will be a secret. Go down!"

- А вы не знаете? Тем лучше! По крайней мере его национальность будет для вас тайной. Сходите!

We could but obey. About fifteen of the sailors surrounded the Captain, looking with implacable hatred at the vessel nearing them. One could feel that the same desire of vengeance animated every soul. I went down at the moment another projectile struck the Nautilus, and I heard the Captain exclaim:

Мне, канадцу и Конселю не оставалось ничего делать, как повиноваться. Пятнадцать моряков "Наутилуса" окружили капитана и с выражением непримиримой ненависти смотрели на корабль, все ближе подходивший к ним. Чувствовалось, что они все дышали единым веянием мести. Я сходил по трапу в тот момент, когда еще одно ядро скользнуло по "Наутилусу", и я слышал, как крикнул капитан:

"Strike, mad vessel! Shower your useless shot! And then, you will not escape the spur of the Nautilus. But it is not here that you shall perish! I would not have your ruins mingle with those of the Avenger!"

- Бей, сумасшедший корабль! Трать бесполезно свои ядра! Ты не уйдешь от бивня "Наутилуса"! Но ты погибнешь не в этом месте! Я не хочу, чтобы твои останки мешались с останками героического "Мстителя"!

I reached my room. The Captain and his second had remained on the platform. The screw was set in motion, and the Nautilus, moving with speed, was soon beyond the reach of the ship's guns. But the pursuit continued, and Captain Nemo contented himself with keeping his distance.

Я ушел к себе в каюту. Капитан и его помощник остались на палубе. Винт заработал. "Наутилус" быстро отдалился за пределы действия снарядов с борта корабля. Преследование все же продолжалось, но капитан Немо удовольствовался только тем, что стал держаться на определенном расстоянии.

About four in the afternoon, being no longer able to contain my impatience, I went to the central staircase. The panel was open, and I ventured on to the platform. The Captain was still walking up and down with an agitated step. He was looking at the ship, which was five or six miles to leeward.

Часам к четырем вечера, сгорая нетерпением и беспокойством, я вернулся к центральной лестнице. Крышка люка была открыта. Я осмелился подняться на палубу. Капитан прохаживался быстрым шагом, посматривая на корабль, оставшийся под ветром в пяти-шести милях расстояния. Капитан Немо кружил вокруг двухпалубного корабля, как хищное животное, и, вызывая на преследование, заманивал его в восточном направлении. Однако сам не нападал. Может быть, он еще колебался в своем решении.

He was going round it like a wild beast, and, drawing it eastward, he allowed them to pursue. But he did not attack. Perhaps he still hesitated? I wished to mediate once more. But I had scarcely spoken, when Captain Nemo imposed silence, saying:

Я хотел заступиться еще раз. Но едва я обратился к капитану Немо, как он принудил меня умолкнуть.

"I am the law, and I am the judge! I am the oppressed, and there is the oppressor! Through him I have lost all that I loved, cherished, and venerated-country, wife, children, father, and mother. I saw all perish! All that I hate is there! Say no more!"

- Я сам право и суд! - сказал он. - Я угнетенный, а вон мой угнетатель! Он отнял у меня все, что я любил, лелеял, обожал: отечество, жену, детей, отца и мать! А все, что я ненавижу, там! Молчите!

I cast a last look at the man-of-war, which was putting on steam, and rejoined Ned and Conseil.

Я посмотрел в последний раз на корабль, усиливший пары. Затем я сошел в салон к канадцу и Конселю.

"We will fly!" I exclaimed.

- Бежим! - воскликнул я.

"Good!" said Ned. "What is this vessel?"

- Отлично! - сказал Нед. - Чей это корабль?

"I do not know; but, whatever it is, it will be sunk before night. In any case, it is better to perish with it, than be made accomplices in a retaliation the justice of which we cannot judge."

- Не знаю; но чей бы ни был, его потопят еще до ночи! Во всяком случае, лучше погибнуть вместе с ним, чем быть сообщниками в возмездии, когда не знаешь, справедливо ли оно.

"That is my opinion too," said Ned Land, coolly. "Let us wait for night."

- Я так же думаю, - ответил Нед. - Подождем ночи!

Night arrived. Deep silence reigned on board. The compass showed that the Nautilus had not altered its course. It was on the surface, rolling slightly. My companions and I resolved to fly when the vessel should be near enough either to hear us or to see us; for the moon, which would be full in two or three days, shone brightly. Once on board the ship, if we could not prevent the blow which threatened it, we could, at least we would, do all that circumstances would allow. Several times I thought the Nautilus was preparing for attack; but Captain Nemo contented himself with allowing his adversary to approach, and then fled once more before it.

Настала ночь. Полная тишина царила на "Наутилусе". Компас показывал, что курс не изменился. Я слышал биение винта, быстрым ритмичным движением врезавшегося в воду. "Наутилус" плыл на поверхности моря, покачиваясь с боку на бок. Мои товарищи и я решили бежать, как только военный корабль подойдет настолько близко, что нас могут услыхать или увидеть, благо луна, за три дня до полнолуния, светила полным светом. Очутившись на борту военного корабля, мы если и не сумеем предупредить грозящий ему удар, то сделаем по крайней мере все, что обстоятельства позволят предпринять. Несколько раз мне казалось, что "Наутилус" готовится к атаке. Нет, - он только давал противнику подойти поближе, а затем опять пускался в бегство.

Part of the night passed without any incident. We watched the opportunity for action. We spoke little, for we were too much moved. Ned Land would have thrown himself into the sea, but I forced him to wait. According to my idea, the Nautilus would attack the ship at her waterline, and then it would not only be possible, but easy to fly.

Часть ночи прошла без всяких происшествий. Мы дожидались возможности бежать. Нед Ленд хотел теперь же бросаться в море. Я вынудил его повременить. По моим соображениям, "Наутилус" должен атаковать двухпалубный корабль на поверхности моря, а тогда наше бегство станет не только возможным, но и легким.

At three in the morning, full of uneasiness, I mounted the platform. Captain Nemo had not left it. He was standing at the fore part near his flag, which a slight breeze displayed above his head. He did not take his eyes from the vessel. The intensity of his look seemed to attract, and fascinate, and draw it onward more surely than if he had been towing it. The moon was then passing the meridian. Jupiter was rising in the east. Amid this peaceful scene of nature, sky and ocean rivalled each other in tranquillity, the sea offering to the orbs of night the finest mirror they could ever have in which to reflect their image. As I thought of the deep calm of these elements, compared with all those passions brooding imperceptibly within the Nautilus, I shuddered.

В три часа утра я, тревожась, поднялся на палубу. Капитан не сходил с нее все это время. Не сводя с корабля глаз, он стоял возле своего флага, и легкий ветер развевал черное полотнище над головою капитана. Казалось, его взгляд, необычайно напряженный, держал, тянул и влек за собой этот корабль вернее, чем буксир! Луна переходила меридиан. На востоке показался Юпитер. В этом Мирном спокойствии природы небо и океан соперничали своею безмятежностью, морская гладь предоставляла ночным звездам смотреться в свою зеркальную поверхность - в самое прекрасное из всех зеркал, когда-либо отражавших их светлый образ. И, когда я сравнивал этот глубокий покой стихий с тем чувством злобы, какое таилось в недрах неуловимого "Наутилуса", все существо мое содрогалось.

The vessel was within two miles of us. It was ever nearing that phosphorescent light which showed the presence of the Nautilus. I could see its green and red lights, and its white lantern hanging from the large foremast. An indistinct vibration quivered through its rigging, showing that the furnaces were heated to the uttermost. Sheaves of sparks and red ashes flew from the funnels, shining in the atmosphere like stars.

Военный корабль находился от нас в двух милях. Он приближался, все время держа курс по фосфорическому свету, который указывал ему местонахождение "Наутилуса". Я видел его сигнальные огни, красный и зеленый, и белый фонарь на большом штаге бизань-мачты. Расплывчатый отраженный свет давал возможность разглядеть его оснастку и определить, что огонь в топках доведен был до предела. Снопы искр и раскаленный шлак вылетали из его труб, рассыпаясь звездочками в темном пространстве.

I remained thus until six in the morning, without Captain Nemo noticing me. The ship stood about a mile and a half from us, and with the first dawn of day the firing began afresh. The moment could not be far off when, the Nautilus attacking its adversary, my companions and myself should for ever leave this man. I was preparing to go down to remind them, when the second mounted the platform, accompanied by several sailors. Captain Nemo either did not or would not see them. Some steps were taken which might be called the signal for action. They were very simple. The iron balustrade around the platform was lowered, and the lantern and pilot cages were pushed within the shell until they were flush with the deck. The long surface of the steel cigar no longer offered a single point to check its manoeuvres. I returned to the saloon. The Nautilus still floated; some streaks of light were filtering through the liquid beds. With the undulations of the waves the windows were brightened by the red streaks of the rising sun, and this dreadful day of the 2nd of June had dawned.

Я пробыл на палубе до шести часов утра, но капитан Немо делал вид, что меня не замечает. Корабль шел в полутора милях от нас и при первых проблесках зари открыл обстрел. Наступало время, когда "Наутилус" нападет на своего противника, а я и мои товарищи навсегда расстанемся с этим человеком, которого я лично не решаюсь осуждать. Я собирался сойти вниз, чтобы предупредить моих товарищей, а в это время на палубу взошел помощник капитана. Его сопровождали несколько моряков. Капитан Немо не видел или не хотел их видеть. Но они сами приняли необходимые меры, которые можно было бы назвать "изготовкой к бою". Их меры были очень просты. Балюстраду из железных прутьев вокруг палубы опустили вниз. Кабина с прожектором и рубка рулевого тоже вошла в корпус "Наутилуса" заподлицо. Теперь на поверхности длинной стальной сигары не осталось ни одной выпуклости, которая могла бы помешать ее маневру. Я вернулся в салон. "Наутилус" продолжал держаться на поверхности. Проблески наступавшего дня проникли и в верхний слой воды. При определенных колебаниях волн стекла окон оживлялись красноватым отсветом восходящего солнца. Наступал ужасный день 2 июня.

At five o'clock, the log showed that the speed of the Nautilus was slackening, and I knew that it was allowing them to draw nearer. Besides, the reports were heard more distinctly, and the projectiles, labouring through the ambient water, were extinguished with a strange hissing noise.

В пять часов лаг показал, что "Наутилус" убавил скорость. Я понял, что он подпускал к себе противника. Выстрелы слышались гораздо отчетливее. Снаряды падали вокруг "Наутилуса" и с особым шипеньем врезались в воду.

"My friends," said I, "the moment is come. One grasp of the hand, and may God protect us!"

- Друзья, - сказал я, - подадим друг другу руки, и да хранит нас бог!

Ned Land was resolute, Conseil calm, myself so nervous that I knew not how to contain myself. We all passed into the library; but the moment I pushed the door opening on to the central staircase, I heard the upper panel close sharply. The Canadian rushed on to the stairs, but I stopped him. A well-known hissing noise told me that the water was running into the reservoirs, and in a few minutes the Nautilus was some yards beneath the surface of the waves. I understood the manoeuvre. It was too late to act. The Nautilus did not wish to strike at the impenetrable cuirass, but below the water-line, where the metallic covering no longer protected it.

Нед Ленд был решителен, Консель спокоен, я нервничал и еле сдерживал себя. Мы перешли в библиотеку. Но, отворяя дверь, выходившую к центральному трапу, я услыхал, как крышка люка резко опустилась. Канадец кинулся к ступенькам, но я остановил его. Хорошо знакомое шипенье дало нам знать, что вода стала поступать в резервуары. Через несколько минут "Наутилус" опустился на несколько метров ниже поверхности воды. Я понял его маневр. Теперь нам было поздно действовать. "Наутилус" оставил мысль нанести удар двухпалубному кораблю в его непроницаемую броню, а собирался это сделать ниже ватерлинии - там, где его обшивка не защищена металлической броней.

We were again imprisoned, unwilling witnesses of the dreadful drama that was preparing. We had scarcely time to reflect; taking refuge in my room, we looked at each other without speaking. A deep stupor had taken hold of my mind: thought seemed to stand still. I was in that painful state of expectation preceding a dreadful report. I waited, I listened, every sense was merged in that of hearing! The speed of the Nautilus was accelerated. It was preparing to rush. The whole ship trembled. Suddenly I screamed. I felt the shock, but comparatively light. I felt the penetrating power of the steel spur. I heard rattlings and scrapings. But the Nautilus, carried along by its propelling power, passed through the mass of the vessel like a needle through sailcloth!

Снова мы оказались в заключении и невольными свидетелями зловещей драмы, готовой разыграться. Впрочем, мы не успели задуматься над этим. Забравшись в мою каюту, мы только глядели друг на друга, не произнося ни слова. Мой мозг впал в полное оцепенение. Остановилась работа мысли. Я находился в том тягостном моральном состоянии, когда ждешь, что вот-вот произойдет страшный взрыв. Я ждал, прислушиваясь, и весь обратился в слух. Между тем скорость движения "Наутилуса" заметно возросла. Так он делал разбег. Весь его корпус содрогался. И вдруг я вскрикнул: "Наутилус" нанес удар, но не такой сильный, как можно было ждать. Я ощутил пронизывающее движение стального бивня. Я слышал лязг и скрежет. "Наутилус" благодаря могучей силе своего стремления вперед прошел сквозь корпус корабля так же легко, как иголка парусного мастера сквозь парусину.

I could stand it no longer. Mad, out of my mind, I rushed from my room into the saloon. Captain Nemo was there, mute, gloomy, implacable; he was looking through the port panel. A large mass cast a shadow on the water; and, that it might lose nothing of her agony, the Nautilus was going down into the abyss with her. Ten yards from me I saw the open shell, through which the water was rushing with the noise of thunder, then the double line of guns and the netting. The bridge was covered with black, agitated shadows.

Я был не в силах удержаться. Вне себя я, как безумный, вылетел из комнаты и вбежал в салон. Там стоял капитан Немо. Молча, мрачно и непримиримо смотрел он в хрустальное окно правого борта. Огромная масса тонула в океане, а вровень с нею погружался в бездну "Наутилус", чтобы не терять из виду ни одного момента этой агонии. В десяти метрах от меня я увидал развороченную корму, куда вливалась с грохотом вода, затем пушки и предохранительные переборки; по верхней палубе метались толпы черных призраков. Вода все поднималась. Несчастные карабкались на ванты, цеплялись за мачты, барахтались в воде. Это был человеческий муравейник, внезапно залитый водой! Я был парализован, скован горем, волосы вставали дыбом, глаза выходили из орбит, дыхание спирало, ни голоса, ни вздоха и... все же я смотрел! Непреодолимая сила влекла меня к окнам.

The water was rising. The poor creatures were crowding the ratlines, clinging to the masts, struggling under the water. It was a human ant-heap overtaken by the sea. Paralysed, stiffened with anguish, my hair standing on end, with eyes wide open, panting, without breath, and without voice, I too was watching! An irresistible attraction glued me to the glass! Suddenly an explosion took place. The compressed air blew up her decks, as if the magazines had caught fire. Then the unfortunate vessel sank more rapidly. Her topmast, laden with victims, now appeared; then her spars, bending under the weight of men; and, last of all, the top of her mainmast. Then the dark mass disappeared, and with it the dead crew, drawn down by the strong eddy.

Громадный корабль погружался медленно. "Наутилус" следовал за ним, следя за каждым его движением. Внезапно раздался взрыв. Сжатый воздух взорвал палубы, словно кто-то поджег пороховые погреба. Толчок воды был такой силы, что отбросило наше судно. Теперь несчастный корабль стал быстро идти ко дну. Вот показались марсы, облепленные жертвами, реи, согнувшиеся от громоздящихся людей, и, наконец, вершина главной мачты. Темная масса скрылась под водой со всем своим экипажем мертвецов, захлестнутых ужасным водоворотом.

I turned to Captain Nemo. That terrible avenger, a perfect archangel of hatred, was still looking. When all was over, he turned to his room, opened the door, and entered. I followed him with my eyes. On the end wall beneath his heroes, I saw the portrait of a woman, still young, and two little children. Captain Nemo looked at them for some moments, stretched his arms towards them, and, kneeling down, burst into deep sobs.

Я обернулся и поглядел на капитана Немо. Этот страшный судия, настоящий архангел мести, не отрывал глаз от тонущего корабля. Когда все кончилось, капитан Немо направился к своей каюте, отворил дверь и вошел к себе. Я провожал его глазами. На стене против двери, над портретами его героев, я увидал портрет еще молодой женщины и двух детей. Капитан Немо несколько секунд смотрел на них, протянув к ним руки, затем упал на колени и горько зарыдал.

CHAPTER XXII THE LAST WORDS OF CAPTAIN NEMO

22. ПОСЛЕДНИЕ СЛОВА КАПИТАНА НЕМО

The panels had closed on this dreadful vision, but light had not returned to the saloon: all was silence and darkness within the Nautilus. At wonderful speed, a hundred feet beneath the water, it was leaving this desolate spot. Whither was it going? To the north or south? Where was the man flying to after such dreadful retaliation? I had returned to my room, where Ned and Conseil had remained silent enough. I felt an insurmountable horror for Captain Nemo. Whatever he had suffered at the hands of these men, he had no right to punish thus. He had made me, if not an accomplice, at least a witness of his vengeance. At eleven the electric light reappeared. I passed into the saloon. It was deserted. I consulted the different instruments. The Nautilus was flying northward at the rate of twenty-five miles an hour, now on the surface, and now thirty feet below it. On taking the bearings by the chart, I saw that we were passing the mouth of the Manche, and that our course was hurrying us towards the northern seas at a frightful speed. That night we had crossed two hundred leagues of the Atlantic. The shadows fell, and the sea was covered with darkness until the rising of the moon. I went to my room, but could not sleep. I was troubled with dreadful nightmare. The horrible scene of destruction was continually before my eyes. From that day, who could tell into what part of the North Atlantic basin the Nautilus would take us? Still with unaccountable speed. Still in the midst of these northern fogs. Would it touch at Spitzbergen, or on the shores of Nova Zembla? Should we explore those unknown seas, the White Sea, the Sea of Kara, the Gulf of Obi, the Archipelago of Liarrov, and the unknown coast of Asia? I could not say. I could no longer judge of the time that was passing. The clocks had been stopped on board. It seemed, as in polar countries, that night and day no longer followed their regular course. I felt myself being drawn into that strange region where the foundered imagination of Edgar Poe roamed at will. Like the fabulous Gordon Pym, at every moment I expected to see "that veiled human figure, of larger proportions than those of any inhabitant of the earth, thrown across the cataract which defends the approach to the pole." I estimated (though, perhaps, I may be mistaken)-I estimated this adventurous course of the Nautilus to have lasted fifteen or twenty days. And I know not how much longer it might have lasted, had it not been for the catastrophe which ended this voyage. Of Captain Nemo I saw nothing whatever now, nor of his second. Not a man of the crew was visible for an instant. The Nautilus was almost incessantly under water. When we came to the surface to renew the air, the panels opened and shut mechanically. There were no more marks on the planisphere. I knew not where we were. And the Canadian, too, his strength and patience at an end, appeared no more. Conseil could not draw a

Жуткое зрелище кончилось, и створы закрылись; но свет в салоне не зажегся. Внутри подводного корабля царили безмолвие и мрак. "Наутилус" уходил от места скорби с невероятной быстротой, на глубине ста метров. Куда он шел? На юг

или на север? Куда бежал этот человек, совершив свое ужасное, возмездие? Я вернулся к себе в

каюту, где молча сидели Консель и Нед. Я чувствовал отвращение к капитану Немо. Сколько бы он ни пострадал от других людей, он не имел права наказывать их так жестоко. Он превратил меня если не в сообщника, то в свидетеля деяний своей мести! Это уже слишком! В

одиннадцать часов дали свет. Я прошел в салон. В нем было пусто. Я посмотрел на инструменты. "Наутилус" несся к северу со скоростью двадцати пяти миль в час то на поверхности, то на тридцать футов ниже. По отметкам на карте я видел, что мы прошли мимо Ла-Манша и с невероятной скоростью идем по направлению к северным морям. Я еле успевал ловить глазами мелькавших перед окнами длинноносых акул, рыб-молотов, морских волков, частых посетителей этих вод, больших морских орлов, тучи морских коньков, похожих на шахматных коней, угрей, извивавшихся, как фейерверочные змейки, полчища крабов, плывших в наклонной плоскости, скрестив клешни на панцире, наконец стаи касаток, соперничавших с "Наутилусом" в быстроте. Но, конечно, о наблюдении, изучении, классификации не могло быть речи. К вечеру мы прошли Атлантическим океаном двести миль. Смеркалось, и до восхода луны море окутал мрак. Ужасная сцена разгрома все время воскресала в моем воображении. С этого дня кто мог

сказать, куда нас увлечет "Наутилус" в этом бассейне Северной Атлантики? Все время шедший с непостижимой скоростью! Все

время в полу потемках! Дойдет ли он до шпицбергенских кос, до круч Новой Земли? Пройдет ли по неведомым морям - по Белому и Карскому, по Обскому заливу, архипелагам Ляхова, вдоль неизвестных берегов Азиатского материка? Трудно сказать. Не знаю, сколько прошло времени. Время остановилось на судовых часах. Казалось, день и ночь шли не обычным чередом, а как в полярных странах. Я чувствовал себя во власти фантастического мира, где так свободно вращалось больное воображение Эдгара По. Каждую минуту я был готов увидеть мифического Гордона Пима, "эту туманную человеческую фигуру, гораздо большего объема, чем у любого обитателя земли, распростертого поперек водопада, который преграждает доступ к полюсу! " Я предполагаю, - может быть, и

ошибочно, - что отважный бег "Наутилуса" длился пятнадцать или двадцать дней, и

word from him; and, fearing that, in a dreadful fit of madness, he might kill himself, watched him with constant devotion. One morning (what date it was I could not say) I had fallen into a heavy sleep towards the early hours, a sleep both painful and unhealthy, when I suddenly awoke. Ned Land was leaning over me, saying, in a low voice, "We are going to fly." I sat up.

неизвестно, сколько бы он продолжался, если бы не катастрофа, закончившая это путешествие. О капитане Немо не было ни слуху ни духу. О помощнике капитана - не больше. Ни один человек из экипажа не появлялся ни на одну секунду. Почти все время "Наутилус" держался под водой. Когда он поднимался на поверхность, чтобы обновить воздух, створы открывались и закрывались автоматически. Ни одной отметки на карте. Я не имел понятия, где мы находимся. Добавлю, что канадец, утратив силы и терпение, не появлялся тоже. Конселю не удавалось выжать из него ни одного слова, и он боялся, как бы канадец в припадке безумия или под влиянием невыносимой тоски по родине не покончил самоубийством. Он следил за ним, не оставляя его ни на одну минуту. Каждому понятно, что в таких условиях наше положение стало невыносимым. Однажды утром, но какого числа сказать трудно, в первые часы дня я заснул, но сном болезненным, тяжелым. Когда я пробудился, я увидал Неда, который нагнулся надо мной и шепотом сказал: - Бежим! Я вскочил.

"When shall we go?" I asked.

- Когда? - спросил я.

"To-night. All inspection on board the Nautilus seems to have ceased. All appear to be stupefied. You will be ready, sir?"

- В эту же ночь. Похоже на то, что "Наутилус" остался без присмотра.

"Yes; where are we?"

Можно сказать, что на судне все оцепенели. Вы будете готовы?

"In sight of land. I took the reckoning this morning in the fog-twenty miles to the east."

- Да. А где мы? - В виду земли; сегодня я ее заметил сквозь туман, на расстоянии двадцати миль к востоку.

"What country is it?"

- Что это за земля?

"I do not know; but, whatever it is, we will take refuge there."

- Не знаю, но, какая б ни была, мы там найдем пристанище.

"Yes, Ned, yes. We will fly to-night, even if the sea should swallow us up."

- Да, Нед! Да, этой ночью мы бежим, хотя бы нам грозило утонуть в море.

"The sea is bad, the wind violent, but twenty miles in that light boat of the Nautilus does not frighten me. Unknown to the crew, I have been able to procure food and some bottles of water."

- Море бурное, ветер крепкий; но сделать двадцать миль на легкой посудинке с "Наутилуса" меня нисколько не пугает. Я сумею незаметно перенести в шлюпку немного еды и несколько бутылок с водой.

"I will follow you."

- Я буду с вами, Нед.

"But," continued the Canadian, "if I am surprised, I will defend myself; I will force them to kill me."

- А если меня застанут, - добавил Нед, - я буду защищаться, пока меня не убьют.

"We will die together, friend Ned."

- Мы умрем вместе, Нед.

I had made up my mind to all. The Canadian left me. I reached the platform, on which I could with difficulty support myself against the shock of the waves. The sky was threatening; but, as land was in those thick brown shadows, we must fly. I returned to the saloon, fearing and yet hoping to see Captain Nemo, wishing and yet not wishing to see him. What could I have said to him? Could I hide the involuntary horror with which he inspired me? No. It was better that I should not meet him face to face; better to forget him. And yet-- How long seemed that day, the last that I should pass in the Nautilus. I remained alone. Ned Land and Conseil avoided speaking, for fear of betraying themselves. At six I dined, but I was not hungry; I forced myself to eat in spite of my disgust, that I might not weaken myself. At half-past six Ned Land came to my room, saying, "We shall not see each other again before our departure. At ten the moon will not be risen. We will profit by the darkness. Come to the boat; Conseil and I will wait for you."

Я решился на все. Канадец ушел. Я вышел на палубу, где с трудом мог удержаться на ногах, -так сильно били волны. Небо не предвещало ничего хорошего, но, раз в этом густом тумане была видна земля, надо бежать. Мы не могли терять ни дня, ни часа. Я вернулся в салон, опасаясь и вместе с тем стремясь встретить капитана Немо, желая и не желая его видеть. Что я ему скажу? Смогу ли скрыть невольный ужас, какой внушал он мне? Нет! Лучше не встречаться лицом к лицу! Лучше забыть его! А все-таки!.. Как долго тянулся этот день, последний день, который я должен провести на "Наутилусе"! Я оставался один. Нед Ленд и Консель избегали говорить со мной, чтобы не выдавать себя. В шесть часов я сел обедать, хотя мне не хотелось есть. Но, несмотря на отвращение, я принуждал себя, чтобы не ослабеть. В половине седьмого Нед вошел ко мне в каюту. Он сказал: - До нашего отплытия мы не увидимся. В десять часов луны еще не будет. Мы воспользуемся темнотой. Приходите в лодку. Консель и я будем вас ждать.

The Canadian went out without giving me time to answer. Wishing to verify the course of the Nautilus, I went to the saloon. We were running N.N.E. at frightful speed, and more than fifty yards deep. I cast a last look on these wonders of nature, on the riches of art heaped up in this museum, upon the unrivalled collection destined to perish at the bottom of the sea, with him who had formed it. I wished to fix an indelible impression of it in my mind. I remained an hour thus, bathed in the light of that luminous ceiling, and passing in review those treasures shining under their glasses. Then I returned to my room.

Канадец сейчас же вышел, не дав мне времени ответить. Я захотел проверить курс "Наутилуса" и сошел в салон. Мы шли на северо-северо-восток с пугающею скоростью на глубине пятидесяти метров. В последний раз я поглядел на чудеса природы, на великолепные произведения искусства, теснившиеся в этом музее, на эти бесподобные коллекции, обреченные когда-нибудь погибнуть на дне моря вместе с тем, кто их собрал. Мне хотелось запечатлеть их навсегда в моей памяти. Так я провел здесь целый час; залитый струями света, падающего с потолка, я все ходил и любовался сокровищами, сиявшими в своих витринах.

I dressed myself in strong sea clothing. I collected my notes, placing them carefully about me. My heart beat loudly. I could not check its pulsations. Certainly my trouble and agitation would have betrayed me to Captain Nemo's eyes. What was he doing at this moment? I listened at the door of his room. I heard steps. Captain Nemo was there. He had not gone to rest. At every moment I expected to see him appear, and ask me why I wished to fly. I was constantly on the alert. My imagination magnified everything. The impression became at last so poignant that I asked myself if it would not be better to go to the Captain's room, see him face to face, and brave him with look and gesture.

Затем я вернулся к себе в каюту. Там я надел непромокаемый морской костюм. Собрал свои записки и спрятал их на себе. Сильно билось сердце. Я не мог умерить его стук. Мое смущение, мое волнение не ускользнули бы, конечно, от капитана Немо. Что делал он в эту минуту? Я подошел к двери его каюты. Там слышались шаги. Немо был у себя. Он не ложился спать. При каждом его движении мне все казалось, что он вот-вот появится передо мной и спросит: "Почему хотите вы бежать?" Я пугался малейшего звука. Воображение преувеличивало мои страхи. Это болезненное состояние настолько обострилось, что я не раз спросил себя: не лучше ли войти к капитану, стать перед ним и вызывающе взглянуть ему в лицо?

It was the inspiration of a madman; fortunately I resisted the desire, and stretched myself on my bed to quiet my bodily agitation. My nerves were somewhat calmer, but in my excited brain I saw over again all my existence on board the Nautilus; every incident, either happy or unfortunate, which had happened since my disappearance from the Abraham Lincoln-the submarine hunt, the Torres Straits, the savages of Papua, the running ashore, the coral cemetery, the passage of Suez, the Island of Santorin, the Cretan diver, Vigo Bay, Atlantis, the iceberg, the South Pole, the imprisonment in the ice, the fight among the poulps, the storm in the Gulf Stream, the Avenger, and the horrible scene of the vessel sunk with all her crew. All these events passed before my eyes like scenes in a drama. Then Captain Nemo seemed to grow enormously, his features to assume superhuman proportions. He was no longer my equal, but a man of the waters, the genie of the sea.

Сумасшедшая мысль! К счастью, я удержался и, возвратясь к себе, лег на койку, чтобы ослабить физическое возбуждение. Нервы успокоились, но мой разгоряченный мозг работал, - в нем быстро проносились воспоминания о жизни на борту "Наутилуса"; перед моим духовным взором промелькнуло все, что случилось после Моего исчезновения с "Авраама Линкольна", все происшествия, плохие и хорошие; я снова увидал: подводные охоты, пролив Торреса, берега Папуасии, мель, коралловую гробницу, Суэцкий канал, Санторинский остров, критского ловца, бухту Виго, Атлантиду, ледяной затор, Южный полюс, ледяную тюрьму, бой со спрутами, бурю в Гольфстриме, "Мстителя" и ужасное зрелище корабля, потопленного вместе с экипажем! Все эти события развертывались перед глазами, как движущаяся декорация на театральном заднем плане. И в этом своеобразном окружении фигура капитана возрастала непомерно. Его личность выделялась и получала сверхчеловеческие соотношения. Он становился не подобием меня, а властелином вод, гением морей!

It was then half-past nine. I held my head between my hands to keep it from bursting. I closed my eyes; I would not think any longer. There was another half-hour to wait, another half-hour of a nightmare, which might drive me mad.

Настала половина десятого. Зажмурив глаза, я сдавливал голову руками, чтобы не дать ей лопнуть. Мне не хотелось думать. Еще полчаса ожидания!

At that moment I heard the distant strains of the organ, a sad harmony to an undefinable chant, the wail of a soul longing to break these earthly bonds. I listened with every sense, scarcely breathing; plunged, like Captain Nemo, in that musical ecstasy, which was drawing him in spirit to the end of life.

Полчаса такого кошмара, что можно сойти с ума! И в это время я услыхал смутные звуки аккордов на органе, печальную гармонию вроде заунывной песни, истинный плач души, готовой порвать земные связи. Я слушал всем существом своим, едва дыша и отдаваясь целиком тому же музыкальному восторгу, какой, бывало, увлекал и капитана Немо в нездешний мир.

Then a sudden thought terrified me. Captain Nemo had left his room. He was in the saloon, which I must cross to fly. There I should meet him for the last time. He would see me, perhaps speak to me. A gesture of his might destroy me, a single word chain me on board.

Но вдруг я ужаснулся одной мысли. Капитан Немо вышел из своей каюты. Он был в салоне, а мне, чтобы бежать, надо пройти через салон. И там я встречусь с ним в последний раз, он меня увидит, а может быть, заговорит! Он может уничтожить меня одним жестом, приковать к борту одним словом!

But ten was about to strike. The moment had come for me to leave my room, and join my companions. I must not hesitate, even if Captain Nemo himself should rise before me. I opened my door carefully; and even then, as it turned on its hinges, it seemed to me to make a dreadful noise. Perhaps it only existed in my own imagination.

Сейчас пробьет десять часов. Настало время выходить из каюты и присоединиться к моим друзьям. Не могло быть колебаний, хотя бы капитан Немо стоял передо мной. Я отворил дверь очень осторожно, и все-таки мне показалось, что она вращается на петлях с ужасным скрипом. Возможно, этот скрип был лишь игрой моего воображения!

I crept along the dark stairs of the Nautilus, stopping at each step to check the beating of my heart. I reached the door of the saloon, and opened it gently. It was plunged in profound darkness. The strains of the organ sounded faintly. Captain Nemo was there. He did not see me. In the full light I do not think he would have noticed me, so entirely was he absorbed in the ecstasy.

Я начал двигаться ползком по темным проходам "Наутилуса", все время останавливаясь, чтобы сдержать сердцебиение. Я добрался до угловой двери салона и тихонько приотворил ее. Полный мрак царил в салоне. Слабо звучали органные аккорды. Капитан Немо сидел у органа. Он не видал меня. Мне кажется, он не заметил бы меня даже при полном свете, настолько он весь ушел в свое восторженное состояние.

I crept along the carpet, avoiding the slightest sound which might betray my presence. I was at least five minutes reaching the door, at the opposite side, opening into the library. I was going to open it, when a sigh from Captain Nemo nailed me to the spot. I knew that he was rising. I could even see him, for the light from the library came through to the saloon. He came towards me silently, with his arms crossed, gliding like a spectre rather than walking. His breast was swelling with sobs; and I heard him murmur these words (the last which ever struck my ear):

Я пополз по мягкому ковру, стараясь ни на что не натыкаться, - малейший шум мог меня выдать. Понадобилось пять минут, чтобы добраться до главной двери, ведущей в библиотеку. Я уже собрался отворить ее, как вдруг глубокий вздох капитана Немо приковал меня на месте. Я понял, что он вставал. Мне даже удалось, хотя и смутно, разглядеть его, поскольку тонкий луч света из освещенной библиотеки проникал в салон. Капитан шел по направлению ко мне, молча, скрестив на груди руки, как-то скользя, а не шагая, точно призрак. Его стесненная грудь вздымалась от рыданий. И мне послышались его слова, последние, дошедшие до моего слуха:

"Almighty God! enough! enough!"

- Боже всемогущий! Довольно! Довольно!

Was it a confession of remorse which thus escaped from this man's conscience?

Что это? Голос совести, крик души этого человека?

In desperation, I rushed through the library, mounted the central staircase, and, following the upper flight, reached the boat. I crept through the opening, which had already admitted my two companions.

В полном смятении я проскочил библиотеку, взобрался по центральному трапу и по верхнему проходу добрался до лодки. Я проник в нее сквозь отверстие, уже впустившее туда моих товарищей.

"Let us go! let us go!" I exclaimed.

- Едем! Едем! - крикнул я.

"Directly!" replied the Canadian.

- Сейчас! - ответил канадец.

The orifice in the plates of the Nautilus was first closed, and fastened down by means of a false key, with which Ned Land had provided himself; the opening in the boat was also closed. The Canadian began to loosen the bolts which still held us to the submarine boat.

Сначала мы закрыли отверстие, проделанное в стальной обшивке "Наутилуса", и закрепили его гайками при помощи английского ключа, которым запасся Нед Ленд. Таким же образом закрыли и отверстие для лодки, а затем канадец стал отвинчивать гайки, еле соединявшие нас с "Наутилусом".

Suddenly a noise was heard. Voices were answering each other loudly. What was the matter? Had they discovered our flight? I felt Ned Land slipping a dagger into my hand.

Вдруг внутри послышался какой-то шум, чьи-то голоса быстро, коротко перекликались. Что там случилось? Неужели они заметили наш побег? Я почувствовал, как Нед Ленд дал мне в руки кинжал.

"Yes," I murmured, "we know how to die!"

- Да, - прошептал я, - мы сумеем умереть!

The Canadian had stopped in his work. But one word many times repeated, a dreadful word, revealed the cause of the agitation spreading on board the Nautilus. It was not we the crew were looking after!

Канадец приостановил свою работу. В это время до меня донеслось одно слово, повторенное раз двадцать, - слово страшное, и благодаря ему мне сразу стала ясной причина волнения, охватившего весь "Наутилус". Его экипажу было не до нас!

"The maelstrom! the maelstrom!" Could a more dreadful word in a more dreadful situation have sounded in our ears! We were then upon the dangerous coast of Norway. Was the Nautilus being drawn into this gulf at the moment our boat was going to leave its sides? We knew that at the tide the pent-up waters between the islands of Ferroe and Loffoden rush with irresistible violence, forming a whirlpool from which no vessel ever escapes. From every point of the horizon enormous waves were meeting, forming a gulf justly called the "Navel of the Ocean," whose power of attraction extends to a distance of twelve miles. There, not only vessels, but whales are sacrificed, as well as white bears from the northern regions.

- Мальстрим! Мальстрим! - крикнул я. Мальстрим! Могло ли в нашем и без того ужасном положении раздаться слово более ужасное, чем это? Значит, мы очутились в самых опасных водах Норвежского побережья. Неужели в эту пучину затянуло "Наутилус", и как раз в то время, когда наша лодка была уже готова отделиться от его железных стен? Давно известно, что здесь морские воды, зажатые в часы прилива между Лофотенами и островами Феро, превращаются в стремнину неодолимой силы. В ней образуется водоворот, из которого еще никогда ни один корабль не мог спастись. Со всех точек горизонта неслись чудовищные волны. Они-то и образуют эту бездну, справедливо названную "пуп Атлантического океана" -водоворот такой мощи, что втягивал в себя все плывущее на расстоянии пятнадцати километров. Его бездна засасывала не только корабли, но и китов и белых медведей полярных стран.

It is thither that the Nautilus, voluntarily or involuntarily, had been run by the Captain. It was describing a spiral, the circumference of which was lessening by degrees, and the boat, which was still fastened to its side, was carried along with giddy speed. I felt that sickly giddiness which arises from long-continued whirling round. We were in dread. Our horror was at its height, circulation had stopped, all nervous influence was annihilated, and we were covered with cold sweat, like a sweat of agony! And what noise around our frail bark! What roarings repeated by the echo miles away! What an uproar was that of the waters broken on the sharp rocks at the bottom, where the hardest bodies are crushed, and trees worn away, "with all the fur rubbed off," according to the Norwegian phrase!

В этой бездне и оказался "Наутилус", попав туда невольно, а может быть, и волей капитана Немо. "Наутилус" кружился по спирали, радиус которой становился все короче. Само собою разумеется, что и наша лодка, еле прикрепленная к "Наутилусу", носилась с головокружительною быстротой. Я это чувствовал, испытывая такое же болезненное состояние, какое наступает после долгого вращения на одном месте. Нас обуял предельный ужас, кровь застывала в жилах, нервная реакция исчезла, все тело покрылось холодным потом, как при агонии! А какой шум стоял вокруг утлой нашей лодки! Какой рев, разносимый эхом на много миль! Какой грохот волн, разбивающихся об острые вершины подводных скал - там, где дробятся самые твердые тела, где бревна перемалываются и превращаются в мочало!

What a situation to be in! We rocked frightfully. The Nautilus defended itself like a human being. Its steel muscles cracked. Sometimes it seemed to stand upright, and we with it!

Какое положение! Нас трепало во все стороны! "Наутилус" боролся, как человеческое существо. Стальные мускулы его трещали. Временами он вздымался кверху, а вместе с ним и мы!

"We must hold on," said Ned, "and look after the bolts. We may still be saved if we stick to the Nautilus."

- Надо держаться и завинтить гайки! - сказал Нед.- Пока мы прикреплены к "Наутилусу", мы можем еще спастись!..

He had not finished the words, when we heard a crashing noise, the bolts gave way, and the boat, torn from its groove, was hurled like a stone from a sling into the midst of the whirlpool.

Не успел он договорить, как раздался треск; гайки отлетели, лодку вырвало из углубления и швырнуло, как камень из пращи, в водоворот!

My head struck on a piece of iron, and with the violent shock I lost all consciousness.

Г олова моя ударилась о железный каркас лодки с такой силой, что я потерял сознание.

CHAPTER XXIII CONCLUSION

23. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Thus ends the voyage under the seas. What passed during that night-how the boat escaped from the eddies of the maelstrom-how Ned Land, Conseil, and myself ever came out of the gulf, I cannot tell. But when I returned to consciousness, I was lying in a fisherman's hut, on the Loffoden Isles. My two companions, safe and sound, were near me holding my hands. We embraced each other heartily.

Вот и конец моему путешествию. Что произошло той ночью, каким образом выскочила наша лодка из страшного водоворота, как Нед Ленд, я и Консель спаслись из этой бездны? Я не могу сказать. Но когда вернулось ко мне сознание, я уже лежал в хижине у рыбака с Лофотенских островов. Оба мои товарища - целы и невредимы -сидели около меня и пожимали мои руки. Мы горячо расцеловались.

At that moment we could not think of returning to France. The means of communication between the north of Norway and the south are rare. And I am therefore obliged to wait for the steamboat running monthly from Cape North. And, among the worthy people who have so kindly received us, I revise my record of these adventures once more. Not a fact has been omitted, not a detail exaggerated. It is a faithful narrative of this incredible expedition in an element inaccessible to man, but to which Progress will one day open a road.

В то время мы не могли и думать о возвращении во Францию. Пассажирское сообщение между северной Норвегией и южной бывает редко. Приходилось ждать парохода, совершающего раз в два месяца рейс к Северному мысу. И вот, оставшись жить у милых, приютивших нас людей, я пересматриваю рассказ о наших приключениях. Он точен - ни один факт не пропущен, ни одна частность не раздута. Это - достоверная повесть о невероятной экспедиции в недрах морской стихии, еще не доступных человеку; но прогресс культуры их превратит когда-нибудь в свободные пути, открытые для всех!

Shall I be believed? I do not know. And it matters little, after all. What I now affirm is, that I have a right to speak of these seas, under which, in less than ten months, I have crossed 20,000 leagues in that submarine tour of the world, which has revealed so many wonders.

Вопрос - поверят ли мне люди? В конце концов это неважно. Я твердо могу сказать одно, что теперь имею право говорить о тех морских глубинах, где, менее чем в десять месяцев, я проплыл двадцать тысяч лье и совершил кругосветное путешествие, которое открыло мне такое множество чудес - в Индийском и Тихом океане, в Красном и Средиземном море, в Атлантике и в южных и в северных морях!

But what has become of the Nautilus? Did it resist the pressure of the maelstrom? Does Captain Nemo still live? And does he still follow under the ocean those frightful retaliations? Or, did he stop after the last hecatomb? Will the waves one day carry to him this manuscript containing the history of his life? Shall I ever know the name of this man? Will the missing vessel tell us by its nationality that of Captain Nemo?

Однако что же сталось с "Наутилусом"? Устоял ли он против могучих объятий Мальстрима? Жив ли капитан Немо? Продолжает ли он плавать в глубинах океана и вершить свои ужасные возмездия, или же его путь пресекся на последней гекатомбе? Донесут ли волны когда-нибудь до нас ту рукопись, где описана история его жизни? Узнаю ли я, наконец, его настоящее имя? Не выдаст ли исчезнувший корабль своей национальностью национальность самого капитана Немо?

I hope so. And I also hope that his powerful vessel has conquered the sea at its most terrible gulf, and that the Nautilus has survived where so many other vessels have been lost! If it be so-if Captain Nemo still inhabits the ocean, his adopted country, may hatred be appeased in that savage heart! May the contemplation of so many wonders extinguish for ever the spirit of vengeance! May the judge disappear, and the philosopher continue the peaceful exploration of the sea! If his destiny be strange, it is also sublime. Have I not understood it myself? Have I not lived ten months of this unnatural life? And to the question asked by Ecclesiastes three thousand years ago, "That which is far off and exceeding deep, who can find it out?" two men alone of all now living have the right to give an answer—

Надеюсь. Надеюсь и на то, что его могучее сооружение победило море даже в самой страшной его бездне и "Наутилус" уцелел там, где погибало столько кораблей. Если это так и если капитан Немо все еще живет в просторе океана, как в своем избранном отечестве, пусть ненависть утихнет в этом ожесточенном сердце! Пусть созерцание такого множества чудес природы затушит огонь мести! Пусть в нем грозный судья уступит место мирному ученому, который будет продолжать свои исследования морских глубин. Если судьба его причудлива, то и возвышенна. А разве я его не понял? Разве не жил я десять месяцев его сверхъестественною жизнью? Уже шесть тысяч лет тому назад Экклезиаст задал такой вопрос: "Кто мог когда-либо измерить глубины бездны?" Но дать ему ответ из всех людей имеют право только двое: капитан Немо и я. 1870 г.

Content

Верн Жюль Двадцать тысяч лье под водой - английский и русский параллельные тексты