Николай Личак

ОФИЦЕР АРТИЛЛЕРИИ

1. СЕНТЯБРЬ, 1941

Дождливым сентябрьским днем 1941 года стрелковая дивизия, только что выгрузившаяся из эшелонов на станции Искровка, совершала марш к месту боев. Она получила приказ занять один из участков обороны и не пропустить немецко-фашистские войска к Полтаве.

По раскисшим дорогам, сплошь покрытым лужицами мутной воды, части дивизии двигались тремя колоннами. В средней — вместе со стрелковым полком подполковника Дестичана — шла батарея дивизионного артиллерийского полка. Под копытами лошадей звучно чмокала вязкая черноземная грязь; скрипели туго натягиваемые лошадьми постромки; кренясь и подпрыгивая на ухабах, медленно ползли грузные короткоствольные гаубицы.

По обеим сторонам дороги простирались ровные вспаханные поля с громоздящимися то здесь, то там буртами свеклы. Жирные, с серым отливом комья земли тускло поблескивали гладкими, срезанными лемехом плуга боками.

Командир батареи лейтенант Ковтунов ехал впереди на жеребце каурой масти по кличке Орлик. Слева бок о бок раскачивался в седле разведчик и коновод командира батареи рядовой Троицкий. Он поминутно вертел головой, разбрызгивая с капюшона плащ-накидки дождевые капли, и часто задавал лейтенанту вопросы. Вопросы были такие, будто Ковтунов не командир батареи, а по меньшей мере командующий армией.

— Да сколько же у него, у немца, сил-то? Чего он хочет? — спрашивал Троицкий.

— Немцы наступают на Змиев и Белгород, — отвечал Ковтунов. — А в середине — Харьков. Значит, что? В клещи хотят Харьков взять! Думать надо!

Троицкий слушал внимательно, его серые глаза на узком веснушчатом лице светились живым интересом. Выслушав ответ, он многозначительно поджал губы и вздохнул.

— Слышите? — показал он через некоторое время влево. — Оттуда как будто бы сильнее, да?

Но Ковтунов и сам с тревогой прислушивался к отдаленному гулу артиллерийской канонады. Что ждет его там, впереди? Каково-то будет его боевое крещение? «Да ведь, в сущности, оно было уже, это боевое крещение, вчера, когда бомбили эшелон», — невесело подумал Ковтунов и вспомнил себя лежащим в грязном кювете, плотно прижавшимся к сотрясающейся от разрывов земле. Одна бомба упала особенно близко. От взрывной волны на несколько секунд оцепенело тело, отнялись руки и ноги. Потом, очищая с шинели грязь, он прятал глаза от бойцов, боясь, что они видели торопливость, с которой их командир очутился в кювете. Ковтунов и не заметил, что такое же смущение было и на лицах окружающих. «Да, скверно тогда получилось», — решил про себя Ковтунов и опасливо покосился на Троицкого, словно тот мог прочесть его мысли. Но Троицкий, зачем-то бросив повод, спросил:

— Товарищ лейтенант! Вы как думаете, когда война кончится?

— Теперь не знаю, — помолчав с минуту, откровенно ответил Ковтунов и снова замолчал, прислушиваясь: впереди к глухому рокоту артиллерийской канонады примешивались пулеметные очереди. Они звучали совсем слабо, словно кто-то легонько, но часто барабанил пальцами по чему-то деревянному.

Ковтунов невесело усмехнулся, вспомнив, как в первые дни войны боялся, что война закончится в несколько недель и он не успеет попасть на фронт.

По-прежнему справа и слева тянулись черные мокрые поля, то там, то здесь темнели высокие усеченные пирамиды свеклы. Изредка попадались длинные приземистые постройки. Из пелены дождя, мелко сеющегося с неба, возникла вдруг фигура всадника. Конь под ним шел рысью, далеко в стороны разбрызгивая копытами жидкую грязь. На минуту приостановив лошадь, всадник, в котором Ковтунов узнал адъютанта командира полка, выкрикнул:

— Командиры батарей, в голову колонны! — И, дав шпоры, пронесся дальше.

«Ну вот, теперь, наверное, скоро», — подумал Ковтунов, невольно вздыхая, и, кивнув Троицкому, чтобы тот следовал за ним, поспешно выехал из колонны.

* * *

Наблюдательный пункт лейтенант Ковтунов оборудовал на чердаке длинного, с каменными стенами скотного двора. Троицкий установил у слухового окна стереотрубу; связисты уже протянули связь на огневую позицию, расположенную в километре позади наблюдательного пункта. Метрах в ста впереди наблюдательного пункта, наискось, пролегал глубокий овраг, недоступный для танков.

Дождь перестал. Ковтунов, сбросив с себя измазанную грязью плащ-накидку и оставшись в гимнастерке, перекрещенной ремнями походного снаряжения, хмуро прохаживался по чердачной площадке, бросая нетерпеливые взгляды на связистов, устанавливавших телефонный аппарат. Поторапливая их, он думал о том, что, в сущности, наблюдательный пункт выбран неважно, лучше бы расположить его на земле. Но командир полка торопил, опасаясь, что немцы могут еще сегодня перейти в наступление, и времени для тщательной рекогносцировки не было.

Рекогносцировка… Ковтунов подошел к только что развешанной им на стропилах плащ-накидке и еще — в который уже раз! — внимательно осмотрел крупную дыру с рваными краями, пробитую осколком снаряда. По спине пополз неприятный холодок. Память тотчас же услужливо воскресила недавние события. Когда большая группа офицеров спустилась в балку, противник накрыл ее минометным огнем. Погиб начальник штаба полка капитан Туров, ранило командира шестой батареи…

«Надо было оставить лошадей и идти дальше пешком, тщательно соблюдая маскировку, — сделал вывод Ковтунов. — И вовсе не обязательно выезжать такой большой группой».

— Товарищ лейтенант! Связь с огневой установлена! — радостно выкрикнул сержант Тунев, командир отделения связи, и улыбнулся, отчего полнощекое лицо его стало еще круглее.

«A-а, наконец-то». — Ковтунов молча шагнул к телефонному аппарату и, присев на корточки, взял трубку. Вызвал коммутатор и, когда его соединили с командиром стрелкового полка, которому была придана батарея, доложил о готовности.

Темнело. Впереди за оврагом было тихо. «Может быть, там и нет немцев?» — усомнился Ковтунов.

На черном, размокшем от дождя поле копошились маленькие фигурки. Это пехотинцы рыли ячейки, окопы, устанавливали пулеметы. Звуки стрельбы по-прежнему слышались издалека, и трудно было понять: приближаются они или нет. Временами Ковтунову казалось, что они слышны уже позади. В один из таких моментов он тревожно подумал: «А что, если обойдут?» И сейчас же успокоил себя: «Не может быть! Ведь и справа и слева наши части!»

Когда стемнело, его вызвал командир артиллерийского полка подполковник Голощапов. Ковтунов нашел его в небольшом домике с вывеской: «Правление колхоза „Красный партизан“». Подполковник сидел на стуле, вытянув перед собой укутанные одеялом ноги.

— Садись! — коротко бросил он, пристально глядя на лейтенанта. — Побывал бы у тебя сам, да видишь — ревматизм замучил. Проклятая погода!

Расспросив Ковтунова о делах, подполковник положил на стол руку, покрытую синими вздувшимися узелками вен.

— Так вот. Даю тебе еще два орудия, из шестой. Командир взвода — лейтенант Васильев. Смотри там в оба. Главное — остановить противника, какими бы силами он ни наступал. Успех — в маневре метким огнем. Стрелял ты на полигоне всегда отлично. Ну вот и представь себе, что поле боя — тот же полигон. И никакой растерянности. Помни: не так страшен черт, как его малюют!

И, пожимая на прощание лейтенанту руку, добавил:

— Ну, держись, артиллерист!

На обратном пути Ковтунов побывал на огневых позициях. Там уже хлопотал, устанавливая орудия, лейтенант Васильев. Заметив командира батареи, он подбежал, вытянулся и, четко приложив руку к козырьку фуражки, отрапортовал:

— Командир огневого взвода шестой батареи лейтенант Васильев! Прибыл в ваше распоряжение. Орудия в исправности, личный состав полностью. Больных и раненых нет!

— Хорошо! — ответил Ковтунов и протянул руку. Лейтенант сильно встряхнул ее.

Пока Ковтунов обходил огневую позицию, Васильев неотступно следовал за ним, с откровенным сожалением рассказывая о том, что, если бы не бомбежка да не вышли из строя два орудия, ему не пришлось бы перекочевывать в чужую батарею.

На огневых позициях Ковтунов пробыл с полчаса и, убедившись, что здесь все в порядке, возвратился на свой наблюдательный пункт.

— Товарищ лейтенант, есть будете? — встретил его вопросом Троицкий.

Ковтунов отрицательно покачал головой. Но Троицкий уже нес открытую коробку консервов, хлеб, удивленно приговаривая:

— Да ведь целый день не ели! Разве можно воевать с пустым желудком?

В то время как лейтенант вяло жевал холодную, волокнистую говядину, Троицкий рассказывал:

— А я тут, пока вы ходили, два ложных НП устроил. Один в копне сена, другой на бугорке. Окопчик вырыл. Стереотрубы — как вы учили, из консервных банок. Как думаете, клюнет?

— Может, и клюнет, — равнодушно ответил Ковтунов и попросил воды. Он чувствовал страшную усталость, неудержимо клонило ко сну.

— Где… командир… взвода управления? — с трудом разжимая губы, спросил Ковтунов. — Передай… чтобы проверил посты… — В следующее мгновение он уже повалился на солому.

Троицкий заботливо укрыл его шинелью, затем спустился по лестнице искать командира взвода управления.

2. ПЕРВЫЙ БОЙ

Рано утром Ковтунова разбудил Троицкий. Он долго, сначала тихонько, потом все сильнее и сильнее, тряс его за плечо. Ковтунов никак не хотел просыпаться, наконец вздрогнул, открыл глаза и, прежде чем Троицкий сказал: «Немцы», вскочил, поняв по лицам окружающих и по новому звуку, напоминавшему дробное тарахтение трещоток, что начался бой.

«Трррр-та-та-та-та-та… Трррр-та-та!» — доносилось со всех сторон. В углу сипло пел зуммер телефонного аппарата. Одной рукой протирая глаза, другой Ковтунов схватил трубку. «П-пачему не стреляешь? Немцы в наступление пошли, не понимаешь? Огонь открывать надо!» — услышал он рассерженный, с характерным восточным акцентом голос Дестичана.

«Открываю!» — поспешно, хриплым спросонья, испуганным голосом ответил Ковтунов и, не слушая дальше, положил трубку и бросился к стереотрубе. Сердце его учащенно билось, рука, вращавшая барабанчик грубой наводки, дрожала. То, что он увидел, испугало еще больше. Гитлеровцы были уже совсем близко от позиций стрелкового полка. Они наступали несколькими цепями, шли во весь рост, уперев автоматы в живот и чуть поводя ими по сторонам, стреляли длинными очередями. Ковтунов видел засученные по локоть рукава, расстегнутые вороты мундиров, широко разинутые в крике рты. С позиций пехоты по ним стучали пулеметы. В сереньком, мглистом рассвете часто-часто вспыхивали винтовочные выстрелы, бледные язычки пламени бегали по полю, обозначая линию окопов.

Несколько секунд Ковтунов не мог оторвать взгляд от этой картины. Его вывел из оцепенения голос командира взвода управления лейтенанта Шагалова. Наклонившись почти к самому уху командира батареи, он скороговоркой напомнил:

— Товарищ лейтенант! С огневой докладывают… Все готово. Ждут команды, товарищ лейтенант…

«В самом деле, что же это я?» — И, стараясь наверстать упущенное, он торопливо определил место, где цепи наступающих были особенно густы. «A-а… так это же там, где я вчера выбрал ориентир, — обрадовался Ковтунов. — У меня по нему есть подготовленные данные».

— По пехоте! — подал он команду, быстро рассчитав перенос огня. — Гранатой! Взрыватель осколочный! Угломер!.. — Но перед тем как выговорить последнее слово — «Огонь!», на мгновение заколебался: «А вдруг по своим? Слишком уж невелико расстояние между немцами и нашей пехотой». Он еще раз проверил себя. Нет, вроде все в порядке…

Заслышав залпы батареи, Ковтунов вздрогнул, затаил дыхание и, не мигая, устремил взгляд туда, где узкая полоска земли разделяла войска. В воздухе, левее наблюдательного пункта, с клекотом пронеслись снаряды, и в следующее мгновение шесть разрывов взметнулись в самой гуще наступающих.

Когда дым рассеялся, стало видно, что цепи солдат поредели. Но, несмотря на это, фашисты, поспешно обходя дымящиеся воронки, упорно приближались. Ковтунов внес поправки и скомандовал: «Беглый огонь!» За оврагом, перед окопами Дестичана, в течение пяти минут неумолчно гремели разрывы и стояла сплошная дымовая завеса. В стереотрубу видно было, как бойцы Дестичана, прекратив огонь, высунувшись из окопов, наблюдали за происходящим. Затем огневой налет затих. Наступила пауза. Но длилась она недолго. Снова застрекотали пулеметы, затрещали винтовочные выстрелы. Огонь теперь вели только обороняющиеся.

Гитлеровцы, залегшие во время артиллерийского налета, поспешно откатывались назад, оставляя на поле боя убитых и раненых.

Ковтунов смотрел на все это с удивлением, почти как на чудо. «Значит, победа? Да, конечно, победа! И… не так страшен черт, как его малюют!» — вспомнил он слова командира полка.

— Товарищ лейтенант! — позвал сержант Тунев, дежуривший у телефона. Ковтунов взял трубку и услышал громкий веселый голос Дестичана:

— Молодец артиллерист! Понимаешь, сильно помог! Спасибо! От всего полка спасибо!

Ковтунов, счастливо улыбаясь, пробормотал в ответ что-то невнятное.

— Но, понимаешь, я полагаю, неудача их разозлит, — продолжал Дестичан. — Они хотели нас без артподготовки взять — не вышло. Теперь артиллерию в ход пустят. Я так полагаю.

И действительно, не прошло и четверти часа, как гитлеровцы обрушили на позиции стрелкового полка ураганный артиллерийский огонь. Несколько снарядов разорвалось вблизи наблюдательного пункта. Стены сарая сотрясало так, что, казалось, он вот-вот рассыплется, как карточный домик. В двух местах крупными осколками пробило стену. И Ковтунов едва удержался, чтобы не приказать всем спуститься вниз, где были вырыты щели. С трудом заставляя себя остаться на месте, он стал внимательно всматриваться в даль, стараясь определить, откуда гитлеровцы ведут огонь.

Снаряды больше на наблюдательный пункт не залетали. По-видимому, они просто оторвались от группы, накрывшей стог сена в двухстах метрах левее. «Что там могло привлечь фашистов?» — недоумевал Ковтунов. И вдруг вспомнил: «Да ведь там Троицкий устроил ложный наблюдательный пункт! Значит-таки, клюнуло». Он обернулся, чтобы сообщить об этом Троицкому, но в уши ему резко ударил близкий лающий звук выстрела, за ним другой. Ковтунов снова резко повернул голову и увидел на переднем крае два вражеских орудия. Они даже не были замаскированы и вели беглый огонь прямой наводкой по пулеметным точкам Дестичана.

— Вот черт! Опять опоздал! — с досадой выругался Ковтунов и лихорадочно стал отдавать команды.

Пристрелочный снаряд разорвался с большим перелетом. Ковтунов сделал доворот. Еще снаряд. Можно переходить на беглый. Ожидая очереди, Ковтунов заметил, что немцы выкатывают еще одно орудие, а их пехота снова идет в атаку.

Все остальное произошло очень быстро. Когда дым разрывов рассеялся, Ковтунов увидел, что одно орудие с оторванным колесом лежит почти совсем на боку, другое уперлось стволом в землю. Третье солдаты только что подтащили и теперь торопливо устанавливали, чтобы открыть огонь.

Удивляясь тому, как точно удалось накрыть вражеское орудие, Ковтунов снова подал команду, и вновь в воздухе послышался клекот снарядов. Теперь он был уже почти уверен в том, что правильно определил поправку, необходимую для попадания. И действительно, разрывы легли у орудия и заставили его замолчать.

Между тем и подразделения подполковника Дестичана во второй раз успешно отбили атаку пехоты. Снова наступило затишье. Только откуда-то издалека одна вражеская батарея продолжала вести методический огонь, но он был не прицельным и особого вреда не причинял.

— Что это вы на меня так смотрите? — спросил Ковтунов у Троицкого.

— Эх и здорово же вы их, товарищ лейтенант! Каждый выстрел в цель… Я уж теперь думаю, может, не в институт мне идти, а в артиллерийское училище…

— Ну уж и здорово, — краснея от смущения, возразил Ковтунов. — Я, честно признаться, сперва даже растерялся… Ну а потом… А насчет училища — что ж, дело неплохое, одобряю, если вы серьезно… Однако как у нас с обедом? Что-то я сегодня проголодался…

В этот день гитлеровцы атак больше не возобновляли, и, когда сгустились сумерки, Ковтунов, оставив за себя командира взвода управления, спустился вниз. Но отдохнуть ему не удалось. Вскоре был получен приказ об отходе. Руководя свертыванием боевых порядков батарей, Ковтунов недоумевал. «Кажется, и всыпали фашистам как полагается, а вот — отступаем. Что же это? Конечно, в верхах виднее, — пытался он утешить себя, — может, надо выровнять линию фронта? Вероятно, обошли нас справа или слева. Но до каких же пор?»

Невеселые думы мешали сосредоточиться, он даже забыл о двух орудиях под командованием лейтенанта Васильева. Они по распоряжению штаба, должны были следовать с его батареей. Правда, Васильев сам привел их и доложил как полагается, но тем более это было неприятно.

«Почему отступаем?» — этот немой вопрос Ковтунов читал на лицах подчиненных и, не зная, что на него ответить, отворачивался, стараясь не встречаться с ними взглядом. Все работали быстро и споро, но в полном молчании. Не слышно было вчерашних смеха и шуток.

К утру колонна выбралась на дорогу и начала медленное, с частыми остановками движение назад, к станции, на которой недавно разгружалась дивизия. Бросив поводья, положив обе руки на луку, Ковтунов рядом с Троицким молча ехал по обочине и вспоминал свой разговор с ним. О чем он говорил? О том, что не знает, когда кончится война? Да, это так, не знает, хотя ему и хотелось сказать что-нибудь более определенное, показать свою осведомленность.

Ковтунов теперь искренне хотел, чтобы война окончилась поскорее. А между тем еще совсем недавно разве не волновала его возможность отличиться? Да и разве в училище не готовили его к войне? Так в чем же дело, почему сейчас все идет не так, как думалось? Не потому ли, что курсантов военного училища плохо подготовили к трудностям и опасностям, для преодоления которых необходимы и мужество, и сила воли, и закалка?

Ковтунову вспомнились военные фильмы, которые довелось смотреть еще в мирное время. Победа в них достигалась легко и просто. Летят тысячи самолетов, стреляет артиллерия. Войска идут в бой, как на парад, стройными рядами, в новеньком, с иголочки, обмундировании, с ранцами за плечами. Почти никаких потерь, никаких трудностей. Проходит неделя, две — и война победоносно закончена.

— Да, в кино здорово все это получалось! Шапкозакидательство! — отчетливо поняв не только наивность, но и вред всего этого, вслух произнес Ковтунов и зло выругался в адрес незадачливых авторов этих фильмов.

Сзади рысью подлетел лейтенант Васильев. Поравнявшись с Ковтуновым, лихо осадил коня и доложил, что с огневых орудия снялись организованно, раньше назначенного времени.

«Конечно, отступать все спешат», — шевельнулась обидная мысль, но, взглянув в лицо Васильева, он не заметил в нем и тени растерянности или беспокойства.

Васильев попытался завязать с командиром батареи разговор, но, видя, что тот не расположен, замолчал. Потом, обернувшись к своему связному, приказал ему что-то.

Погруженный в невеселое раздумье, Ковтунов не видел, как связной, круто повернув коня, поскакал назад. Перебирая в памяти недавние события: неудачную рекогносцировку, смерть начальника штаба, бой, — он пытался как-то проанализировать их, сделать какие-то выводы. Но это не удавалось ему, и из всей сумятицы мыслей, неотступно теснившихся в голове, ясно было лишь одно: война не прощает ошибок, безжалостно и жестоко карает за каждый промах…

К Васильеву снова подъехал связной и, вынув из черного футляра баян, протянул лейтенанту.

— Разрешите? — спросил Васильев Ковтунова.

Командир батареи недоуменно, почти осуждающе посмотрел на него: «Какое сейчас веселье?» Однако, чувствуя, что Васильев продолжает смотреть на него вопросительно, неожиданно разрешил:

— Валяйте!

— Выше головы, артиллеристы, что приуныли? — выкрикнул Васильев и, растягивая мехи, предложил — Давайте-ка для начала нашу, артиллерийскую…

В затейливом переборе завздыхали басы. Вздернув голову, сбив на затылок фуражку, обнажив высокий белый лоб и прядь жестких русых волос, Васильев пропел сильным, приятным баритоном первый куплет. Его нестройно подхватили несколько человек. Но припев уже зазвучал дружнее, и слова песни разнеслись далеко по колонне:

Артиллеристы! Точней прицел!

Разведчик — зорок, наводчик — смел.

Врагу мы скажем: «Нашу Родину не тронь —

Не то откроем сокрушительный огонь!»

Рассеянно вслушиваясь в слова песни, Ковтунов в первый раз за все это беспокойное утро улыбнулся. Но улыбнулся невесело. «Ведь вот и поется: „Врагу мы скажем: „Нашу Родину не тронь…““, — подумал он. — А ведь тронул! И наступает враг, и заставляет отходить… Как же это?» Но затем, всматриваясь в повеселевшие от песни лица людей, он и сам постепенно поддался общему настроению. Что ж, впереди еще много боев. Будут еще и горечи неудач и радости успехов…

Ковтунов окинул взглядом колонну. По дороге до самого горизонта тянулись войска, скрипели колеса, дробно цокали копытами лошади, бряцало оружие.

3. ГОДЫ ЮНОСТИ

Еще в детстве Жора Ковтунов, Горка, как его звали в семье, мечтал стать военным. Он не раз видел, как выезжали на учения артиллеристы. Подымая тучи пыли, лошади увлекали по дороге тяжелые зеленые пушки. Впереди скакал командир с шашкой и кобурой. Красноармейцы, тоже с шашками, сидели верхом на конях, тащивших орудия, и вскоре все исчезали за горизонтом. А потом оттуда целый день слышны были глухие раскатистые звуки выстрелов.

Каждый раз, заслышав гулкий топот копыт или звонкую песню, которую пели красноармейцы, Горка выбегал на дорогу и с завистью провожал их взглядом до тех пор, пока не скрывалась вдали последняя упряжка. Он решил про себя, что непременно будет вот таким же, перетянутым ремнями командиром. Ему даже приснилось однажды, что он, уже совсем взрослый, едет на коне впереди целого полка, а на него смотрят завистливо и указывают пальцами школьные товарищи.

В то время Горка Ковтунов был двенадцатилетним вихрастым и худеньким мальчиком, учеником пятого класса. Вместе со своим закадычным другом Павлушкой Башлаевым они часто уединялись в глубине станционного двора и мечтали о том, как вместе поступят в военную школу, окончат ее и поедут служить на границу. И оба, высчитывая на пальцах, сколько лет еще нужно ждать, досадовали на то, что время идет так медленно.

Однажды они надумали смастерить пушку. Идея эта пришла в голову Горке и так увлекла обоих, что уже на следующий день они приступили к ее осуществлению. Для ствола пушки была приспособлена медная труба, сплющенная и залитая свинцом с одного конца. Хуже обстояло с изготовлением пороха. Бертолетовой соли удалось достать очень мало. Поэтому добавили серу; ее мальчишки терпеливо счищали со спичечных головок, израсходовав с полсотни коробков.

Наконец все было готово, «пушка» заряжена рублеными гвоздями, мелкими кусками проволоки и металлическими шариками. На стене сарая, выходившей на огороды, в качестве мишени прибили большой лист фанеры. Нельзя сказать, что момент был выбран неблагоприятный: и отца и матери не было дома, а тетка, возившаяся где-то по хозяйству, в счет не шла: с ней всегда можно было договориться. В жарком споре о том, кому поджигать, верх взял Горка. Павлушка согласился быть наводчиком.

Выстрел превзошел все ожидания. Его оглушительный грохот, эхом раскатившийся по станционному поселку, заставил «артиллеристов» присесть от страха и запоздало зажать уши ладонями. В стену сарая короткой барабанной дробью хлестнула «картечь», в клочья изодрала фанеру и расщепила почерневшие от дождей и времени доски. И в тот же момент из сарая с истошным визгом «Уби-и-или!» на четвереньках рванулась насмерть перепуганная тетка, волоча за собой ведро с высыпающимся из него углем. К счастью, толстая стена сарая не была пробита и тетка не пострадала, но испуг был настолько велик, что уговорить ее ничего не рассказывать отцу не удалось…

После этого случая прозвище «артиллерист» прочно закрепилось за Горкой Ковтуновым и дома, и в школе. И кто знает, может быть, это окончательно и утвердило его в решении стать командиром-артиллеристом, связать свою жизнь с армией. Во всяком случае, Горка не переставал думать об этом на протяжении всей учебы в школе.

Школа… Сколько хороших, светлых воспоминаний связано с ней! Станция Чиили, Ташкентской железной дороги. Светлое просторное здание с большими, высокими классами. Знойные, солнечные дни, даже весной, когда нужно готовиться к годовым экзаменам. В такое время Горка Ковтунов забирался куда-нибудь в тень и терпеливо повторял пройденный материал, решал задачи, заучивал правила и законы химии и физики. Способный и усидчивый, он учился легко, из класса в класс переходил с отличными оценками. Но конечно же, его влекли и игры, особенно в войну, налеты на бахчу, прогулки в горы. Само собой как-то сложилось, что организатором самых интересных затей являлся он, Горка Ковтунов. Собрав «отряд», он держал «военный совет» с ближайшими дружками: Хасаном Тукманбетовым, Борисом Славинским, Павликом Башлаевым и Яшей Киселевым. Выработав план действий и выбрав для его осуществления самое жаркое время дня, когда сторож бахчи старый Юлдаш Абдурахманов дремал, разморенный жарой, у своего шалаша, устроенного из стеблей подсолнечника, ребята приступали к «боевым действиям». Скрытно подобравшись к сторожу на близкое расстояние, они по сигналу Ковтунова вскакивали на ноги и, потрясая деревянными мечами и пиками, луками и дротиками, устремлялись вперед, к шалашу, оглашая окрестности неистовыми криками. И пока одни «атаковали», другие уносили пару здоровенных продолговатых ярко-желтых дынь да полосатый темно-зеленый арбуз.

Старый Юлдаш очень сердился, он гневно тряс длинной редкой бородой, ругался вперемешку и по-русски и по-казахски, даже угрожал старым одноствольным ружьем. Но потом, видя, что ребята ограничиваются скромными трофеями, привык к ним и стал сам зазывать их на угощение, а организатора набегов прозвал «командыром».

После окончания девятого класса Ковтунова назначили пионервожатым. Почти все лето он провел в лагерях, расположенных в суровом, живописном горном ущелье. Читал запоем. Особенно его интересовали книги о путешествиях и открытиях, о военных походах и сражениях. Мечта стать военным не покидала его и теперь, хотя отец часто говорил ему:

— Посмотри на себя: рост — два вершка от горшка, худой как щепка. Чуть ноги промочишь — насморк, кашель… Ну куда тебе в военную школу? Разве туда берут таких?

Но сын твердо стоял на своем и отвечал:

— Суворов в детстве тоже такой был. А потом закалился, на охапке сена спал, плащом укрывался — и ничего. Вот и я так…

С завидной настойчивостью и упорством Горка Ковтунов делал по утрам гимнастику, обтирался холодной водой, часто ходил в туристские походы.

Отец только пожимал плечами, удивляясь: откуда в этом хилом на вид мальчугане столько упорства? Но про себя радовался успехам сына и всячески поощрял их. Выходец из бедной крестьянской семьи, Никита Семенович Ковтунов с превеликим трудом сумел закончить три класса церковноприходской школы, батрачил в деревне, а затем до самой революции был путевым обходчиком. Он-то хорошо знал, что значит остаться недоучкой. Как же было ему не радоваться отличным отметкам, которые приносил сын из школы? Не радоваться великому праву учиться, которое дала сыну Советская власть?

Советская власть! Он и тысячи, сотни тысяч таких, как он, утверждали ее и отстаивали с оружием в руках. После гражданской войны Никита Ковтунов возвратился в родную деревню, был председателем сельского Совета, боролся с местным кулачеством и бандитами. Потом закончил курсы железнодорожных служащих и был командирован в Казахстан, на станцию Чиили, Ташкентской железной дороги.

Никита Семенович был человеком строгим, даже суровым, но справедливым. Отличался он также большим трудолюбием и аккуратностью. И не в малой степени отличные оценки сына были заслугой отца, с которого Горка старался во всем брать пример.

Как-то во время одной из летних прогулок в степь с Хасаном Тукманбетовым и Павликом Башлаевым Горка Ковтунов обнаружил заброшенный колодец. Как и большинство колодцев в Средней Азии, он был без сруба; песчаные края, когда-то обмазанные глиной, осыпались, и, как друзья ни пытались подобраться поближе и заглянуть внутрь, это им не удавалось. Но у них была довольно длинная веревка, которую они всегда брали с собой. Кроме того, не в их характере было отступать, и, чтобы до конца обследовать колодец (а может быть, в нем есть вода?), ребята решили спуститься с помощью веревки.

Предложение Горки спустить его не вызвало особых возражений: он был легче других. Мальчик обвязался веревкой под мышками, проверил крепость узла, подполз к колодцу и лег на живот. Хасан и Павлик стали медленно опускать его. Упираясь ногами в стенку, а руками держась за веревку, Горка опустился уже метра на три, когда его ноги уперлись во что-то твердое. Ощупав уступ ногами, Горка встал на него и дважды слегка дернул веревку, что означало: приостановить спуск. Глаза постепенно свыклись с полумраком, и мальчик рассмотрел, что стоит на обломке какой-то доски, на вершок выдавшейся из стенки. По стенке с легким шуршанием струился песок, и по его звуку юноша понял, что колодец неглубок.

Напрягая зрение, он увидел дно, а на дне то, что мгновенно сковало его тело леденящим страхом. Там, внизу, неистово метались змеи, извивались, свертывались спиралями и прыгали вверх, пытаясь достать до него. Горка судорожно задергал веревку и вдруг услышал треск. Трухлявая, прогнившая доска от неосторожного движения подломилась, и он на мгновение повис на веревке в каких-нибудь трех метрах от ужасного соседства. На одно мгновение — потому что в следующее он, молниеносно перехватывая руками веревку и упираясь ногами в стенку, до крови прикусив губу, чтобы из груди не вырвался дикий крик и не испугал Хасана и Павлика, выскочил на поверхность. Но даже и этого момента было достаточно для того, чтобы одна из змей достала до него и, скользнув по телу, почти одновременно вырвалась из своей темницы.

Увидя его помертвевшее, серое лицо и быстро уползающую змею, ребята перепугались не меньше, чем Ковтунов. Они думали, что гадюка укусила товарища. Но, к счастью, этого не случилось. Долго отлеживался Горка, чувствуя нестерпимую боль во всем теле, не в силах пошевелить ни рукой ни ногой. Нервное потрясение оказалось настолько сильным, что юноша ходил сам не свой, ночами ему снились кошмары. Впрочем, вскоре это прошло. Зато пережитый случай словно переломил что-то в характере Горки Ковтунова — он понял, что необходимо научиться силой воли подавлять в себе страх, чем бы он ни был вызван.

Пришла осень. Начались занятия в школе. Ученики делились впечатлениями о том, кто как провел лето, где побывал, что делал. Горка Ковтунов стал героем дня. Его то и дело просили рассказать о приключении в заброшенном колодце. Уступая просьбам товарищей, Горка рассказывал и каждый раз, сам того не замечая, прибавлял к рассказу какую-нибудь новую деталь, придуманную им для красного словца. Спохватывался он уже тогда, когда замечал на лицах слушателей недоверчивые улыбки. «Что же это я привирать стал?» — осудил себя Ковтунов, но тут же решил, что беды в этом большой нет, что приукрасить не зазорно, да и делается это для интереса слушателей.

Однажды во время большой перемены зашел разговор о стилях в плавании. Горка высказал по этому поводу мнение, вычитанное в одном спортивном журнале, и выдал за свое.

— Да ты сам-то плавать умеешь? — спросил кто-то.

— Вот еще. Конечно, — не задумываясь, ответил Ковтунов и… осекся. Но слово, как говорится, не воробей, вылетело— не поймаешь. Плавать он не умел. На том бы дело, вероятно, и кончилось, так как поблизости ни реки, ни пруда не было, да случилось так, что старшие классы выехали в один из соседних районов в колхоз на уборку хлопка, где был небольшой искусственный водоем. После работы ребята пошли купаться и, конечно, увлекли с собой Ковтунова. Видя, что тот не раздевается, кто-то подтрунил:

— Да ты, наверное, плавать не умеешь? А еще говорил о стилях!

— Нет, умею! — вызывающе бросил Горка.

— Не умеешь!

— Умею, — твердил Ковтунов свое.

— Докажи.

Упрямо сжав губы, Горка медленно разделся, вразвалочку подошел к невысокому обрывчику и… ринулся в воду. Водоем был неширок, и Горка таки перемахнул его стилем, отдаленно напоминающим кроль, так как голова его то и дело уходила под воду, а руки неистово били по воде, подымая каскады брызг. При этом он, наверное, показал рекордное время. Выкарабкавшись на противоположный берег, изрядно наглотавшись воды, он еще нашел в себе силы с равнодушным видом поплескаться у берега, но с тех пор дал зарок: никогда не хвастать.

Учился он по-прежнему хорошо. Особенно по географии, истории, русскому и литературе. Правда, одно время у Ковтунова не ладилось с математикой. Когда дело зашло слишком далеко и он получил на контрольной двойку, его вызвал учитель математики Сергей Алексеевич Сникин. Сняв очки и тщательно протирая стекла носовым платком, он долго укоризненно смотрел на Ковтунова, а затем сказал:

— Вот вы, Ковтунов, хотите, как я слышал, стать военным, артиллеристом. Что ж, похвально! Да-с! А знаете ли вы, что вся артиллерийская наука зиждется на математике, и в частности на тригонометрии, к коей вы не проявляете должной любви?

Сергей Алексеевич, как, наверное, и все математики, был немногословен, но он затронул самую слабую струнку Ковтунова. С тех пор дела выправились. На выпускных экзаменах Ковтунов и по этой дисциплине получил пятерку.

И вот он в военном училище. Вместе с ним Павлик Башлаев, и Борис Славинский, и Хасан Тукманбетов. Наконец-то сбылась заветная мечта юноши: он станет командиром Советской Армии.

Первое время Ковтунов никак не мог привыкнуть к дисциплине. Подъем, отбой, построение — все вызывало в нем внутренний протест, хотя он, конечно, понимал, что все это необходимо, что без этого нельзя. Но прошел год, и то, что делалось раньше по принуждению, неохотно, стало привычкой, необходимостью, выполнялось легко и просто, как будто само собой.

Изрядно доставалось курсантам на тактических занятиях. Попробуй побегай да поползай на животе по полю с тяжелым ранцем за плечами, да еще с парой катушек телефонного кабеля в руках или с чем-нибудь из шанцевого инструмента. А длительные переходы в дождь и в слякоть, когда насквозь промокшая шинель казалась пудовой ношей…

Но и к этому привык Ковтунов. Он научился метко стрелять из винтовки и пулемета, бросать гранаты, ходить в атаку, работать в составе орудийного расчета и еще многому другому. И постепенно привычка к четкому, размеренному ритму военной жизни перешла в любовь. Ковтунов полюбил и военные предметы, интересные, увлекательные тактические и артиллерийские задачи, требовавшие от курсантов быстроты мышления и строгой логики.

Но больше всего ему нравилась артиллерийско-стрелковая подготовка, эта важнейшая для командира-артиллериста дисциплина. Любовь к этому предмету с особенной силой проявилась у Ковтунова после одного случая. Еще на первом курсе на полигоне, близ лагерей, курсанты смотрели артиллерийскую стрельбу. Ее демонстрировал мастер меткого огня командир батареи старший лейтенант Зеленский. Стрельба продолжалась всего несколько минут, и все это время Ковтунов почти не отрывался от бинокля.

…Первый снаряд разорвался правее цели, второй дал чистый недолет. Потом перелет. Вилка. Наконец огонь всей батареей, начавшийся дружным залпом. В районе цели все заволокло бурым дымом, вверх вместе с комьями земли легко, словно спички, взлетели бревна. И когда дым рассеялся, на месте «вражеского» наблюдательного пункта зияла черным зевом дымящаяся яма.

Отгремел последний залп, а Ковтунов все еще не мог опомниться. Перед глазами беззвучно вспыхивали огоньки разрывов, взлетали столбы дыма, перемешанного с землей. В ушах звучали спокойные, неторопливые слова команд старшего лейтенанта, виделись его точные, уверенные движения у приборов.

«И как это он быстро и точно все рассчитывает, — с завистью подумал Ковтунов. — Шутка сказать, почти все без записей. Вот бы научиться так!»

Жадно ловил Ковтунов каждое слово старшего преподавателя, разбиравшего стрельбу. «Помните, товарищи, чтобы хорошо, по-снайперски стрелять, офицер-артиллерист должен упорно тренироваться в подготовке исходных данных, ежедневно стрелять на миниатюр-полигоне. В этом артиллерист подобен музыканту или спортсмену— без ежедневных тренировок он не сможет стать мастером своего дела».

После этого случая Ковтунов налег на артиллерийско-стрелковую подготовку. Каждый день он старался решить несколько задач, кроме тех, которые давались как обязательные, настойчиво тренировал память, учился производить арифметические расчеты в уме. Через два месяца никто из курсантов уже не мог соревноваться с ним в быстроте и точности подготовки исходных данных.

Шло время. Один за другим мелькали дни, до краев заполненные напряженной учебой. И только иногда, по вечерам да в выходные дни, Ковтунов, Славинский и Тукманбетов собирались вместе, сидели в парке, вспоминали школьные годы и домашних, читали книги, ходили в кино или просто бродили по улицам большого города.

…Быстро пролетели три года. Училище, как и среднюю школу, Георгий Ковтунов закончил на «отлично» и попросился в Закавказский военный округ. Туда и послали его командиром взвода в артиллерийский полк стрелковой дивизии. Готовясь к отъезду, Ковтунов с удивлением подумал, что вот он с таким нетерпением ждал этого момента — окончания училища, а пришло время расстаться с ним — жалко! Впрочем, так всегда бывает в жизни.

Павлик Башлаев, Хасан Тукманбетов и Борис Славинский получили назначения в другие округа.

4. ЗА СТАЛИНГРАД

К началу октября 1941 года, после продолжительных, кровопролитных боев, войска Юго-Западного фронта закрепились на рубеже Глухов, Полтава, Днепропетровск. Части Н-ской стрелковой дивизии занимали оборону по реке Северный Донец, западнее города Волчанска. В ноябре ударили ранние морозы, предвещавшие суровую, холодную зиму. Медленно тянулись похожие один на другой, скучные, ничем не примечательные дни. Боевые действия ограничивались артиллерийскими дуэлями да вылазками разведчиков.

В один из декабрьских дней в политотделе дивизии шло заседание партийной комиссии. Покончив с очередным вопросом, секретарь партийной комиссии подполковник Дестичан объявил:

— Переходим, товарищи, к вопросу приема в партию. Пригласите товарища, — кивнул он головой по направлению к двери.

В комнату вошел худощавый, среднего роста капитан в новенькой, аккуратно сидевшей на нем шинели, с шапкой-ушанкой в руках. Стараясь не скрипеть до блеска начищенными сапогами, прошел к свободному стулу, на который указал ему Дестичан, и осторожно сел на краешек, чувствуя на себе внимательные, изучающие взгляды. Это был Ковтунов, недавно назначенный на должность командира артиллерийского дивизиона. Около двух недель тому назад он подал заявление в партию и все это время нетерпеливо ждал вызова, тщательно обдумывал то, что он скажет на партийной комиссии. А вот теперь, войдя в тесную прокуренную комнату, робко оглядывая сидевших полукругом за небольшим квадратным столом людей, как-то растерялся, забыл все то, о чем хотел сказать, и, не в силах сдержать волнения, прислушиваясь к учащенным ударам сердца, мял шапку в руках и ждал, что же будет дальше…

Дестичан сообщил анкетные данные: «…Ковтунов Георгий Никитич, год рождения тысяча девятьсот восемнадцатый, русский…» Потом не спеша зачитал заявление. Ковтунов пристально смотрел в смуглое, до синевы выбритое лицо подполковника, вслушивался в слова заявления и сожалел, что написал его слишком коротко, не сумел сказать в нем всего, что хотелось.

— У кого есть вопросы к товарищу? — спросил Дестичан. — Нет? Тогда есть предложение заслушать автобиографию. Не будет возражений?

Ковтунов вздрогнул, поспешно поднялся с места и с минуту стоял, собираясь с мыслями.

Поблескивая стеклами очков, на него ожидающе смотрел начальник политотдела полковой комиссар Воронин. Улыбались из-под густых, кустистых бровей круглые, навыкате, глаза командира артиллерийского полка. Вздергивал голову, словно ободряя, недавно контуженный взрывом снаряда начальник штаба майор Кучер.

Медленно, стараясь успокоиться, Ковтунов рассказал о себе. Потом четко ответил на вопросы из Устава партии.

— Как живешь с комиссаром, товарищ Ковтунов? — спросил начальник политотдела. — Не ругаешься?

— Хорошо, товарищ полковой комиссар, — ответил Ковтунов и замолчал, настороженно обводя глазами членов парткомиссии, ожидая новых вопросов. Но вопросов больше не было.

— Кто желает высказаться? — снова поднялся Дестичан. — Товарищ Голощапов?

Командир полка, морщась, поднялся со стула: его все еще мучил ревматизм.

— Знаю Ковтунова около трех лет. Еще по службе в Закавказском военном округе и вот здесь, на фронте. Грамотный артиллерист. В боях ведет себя смело и инициативно. С обязанностями командира батареи справляется. За отличное выполнение заданий командования товарищ Ковтунов представлен к награждению орденом Красного Знамени. А вот теперь, как один из лучших, назначен на должность командира дивизиона. Работает неплохо… Уверен, что оправдает оказываемое ему доверие и, будучи членом партии, не уронит высокое звание коммуниста.

Потом выступил начальник штаба. За ним взял слово подполковник Дестичан.

— Что я могу сказать о товарище Ковтунове? — поднимая глаза к потолку, начал он с заметным акцентом. — Воевали рядом и не один раз приходилось ему поддерживать моих пехотинцев. Как поддерживал? Как справлялся?

При этих словах Ковтунов насторожился. «Сейчас скажет, что я опоздал открыть огонь в том, первом, бою под Харьковом», — подумал он, и сердце его екнуло.

— Спасибо ему говорят мои пехотинцы за эту поддержку. Храбрый товарищ. И когда отступали, товарищ Ковтунов хорошо прикрывал. Я желаю и дальше воевать с товарищем Ковтуновым, вот что я хочу сказать. Хорошо сражался товарищ Ковтунов. Думаю, надо нам принять его в члены партии.

— Есть другие предложения? Нет? Голосуем…

Ковтунов опустил голову и поднял ее только тогда, когда Дестичан громко и весело сказал:

— Единогласно, — и тут же добавил — Поздравляю, товарищ Ковтунов!

Радостный возвращался Ковтунов к себе в дивизион. Машина резко подпрыгивала на ухабах: шофер Камочкин обладал удивительной способностью попадать в выбоины даже там, где их можно было объехать, и Ковтунов всегда ворчал на него, но сейчас он не замечал ничего, погруженный в думы о том большом событии, которое произошло в его жизни.

В блиндаже его ожидал комиссар старший политрук Николай Иванович Михалев — смуглолицый, черноволосый, широкоплечий сибиряк, в прошлом секретарь Челябинского райкома комсомола. Он был недавно назначен в дивизион.

— Приняли? А я что говорил? То-то! Поздравляю! — окая, встретил он Ковтунова. — Ну, давай чай пить, за чаем и расскажешь. Мы, сибиряки, чай любим…

Ковтунов подробно, стараясь не упустить ни одной детали, рассказывал, а Михалев пил чай из блюдечка, часто вытирая платком капельки пота, обильно выступавшие на лбу, посмеивался, подшучивал.

— Теперь, Георгий Никитич, тебе надо партийное поручение дать. Вот только не придумаю, какое бы посложнее да поответственнее…

— Давай-давай, хоть десять, — с жаром откликнулся Ковтунов.

— Ну, десять многовато, это ты зря. Командовать, что ж, за тебя я буду?

— Зачем ты? У меня теперь сил прибавилось, на все хватит. Горы сверну.

— Горы? Вот это хорошо, — улыбнулся Михалев. — Помню, когда меня в партию принимали, тоже такое настроение было. И работать взялся за двоих, да где там — за троих. Но, правда, и критиковали — ух, как здорово! Словом, рад я за тебя, искренне рад, Георгий Никитич. Нашего полку прибыло, — поднимаясь и надевая шапку, сказал Михалев. — И еще прибудет. Вот пойду на НП к Васильеву. Рекомендацию просил, тоже в партию вступает. Надо побеседовать. Ну, пока. Если задержусь — может, ночевать там останусь, — позвоню…

Николаю Ивановичу Михалеву было за тридцать, а Ковтунову только двадцать четыре. Но, несмотря на разницу в возрасте, они хорошо ладили между собой. Михалев сумел как-то сразу и прочно завоевать в дивизионе авторитет. Помогла, видно, привычка работать с людьми еще на «гражданке», о чем он часто любил вспоминать, всегда начиная словами: «А вот у нас, на гражданке…» В работе он был неутомим. Проводил с артиллеристами занятия и политинформации, присматривался к их учебе, которая не прекращалась и здесь, в боевой обстановке. Нередко случалось, что противник, нащупав одну из батарей, обрушивался на нее огнем и, когда кто-либо выходил из строя, старший политрук Михалев занимал его место и выполнял обязанности не хуже, чем хорошо натренированный боец.

Частым гостем был комиссар и у командиров батарей на наблюдательных пунктах. Придет, спрыгнет в окоп, скажет своим окающим, медлительным говорком:

— А вот и я! Показывайте, что у вас тут и как? — Долго беседует с солдатами и сержантами, потом идет к командиру батареи и требует: — Давай подзаймемся, приобщи-ка меня к артиллерийской науке.

Повозится час — два, попыхтит и будто невзначай спросит:

— А почему у тебя, командир, люди уже третью неделю не мылись, не парились? Насекомых развели. А?

Ковтунов знал все это, знал, что бойцы любят комиссара, чувствовал ту большую помощь, которую оказывал ему Михалев, и высоко ценил его за это.

* * *

Васильев сидел у стереотрубы в небольшом добротно сделанном в железнодорожной насыпи блиндаже, когда к нему вошел Михалев. Полушубок обильно припорошило снегом, и комиссар, отряхиваясь, молча выслушал короткий доклад командира батареи, пожал руку и сказал:

— Удобно устроился. А где живут разведчики, связисты?

— Рядом, товарищ старший политрук, в землянке, — ответил Васильев и, зная страсть Михалева к чаю, предложил: — Может, чайку хотите, с морозу?

— Хочу. Только потом, а сейчас покажи землянку: темнеет, не найду сам.

Васильев пожал плечами и повел Михалева к землянке.

— Ну, иди занимайся своими делами, — отпустил его комиссар и, приподняв полог плащ-палатки, прикрывавшей вход в землянку, пригнулся и пролез в узкую щель.

Васильев постоял с минуту, прислушиваясь. Из землянки донеслись голоса приветствовавших комиссара бойцов. Потом они затихли: что-то говорил комиссар, но что именно разобрать было нельзя, так как голос его заглушил громкий смех.

Васильев еще раз пожал плечами и вернулся на наблюдательный пункт. Было тихо, и он, приказав разведчику поставить чайник, прилег на нары. Его обидело то, что комиссар не остался с ним, не поговорил, а сразу отправился, как он говорил, «в массы». Правда, он знал об этой привычке Михалева, его умении как-то легко и сразу войти в контакт с людьми, расположить их к себе. Что ж, в этом не было ничего плохого. Но по опыту других командиров батарей, где бывал комиссар, Васильев знал также, что после такого «общения с массами» старший политрук оказывался в курсе всех батарейных дел, был хорошо осведомлен о том хорошем и плохом, что есть в батарее.

Люди видели в нем человека, с которым можно поговорить по душам, поделиться самым сокровенным, иной раз и пожаловаться на несправедливость. Солдаты и сержанты знали, что Михалев никогда не откажет в помощи и содействии, и запросто обращались к нему. Однажды, например, комиссар решительно вмешался в дела полковой продовольственной службы и настоял на том, чтобы сняли прежнего начпрода, обвешивавшего батарейных старшин.

Васильев так и остался в батарее Ковтунова с того памятного боя под Харьковом в сентябре сорок первого. Дела шли у него неплохо, и, когда Ковтунов стал командиром дивизиона, Васильева назначили на ту самую батарею, которой командовал прежде Ковтунов. Это было уже в то время, когда комиссаром в дивизион прибыл Михалев. Он-то и настоял на том, чтобы Васильев остался в дивизионе. Когда Васильев остался, он решил во что бы то ни стало доказать, что будет не последним командиром батареи не только в дивизионе, но и в полку.

В блиндаже было тепло, в печке весело потрескивали дрова, в трубе гудело, а по стенам и потолку бегали темно-красные блики. Васильевым овладела дремота, и, чтобы не заснуть, он поднялся и сел на нарах. Чайник бурно кипел, из носика вырывалась струя густого пара.

— Однако… — произнес Васильев, посмотрев на часы. Потом поднялся, достал чай и белый с выщербленным носиком чайник для заварки, подошел к печке.

— Постой-постой, — услышал он в то же самое время позади себя окающий голос и, вздрогнув от неожиданности, оглянулся. — Это я сам сделаю. Это дело, брат, искусства требует.

Михалев сбросил полушубок и взял из рук Васильева чайник для заварки. Ополоснув его кипятком и всыпав чаю, поставил на кипящий чайник.

Васильеву не терпелось заговорить о рекомендации, но он не хотел делать это первым и, в свою очередь, ждал, что об этом начнет комиссар. Но Михалев молчал. Тогда Васильев нехотя, а потом все более и более увлекаясь, стал рассказывать о приспособлении, которое придумали его разведчики для засечки орудийных и минометных батарей противника, ведущих огонь ночью. Он подвел комиссара к амбразуре и показал несколько проволочек, вертикально натянутых на некотором удалении от стереотрубы.

— Каждая проволочка находится точно в створе с засеченной в дневное время батареей или орудием, — пояснил он. — Ночью же мы наводим стереотрубу на вспышку, и если направление совпадает с какой-либо проволочкой, то мы точно знаем, что это за цель. И просто и удобно…

— Неплохо, — похвалил Михалев. — А если не совпадает, тогда как? — подумав, спросил он.

Васильев пожал плечами.

— Ну, тогда надо засекать обычными способами. Трудно, конечно…

— Вот-вот. И трудно, и точность невелика. А ты подумай, как лучше сделать, пораскинь мозгами, с людьми посоветуйся.

За чаем Михалев расспросил Васильева о том, вовремя ли доставляются в батарею газеты, как организуются коллективные читки, выпускаются ли боевые листки.

Васильев сказал, что сам регулярно проводит политинформации.

— Знаю. Это хорошо, — перебил Михалев и, вдруг подняв голову, посмотрел в глаза Васильеву. — А что это у тебя произошло с Урсунбаевым? Ты что же это, до рукоприкладства дошел?

Васильев, чувствуя, как краска бросается ему в лицо, отвел глаза. «И об этом знает», — подумал он и энергично запротестовал:

— Товарищ старший политрук, ведь как дело было. Этого Урсунбаева, помните, я сам в батарею взял, ну и… долгом своим считал сделать из него артиллериста. На первый случай — заряжающего. А он выстрела боится. Я его во время стрельбы к орудию, а он только «Огонь!» услышит, уши руками зажмет и — в сторону. Бился-бился, что с ним сделаешь? Ну и…

— Ну и что? — вставил Михалев, с трудом удерживаясь от смеха: он только что слышал эту историю от самого Урсунбаева.

— Ну, подвел я его к орудию и стоял с ним так, пока огонь вели… Какое же тут рукоприкладство…

Михалев теперь уже откровенно расхохотался.

Глядя на него, заулыбался виновато и Васильев. Он понял: гроза прошла.

А Михалев, отдышавшись, спросил:

— А знаешь ли ты, что Урсунбаев сам по этому поводу говорит? «Зачем, говорит, командир ругал-ругал? Сразу бы так сделал. Я теперь ничего не боюсь». Что ж, как сугубо индивидуальный, такой метод, может, и оправдан, но больше его не повторяй.

Михалев стал собираться, Васильев стоял молча. «Что же, он забыл? Неужели раздумал?» Улыбка постепенно сползла с его губ, и он уже было открыл рот, решившись напомнить, но Михалев, одетый, вынул из кармана вчетверо сложенный листок бумаги и протянул Васильеву.

— Вот тебе рекомендация. Думаю, кандидат ты достойный. Подчиненные тебя уважают и даже, я бы сказал, любят. Дорожи этим. Ну а недостатки… Ты сам их знаешь, исправляй. Я, между прочим, пишу там и об этом. Чтобы помнил.

И, крепко пожав руку оторопевшему Васильеву, Михалев вышел.

— Товарищ старший политрук, — очнувшись, закричал Васильев, выскочив из блиндажа. — Провожатого возьмите.

— Не надо, сам дойду, — послышался удаляющийся голос комиссара, — дорогу знаю хорошо, а стреляют сейчас редко.

* * *

…Быстро, незаметно промелькнула дружная весна, началось лето, а вместе с ним и новое наступление немецко-фашистских войск. Снова загремели по всему фронту ожесточенные бои, закурилась пыль по дорогам. Войска медленно отходили, оказывая упорное сопротивление врагу. Вместе с ними отступал и дивизион Ковтунова. От рубежа к рубежу откатываясь назад, батареи вели огонь прямой наводкой по танкам и пехоте.

Злые, молчаливые, в коробящемся от пота и пыли обмундировании шли артиллеристы через города и села, шли на восток, а оглядывались на запад. Они знали, что вернутся еще, чтобы отомстить за поруганную землю, за кровь товарищей. Шебекино, Старый Оскол, Новый Оскол, Острогожск… — отмечал у себя на сложенной гармошкой, пахнущей свежим гуммиарабиком карте Ковтунов и думал: «Да, не придется тебе, Троицкий, и в этом году поступить в институт. Не так, брат, оказывается все просто…» Вместе с войсками фронта дивизия прошла Коротояк и Лиски и прочно закрепилась на Дону у города Серафимович.

Уже гремели ожесточенные бои под Сталинградом, и Военный совет фронта в обращении к войскам призывал стойко оборонять занимаемые рубежи. Оборонять и готовиться к наступлению.

Более четырех месяцев город-герой отбивал неистовые атаки врага и с суши и с воздуха. И каждый день в течение этого долгого времени артиллеристы дивизиона капитана Ковтунова, как, впрочем, и все бойцы Донского фронта, нетерпеливо ожидали свежей газеты, сводки Сов-информбюро и столь же нетерпеливо спрашивали командиров и политработников: держится ли знаменитый дом Якова Павлова, сколько гитлеровцев истребил снайпер Василий Зайцев, отбила ли вражеские атаки дивизия генерала Родимцева? Они сокрушались, что не они дерутся там, в Сталинграде, что им все еще приходится сидеть в обороне где-то на второстепенном участке, в стороне от главных событий.

— Когда же мы? — спрашивал у командира дивизиона коренастый широкоскулый командир орудия старший сержант Тогузов. — У меня расчет такой темп огня дает — все нормы перекроет!

— Товарищ капитан, — докладывал командир отделения разведки Троицкий, недавно получивший звание сержанта. — Цели разведаны, данные точные, можете быть уверены!

Не менее их томился затянувшейся обороной и сам командир дивизиона. Но его худощавое обветренное лицо было непроницаемо. С невозмутимо спокойным видом он терпеливо разъяснял подчиненным, что необходимо измотать, обескровить противника, а уж тогда… Скоро ли придет это «тогда», он, разумеется, не знал и сам, но к наступлению готовился деятельно. С утра до вечера артиллеристы тренировались в ведении огня, потели, отрывая орудийные окопы, учились заменять друг друга в расчетах.

И вот настал наконец долгожданный день. 19 ноября войска левого крыла Юго-Западного фронта и правого крыла Донского фронта перешли в контрнаступление.

20 ноября части стрелковой дивизии форсировали Дон в районе Клетской, а 23 ноября, с боями преодолев излучину, снова вышли к реке. Перед рассветом капитан Ковтунов вместе с командиром первой батареи старшим лейтенантом Васильевым и начальником разведки дивизиона старшим лейтенантом Запольским выехал на рекогносцировку. Раскачиваясь и подпрыгивая на замерзших кочках, «виллис» медленно взобрался на высоту. Утро выдалось морозное, но снега еще не было. Ковтунов остановил машину, вылез и, зябко поеживаясь, стал осматриваться.

Ночная темень постепенно отодвигалась, уступая место зарождающемуся утру. На посеревшем небосклоне гасли последние звезды. Впереди тускло блестела ледяная лента Дона. На противоположном берегу уже просматривались очертания хутора Вертячий. Васильев, глубоко засунув руки в карманы полушубка, слегка пританцовывал и вполголоса рассказывал что-то Запольскому. Начальник разведки коротко похохатывал, зажимая ладонью рот. Ковтунов недовольно покосился на Васильева, но промолчал. Батарею Васильева он решил использовать как подручную и возложил на нее самую сложную задачу — первой переправиться через Дон.

Запольский между тем, продолжая слушать Васильева, напрягал зрение, всматриваясь в еще плохо различимый берег, куда отправил разведчиков во главе с сержантом Троицким. Сзади доносилось тарахтение моторов: подтягивались орудия. Затем послышались гулкие шаги, и Ковтунов улыбнулся, различив среди подходивших угловатую, сутулую фигуру командира стрелкового батальона капитана Баланко. И раньше им уже приходилось действовать совместно, а вот теперь ему и Баланко поставлена новая задача: первыми форсировать Дон, захватить плацдарм на противоположном берегу и завязать бой за хутор Вертячий.

— Здоровеньки булы! — пробасил Баланко, подойдя к Ковтунову и поочередно протягивая офицерам широченную ладонь. — Уси стари знайоми, — поздоровавшись с офицерами, добавил Баланко, — ото гарно. Старый друг лучше новых двух.

Оба достали карты и стали уточнять вопросы взаимодействия.

— Товарищ капитан, разведчики возвратились! — обрадованно доложил Запольский.

Ковтунов поднял голову.

— Ну, что там?

Вперед выдвинулся Троицкий.

— Лед тонкий, товарищ капитан. Держит плохо. Но ежели усилить тальником, пройти можно. Саперная рота понтоны приготовила. Ждет, когда подойдут орудия.

— Тальник у меня уже заготовлен, — быстро вставил Васильев. — Каждый берет по две связки. Есть щиты, доски…

— Что ж, будем начинать, Григорий Иванович? — спросил Ковтунов у Баланко. — У тебя все готово?

— А як же? Ще ночью все пидтягнув.

Они пожали друг другу руки и разошлись.

Через полчаса началась артиллерийская подготовка. Ковтунов видел, как хутор Вертячий, по окраине которого оборонялись гитлеровцы, заволокло дымом разрывов. В густую серую завесу то и дело вкрапливались багровокрасные, тусклые разрывы бризантных гранат, рвавшихся в воздухе. Потом Ковтунов стремительно бежал по пружинящему хлипкому настилу из досок и тальника. Лед под ногами прогибался, расходился длинными волнистыми трещинами. Сквозь них фонтанчиками била вода и, растекаясь поверху, образовывала широкие лужи. Впереди мелькала легко, точно по воздуху неслась, тонкая, туго перетянутая ремнем фигура старшего лейтенанта Васильева. Правой рукой он прижимал к груди автомат, а левую держал на отлете, широко, как крылом, взмахивая ею, чтобы сдержать равновесие. И еще дальше впереди разведчики уже приближались к противоположному берегу. В сапогах у Ковтунова хлюпала вода, полы полушубка били по ногам, мешая бежать, но он не замечал этого. Его внимание было приковано к противоположному берегу, пустынному и молчаливому. Это-то молчание больше всего и тревожило его. Что скрывается там, в редких кустах тальника, и дальше, за песчаным валом, тянущимся вдоль берега?

Ковтунов бежал, глотая широко открытым ртом воздух, ощущая частые, гулкие удары сердца и знакомый холодок, зарождающийся где-то в области живота, разливающийся по всему телу и подкатывающий к сердцу.

«Скорее бы стреляли», — подумал он. «А может быть, там никого нет, берег пуст?» — мелькнула вслед за этим обнадеживающая мысль.

На мгновение Ковтунов повернул голову в сторону, где должны были переправляться понтоны с орудиями. Понтоны, похожие на огромные утюги, медленно продвигались вперед, взламывая своей тяжестью хрупкий лед.

Ковтунов пробежал уже больше половины пути, когда с берега, искусно замаскированный в кустарнике, застрочил пулемет.

«Вот оно! Началось», — почти с радостью подумал Ковтунов и изо всех сил рванулся вперед. Шепеляво свистя, мимо пронеслась стайка пуль. Очередь полоснула по разведчикам. Один упал, остальные ринулись в стороны, чтобы рассредоточиться. Но лед, не покрытый тальником, проламывался. Слева кто-то провалился по грудь. Ковтунов увидел на миг широко раскрытый рот, в полынье мелькнули вскинутые руки и медленно ушли под воду. Сердце Ковтунова упало. От одной мысли, что переправа может сорваться, ему стало жутко. Он хорошо понимал, что повернуть теперь назад — значит обречь всех на гибель. Выход один — только вперед. И Ковтунов тонко, пронзительно закричал, сам не узнавая своего голоса; рывком обогнав разведчиков, он первым выскочил на берег, на ходу стреляя из автомата. Сразу отлегло от сердца, когда он увидел, как вслед за ним люди стали выскакивать на берег.

Послышалось нестройное «ура», треск автоматов, взрывы ручных гранат. Ковтунов бросился к кустарнику и вдруг похолодел, увидев направленный прямо ему в грудь ствол пулемета и склонившееся над ним, искаженное гримасой лицо солдата в каске. Инстинкт заставил Ковтунова отчаянно рвануться в сторону.

— Тра-та-а… — громыхнула справа, почти рядом с ним автоматная очередь. Солдат за пулеметом резко уронил голову, и Ковтунов отчетливо услышал, как звякнула каска, ударившись о ствол.

— Все, товарищ капитан! — выкрикнул Васильев. — Тут их было немного. Наверно, охранение.

Он стоял, тяжело переводя дыхание, держа автомат наперевес.

— Вы… — начал было Ковтунов, но замолчал, с трудом приходя в себя и оглядываясь.

Со стороны хутора звонко, раз за разом, захлопали выстрелы, и воздух наполнился хорошо знакомым Ковтунову свистом. Это открыла огонь вражеская минометная батарея.

— По реке, — сказал Васильев и кивнул головой. Ковтунов посмотрел туда. Один понтон уже подходил к берегу. Мины разорвались близ второго, взметнув четыре высоких белопенных столба воды.

— Неужели не видят? — со злым отчаянием выкрикнул Ковтунов. — Сейчас бы по ней беглым… А то еще накроет.

— Не накроет! — уверенно возразил Васильев и побежал к реке, где саперы уже зачаливали первый понтон. Сложив руки рупором, Васильев кричал что-то второму. Там тотчас же приналегли на весла и отвернули в сторону, чтобы укрыться за высоким обрывистым берегом. Мины разорвались позади второго понтона. На нем кто-то плотный, коренастый стоял во весь рост, размахивая руками.

Между тем с причалившего понтона артиллеристы торопливо скатывали на берег орудие. Васильев, пятясь, указывал руками направление.

Резко ударили с того берега пушки. Ковтунов снова повернулся лицом к хутору, откуда била минометная батарея.

— A-а! Наконец-то! — радостно воскликнул он, увидев медленно поднимающиеся дымки разрывов.

«Теперь нужно… Что же нужно теперь? Да, нужно выбрать место для огневой позиции. Затем связаться с батальоном Баланко. Где он?» — Ковтунов посмотрел вдоль берега. Навстречу ему бежало человек тридцать пехотинцев. Позади их крутой берег реки озарялся вспышками выстрелов. Там и был Баланко.

«Все-таки не рассчитали, — с досадой подумал Ковтунов. — Хотели рядом, а он вон где. Разрыв получился».

Молоденький запыхавшийся лейтенант в коротком, выше колен, полушубке, возглавлявший группу пехотинцев, четко откозыряв, доложил:

— Товарищ капитан… по приказанию командира батальона капитана Баланко прибыл в ваше распоряжение… прикрыть батарею…

— Ай да Григорий Иванович! — обрадовался Ковтунов и спросил — Ну, как там у вас?

— Ведем огневой бой. Противник особенной активности не проявляет. Переправились все, в том числе две противотанковые пушки, минометная рота… — отчеканил лейтенант. — Разрешите узнать, где будет стоять батарея?

Ковтунов промолчал. Ему приглянулся невысокий земляной вал, почти перпендикулярно примыкавший к берегу. Он указал его лейтенанту. И подумал: «Вал прикроет батарею — это раз. Можно будет вести огонь во фланг противнику, если он попытается контратаковать, — это два».

Ковтунов тут же приказал старшему лейтенанту Васильеву расположить орудия возле вала. Расчеты устанавливали орудия. На щите одного из них белой краской было выведено: «Отомстим за Сталинград!», на другом — «Каждый снаряд — в цель!»

«Успел-таки комиссар наглядную агитацию оформить», — улыбнулся Ковтунов.

К командиру дивизиона подбежал старший лейтенант Запольский.

— Товарищ капитан, где устанавливать аппарат? — спросил он. — Связь с того берега уже подана.

Ковтунов указал на небольшой котлован и поднес к глазам бинокль. На окраине хутора накапливалась вражеская пехота. Слышался приглушенный расстоянием гул моторов. Теперь Ковтунов не чувствовал той тревоги, которую испытывал во время переправы. Ведь там он был в какой-то степени беспомощным. Орудия на понтонах не могли вести огонь. Связи с батареями, оставшимися на том берегу для прикрытия переправы, не было. Другое дело сейчас. В его руках все нити управления.

Глядя на командира дивизиона, повеселели и солдаты. И когда от окраины хутора отделились вражеские танки и, сопровождаемые пехотой, устремились на боевые порядки батальона, артиллеристы быстро, но без суеты заняли места у орудий и открыли частый огонь. Старший сержант Тогузов, стоя на одном колене и не отрывая глаз от бинокля, коротко взмахивал правой рукой.

— За Сталинград! — выкрикивал он перед каждым выстрелом.

— За Сталинград! — повторял за ним командир второго орудия, и выстрелы, словно удары гигантского бича, раз за разом хлестали по гитлеровцам.

Вот уже один танк уткнул ствол орудия в землю. Окутался дымом второй. Тем временем потные, задыхающиеся, с криками «Да-а-вай, давай! Не останавли-и-вай-ся!» артиллеристы подкатили два отставших орудия и с ходу вступили в бой. Ударил залп и с того берега, где оставались еще две батареи. Ковтунов посмотрел на часы. Прошла ровно минута с того времени, как он приказал поставить заградительный огонь, и вот уже выросла стена разрывов, надежно заслонив собою пехоту. «Недаром потели в обороне», — с удовлетворением подумал он.

Танки попятились. Часть из них развернулась и стала вести огонь по батарее. Васильев подсчитал вслух: «Восемь! По два на орудие. Ну-ка, Тогузов, Кравцов, — по головному, бронебойным…» Тонкий, туго перетянутый ремнем, он стоял выпрямившись во весь рост, с раскрасневшимся лицом и блестящими глазами.

Выстрелы загремели чаще. Звеня и подпрыгивая, к ногам Васильева подкатилась стреляная гильза. Продолжая смотреть вперед, он небрежно отшвырнул ее носком сапога, а когда головной танк прошило метким выстрелом Тогузова, наклонился к старшему сержанту и одобрительно закричал ему что-то на ухо.

Вдруг близ орудия раздался сильный взрыв. Васильева заслонило дымом. Второй снаряд ударил правее. Кто-то вскрикнул, кого-то с головой накрытого шинелью пронесли мимо на носилках. Из восьми танков было подбито уже четыре, но остальные, выдерживая равные интервалы, шли прямо на батарею, на ходу стреляя из пушек и пулеметов.

Дым рассеялся. Васильев, невредимый, по-прежнему стоял во весь рост на том же месте и что-то кричал Тогу-зову, который, отстранив раненого наводчика, сам прильнул к панораме. В ожидании выстрела Ковтунов стал про себя считать.

Скрежеща гусеницами, вытянув ствол орудия вперед, словно ощупывая что-то, головной танк грозно вырастал перед батареей. «Скорее же, Тогузов!» — мысленно торопил Ковтунов. Но вот грянул выстрел. Танк словно присел, сжался и стал вдруг удивительно низким.

— Башня! — догадался Ковтунов. — Сбил башню!

— Огонь! — весь красный от натуги, не переставая кричал Васильев. — Огонь! Огонь! Ага, повернули, уходят!..

Батарея еще продолжала вести огонь по удиравшим танкам, но Ковтунов уже не смотрел в ту сторону. Его интересовало теперь то, что делается у пехоты.

…А пехота наступала. Батальон Баланко обтекал хутор слева. Гитлеровцы поспешно отходили.

* * *

Шли дни, недели. Юго-Западный и Донской фронты соединились в районе Калача. Советские войска успешно отразили попытки тормосинской и котельнической группировок гитлеровских войск прорваться к своей обреченной армии, кольцо окружения вокруг которой неумолимо сжималось. И 10 января, после того как немецкое командование отказалось капитулировать, войска Донского фронта начали операцию по уничтожению окруженной группировки.

Артиллерийский дивизион капитана Ковтунова в этих боях уничтожил десятки вражеских орудий и минометов, танков и самоходок. Близ станции Гумрак артиллеристы захватили гитлеровский аэродром с исправными самолетами. В бою под Сталинградом батарея старшего лейтенанта Васильева взяла в плен более полусотни гитлеровцев, а расчет старшего сержанта Тогузова подбил и уничтожил восемь танков и самоходок.

2 февраля окруженная группировка перестала существовать.

Через несколько дней поздно ночью Ковтунов и Михалев возвращались из штаба дивизии. Оба молчали, погруженные в думы. В свете фар кружились золотые снежинки. Справа и слева высились развалины города-героя, густо усыпанные снегом. «Так вот он какой, непобедимый Сталинград! — думал Ковтунов. — В груду развалин, в камни и пепел превратили гитлеровцы город, а он все-таки выстоял!»

В штабе им сообщили приказ о выступлении на станцию погрузки. Дивизию перебрасывали на Центральный фронт. И мысли Ковтунова уже были там, в районе новых боев.

— Да, сильно досталось Сталинграду, — вздохнул Михалев, всматриваясь в развалины. — Много тут поработать придется, чтобы восстановить город. Но какая победа! — Он повернул оживившееся лицо к Ковтунову — Полторы тысячи танков взяли! Читал? Целехоньких! Семьсот пятьдесят самолетов. Семь тысяч шестьсот орудий. А пленных? Девяносто одна тысяча! Внушительно? Это, понимаешь, Георгий Никитич, если построить в колонну по четыре, так она на одиннадцать километров вытянется!

— Высчитал! — усмехнулся Ковтунов. — Это интересно. Насчет колонны. Но для чего тебе?

— Как «для чего»? — удивился Михалев. — Для наглядности. Политинформацию, беседу буду проводить.

— А не ошибся?

— Ну чего ж тут ошибаться. А если и ошибся маленько — не беда. Знаешь, как Суворов ответил адъютанту на вопрос, сколько турок показывать убитыми? А пиши, говорит, братец, побольше — чего их жалеть.

Оба рассмеялись. Потом Михалев задумчиво сказал:

— Вот и оставляем мы Сталинград… Теперь тут, можно сказать, глубокий тыл.

— Да, — согласился Ковтунов. — Но битва за Родину еще не закончилась! Нет! Она будет продолжаться и там, на Центральном фронте, дальше, и до тех пор, пока мы не победим. Иного исхода быть не может.

5. СНОВА НА ФРОНТ

Вьюжной февральской ночью эшелон шел к фронту. В штабном вагоне командир дивизиона капитан Ковтунов, его заместитель по политчасти капитан Михалев, разведчик Запольский, начальник штаба, командиры батарей собирались ужинать.

Старенький, разболтанный по всем сочленениям вагон потряхивало, стучали на стыках колеса, ходуном ходили стены, раскачивался подвешенный к потолку фонарь, освещая докрасна раскаленную круглую чугунную печку, вокруг которой сидели, оживленно разговаривая, офицеры.

Только сегодня днем, перед погрузкой на станции Гумрак, были вручены правительственные награды за бои под Сталинградом. Командир орудия старший сержант Тогузов получил орден Ленина, Ковтунов и Васильев — орден Красного Знамени, Михалев — Отечественной войны I степени, Запольский и Троицкий — Красной Звезды.

В бесчисленное множество щелей свирепо задувал ветер. Новый ординарец Ковтунова, заменивший Троицкого, которого после настойчивых просьб Ковтунов отпустил в «строй», — донской казак Дудка, с большими, закрученными в стрелки усами, — накрывал на «стол». Роль стола выполнял большой деревянный ящик, застланный газетами. Дудка поставил на него три банки свиной тушенки, мелко нарезал твердое, замороженное сало, очистил несколько луковиц. Затем, наложив посередине горку больших ломтей черного хлеба и поставив кружки, отошел чуть в сторону и, подкручивая усы, вопросительно взглянул на командира дивизиона.

— Что смотришь, Дудка? — спросил Ковтунов. — A-а, понимаю…

— Николай Иванович, ради такого случая, я полагаю, и выпить немножко можно! Как думаешь? — обратился он к Михалеву.

— А почему ты у меня спрашиваешь? Ты же командир, — сказал Михалев, подвинулся ближе к ящику и кивнул Дудке.

Тот живо достал бутылку и, раскупорив ее, стал разливать водку по кружкам. Вагон сильно качнуло, горлышко бутылки звякнуло о край кружки, и немного водки выплеснулось на пол.

— У тебя что, большие запасы? — иронически спросил Ковтунов. — Эдак кого-нибудь и обделишь.

— Это у него после сражения с десантом все еще руки трясутся, — будто невзначай обронил Васильев.

Вагон грохнул от хохота. Дудка обиженно крякнул, но промолчал.

Случай, на который намекал Васильев, произошел на аэродроме близ станции Гумрак. Дивизион захватил его с ходу и был оставлен там для охраны на ночь. Солдат Дудка стоял на посту. Небо было чистое, безоблачное, густо усыпанное яркими мохнатыми звездами. Мороз все крепчал, и сапоги, которые Дудка по лености не смазал накануне, задубели, сделались как колодки и плохо грели. Поэтому Дудка мелкими шажками бегал взад и вперед, время от времени постукивая одной ногой о другую.

Вдруг до слуха Дудки донеслось завывание моторов. По характерному прерывистому звуку он сразу определил, что летят вражеские самолеты. А через минуту, когда гул моторов слышался уже почти над головой, Дудка увидел, как один за другим в небе раскрываются белые купола парашютов.

Дудка тотчас же поднял тревогу.

Треск автоматов, частое бухание карабинов всколыхнули ночную тишину. Троицкий вытащил из машины ручной пулемет и бил короткими очередями по мерно раскачивающимся на стропах, еще неясным фигурам. Ковтунов, прибежавший по тревоге, приказал Васильеву с группой солдат отрезать десант от находившегося неподалеку перелеска. Как только первые парашюты пузырями вздулись на земле, к ним бросились артиллеристы. Но странно, стрельба сразу прекратилась.

— В чем дело? — подбегая к ближайшей группе, спросил Ковтунов.

— Тьфу, напасть! — чертыхался Дудка, шевеля ногой большой парусиновый тюк. — Вот тебе и десант!

Оказалось, что немцы сбросили тюки с продовольствием и боеприпасами для окруженных, да ошиблись местом.

Солдаты живо распотрошили один из тюков, пожевали пресные галеты, замешенные с какой-то травой, вкусом напоминавшие жмых, попробовали курить сигареты. Но после первых же затяжек закашлялись («Дерьмо, солома!») и потянулись за кисетами со своей, прилуцкой и кременчугской махоркой, пересмеиваясь по поводу недавнего «боя».

После этого случая за Дудкой прочно укрепилось прозвище «истребитель десантов».

— Ну что ж, выпьем за награжденных, — произнес Михалев, когда смех умолк, — и напомним им, что высокие награды, которые они получили, обязывают драться еще более умело и упорно, драться до тех пор, пока не будет истреблен последний захватчик.

— Ну, теперь Николай Иванович целую речь закатит, — шутливо вставил Ковтунов.

— Вот и неправда. Я кончил, — в тон ему ответил Михалев и протянул кружку, чтобы чокнуться с командиром.

Несколько минут все молчали. Потом снова и еще оживленнее заговорили. Васильев потянулся за баяном, прислушиваясь, как Запольский, вспомнив гибель начальника штаба капитана Турова, рассказывал о его участии в боях на Халхин-Голе, за которые тот получил орден Красного Знамени. «Смелый был человек, до отчаяния смелый», — закончил Запольский.

— Смелый, а погиб глупо, — громко сказал Васильев, — от какого-то дурацкого осколка. Не-ет, по мне, если уж погибать, так в бою, в схватке с врагом, когда и умирая наносишь удары. Одним словом, умирать — так с музыкой.

— Что ж, это правильно! — задумчиво произнес Михалев. — В бою не о своей смерти, а о погибели врага думать надо. Это верно. И если уж погибать, так героем — тоже верно… Но разве ж виноват человек, что его настиг осколок? Свой долг он выполнил. Правильно я говорю?

— Согласен, товарищ комиссар, — улыбнулся Васильев, прилаживая ремни баяна.

И, растягивая мехи баяна, перебирая кнопки тонкими длинными пальцами, он вполголоса запел:

Ты увидел бой, Днепр, отец-река,

Мы в атаку шли под горой.

Кто погиб за Днепр, будет жить века,

Коль сражался он, как герой.

Все, прислушиваясь к словам песни, умолкли. Раскачивающийся под потолком фонарь бросал на офицеров колеблющиеся блики, и от этого лица их казались строгими и суровыми. А когда Васильев громыхнул басами и, высоко вскинув голову, полузакрыв глаза, начал припев, все дружно подхватили его. Символически прозвучали слова последнего куплета:

Как весенний Днепр, всех врагов сметет

Наша армия, наш народ.

В наступившей тишине снова застучали колеса. Потом Михалев глухо сказал:

— Хорошо поешь, Николай.

— Пустяки! — ответил Васильев и сразу же спохватился — Однако, кажется, грусть нагнал я своей песней. Да и разговор затеял какой. Не о смерти думать надо, а о жизни, черт возьми! Драться нужно, побеждать и… жить. Давайте-ка лучше веселую, плясовую.

И баян тотчас же залился хитрым затейливым перебором «Камаринской». Дудка вдруг не выдержал, забыв про обиду, подхватился, хлопнул в ладоши и на маленьком пятачке между печуркой и нарами пошел мелко перебирать ногами, выделывать коленца. Офицеры в такт пляске захлопали в ладоши.

А за дверью по-прежнему выла метель, ветер задувал в щели струйки мелкого, словно сахарная пудра, снега, проносились мимо разрушенные станции и полустанки, сожженные разъезды и будки путевых обходчиков, доносились частые сиплые гудки паровоза.

Эшелон шел на фронт.

6. КОМАНДИР ПОЛКА

День 4 июля 1943 года командир гвардейского артиллерийского полка гвардии майор Ковтунов начал с поездки во второй эшелон. Здесь, километрах в пятнадцати от фронта, на большом лугу, изрезанном оврагами, был устроен полигон для стрельбы по танкам. Уже третьи сутки сюда выезжали артиллеристы полка, и Ковтунов каждый день бывал на полигоне, чтобы посмотреть, чему они научились. Стрельба на полигоне являлась заключительным экзаменом, которому предшествовала ежедневная учеба прямо в боевых порядках на огневых позициях. Она началась сразу же после того, как полк прибыл на Курскую дугу. Молодой командир полка поставил перед каждым огневым расчетом задачу: подготовить не менее двух запасных наводчиков и добиться меткости в стрельбе. Задача была не из легких. Надо было приложить немало труда, упорства и настойчивости, чтобы достичь цели. И Ковтунов был неутомим и требователен. Он не щадил ни себя, ни подчиненных.

«Загоняет нас новый командир полка», — передавал Ковтунову солдатские разговоры майор Михалев, ставший теперь заместителем командира полка по политчасти, и советовал: — Ты бы немного полегче, Георгий Никитич, что ли?

Но Ковтунов только хмурил брови, отмахивался:

— Ничего, сами потом благодарить будут. Больше пота на учениях — меньше крови в бою, сам ведь знаешь.

И действительно, упорный труд приносил свои плоды. В первые два дня, когда стреляли 1-й и 3-й дивизионы, больше половины расчетов получили отличные оценки.

Теперь оставался дивизион Лебеденко. Ковтунов подгонял шофера Камочкина, хотя тот ехал и так быстро. Стрельба должна была начаться в 6 часов утра, но было уже четверть седьмого. Ковтунов опаздывал и, поглядывая на часы, хмурился. «Конечно, без меня не начнут, — думал он, — но все же неприятно». В душе он ругал Камочкина: едва успели они выехать, как забарахлило зажигание и пришлось сделать остановку.

Подъезжая к полигону, Ковтунов прислушался. Что такое? Да, сомнений быть не могло: оттуда один за другим доносились частые выстрелы. Значит, все-таки открыл огонь Лебеденко.

«Виллис» стремительно подкатил к огневым позициям, резко затормозил. Ковтунов нарочито медленно вышел из машины, с твердым намерением сделать Лебеденко выговор. Хмурясь, он принял рапорт и сдержанно поздоровался с командиром дивизиона. Слова упрека уже готовы были сорваться с языка. Словно угадывая его настроение, Лебеденко пояснил:

— Начальник полигона поторопил, товарищ гвардии майор, тут после нас еще стрелять будут. Пришлось начать раньше.

Ковтунов молча кивнул головой, спросил, кто стреляет, и подошел поближе. У орудия, склонившись к панораме и быстро вращая обеими руками маховички горизонтальной и вертикальной наводки, стоял старший сержант Тогузов— старый знакомый еще по Сталинграду. На гимнастерке качался, поблескивая, орден Ленина. Ковтунов посмотрел вперед, в поле, где, прикрепленные к тросу, быстро двигались макеты танков. Один из них разлетелся в щепы. И тотчас же грянул второй выстрел, потом третий… Семь выстрелов — семь попаданий! Более чем отлично. «Здорово!»— восхищенно подумал Ковтунов.

Еще два расчета отстрелялись отлично, потом один — хорошо, и — снова отлично. Метко стреляли не только командиры орудий и штатные наводчики, но и заместители наводчиков из состава орудийных номеров.

Ковтунов повеселел. Было чему радоваться. Нелегкий солдатский труд, упорные ежедневные тренировки не прошли даром.

Когда стрельба закончилась и подвели итоги, оказалось, что дивизион Лебеденко выходит на первое место в полку.

Поблагодарив личный состав и еще раз крепко пожав руку Лебеденко, Ковтунов направился к машине. Ему еще нужно было в первый дивизион проверить, как пристреляны просматриваемые участки на стороне противника, быстро ли осуществляется вызов огня по запланированным целям. Его тянуло туда еще и потому, что это был его дивизион, которым он совсем недавно командовал. И не потому ли он уделял ему больше внимания, что хотел видеть свой бывший дивизион лучшим?

Три недели тому назад, когда дивизия прибыла на Курскую дугу, Ковтунова вызвал командующий артиллерией подполковник Николин.

— Вот что, — пристально глядя ему в глаза, сказал он, и Ковтунов почувствовал, что сейчас произойдет что-то очень важное. — Принимай-ка полк. Командир твой снова ложится в госпиталь. Доконает его этот ревматизм.

Доверие льстило Ковтунову и в то же время пугало: ведь полк — это три дивизиона, сотни людей. А главное — большие и сложные задачи. И кем командовать придется? Вчерашними товарищами. И хватит ли его запаса знаний?

— Ну, что молчите? — Николин был грубоват и прямолинеен. — Боитесь, что ли?

Ковтунов выложил ему свои сомнения.

— Обязаны справиться, вы же коммунист! А трудно будет — поможем.

И Ковтунов принял полк. Конечно, было нелегко. Если раньше он в основном управлял огнем батарей, то теперь должен был управлять, шутка сказать, тремя дивизионами; он больше сталкивался с тактикой, с основами организации общевойскового боя, сам вынужден был решать вопросы обеспечения флангов и стыков.

Постепенно Ковтунов осваивался со своим новым положением. Он много занимался, много работал с людьми. День ото дня рос его авторитет среди личного состава. Немало помог ему в этом и майор Михалев.

* * *

«Виллис» бойко бежал по дороге, и она клубилась сзади густой, серой пылью. Пока машина шла ровно, пыль, словно дымовая завеса, оставалась позади. Но стоило только шоферу чуть затормозить перед ухабами или на повороте, как высокая стена пыли моментально надвигалась на машину, окутывала ее непроницаемой пеленой, оседала на гимнастерку, фуражку, щедро припудривала потное лицо, забивала нос, рот, уши, глаза, противно скрипела на зубах.

В таких случаях Ковтунов недовольно морщился, осуждающе посматривая на шофера Камочкина. Погода стояла жаркая. Июльское солнце накалило землю, и она, горячая, как печь, дышала сухим зноем. По сторонам дороги тянулись поля, покрытые выжженной желто-бурой травой. Над землей струился и таял горячий воздух. И редкие льдисто-белые облачка в небе тоже, казалось, тают от жары, медленно расплываясь и исчезая.

Все вокруг будто вымерло. Но наметанный глаз военного человека различал искусно замаскированные блиндажи, прикрытые маскировочными сетями от наблюдения с воздуха, орудийные окопы, глубокие аппарели, в которых стояли автомашины и тракторы. И чем ближе подъезжал Ковтунов к передовой, тем больше видел он орудий и минометов, танков и самоходок, траншей и ходов сообщений с укрытыми дерном брустверами.

За три с лишним месяца войска глубоко зарылись в землю, создали неприступную для врага, глубоко эшелонированную оборону. Каждый кустик, каждая высотка, вражеские огневые позиции и пулеметные дзоты, блиндажи и траншеи — все было пристреляно всеми видами оружия. В случае если бы гитлеровцам удалось вклиниться в нашу оборону, их встретил бы заранее подготовленный и тщательно спланированный огонь из глубины.

Оставив машину в расположении медпункта, Ковтунов отряхнулся от пыли и по глубокому, перекрытому сверху ходу сообщения направился на наблюдательный пункт. Капитан Воробьев встретил командира полка в траншее и повел на наблюдательный пункт — прочный и просторный, в четыре наката блиндаж.

— Такая крыша, думать надо, и прямое попадание стапятимиллиметрового выдержит, если не больше, а? — кивая на потолок, усмехнулся Ковтунов.

Капитан угрюмо промолчал. Он не любил оборудовать боевые порядки в полный профиль и ссылался всегда на то, что людям-де нужно отдохнуть. При перемещении дивизиона Воробьев запрашивал штаб полка: долго ли стоять? Если, мол, недолго, то можно и не копать окопы и щели, все равно всей земли не перекопаешь.

Однажды, когда Воробьев занял огневые позиции на опушке рощи и, понадеявшись на хорошую естественную маскировку, только обозначил орудийные окопы, противник угостил одну из его батарей хорошим огневым налетом. Правда, обошлось без жертв: личный состав мылся в бане, а оставшиеся у орудий солдаты и сержанты находились в единственном на всю батарею блиндаже. Но с тех пор Воробьев стал делать и орудийные окопы и укрытия прочно и добротно. И даже скупой на похвалу Михалев как-то, возвратившись от Воробьева, сказал Ковтунову:

— Ну наконец-то дошло до нашего Константина Михайловича, — замполит любил называть всех офицеров по имени и отчеству, — хоромы выстроил!

И, несмотря на молчание Воробьева, по всему было видно, что он и сам доволен своим наблюдательным пунктом. Стены блиндажа были аккуратно обшиты тесом, к потолку прибита плащ-палатка, чтобы из щелей не сыпался песок. На небольшом, аккуратно выстроганном столике у стереотрубы лежал прикрытый газетой огневой планшет. На передней стене, над амбразурой, висели красиво оформленные схемы.

Расспросив Воробьева о том, как ведет себя противник, Ковтунов внимательно просмотрел документацию, проверил работу вычислителей. Потом изрядно «погонял» по плановым огням, засекая по часам время. Убедившись, что все в порядке, он спросил, вывезен ли на огневые позиции боезапас.

— Полностью, товарищ гвардии майор, — ответил Воробьев.

— Учтите, — предупредил Ковтунов, — есть сведения, что гитлеровцы могут начать наступление на рассвете. Будьте начеку.

День клонился уже к вечеру, когда Ковтунов, засидевшись у Воробьева, собрался уходить. Надо было еще поспеть к Васильеву. Его батарея была выделена для поддержки стрелкового батальона на передовой позиции в районе хутора Бутово. На ее долю ложилась тяжелая задача— принять первый удар противника. Вот почему Ковтунову особенно важно было побывать там, поговорить с людьми, узнать их настроение.

Создавая эту передовую позицию в полутора — двух километрах от первой траншеи главной полосы обороны, командование рассчитывало ввести противника в заблуждение, заставить его развернуться в боевой порядок еще до подхода к истинному переднему краю. Ковтунов хорошо понимал, что это значит, и, перед тем как выделить батарею для поддержки стрелкового батальона, решил вызвать добровольцев. В числе первых оказался капитан Васильев. «Что ж, пусть идет, — решил Ковтунов. — По всем статьям подходит. И смел, и артиллерист настоящий». Уже дважды выдвигал Ковтунов Васильева на должность начальника штаба дивизиона, но тот каждый раз отказывался.

По мере удаления от переднего края ход сообщения становился мельче, над головой посвистывали пули. Изредка с оглушительным треском рвались мины. Сержант, оглядываясь, вежливо напоминал: «Тут побыстрее, товарищ гвардии майор, — обстреливают… а здесь пригибаться надо, траншея мелковата».

В конце траншеи Ковтунова встретил Васильев, как всегда туго перетянутый ремнями походного снаряжения, чисто выбритый, с резко выделяющейся на загорелой шее полоской снежно-белого воротничка. Он коротко, но энергично пожал протянутую руку, на вопрос: «Что нового?»— улыбнувшись, ответил:

— Нового ждем, а старого хоть отбавляй… — и сразу повел показывать батарею.

Батарея была подготовлена для ведения огня в наиболее вероятном направлении наступления противника. Орудия, глубоко зарытые в землю, были тщательно замаскированы. В стороне от основных позиций, чуть позади них, находились площадки, подготовленные для запасных, у каждого орудия имелись дополнительные ровики и упоры для сошников на тот случай, если бы пушки пришлось разворачивать вправо или влево для стрельбы во фланг наступающим.

Всюду, куда ни заходил командир полка, чувствовался образцовый порядок, все солдаты и сержанты, подымавшиеся ему навстречу, были опрятно одеты и подтянуты.

Ковтунов побеседовал с одним, другим, спросил о питании, о том, вовремя ли доставляются письма, газеты.

— Вы ведь у нас самые передовые, — улыбнулся он, — под самым носом у противника сидите. Иной раз у вас тут такое представление бывает, что и не доберешься.

Потом разъяснил задачу, подчеркнул, как важно ее выполнить.

— Не скрою, не легко вам будет, товарищи, — стараясь не выдать своего волнения, говорил Ковтунов. — Вам первым предстоит принять на себя удар гитлеровцев. Но помните, что вы — гвардейцы и ваш долг встретить врага по-гвардейски. — Ковтунов сжал пальцы в кулак, замолчал, вглядываясь в лица окружавших его артиллеристов.

Васильев открыл было рот, чтобы ответить за всех, но его опередил меднолицый, с облупившимся на солнце носом и пушистыми светлыми усами наводчик Прозоров.

— Встретим как полагается, товарищ гвардии майор, по-русски.

Ковтунов благодарно посмотрел на него и протянул руку. Ефрейтор ответил крепким пожатием.

— Не сомневайтесь, товарищ гвардии майор, выстоим. Себя не пожалеем! — добавил низкорослый солдат в больших сапогах, шагнув вперед из-за спины Васильева.

— Верю, товарищи гвардейцы! — проговорил Ковтунов. — И от души желаю вам успеха!

Васильев проводил Ковтунова почти до наблюдательного пункта 1-го дивизиона. Они молча остановились, выжидательно глядя друг на друга. Но прощаться Ковтунов медлил. «А ведь он там, под Сталинградом, когда форсировали Дон, жизнь мне спас…» — вспомнил он. Ему хотелось сказать Васильеву что-то очень сердечное. И, досадуя на себя, что не находит таких слов, он ворчливо выговорил:

— Вот не хотел ты идти начальником штаба и сидишь до сих пор на батарее.

Васильев бросил короткий взгляд на Ковтунова и не спеша ответил:

— Не по сердцу мне это. Бумаги, отчеты, сводки…

Ковтунов положил ему руку на плечо.

— Не хотел я тебе говорить до времени, ну, так и быть — перед боем скажу. Послал тебя на командира дивизиона. Думать надо, утвердят. Доволен?

— Вот за это спасибо! — оживился Васильев. — Это — другое дело. А штаб? Не-ет, не моя стихия.

— Да, кстати, как у тебя Урсунбаев? Что-то его не видно было? — спросил Ковтунов.

— Ничего, привыкает, — Васильев снова улыбнулся. — Со странностями парень. На днях во время артобстрела, смотрю, стоит во весь рост, побледнел, а не уходит. Испытывает себя, значит…

— Может, заменить?

— Нет. Теперь уж не надо, — решительно ответил Васильев, — обломается.

…Всю дорогу к себе в штаб Ковтунов шел в глубоком раздумье. Ведь не только он один знает о том, как тяжело придется батарее… Знает это и Васильев. Понимают и солдаты, и сержанты. Понимают — и в то же время так спокойны. Какие люди! Нет, такие не подведут, выстоят.

Ковтунов вспомнил, как вскоре после Сталинградской битвы полку вручили гвардейское знамя — символ высшей воинской чести. Его получил командир полка из рук члена Военного совета фронта. С предельной отчетливостью, со всеми мельчайшими деталями, в памяти воскресла незабываемая церемония… Вот командир полка преклонил колено. Взял в руки скользкий шелк алого полотнища и прижал его к губам. Вот произнес первые слова клятвы, и, повторенные вслед за ним всем полком, они прозвучали сурово и торжественно.

Теперь он командир и должен свято блюсти гвардейскую честь полка, боевую славу гвардейского знамени. И не только блюсти, но и приумножать ее в грядущих боях.

7. КУРСКАЯ ДУГА

Не успел Ковтунов возвратиться от Васильева и поговорить с Михалевым, поджидавшим в блиндаже, как его срочно вызвал командир дивизии. Шел уже двенадцатый час ночи.

— Неспроста это в такое время, — устало проронил Ковтунов. — Ты уж подожди меня здесь, Николай Иванович, думать надо, привезу важные новости.

Так оно в действительности и случилось. Около двух Михалев, задремавший в блиндаже командира полка, проснулся, заслышав шум подъехавшей машины. Войдя, Ковтунов, не раздеваясь, сел на койку и начал рассказывать. Глаза его блестели.

Чуть склонив голову набок, не перебивая, Михалев выслушал командира.

На участке соседней дивизии был захвачен немецкий сапер, разминировавший проходы. Пленный показал, что сегодня, пятого июля, ранним утром гитлеровцы начнут большое наступление. Его показания подтвердились и из других источников. В связи с этим Верховное Главнокомандование приняло решение за несколько часов до того, как гитлеровцы перейдут в наступление, нанести по их боевым порядкам мощный удар артиллерией и авиацией.

— В контрартподготовке и мы принимаем участие, — заключил Ковтунов.

— Так, — сказал Михалев и поднял глаза на Ковтунова, — значит, надо готовиться? До рассвета-то времени осталось всего ничего!

Ковтунов снисходительно улыбнулся.

— Да у нас же все готово. Огонь будем вести по целям, запланированным для артподготовки. Понимаешь? А спланировать заново мы бы и за целый день не успели.

— Понимаю… Но не совсем. Значит, от наступления мы отказываемся, что ли?

— Да нет же! — нетерпеливо перебил Ковтунов. — Задача состоит в том, чтобы не допустить прорыва противника к Курску, обескровить его ударные группировки и затем перейти в контрнаступление. А наступать мы будем, в этом я уверен. Ведь не для обороны же все рощи и овраги в тылу забиты танками, самоходками, артиллерией? Сам видел, когда на полигон ездил.

— Так, — снова произнес Михалев, внимательно слушая, — ну а если немцы откажутся от наступления после нашей этой контрартавиаподготовки? Черт, слово-то какое, язык поломаешь, — рассмеялся он.

— Думать надо, не откажутся. Не могут отказаться, Николай Иванович. Раз уж машина приведена в действие, ее трудно остановить. Ведь сосредоточены огромные массы войск, техники, подвезены боеприпасы, составлены планы… Переигрывать теперь им поздно. — Ковтунов поднялся. — Однако надо собираться на НП. Уже третий час.

— И я с тобой, Георгий Никитич? — спросил Михалев.

— Нет. Я думаю, тебе лучше пойти на огневые… К Лебеденко. Он у меня будет подручным, и надо, чтобы там было все в порядке. Ведь может быть всякое… Не исключено, что немцы кое-где прорвутся. Особенно танки. И на этот счет жесткий приказ: назад ни шагу, пехоту отсекать от танков. Сами-то они далеко не уйдут, на тыловых рубежах их расстреляет артиллерия. Так и разъясни всем в дивизионе.

— Ну что ж, пойдем?

— И то, пойдем, — ответил Михалев.

Выйдя из блиндажа, Ковтунов протянул руку замполиту. Михалев крепко пожал ее и, не отпуская, потянул Ковтунова к себе.

* * *

На наблюдательном пункте было немноголюдно. Ковтунов не любил, чтобы здесь, в «святая святых», как он говорил, находились лишние, не имеющие прямого отношения к управлению огнем люди. Поэтому он вызвал к себе только начальника разведки капитана Запольского и помощника начальника штаба капитана Иевлева. Кроме того, на НП дежурили разведчик сержант Троицкий, топовычислитель старшина Яровой и телефонист. Ковтунов только что сообщил о времени начала контрартподготовки, и теперь все находившиеся на пункте с нетерпением посматривали на часы и вполголоса переговаривались.

— Внимание! — повернувшись к телефонисту, ровным голосом произнес Ковтунов. Разговоры смолкли. Стало так тихо, что откуда-то из угла послышалось верещание сверчка. Дверь в блиндаж со скрипом отворилась, и в ее просвете показалось иссиня-черное небо, усеянное яркими звездами. Вошел сержант Тунев. На него сразу же цыкнули, и он, бесшумно пробравшись к телефонному аппарату, присел там на корточки.

Ковтунов, не отрывая глаз от циферблата часов, отдал команду «Натянуть шнуры!» Минутная стрелка приближалась к цифре «12». И когда она поравнялась с вертикальной черточкой, Ковтунов скомандовал: «Огонь!» На какую-то долю секунды залп полка опередил оглушающий, протяжный грохот гвардейских минометов. А потом все потонуло в многоголосом, неистово сотрясающем землю и воздух громыхании.

Так продолжалось долго. Наступил рассвет, за ним — яркое летнее утро. А сотни артиллерийских и минометных стволов, соревнуясь в скорости, спешили выплюнуть положенное им по плану количество мин и снарядов, обрушивая на врага сотни тонн металла. Ковтунов знал, что бревна блиндажей и дзотов взлетают вверх вместе с «непревзойденной» немецкой техникой, обрушиваются траншеи и ходы сообщения, хороня под собой гитлеровских солдат.

…Два часа, не умолкая ни на секунду, длилась артиллерийская канонада, и в течение всего этого времени враг, подавленный ее небывалой мощью, молчал, затаившись, не смея ответить ни единым выстрелом. И когда смолкли последние, запоздалые залпы, ему понадобилось немало времени, чтобы оправиться, собраться с силами и в свою очередь обрушить огонь артиллерии и бомбовые удары авиации на наши позиции. Нет, он не отказался от наступления. Но сила удара уже была намного ослаблена, а прочные оборонительные сооружения помогли нашим войскам избежать больших потерь. И когда после артиллерийской и авиационной подготовки противника на передовую позицию двинулись его тяжелые танки и самоходные орудия, передовая позиция, молчавшая до этого, ожила и встретила их губительным огнем.

Плотный артиллерийский огонь обрушился на танковые и самоходные подразделения противника и еще до подхода их к передовой позиции из глубины советской обороны нанес им значительный урон и расстроил боевые порядки. Но, не считаясь с потерями, гитлеровцы неистово рвались вперед, и вскоре желтые приземистые «тигры» и широкие угловатые «фердинанды», окруженные тучами пыли, подошли к батарее Васильева. Завязался неравный поединок. Пушки батареи стреляли так часто, что казалось, огонь ведет целый дивизион. Один за другим стальные чудовища врастали в землю. Черный дым, смешиваясь с облаками пыли, столбами тянулся высоко к солнцу. Таких дымных столбов Ковтунов насчитал уже восемь. Но и батарее приходилось тяжело. Замолкла одна пушка. За нею другая…

Ковтунов увидел еще, что, бессильные атаковать батарею в лоб, фашистские танкисты стали обходить, обтекать ее с флангов. А потом управление огнем полка отвлекло его внимание от батареи Васильева. Весь поглощенный боем, он отрывался от стереотрубы только для того, чтобы отдать команду по телефону. Полк вел огонь по скоплениям пехоты и танков.

— Все кончено, — проговорил вдруг кто-то сзади. Ковтунов обернулся, вопросительно посмотрел на Иевлева и, поняв, что он говорит о батарее Васильева, перевел взгляд туда. На батарею уже ворвались танки противника и «утюжили» орудийные окопы. Ковтунов зло посмотрел на Иевлева:

— Нет, не кончено, наоборот, все еще только начинается! Передайте приказание первому дивизиону выдвинуться на прямую наводку, на рубеж номер три…

Прорвав передовую позицию, «тигры» и «фердинанды» устремились к первой траншее главной полосы обороны. За ними на укороченных дистанциях шли бронетранспортеры. Бой вступил в новую фазу. Ковтунов видел, что нескольким танкам удалось проникнуть в глубину обороны. Но это не вызывало у него особой тревоги. Он знал: танки далеко не пройдут, их встретят на очередных противотанковых рубежах и остановят. Беспокоило другое. Несмотря на огромные потери, враг систематически наращивал силу удара, вводил в бой все новые и новые резервы. Командующий артиллерией дивизии подполковник Николин сообщил Ковтунову, что на участок, обороняемый дивизией, гитлеровцы бросили до двухсот танков и самоходных орудий. Борьба становилась все более напряженной. Ожесточение с обеих сторон нарастало. Первая и вторая траншеи главной полосы обороны на отдельных участках оказались прорванными. По приказу подполковника Николина Ковтунов выдвинул на прямую наводку второй дивизион.

Артиллеристы вступили теперь в единоборство с танками. Командир 1-го дивизиона капитан Воробьев попросил Ковтунова к телефону. Он докладывал, что у него уже вышло из строя два орудия, семь человек ранено, трое убито.

— Держитесь! — ответил Ковтунов.

«Справится ли? Выстоит? — беспокоился он. — Другим легче, а он ведь на прямую наводку выдвинулся первым и уже несет потери…»

— Товарищ гвардии майор! — позвал Иевлев, стоявший у амбразуры с биноклем, прижатым к глазам.

Ковтунов положил телефонную трубку и подошел к амбразуре.

— Смотрите, — тихо проговорил Иевлев. — Это… кажется, прямо на нас…

Несколько секунд Ковтунов остолбенело смотрел вперед. Плотным строем прямо на наблюдательный пункт двигались танки. Он насчитал двенадцать, но за ними, скрытые пылью, словно дымовой завесой, конечно, были еще. Это Ковтунов знал наверное.

Застыв у амбразуры, он не отрывал глаз от приближающихся танков.

— Что будем делать, товарищ гвардии майор? — послышался сзади голос Иевлева, в котором звучала неприкрытая тревога.

Ковтунов, собравшись с силами, не поворачивая головы, спокойно ответил:

— Будем бить врага. Вызовите Лебеденко. И пусть не бросает трубки.

— Слушаюсь. — Иевлев подбежал к телефону.

Ковтунов подошел к карте, на которую были нанесены маленькие прямоугольнички — участки подвижного заградительного огня. Они располагались впереди наблюдательного пункта, тесно примыкая друг к другу, — один ложился прямо на пункт…

— Лебеденко у телефона! — доложил Иевлев.

Ковтунов с картой в руках подошел к амбразуре. Танки были уже метрах в восьмистах, они как раз подходили к зоне заградительного огня.

— Передайте Лебеденко… «ПЗО — Слон», — скомандовал Ковтунов, — зарядить. — Потом выждал, когда танки подойдут ближе, и подал команду «Огонь!».

Плотной стеной взметнулись разрывы. Ровно минуту в бешеном темпе вел огонь дивизион. Артиллеристы старались изо всех сил. Там был Михалев, и он понимал — это хорошо знал Ковтунов, — какая опасность нависла над всеми, кто находился на наблюдательном пункте.

Ковтунов посмотрел на карту. Оставался один прямоугольничек, тот, что закрывал собой наблюдательный пункт.

— «ПЗО — Лев», зарядить! — скомандовал Ковтунов.

Иевлев передал команду и зажал рукой микрофон.

— Лебеденко просит вас к телефону, товарищ гвардии майор, говорит — опасное направление.

— Зарядить, — не допускающим возражений голосом повторил Ковтунов. Он все так же, не поворачиваясь, стоял у амбразуры.

Это был огонь на себя. Снаряды рвались так близко, что казалось, блиндаж вот-вот развалится и похоронит всех под обломками. Слышно было, как сверху летели камни, осколки, земля. Танки заметались в дыму и огне разрывов, их боевой порядок был расстроен.

— Усилить огонь! — приказал Ковтунов.

Прошла минута-другая. Никто не говорил ни слова. Первым нарушил молчание разведчик:

— Уходят, товарищ гвардии майор, ей-богу, уходят!

8. ОНИ СТОЯЛИ НАСМЕРТЬ

Теплая июльская ночь спустилась на землю быстро и как-то незаметно. Сразу со всех сторон подступила, придвинулась мягкая бархатистая темнота, и только далеко на горизонте еще бледнела полоска багряной вечерней зари.

На батарее капитана Васильева было тихо. Четко вырисовывались силуэты орудий, их тонкие длинные стволы, казалось, ощупывали темноту. Между орудиями легкими крадущимися шагами скользил часовой — Вано Хантадзе.

В блиндаже, еще не обжитом, было светло, пахло сырой глиной и свежесрубленной сосной. У стены примостился маленький, из оструганных добела досок столик. На нем чадила узенькой струйкой сделанная из гильзы снаряда лампа. Справа на узких нарах спал старший сержант Тогузов. Слева нары были широкие, и там, тесно прижавшись друг к другу, лежали Урсунбаев, Дудка и шофер расчета Григорьев. А у самого входа, по левую его сторону, соорудили себе койку на двоих Прозоров и Гавриленко.

Раздевшись, Прозоров зевнул, прикрывая рот ладонью, подошел к столику. Тогузов лежал на боку, подложив под щеку ладонь. Колени его почти касались подбородка, шинель оползла, и пола лежала на земле.

С минуту Прозоров пристально всматривался в совсем детское, румяное, покрытое легким белым пушком лицо Тогузова.

О чем думал пожилой солдат? Отчего собрались на лбу его глубокие морщины? Может быть, вспомнил сына, почти ровесника Тогузову, который ушел партизанить и от которого не было с тех пор вестей?

— Гаси свитло, Ефремыч! — недовольно произнес Гавриленко.

Прозоров вздрогнул. Нагнувшись, подобрал с полу шинель и укрыл Тогузова. Поплевав на пальцы, придавил фитиль. В темноте добрел до нар, улегся рядом с Гавриленко.

Долго еще оба ворочались, прислушиваясь к мерному дыханию, вздохам и похрапыванию. Сон не приходил.

В блиндаже было тихо, только откуда-то изредка доносилось уханье пушки да редкая дробь пулемета.

Но тишина продолжалась недолго. Было около трех часов утра, когда всех поднял на ноги тягучий скрежещущий грохот. Тогузов сел на койке, протирая кулаками глаза, прислушался.

— Фрицы али наши? — поспешно натягивая сапоги, спросил Григорьев.

Ему никто не ответил. Все недоуменно поглядывали друг на друга.

Дудка, покрутив головой, плюнул и, как был босиком, выскочил наружу. В открытую дверь вместе с грохотом ворвались отблески зарева. И тотчас же Дудка скатился назад.

— Так это ж катюши! Наши дают жару.

Все сразу, наперебой, оживленно заговорили:

— Значит, наступать будем?

— Артподготовка началась…

— Ну, насчет наступать, это еще бабушка надвое сказала.

— Поживем — увидим.

Наскоро приводя себя в порядок, один за другим артиллеристы выскакивали из блиндажа.

И справа, и слева, и сзади начавшую уже редеть темноту пронизывали ослепительные вспышки. Рев пушек смешивался с глухим буханием гаубиц и отрывистым тявканьем минометов. Снопы яркого огня, вырывавшиеся из стволов, освещали бойцов, высыпавших из блиндажей.

Вскоре залпы «катюш» смолкли. Теперь стало слышно, как высоко в воздухе с клекотом и свистом проносятся снаряды и мины. Из далекого вражеского стана возвращаются приглушенные вздохи разрывов. Так продолжалось около двух часов.

Потом в воздухе появились новые звуки. Они, быстро приближаясь, вскоре наполнили воздух ровным гулом моторов. Прошли бомбардировщики, потом штурмовики. И вслед за этим все замолкло. Наступившая тишина не обещала ничего хорошего — это чувствовал каждый. Ведь вслед за мощной артиллерийской подготовкой обычно должны идти пехота и танки. А между тем танки не появлялись, пехота оставалась в траншеях и, видимо, не собиралась наступать. Значит, что-то не то.

Необычным был и ранний завтрак. Старшина и повар разносили на каждый орудийный расчет по термосу жирной гречневой каши, обильно заправленной мясом. Но то ли ранний час не располагал к еде, то ли ожидание назревающих событий тревожило солдат, но они ели мало, неохотно. Не слышно было и обычных шуток.

Только командир первого огневого взвода лейтенант Сахно был, как всегда, беззаботно весел и, обнаженный по пояс, умываясь, о чем-то оживленно переговаривался с солдатом, поливавшим ему из котелка.

«Бум-м!» — донеслось откуда-то издалека. «Бум-м!» Потом еще и еще. И вскоре завздыхало, заухало часто и назойливо.

— Ну вот оно, начинается, — быстро подымаясь на ноги, почти радуясь, что ожиданию пришел конец, воскликнул Прозоров.

Стремительно приближался свист снарядов. У орудия, словно из-под земли, вырос Васильев, как всегда спокойный, только чуть побледневший, и громко приказал:

— Выставить наблюдателей! По одному на орудие. Остальным — в укрытия… — и побежал вдоль фронта батареи.

В следующее мгновение свистящие звуки резко оборвались, и тотчас же грохот разрывов сотряс воздух, взметнув вверх и в стороны землю, густо перемешанную с дымом. Взвизгивая, разлетались осколки, камни и комья земли барабанили по щитам орудий, сыпались на землю.

Кое-кто из расчета бросился снова в блиндаж. Прозоров, Гавриленко и Григорьев прыгнули в щель, вырытую позади орудия, а старший сержант Тогузов влез в свою индивидуальную ячейку и, выставив голову, наблюдал, где рвутся снаряды.

— Вот тебе и наступление, — переведя дух, раздельно, по слогам, выговорил Прозоров.

Разрыв тяжело ухнул совсем рядом, обдав жаром и сладковатой едкой гарью. Потом сверху посыпалась земля, куски ее с глухим шмяканьем падали вокруг, барабанили по спинам пригнувшихся бойцов.

— Во-о-н, кажись, опять несет, — предупредил Прозоров, прислушиваясь к обрывающемуся свисту. Но как это часто бывает, снаряд, который, кажется, летит прямо на тебя, унесся дальше и разорвался в сотне метров от батареи.

Гул разрывов теперь доносился из тыла, оттуда, где сосредоточились основные силы советских войск. На батарею снаряды и мины залетали редко. То ли они оторвались от тех, что уносились дальше, в тыл, то ли были выпущены по этому безмолвному и безлюдному участку местности с целью прощупать: а нет ли там чего-нибудь скрытого и не выдаст ли оно себя?

Те снаряды и мины, которые разорвались в расположении батареи, не причинили вреда ни людям, ни орудиям. Они только слегка напугали, насторожили, заставили быть в напряженном ожидании.

Не уронив ни одной бомбы, прошли над батареей и прикрывавшим ее пехотным батальоном гитлеровские бомбардировщики. Черной тучей пронеслись они дальше в тыл и оттуда вскоре послышались приглушенные расстоянием тяжелые вздохи разрывов. Видно, хорошо замаскировались солдаты, выдвинутые по воле командования на этот ложный передний край.

Но вот все смолкло. Снова наступила гнетущая тишина. И опять она длилась недолго. Воздух опять наполнил зловещий свист снарядов, опять загрохотали, сотрясая землю, разрывы, послышался грозный, все нарастающий гул мощных моторов, в наступление пошли танки и самоходные орудия противника.

Раскрасневшийся, с раздувающимися ноздрями, от расчета к расчету стремительно шагал капитан Васильев.

— Сейчас… танки покажутся… на гребне высоты, — запыхавшись, сказал он Тогузову. — Это четыреста метров. Подпусти немного ближе и — чтобы каждый снаряд в цель! Как на полигоне…

Обращаясь к командиру орудия, он в то же время пристально всматривался в солдат, словно пытаясь разгадать, как будет вести себя в бою каждый из них. Артиллеристы тоже поглядывали на командира батареи. Но Васильев был, как всегда, спокоен, чисто выбрит, от него даже струился чуть уловимый запах одеколона.

Уже сделав было шаг, чтобы идти дальше, Васильев, поправив гимнастерку, коротко бросил Сахно, высунувшемуся из ячейки:

— В случае чего примете командование батареей, — и заспешил к следующему орудию.

Солнце показало из-за горизонта половину своего огромного приплюснутого диска, когда танки гитлеровцев, вздымая густые тучи пыли, окрашенные в кровавый цвет, вырвались на гребень.

Лейтенант Сахно пулей выскочил из ячейки и, на бегу отряхивая землю с коленок, метнулся в сторону от орудия. Пробежав метров двадцать, он остановился, выбирая место, откуда лучше будет видно поле боя, и, выхватив из футляра бинокль, припал на колено.

— К орудиям! — крикнул он охрипшим вдруг голосом и поднял правую руку.

— Товарищ лейтенант! Из ячейки-то способнее, — заметил Прозоров, поспешно усаживаясь на свое место наводчика.

Но Сахно только досадливо отмахнулся и, поднеся бинокль к глазам, широко расставив локти, стал выкрикивать команды: «По танкам! Прицел двадцать пять! Целиться под основание башни… — и, резко опустив руку, — „Огонь!“

Тогузов, тоже припав на одно колено, повторил команду, добавив, чтобы наводчик наводил в головной танк.

Один за другим, почти одновременно, из орудийных стволов вырвались яркие узкие снопы пламени. Загрохотали выстрелы.

„Промах“, — с досадой отметил про себя Тогузов, увидев, что снаряд разорвался в каких-нибудь десяти метрах правее головного танка, который, покачиваясь и поводя хоботом орудия, спускался с гребня высоты.

— „Тигр“! — вслух выкрикнул Тогузов и, подсчитав танки, развернутым фронтом движущиеся на батарею, почувствовал, как мурашки забегали по спине.

В то же мгновение вражеские танки, как по команде, озарились вспышками выстрелов. Позади батареи оглушительно грохнул разрыв. Тогузов втянул голову в плечи. Но, пожалуй, только он один слышал, как разорвался снаряд. У орудия, словно хорошо заведенный механизм, ни на что не обращая внимания, работал расчет, посылая по врагу снаряд за снарядом.

И вдруг яркий сноп пламени вскинулся над головным танком. Попадание! Низкая, приземистая машина резко повернулась, вздрогнула и застыла, окутываясь густыми черными клубами дыма.

…Бой разгорался. С обеих сторон то и дело гремели выстрелы, и снаряды, пересекая друг другу путь, несли огненные трассы, обрывающиеся у земли вспышками разрывов.

Вражеские танки приближались. И хотя многие из них уже пылали в высокой траве или просто застыли неподвижно, уткнув стволы замолкших орудий в землю, остальные приближались к батарее.

Тогузов мельком заметил, как слева от орудия всколыхнулся высокий столб земли, и, когда рассеялся дым разрыва, на месте соседнего орудия только курился обезображенный окоп. Туда стремглав ринулся лейтенант Сахно. Пилотка соскочила с его головы, волосы растрепались, туго набитая полевая сумка высоко подпрыгивала и била его по боку. Он не успел добежать: снова вспыхнул огонь, снова взметнулся столб земли, и Сахно упал…

Тогузов оторопел. Он не слышал все приближающегося скрежета гусениц и грозного гула фашистских танков, не заметил, как в воздухе, почти над головой, с коротким яростным взвизгиванием разорвался снаряд и потом еще долго висела белая лента дыма.

Но вот резкий выстрел больно ударил в уши Тогузова. Он вздрогнул и повернул голову. Это был выстрел его орудия, и это был меткий выстрел, потому что еще один „тигр“ застыл неподвижно на поле боя, свернувшись набок. А орудийный расчет уже заряжал пушку, чтобы выпустить очередной снаряд. Выстрелы часто, раз за разом, рвали воздух и там, справа, где в окопах притаились остальные орудия батареи.

Шел бой. Люди спокойно и уверенно, может быть только чуть торопливее, чем обычно, на тренировках, делали свое дело. Они делали его серьезно и споро, ни на что не обращая внимания. Почти не отрываясь от прицела, сидел, круто выгнув спину, на своем маленьком железном седле Прозоров; проворно вращая обеими руками маховички подъемного и поворотного механизмов, ритмично закрывал и открывал затвор Гавриленко; не сходя с места, только резко поворачиваясь друг к другу корпусом, передавали снаряды Дудка и Хантадзе, а Урсунбаев, подхватив снаряд, с силой вталкивал его в казенник.

Стряхнув с себя оцепенение, Тогузов поднес к глазам бинокль. В поле зрения сразу попали три танка. Покачиваясь, они приближались к батарее. Один, справа, вырвался вперед, два других шли уступом влево. Тогузов сразу оценил обстановку.

— По правому! — выкрикнул он, сам не узнавая своего вдруг окрепшего голоса, в котором зазвучали металлические нотки. — Огонь!

Огненная трасса, прочертив дымную отлогую траекторию, словно впилась в танк, и он, чуть подпрыгнув, неподвижно застыл на месте.

— Огонь! — снова, еще громче скомандовал Тогузов.

Но два других уже отворачивали в сторону, чтобы обойти орудие слева, избежать его губительного огня, выйти из сектора обстрела. В то же время оба „тигра“ почти одновременно выплюнули из своих длинных стволов огонь.

Тогузов почувствовал жаркое дыхание близкого разрыва и, не выдержав упругого толчка взрывной волны, повалился набок. Тотчас же вскочил, жадно хватая широко раскрытым ртом воздух, лихорадочно ощупывая себя.

Нет, все в порядке. Только уши словно заложило ватой да во всем теле чувствовалось какое-то оцепенение.

Тогузов огляделся. Из расчета, кажется, никто не пострадал. Два танка, покачиваясь на ухабах, все еще обходили орудие слева. Батальон вел впереди огневой бой с мотопехотой противника. Ему удалось отсечь ее от танков, заставить гитлеровцев покинуть бронетранспортеры и продолжать схватку в пешем строю. А справа… То, что он увидел справа, повергло его в ужас. Танки гитлеровцев утюжили огневые позиции на правом фланге батареи. Потом устремились в тыл.

„Что же это? Конец?“ — успел только подумать Тогузов, и в то же мгновение еще один разрыв потряс землю. Комья земли, камни, осколки короткой барабанной дробью хлестнули в щит орудия, клубы дыма заволокли расчет, и Тогузов, нутром почувствовав недоброе, бросился туда.

— О-ах! — услышал он вздох Прозорова, и увидел, как наводчик, точно слепой, вытянув руки, упал с сиденья.

— Санитара! — крикнул Тогузов. Но Урсунбаев, склонившийся над Прозоровым, поднял голову и произнес:

— Не надо! — Вскочив на ноги, он спросил Тогузова — Снарядов совсем мало, старший сержант, что делать будем?

И Тогузов резко ответил:

— Будем стоять до последнего снаряда! Понятно? Не станет снарядов — возьмемся за гранаты…

Снова у орудий взметнулся разрыв. Погибли Гавриленко и Дудка.

Теперь Тогузов сам занял место наводчика и послал по врагу снаряд, который так и не успел выпустить Гавриленко. Но то ли сержант поторопился, то ли не хватило выдержки — он промахнулся.

Видя это, словно подброшенный пружиной, вскочил на ноги Хантадзе, схватил гранату и с перекошенным лицом, дико вращая глазами, бросился навстречу танку, уже выраставшему перед орудием.

— Нет снарядов — гранатой бить будем! — послышался его удаляющийся крик. Но, пробежав два десятка шагов, он упал, будто кто-то подставил ему подножку.

В это время у орудия появился Григорьев. Молча перехватив снаряд у Урсунбаева, он зарядил пушку. Тогузов снова впился в прицел. Попадание! Танк остановился совсем близко, и было отчетливо видно, как побежали по его камуфлированной броне язычки пламени, взвились в воздух струйки черного дыма. Тотчас же громко хлопнула крышка открывшегося люка, и выскользнувший оттуда немецкий танкист свалился на землю и стал быстро отползать в сторону, прячась в траве.

— Не уйдешь, собака! — вскричал Урсунбаев. — Не уйдешь!.. — И, схватив автомат, выскочил на бруствер окопа, стал целиться. Хлопнул выстрел, и фашист свалился в траву.

„Тра-та-та-та-та!“ — послышалась из танка пулеметная очередь, и Урсунбаев, уронив голову в колени, так и застыл в этой нелепой, причудливой позе.

Последний „тигр“ спокойно обходил орудие слева, почти с фланга. Тогузов, лихорадочно вращая поворотный механизм, ловил танк в прицел. Но что это? Дальше, влево, ствол не поворачивался. „Не достать!“

— Григорьев! — позвал Тогузов и бросился к сошникам. В то же мгновение острая боль обожгла грудь.

— Григорьев! — снова выкрикнул он и в отчаянии повернулся назад.

Григорьев, зажимая виски ладонями» шатаясь, сделал к нему шаг, но вдруг закачался — и рухнул на землю.

«Один! Совсем один!» — с ужасом подумал Тогузов и на миг застыл на месте.

«Фф-ить-фью-ффью-ффить», — свистнули над головой пули. Тогузов вздрогнул. Злость, переполнив его, придала ему силы. Подбежав к сошнику, он схватился за него, изо всех сил налегая грудью, и, превозмогая боль, стал разворачивать орудие в сторону приближающегося танка. Потом, бросив сошник, схватил снаряд, зарядил орудие и стал наводить. Тотчас же пушка «тигра» дернулась в сторону орудия, заплясала, нащупывая цель, и, на миг остановившись в нужном положении, полыхнула огнем. Снаряд пронесся так близко, что Тогузова опалила горячая струя воздуха. Снова ствол пушки танка уставился в орудие… Но Тогузов уже рванул правой рукой спуск. Танк крутнулся на месте, и из его распоротого железного бока выплеснулась тугая струя пламени и дыма.

— А-а-а! — закричал Тогузов и, почувствовав, как слабеет все его тело, а перед глазами плывут огненные круги, опустился на станину.

Стало вдруг совсем тихо. Только далеко справа и слева шел бой. В голове Тогузова шумело. Единственным желанием было лечь на землю, вытянуться и закрыть глаза.

Из верхнего люка горящего «тигра» вдруг высунулся офицер в ребристом шлеме, с блестящими витыми погонами на плечах.

Собрав все силы, Тогузов встал и, не спуская глаз с врага, вынул из рук Урсунбаева автомат. Потом лег за станину и, осторожно приладив автомат к плечу, стал целиться.

Медленно и плавно нажал Тогузов на спусковой крючок. Но уже не слышал дробного перестука очереди, не видел, как повалился набок гитлеровский офицер.

9. ПЕРЕД НАСТУПЛЕНИЕМ

Поздним вечером Ковтунов сидел в штабном блиндаже, склонившись над небольшим раскладным столиком, освещенным шестивольтовой автомобильной лампочкой. На столике лежала стопка наградных листов, подготовленных начальником штаба для подписи. Слева — несколько чистых бланков для тех, о ком Ковтунов хотел написать сам.

Утром в наступление! Наконец-то! Позади остались дни жестоких оборонительных боев, обескровивших противника, так и не сумевшего добиться сколько-нибудь значительных успехов. Продвинуться кое-где на километр-другой — вот все, что ему удалось сделать на участке, где занимала оборону дивизия.

58 танков и самоходок подбили и уничтожили его артиллеристы. А сколько орудий, дзотов, блиндажей, бронетранспортеров, живой силы! Нелегко досталась эта победа. Смертью героя погиб капитан Васильев, в упор, до последнего снаряда расстреливая фашистские танки. «Так и не довелось ему командовать дивизионом», — подумал Ковтунов, вспомнив разговор с Васильевым перед боем. Приказ о назначении его на должность командира дивизиона был получен уже после его смерти.

А лейтенант Сахно, Тогузов! Все дрались до последнего снаряда, до последней гранаты… Погибли почти все. Но батарея Васильева останется бессмертной…

Ковтунов посмотрел на часы. До начала артиллерийской подготовки оставалось совсем немного. Нужно спешить, чтобы закончить все наградные листы и сейчас же отослать их.

Ковтунов прочитал наградной лист на командира орудия старшего сержанта Тогузова, которого представлял к званию Героя Советского Союза посмертно, и подписал его.

Теперь Васильев… Ковтунов пододвинул новый лист, просмотрел заполненные начальником штаба анкетные данные и в графе «Краткое изложение подвига» стал писать.

«Когда танки противника, бессильные атаковать батарею в лоб, стали обходить ее с фланга, капитан Васильев под ураганным огнем быстро развернул орудия и снова открыл огонь. По свидетельству очевидцев, будучи дважды раненным, командир батареи не только остался в строю, но и заменил убитого наводчика. Ведя огонь, он лично уничтожил два танка и самоходную установку…»

Майор перечитал написанное и недовольно поморщился: сухо. Разве такими словами нужно писать об этом? Несколько минут он тер ладонью лоб, собираясь с мыслями.

Надо бы сказать о том, как уцелевшие гвардейцы принесли баян командира батареи, в футляре которого была записка: «Я хорошо понимаю, что на жизнь почти не остается шансов. Но страха нет! Клянусь, что буду биться с врагом до последней капли крови и не сделаю ни шага назад.

Гвардии капитан Васильев».

Но, так и не найдя подходящей формы для выражения своих мыслей, решил: «Ладно, может быть, потом когда-нибудь и напишут об этом подвиге, напишут проникновенными, страстными словами…»

«…Израсходовав все снаряды, капитан Васильев с оставшимися в живых артиллеристами подорвал гранатами еще два танка противника, до конца оставаясь на своем боевом посту.

За исключительное мужество и героизм, проявленные в бою, ходатайствую о присвоении капитану Васильеву звания Героя Советского Союза посмертно».

Подписав наградной лист, Ковтунов задумался, подперев голову ладонями рук, и не слышал, как вошел Михалев, сел у стола. Потом вошел начальник штаба, остановился, выжидающе посматривая то на командира, то на замполита.

— Что там еще? — спросил Ковтунов.

— Приказ, товарищ гвардии майор! О присвоении очередных званий сержантскому составу.

— Хорошо, давай.

Ковтунов встал и, разминая ноги, прошелся по блиндажу, читая приказ.

Зазвонил телефон. Начальник штаба снял трубку.

— Вас, товарищ гвардии майор.

Командир полка взял трубку и с минуту слушал молча. Потом лицо его расплылось в широкой улыбке. Поблагодарив кого-то, он снова взял приказ из рук начальника штаба, сел к столу.

— Да вы уже подписали, — напомнил начальник штаба. Но Ковтунов, взяв ручку, рядом со словами «по гвардейскому», добавил «Краснознаменному».

— Поняли? — посмотрел он на начальника штаба. — Полк награжден орденом Красного Знамени. Об этом объявить всем сейчас же. Перед наступлением это будет здорово. И о присвоении званий тоже…

10. НА БЕРЕГАХ ЗАПАДНОЙ ДВИНЫ

В начале июня 1944 года войска 6-й гвардейской армии в составе Первого Прибалтийского фронта сражались в Белоруссии.

Шел одиннадцатый день непрерывных боев. Прорвав в первый день наступления долговременную оборону, войска медленно продвигались вперед: противник все еще упорно цеплялся за сильно укрепленные города Витебск и Полоцк, несмотря на то что они были почти полностью окружены советскими войсками.

Полоса наступления гвардейской стрелковой дивизии проходила между этими городами, к которым были стянуты основные силы гитлеровцев. Противник оказывал здесь меньшее сопротивление, поэтому дивизия сумела продвинуться дальше своих соседей, блокировавших Витебск и Полоцк. Ее части находились примерно в сорока километрах от Западной Двины, и командование армии возложило на дивизию задачу форсировать Западную Двину, захватить понтонный мост и плацдарм и удержать до подхода основной группировки войск. Успешному осуществлению этой задачи придавалось большое значение.

Взятие понтонного моста, по которому гитлеровцы подбрасывали к Витебску подкрепления, давало возможность нашим частям полностью окружить город.

Выполнение операции было возложено на два батальона стрелкового полка, возглавляемого командиром этого полка подполковником Шляпиным, и на гвардейский Краснознаменный артиллерийский полк гвардии подполковника Ковтунова.

Пехотинцы и артиллеристы совершили сорокакилометровый ночной марш, к утру вышли в назначенный район и сосредоточились на опушке лесного массива.

Командиры полков с командирами батальонов и дивизионов тотчас же приступили к рекогносцировке.

С опушки леса хорошо просматривалась почти вся пойма реки. Через реку был наведен большой понтонный мост. К нему слева из лесу вела шоссейная дорога; на том берегу она поднималась вверх на отлогую высоту и терялась среди домиков населенного пункта, в центре которого высилось большое двухэтажное каменное здание.

До реки было около километра. Местность ровная, открытая. Перед мостом окопы предмостного укрепления, блиндажи. На противоположном берегу, ниже населенного пункта, по обе стороны дороги — тоже траншеи, завешанные маскировочными сетями, круглые, по всей вероятности минометные окопы.

— Нелегко будет взять в лоб, а? — спросил Ковтунов, покосившись на Шляпина. Но подполковник молчал, яростно пощипывая огненно-рыжую окладистую бороду. Потом посмотрел направо, где лес подходил к берегу реки.

— Скверно то, что мы очень мало знаем о противнике, — сказал он, — собственно, не знаем почти ничего. Но попробуем все-таки кое-что предположить. Мост охраняется. Судя по траншеям на этом берегу, их может занять рота гитлеровцев. На противоположном — приблизительно тоже рота, усиленная. Теперь оценим местность…

Через час уже вовсю шла подготовка к переправе. Решение, совместно принятое Шляпиным и Ковтуновым, сводилось к следующему. Первый батальон должен был занять исходные позиции на опушке леса против понтонного моста, атаковать предмостное укрепление и захватить переправу; его должен был поддерживать артиллерийский дивизион капитана Муратова. Еще один батальон сосредоточивался в лесу на берегу реки, в километре правее моста. При поддержке дивизиона майора Лебеденко этот батальон должен был одновременно с первым батальоном переправиться через Западную Двину и ударом во фланг занять населенный пункт на высоте. 1-й дивизион капитана Воробьева с закрытых позиций на лесной поляне обеспечивал переправу огнем.

В неглубокой промоине у самого берега реки Шляпин и Ковтунов расположили совместный командный пункт. Они решили переправиться с передовыми подразделениями.

Здесь уже кипела работа. Солдаты разбирали лесную сторожку, делали плоты, готовили надувные лодки, на руках подкатывали густо замаскированные зелеными ветками пушки. В дело пошли все средства, вплоть до пустых бочек и бидонов из-под бензина.

И, как всегда, работа перемежалась веселой шуткой да острым словцом, язвительной подначкой. Веселый, неунывающий солдат Полегенько из батареи управления полка подшучивал над не умеющим плавать Вилкой.

— Хлопцы, — говорил он, обращаясь к окружающим, — а где ж мы на том берегу утюг возьмем?

— Это еще зачем? — заранее готовые рассмеяться, спрашивали его артиллеристы.

— А як же! Если рядовой Вилка нырнет, чем брюки, гимнастерку ему гладить будем? Он же у нас хрант!

— Ну, если уж он нырнет, — вставил кто-то во время паузы между взрывами хохота, — то ему уж ни утюг, ни брюки не понадобятся.

Когда все приготовления были закончены, к Ковтунову подошел майор Михалев.

— Надо бы провести партийное собрание, Георгий Никитич. Накоротке.

— Хорошо, — бросая беглый взгляд на часы, согласился Ковтунов, — время еще есть.

Через несколько минут коммунисты полка собрались на просторной поляне, и замполит открыл собрание. Ковтунов сидел рядом с командиром отделения связи сержантом Туневым. Он внимательно слушал короткие выступления, всматривался в серьезные, озабоченные лица — лица люден, хорошо понимающих предстоящую опасность. Но говорили они о другом, о том, что кому делать во время переправы и как лучше выполнить поставленную задачу. И, слушая этих людей, Ковтунов чувствовал кровную, внутреннюю связь с ними, потому что сидевшие здесь солдаты, сержанты и офицеры принадлежали к великой партии коммунистов, членом которой был и он сам.

Всматриваясь в лица выступающих, он понимал, что действовать в бою они будут по-разному, но цель у всех будет одна — победить!

Ковтунов не заметил, как посреди поляны оказался замполит. Михалев говорил, изредка короткими взмахами руки подчеркивая отдельные фразы.

«…Какая великая честь быть членом Коммунистической партии, не щадя сил бороться за правое дело окончательного освобождения советской земли от немецко-фашистских захватчиков, — поймал Ковтунов конец фразы. — Вот почему лучшие советские люди, настоящие патриоты, превыше всего ставят интересы Отчизны, интересы государства. Многие из них пришли в партию в самую трудную для Родины годину… К их числу относится и наш командир полка Георгий Никитич Ковтунов. Он вступил в партию в памятном вам тяжелом 1941 году».

Услышав свою фамилию, Ковтунов насторожился, ощутил на себе внимательные взгляды и подумал: «Зачем это он?»

«И сегодня, — заключил Михалев, — командир полка переправляется вместе с вами, в первом эшелоне, чтобы сразу принять на себя руководство боем».

Это сообщение было встречено одобрительным гулом.

И когда Ковтунов по просьбе Михалева поднялся сказать несколько слов, его встретили громкими аплодисментами. Смущенный, он поднял руку и в наступившей тишине разъяснил поставленную перед полком задачу.

Резолюция, принятая собранием, гласила:

«…Коммунисты должны мужественно, бесстрашно и самоотверженно выполнить боевую задачу.

Вперед — к полной победе над врагом.

Смерть фашистским захватчикам!»

…Все три дивизиона открыли огонь одновременно. Залпы гулко сотрясали воздух. Ожил и огласился шумом лес.

Споро, без суеты, работали артиллеристы. Пока одни сбрасывали маскировку, спускали на воду большие понтонные плоты, другие вкатывали на них орудия, третьи закрепляли. Тем временем небольшие плотики для четырех — шести человек с установленными на них ручными пулеметами уже отчаливали от берега. На одном из ник находились Ковтунов, командир 2-го дивизиона Лебеденко, адъютант Ковтунова лейтенант Самаркин, командир отделения связи Тунев с радиостанцией и Троицкий.

Ковтунов видел, как метрах в шестидесяти слева отчалила от берега надувная лодка с пехотинцами, в одном из них он по ярко горевшей на солнце рыжей бороде узнал Шляпина.

— Демаскирует нас своей бородой командир полка, — шутливо произнес Ковтунов, напрягая слух, чтобы в общей канонаде отличить огонь противника.

Не поворачивая головы, усмехнулся неожиданной шутке майор Лебеденко. Он напряженно вглядывался в противоположный берег, прикидывая, где легче и удобнее будет вытащить орудия. Левее начали переправу пехотинцы подполковника Шляпина. Он что-то кричал им, размахивая руками, стоя во весь рост в лодке, и борода его в лучах солнца горела желтым огнем.

Вскоре отошли от берега и тяжело нагруженные плоты с орудиями первой батареи. Теперь весь берег реки на протяжении километра кишел людьми, поспешно стаскивавшими на воду переправочные средства и старавшимися как можно быстрее отчалить от берега. Десятки плотов, медленно относимые течением вправо от понтонного моста, постепенно приближались к середине реки.

«Почему молчит противник? — подумал Ковтунов. — Не может быть, чтобы не заметил. И что там у моста? Удастся ли захватить его первому батальону с ходу?» Он приказал сержанту Туневу связаться с первым дивизионом и в это время уловил слабые хлопки выстрелов с противоположного берега. Прислушиваясь к характерному воющему посвисту мин, Ковтунов поторопил Тунева: «Ну, что там?»

— Подошли вплотную к мосту, но переправиться не удалось… Противником взорван один понтон… — торопливо доложил Тунев. Мины всплеснули воду рядом с плотом, и мгновенно один за другим раздались четыре звенящих взрыва, выбросивших высокие фонтаны.

— Пронесло, — облегченно вздохнул Лебеденко и рукавом гимнастерки отер забрызганное водой лицо.

Отвлеченный внезапной атакой на понтонный мост, противник поздно заметил переправляющихся и теперь, стараясь наверстать упущенное, открыл бешеный огонь. Вслед за минометами заговорила артиллерия. От частых взрывов река пенилась и бурлила. Прямым попаданием разбило плот у пехотинцев Шляпина. Положение становилось критическим. Гитлеровцы пристрелялись, и теперь почти каждый снаряд и мина падали в гущу переправляющихся. Выход был один. Нужно быстрее преодолеть простреливаемое пространство и подойти к высокому противоположному берегу. Он прикроет от прямых попаданий.

Ковтунов приказал ускорить движение и оглянулся назад, где оставил Михалева руководить погрузкой. На том берегу уже почти никого не было. Потом посмотрел на тяжело осевшие плоты с орудиями. Пушки на них почти по оси были залиты водой. Люди гребли изо всех сил веслами, досками, саперными лопатками и даже руками. Некоторые обогнали плот, на котором находился Ковтунов, и приближались к высокому, обрывистому берегу.

От высотки к переправе бежали вражеские солдаты, таща за собой два станковых пулемета.

«Поздно спохватились! Теперь не успеете», — спокойно подумал Ковтунов, видя, что два плота с пехотинцами Шляпина уже причалили и солдаты выскакивают на берег, карабкаются на кручу и тоже устанавливают там пулеметы.

И в это мгновение какая-то неведомая сила выбила плот из-под ног Ковтунова, и он не успел опомниться, как очутился в воде. Оглушенный, чувствуя, что ему не хватает воздуха, Ковтунов всплыл на поверхность и обеими руками ухватился за подвернувшееся бревно, но тотчас же вскрикнул от резкой боли в плече и опустил руку. Отфыркиваясь, к нему подплыл лейтенант Самаркин, одной рукой схватился за бревно и стал подгребать к берегу.

— Ранены, товарищ подполковник?

— Где же Лебеденко? Троицкий? — не отвечая, спросил Ковтунов.

— Здесь я, — громко откликнулся Лебеденко, размашистыми саженками плывя к берегу. — Вот хватило, черт!

К Ковтунову спешила надувная лодка. В ней лежал тяжело раненный Троицкий. Склонившись над ним, не выпуская из рук рации, сидел без пилотки, со слипшимися мокрыми волосами сержант Тунев.

«Как же это он с рацией…» — подумал Ковтунов, с трудом переваливаясь через борт.

Едва лодка достигла берега, Ковтунов выскочил.

— Быстрее выкатывать на берег орудия! — приказал он Лебеденко и побежал к Шляпину.

— Цел? Натерпелся страху-то? — встретил его сочувствующим взглядом командир полка.

— Не успел, — невесело отшутился Ковтунов.

— Да ты, никак, ранен? Санитар! Перевязать! — крикнул Шляпин и, не дав Ковтунову раскрыть рот, добавил: — Никаких возражений!

Пока санитар перевязывал задетое осколком плечо, Ковтунов связался по радио с 3-м дивизионом, оставшимся на том берегу.

— Давай, давай быстрей огонь по населенному пункту, — торопил Шляпин. — Там у них, очевидно, резервы.

Но Ковтунов уже передал Муратову координаты, и вскоре воздух потряс дружный залп.

Подполковник Шляпин то и дело отправлял связных с распоряжениями в стрелковые роты, развернувшие наступление вдоль берега к мосту и к населенному пункту. При этом он посвистывал, потирал руки: бой развертывался успешно.

К 16 часам плацдарм был расширен до двух с половиной километров по фронту и 800 метров в глубину. Населенный пункт на высоте был занят первым батальоном. В нем оказалась танковая унтер-офицерская школа гитлеровцев. Пехотинцы захватили восемь танков и шесть самоходок, четыре из них были сильно повреждены снарядами.

Все танки оказались не заправленными горючим, и, видимо, поэтому будущие унтер-офицеры участвовали в бою как пехотинцы.

Дивизион Лебеденко полностью переправился через Западную Двину, подтянулся к окраине населенного пункта и теперь стоял на прямой наводке. Он уже отбил две контратаки танков и самоходок, которые гитлеровцы подбросили из тыла. Саперы, приданные Шляпину, быстро восстановили поврежденный понтонный мост, и по нему переправлялся 3-й дивизион капитана Муратова.

— Теперь нас отсюда никакая сила не вышибет, — уверенно говорил Шляпин, осматривая вместе с Ковтуновым наскоро оборудованные окопы, пулеметные гнезда, поставленные саперами проволочные заграждения. — А скоро еще танки подойдут… тогда живем! Завтра утром дальше можно идти.

…Вечером к мосту подошли танковый и самоходный батальоны. Танкисты вышли из головных машин и деловито осмотрели мост — выдержит ли? Потом пропустили вперед бронемашину и затем стали переправляться сами.

Броневик, взяв с ходу подъем, подошел к окраине населенного пункта, где находились Ковтунов и Шляпин, и остановился.

— Уж не начальство ли? — произнес Ковтунов.

— Похоже! — ответил Шляпин.

Из броневика вышли командир дивизии генерал-майор Баксов и командующий армией генерал-лейтенант Чистяков.

Шляпин вытянулся и начал докладывать. Но командующий, махнув рукой, шагнул вперед и, улыбаясь, посмотрел на Шляпина и Ковтунова.

— Так вот это и есть они, твои герои? — спросил он командира дивизии. — Обоих представить к званию Героя Советского Союза. И всех, кто особенно отличился!

— Ну, благодарю! Спасибо вам, товарищи, от имени Военного совета армии и от всего личного состава армии спасибо! — генерал-лейтенант обнял и расцеловал офицеров. Потом деловито спросил о ходе боя, о потерях, трофеях, о том, как закрепились.

— А ты, Шляпин, все еще носишь бороду? — удивился командующий.

— Слово дал. До конца войны… — вставил Шляпин.

— Слово? Не посмотрел бы я в другое время на твое слово. А сегодня не могу. Герой! Носи уж, ладно. Вот командир артиллерийского полка, — кивнул он, — смотреть приятно. Даже побриться успел. Тебе сколько лет-то? — внезапно спросил он Ковтунова. Услышав ответ, произнес — Молод! Да ведь молодость не порок! С бригадой справишься? — И, видя, что Ковтунов смущенно пожал плечами, сказал — Ладно, подумаем. Ну а теперь показывайте ваши позиции. Да поближе, а то вы все издали норовите.

Вместе с офицерами командующий прошел вдоль отрытых окопов, указывая, что нужно доделать, расспрашивая солдат и сержантов о переправе. Потом внимательно осмотрел в бинокль расположение противника.

— Как думаешь наступать? — спросил он Шляпина и, не дослушав до конца, перебил: — Ладно, одобряю. Не густо здесь противника-то. Справимся. Теперь наша берет. Ну, однако, я пойду. А то у вас тут и пули посвистывать стали. Смерти я не боюсь, — сказал генерал-лейтенант. — Вас жалко. Затаскают потом по разным инстанциям, почему не уберегли командующего. Значит, на рассвете продолжать. Время сообщу дополнительно, — закончил он, пожимая руки. — Теперь, может, до Берлина не встретимся, будете вперед лететь, я, старик, за вами и не успею.

На следующий день войска 6-й гвардейской армии сбили противника, и он стал поспешно отходить на запад. Передовые подразделения танков и мотопехоты неудержимо рвались вперед. Они расчленяли отступающие колонны гитлеровцев, уничтожали танки и автомашины, заходили врагу в тыл, устраивали засады. Сотни пленных двигались по обочинам дорог в советский тыл.

За передовыми подразделениями по разбитой шоссейной дороге шли автомашины-тягачи с пушками на прицепе. То был полк Ковтунова.

День выдался сырой, холодный. По небу быстро неслись гонимые северным ветром серые, грязные тучи, то и дело закрывавшие солнце. Ковтунов ехал на «виллисе» с первым, головным дивизионом. Он находился в том приподнятом настроении, которое всегда сопутствует наступлению. Каждый день радио и газеты приносили радостные вести. То на одном, то на другом участке фронта под непрерывными ударами наших войск рушилась вражеская оборона, и гитлеровцы не на десятки — на сотни километров откатывались на запад. Ковтунов понимал: война идет к победному концу и уже недалеко то время, когда враг будет окончательно разбит.

Стрельба, внезапно поднявшаяся где-то впереди по дороге, прервала его размышления.

— Воздух! Воздух! — послышалось с передних машин и, подхваченное, нарастая, понеслось по колонне.

В разрыве между тучами прорвались лучи солнца, и в их ярком свете метнулись три тени. Гитлеровские самолеты прошли низко, но колонна даже не остановилась, артиллеристы лишь дали по самолетам несколько пулеметных и автоматных очередей.

Через несколько секунд откуда-то сзади донеслись звуки разрывов. «Сбросили бомбы в хвосте колонны, — определил Ковтунов, — надо поехать узнать».

Он приказал Камочкину развернуться. «Виллис» с трудом выбрался из колонны и по самой обочине медленно пополз назад. На полпути Ковтунова встретил штабной «виллис». Он резко остановился, из него выскочил Иевлев и подбежал к машине Ковтунова.

— Там… замполиту… руку оторвало… — еле выговорил он.

С минуту Ковтунов оцепенело смотрел на Иевлева. Потом спросил: «Где?» — и, не дождавшись ответа, побежал вдоль дороги.

Его догнал на «виллисе» Камочкин.

— Садитесь, товарищ подполковник! — позвал он.

Но Ковтунов, не обращая на него внимания, бежал туда, где у опушки леса, в нескольких шагах от дороги, толпилась группа бойцов.

При виде командира артиллеристы молча расступились. Ковтунов вошел в круг и остановился, тяжело дыша.

Михалев лежал на автомобильном сиденье, укрытый шинелью, густо забрызганной кровью. Смуглое его лицо посерело. Рядом на корточках сидел фельдшер.

— A-а, Георгий Никитич, — проговорил Михалев и сделал попытку улыбнуться, — вот хорошо-то… Не хотелось мне уезжать не простившись.

Ковтунов опустился на колени.

— Николай Иванович… друг… — задыхаясь, зашептал он, — как же ты это? — И, взяв обеими руками голову Михалева, поцеловал его в губы.

Солдаты молчали, опустив головы.

— За «друга» спасибо, Георгий Никитич. А… жалеть не надо… Я же не музыкант, не слесарь. Голова есть, а без руки прожить можно… Что поделаешь — война.

Михалев поморщился, вопросительно посмотрел на фельдшера…

Ковтунов перехватил взгляд и позвал Камочкина.

Михалева приподняли, но он сам дошел до машины, в которой санитары установили носилки. Уложив замполита, фельдшер сел с ним рядом.

Ковтунов стоял сбоку. Он думал о том, что вот уходит из его жизни хороший человек, уходит, не совершив никакого подвига — в том смысле, как понимал это Васильев. Но разве мало сделал Михалев для победы, разве его скромный труд, труд политработника на войне, не был подвигом? Обо всем этом Ковтунов хотел сказать Михалеву, но фельдшер торопил, и Ковтунов попрощался:

— Спасибо тебе, Николай Иванович! — проговорил он. — За все спасибо. Напиши о себе. Будем тебя ждать.

Камочкин плавно тронул машину, и, набирая скорость, она унеслась и скоро скрылась за поворотом.

11. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

Прошло несколько лет с тех пор, как отгремели последние залпы войны.

Теплым летним вечером по одной из оживленных улиц Москвы шел плотный смуглолицый человек. В черных, гладко зачесанных назад волосах его пробивалась седина. Он шел легкой походкой, широко размахивая левой рукой с зажатой в ней бумажкой. Правый, пустой, рукав пиджака был заправлен в карман. Сверяясь с бумажкой (это была квитанция справочного бюро), он отыскал нужный дом и подъезд, поднялся на третий этаж, постояв минуту у дверей, и позвонил.

Дверь отворилась.

— Он! — узнал Михалев и шагнул вперед.

— Николай Иванович! — вскрикнул Ковтунов, невольно отступая. — Вот это встреча! Ну, ну же, скорее входи, покажись, какой ты стал!

В комнате Ковтунов познакомил Михалева:

— Моя жена, Любовь Николаевна, Люба. Сыновья — их у меня двое — в пионерлагере. Ну, Любаша, принимай дорогого гостя. Ведь это Николай Иванович, мой замполит. Да ты знаешь. Я тебе про него столько рассказывал…

Пока жена накрывала на стол, суетилась на кухне, Ковтунов и Михалев засыпали друг друга вопросами, рассказывали о себе, вспоминали однополчан.

— Когда получил звание Героя? — переспрашивал Ковтунов. — В сорок четвертом. За переправу через Западную Двину. Помнишь переправу? В сорок восьмом году поступил в академию имени Фрунзе. А два года назад окончил Высшую военную академию. Ну а ты как?

Михалев улыбнулся.

— Да видишь ли, первое время хандрил, хотел вернуться в часть — не пустили. Демобилизовался и уехал в Сибирь, на родину. А сейчас работаю в Челябинске, председателем райисполкома. Почему не писал, говоришь? Да ведь надо было научиться писать левой рукой-то. Ну а потом ты ушел — так ответили мне из полка… Адреса не было.

— А помнишь Запольского? — спросил Ковтунов. — Он окончил транспортную академию. Года два тому назад. Проездом в Закавказский военный округ был в Москве, заходил. Шофер Камочкин пишет из Ленинграда. Работает на заводе токарем. Передовик… Растут люди, Николай Иванович, а?

Друзья снова наперебой заговорили, вспоминая бои под Сталинградом, под Курском. Потом Ковтунов достал из книжного шкафа альбом, и они стали рассматривать фронтовые фотографии. Пожелтевшие любительские снимки воскрешали давние события, помогали вспоминать фамилии, даты, детали…

— Да-а, сколько времени прошло, Георгий Никитич, а кажется, что все это было только вчера… — задумчиво произнес Михалев.

В прихожей задребезжал звонок. Полковник поднялся и, извинившись перед гостем, вышел из комнаты. Через минуту Михалев услышал его голос:

— А, Хасан! Почему целых два дня не приходил? Ведь тебе скоро уезжать. Вот, Любаша, сегодня у нас два гостя. Как у тебя там? Скоро?

Ковтунов ввел в комнату круглолицего черноволосого подполковника.

— Это мой друг детства, Хасан Тукманбетов. Я тебе о нем рассказывал? Тоже артиллерист. Воевал командиром дивизиона на Кавказе, в Крыму, сдавал, а потом и брал Севастополь.

— А я ответ на письмо получил, потому пришел, — с заметным восточным акцентом сказал Тукманбетов, усаживаясь на стул против дивана. — Все спрашивают, когда приедешь? Директор школы приглашает, председатель колхоза приглашает. Все привет передают. И даже знаешь кто? Старый Юлдаш Абдурахманов: помнишь наши «налеты» на бахчу? Жив еще. Только совсем старый стал, белый. Настоящий аксакал.

Тукманбетов повернулся к Михалеву и стал пояснять:

— После войны, понимаете, в сорок восьмом году, побывал на родине и больше не едет.

— Приеду, приеду, обязательно приеду, Хасан. Вот отпуск в будущем году получу и приеду. А на письмо отвечу. Завтра же отвечу…

Вошла Любовь Николаевна и пригласила к столу. Когда все расселись, Ковтунов встал, поднял бокал.

— Что ж, первый тост за встречу, друзья?.. Да, возмужало наше поколение, — раздумчиво, будто сам с собой, проговорил Ковтунов, поставив опорожненный бокал рядом с тарелкой. — Немало испытаний выпало на его долю, и самое большое — война. Сколько прекрасных людей отдало жизнь за то, чтобы отстоять в боях Родину! — Ковтунов помолчал, снова наполняя бокалы. — Помнишь Тогузова, — обратился он к Михалеву. — Сколько вражеских танков он уничтожил! За Курскую битву получил Героя посмертно. И Васильев, командир первой батареи, тоже… А Павлика Башлаева, нашего школьного приятеля, помнишь, Хасан? Он тоже отдал свою жизнь за победу… Вот я и предлагаю, друзья, второй тост за всех тех, кто смертью храбрых пал в боях за нашу Советскую Родину…

До поздней ночи просидели они за разговором, не замечая времени. За окнами уже начинал брезжить рассвет. В синеватой полутьме потускнели многочисленные огни Москвы. Прошли первые трамваи.

— Ну, друзья, — отдыхать. Пора уже. А что не договорили — завтра договорите, — сказала Любовь Николаевна и рассмеялась. — То есть я хочу сказать сегодня. Ведь уже утро!

Все поднялись из-за стола и, будто сговорившись, подошли к окну.

Проспект оживал. Медленно шли машины, поливавшие мостовую. По широкой, блестящей влагой ленте асфальта бесшумно неслись автомобили. Куда-то спешили люди. Окна на противоположной стороне проспекта ярко вспыхнули в лучах еще невидимого солнца.

Рождался мирный, трудовой день столицы.

Content

Николай Личак
ОФИЦЕР АРТИЛЛЕРИИ

1. СЕНТЯБРЬ, 1941

2. ПЕРВЫЙ БОЙ

3. ГОДЫ ЮНОСТИ

4. ЗА СТАЛИНГРАД

5. СНОВА НА ФРОНТ

6. КОМАНДИР ПОЛКА

7. КУРСКАЯ ДУГА

8. ОНИ СТОЯЛИ НАСМЕРТЬ

9. ПЕРЕД НАСТУПЛЕНИЕМ

10. НА БЕРЕГАХ ЗАПАДНОЙ ДВИНЫ

11. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ