Две крепости

КНИГА ТРЕТЬЯ

Глава I

Уход Боромира

Арагорн быстро поднимался на холм, то и дело наклоняясь к земле. Хоббиты ходят легко, и их следы трудно прочесть даже Скитальцу, но недалеко от вершины тропу пересекал ручей, и там, на влажной земле, Арагорн нашел то, что искал.

— Я прочел следы верно, — сказал он себе. — Фродо взбежал на вершину холма. Интересно, что он там увидел? Но он тем же путем вернулся и вновь спустился к подножию.

Арагорн помедлил. Его самого тянуло к поставленному высоко на холме сиденью в надежде увидеть что-нибудь, что поможет разрешить возникшие загадки, но время не позволяло. И все-таки он внезапно сорвался с места и по большим плоским каменным плитам, а потом по ступенькам взбежал на вершину. Там, усевшись на Вышку, Странник огляделся. Ему почудилось, будто солнце затмилось, а мир отдалился и окутался туманом. Арагорн посмотрел на север, но не увидел ничего, кроме далеких холмов, и только где-то вдали в конце концов приметил в воздухе большую птицу, похожую на орла; широкими кругами она медленно спускалась к земле.

Тут его чуткий слух уловил шум в лесу, внизу, на западном берегу Реки. Арагорн застыл. Лес оглашали крики, и, к своему ужасу, он различил хриплые голоса орков. Потом низкий гортанный рев большого рога, отразившись от холмов, эхом раскатился в долинах, перекрыв грохот водопадов, словно мощный вопль.

— Рог Боромира! — воскликнул Арагорн. — Боромир в беде! — Он ринулся вниз по ступеням и дальше, по тропе. — Увы! Злая судьба преследует меня сегодня: что я ни делаю, все терпит неудачу! Где Сэм?

Пока он бежал, крики звучали все громче, а рог трубил все тише и отчаяннее. Потом орки завопили совсем уж яростно и пронзительно, и рог внезапно умолк. Арагорн стрелой помчался вниз по последнему спуску, но прежде чем он добрался до подножия, шум затих, а когда Арагорн свернул влево и побежал туда, откуда доносились крики, они стали удаляться и наконец вовсе смолкли. Выхватив блестящий меч, с криком: «Элендиль! Элендиль!» — Арагорн вломился в чащу.

Примерно в миле от Парт-Галена на небольшой поляне близ озера он нашел Боромира. Тот сидел, привалясь спиной к большому дереву, словно отдыхал. Но Арагорн увидел, что Боромир пронзен множеством чернооперенных стрел, руки его сжимали меч, но тот был сломан у рукояти; рядом лежал разрубленный надвое рог. По обе стороны от Боромира и у его ног громоздились трупы убитых орков.

Арагорн опустился подле Боромира на колени. Тот открыл глаза и попытался заговорить. Наконец медленно сложились слова: — Я хотел отобрать Кольцо у Фродо, — сказал Боромир. — Мне жаль. Я наказан... — Взгляд его остановился на мертвых врагах – их лежало там десятка два по крайней мере. — Они... коротыши... пропали. Орки схватили их, но, думаю, они живы. Орки их связали. — Боромир умолк и устало прикрыл глаза. Мгновением позже он заговорил снова:

— Прощай, Арагорн! Иди в Минас-Тирит и спаси мой народ! Я потерпел поражение.

— Нет! — Арагорн взял Боромира за руку и поцеловал в лоб. — Ты победил. Мало кто одерживал такую победу. Покойся с миром! Минас-Тирит не погибнет.

Боромир улыбнулся.

— Куда они ушли? Был ли здесь Фродо? — спросил Арагорн.

Но Боромир молчал.

— Увы! — воскликнул Арагорн. — Умер сын Денетора, повелителя Сторожевой Башни! Какой горький конец! Теперь Товарищество распалось. Это я допустил ошибку. Напрасно Гэндальф доверял мне! Что теперь делать? Боромир поручил мне защиту Минас-Тирита, и того же желает мое сердце, но где Кольцо и где Кольценосец? Как я найду их и как отведу беду?

Он стоял коленопреклоненный, борясь со слезами и сжимая руку Боромира. Так нашли его Гимли и Леголас. Они бесшумно спустились с западных склонов, осторожно пробираясь меж деревьев, как на охоте. Гимли держал в руке топор, а Леголас – длинный нож: у него кончились стрелы. Выйдя на поляну, они в изумлении остановились и на миг горестно склонили головы, ибо им стало ясно, что произошло.

— Увы! — сказал Леголас, подходя к Арагорну. — Мы разыскали и убили в лесу много орков, но здесь от нас было бы больше пользы. Мы пошли сюда на зов рога, но, кажется, слишком поздно. Боюсь, и вы тяжело ранены.

— Боромир мертв, — сказал Арагорн. — Я же невредим: меня не было с ним. Он пал, защищая хоббитов, пока я был на холме.

— Хоббиты! — воскликнул Гимли. — Где же они? Где Фродо?

— Не знаю, — устало ответил Арагорн. — Перед смертью Боромир сказал, что орки их связали; он считал, что хоббиты живы. Я посылал его вслед за Мерри и Пиппином, но сразу не спросил, не было ли здесь Фродо и Сэма Гэмджи. А когда спросил, было поздно. За что я сегодня ни возьмусь, ничего не удается. Что теперь?

— Вначале позаботимся о павшем, — заметил Леголас. — Мы не можем бросить его, как падаль, среди подлых орков.

— Но надо поторопиться, — сказал Гимли. — Он и сам не захотел бы задерживать нас. Надо идти по следу орков, пока есть надежда на то, что хоть кто-то из наших товарищей жив.

— Но мы не знаем, с ними ли Кольценосец, — заметил Арагорн. — Вправе ли мы покинуть его? Разве не следует вначале поискать Фродо? Нам вновь предстоит горький выбор.

— Тогда вначале сделаем что должно, — сказал Леголас. — У нас нет ни времени, ни инструментов, чтобы достойно похоронить нашего товарища и воздвигнуть над ним курган. Мы сделаем насыпь из камней.

— Работа будет трудной и долгой: поблизости нет камней, только у самой воды, — возразил Гимли.

— Тогда положим его в лодку вместе с его оружием и оружием побежденных врагов, — сказал Арагорн. — Мы отправим его к водопадам Рауроса и отдадим Андуину. Река Гондора позаботится хотя бы о том, чтобы никакой зверь не осквернил его останки.

Они быстро обыскали трупы орков и сложили в груду их мечи, разбитые шлемы и щиты.

— Смотрите! — воскликнул Арагорн. — След! — Из груды зловещего оружия он извлек два ножа с лезвиями в форме листа, украшенными золотом и киноварью. Поискав еще, он нашел и ножны, черные, усаженные маленькими красными камнями. — Это оружие не орков! — сказал он. — Они были у хоббитов. Орки, несомненно, ограбили их, но побоялись оставить у себя ножи, зная, откуда они, – это западная работа, на них чары, отвращающие проклятия Мордора. Что ж, если наши друзья еще живы, они безоружны. Я возьму эти ножи – в безрассудной надежде вернуть их когда-нибудь хозяевам.

— А я, — сказал Леголас, — соберу все стрелы, какие найду, ибо мой колчан пуст. — Он пошарил в груде тел и на земле рядом с ней и нашел немало неповрежденных стрел, более длинных, чем обычные оркские. Эльф тщательно рассмотрел их.

А Арагорн, поглядев на убитых, сказал: — Многие, что лежат здесь, не из Мордора. Кое-кто с Севера, с Туманных гор, если я хоть что-то понимаю в орках и их разновидностях. Но тут есть и другие, мне незнакомые. Их одежда вообще не похожа оркскую.

Их было четверо – дюжих, смуглых, косоглазых солдат-орков, толстоногих и большеруких. Они были вооружены короткими широкими мечами, не похожими на обычные кривые сабли орков, и тисовыми луками, напоминающими длиной и формой луки людей. На щитах красовалось странное изображение – маленькая белая ладонь на черном поле, спереди на шлемах – руна «С» из какого-то белого металла.

— Такого герба я раньше не видел, — сказал Арагорн. — Что он означает?

— «С» означает Саурон, — ответил Гимли. — Легко прочесть.

— Нет, — возразил Леголас. — Саурон не использует эльфийские руны.

— Не использует он и свое настоящее имя и не позволяет произносить его, — добавил Арагорн. — И чуждается белого цвета. Орки на службе Барад-Дура носят знак Багряного Ока. — Минуту Странник стоял в задумчивости. — Я думаю, «С» означает «Саруман», — сказал он наконец. — Зло восторжествовало в Исенгарде, и Запад более не безопасен. Этого и страшился Гэндальф: предатель Саруман каким-то образом прознал о нашем походе. Вероятно, он знает и о гибели Гэндальфа.

Преследователи из Мории могли ускользнуть от бдительных стражей Лориена или обошли эту землю стороной и пришли в Исенгард другим путем. Орки передвигаются быстро. А у Сарумана много способов узнавать новости. Помните птиц?

— У нас нет времени разгадывать загадки, — сказал Гимли. — Давайте унесем Боромира.

— Но после придется заняться загадками, если мы хотим правильно выбрать путь, — заметил Арагорн.

— Может, правильного выбора и нет, — тихо проговорил Гимли.

Взяв топор, гном срубил несколько ветвей. Их связали тетивами и накрыли получившуюся раму плащами. На этих носилках путники отнесли к берегу тело товарища и те из добытых им в последнем бою трофеев, какие решили отправить вместе с Боромиром по реке. Нести было недалеко, но далось это нелегко – Боромир был высоким и сильным человеком. Арагорн остался на берегу у погребальных носилок, а Гимли и Леголас поспешили по берегу к Парт-Галену. Дотуда было больше мили, и прошло время, прежде чем они вернулись на лодках, энергично работая веслами.

— Странное дело! — сказал Леголас. — На берегу было только две лодки. Третья бесследно исчезла.

— Там побывали орки? — спросил Арагорн.

— Мы не видели их следов, — ответил Гимли. — К тому же орки забрали бы или уничтожили все лодки и багаж.

— Когда вернемся туда, я осмотрю землю, — решил Арагорн.

Товарищи положили Боромира в лодку, которой предстояло унести его. Серый эльфийский плащ с капюшоном свернули и подсунули павшему под голову. Расчесали длинные темные волосы Боромира и распустили по плечам. Золотой пояс из Лориена засверкал на его талии. Шлем положили рядом с телом, на колени – обломки меча и рога, под ноги – вражеские клинки. Затем, прикрепив нос одной лодки к корме другой, спустили их на воду и печально поплыли вдоль берега. Свернув на быстрину, проплыли мимо зеленой травы Парт-Галена. Крутые склоны Тол-Брандира сверкали: был полдень. Южнее золотой завесой засверкали пена и водяная пыль Рауроса. Гром водопада потрясал безветренный воздух.

Печально отвязали друзья погребальный челн. В нем, скользящей по быстрой волне, лежал Боромир – спокойный, мирный. Поток подхватил челн. Вторая лодка осталась на месте, удерживаемая гребцами. Боромир проплыл мимо; его челн медленно удалялся, пока не превратился в черную точку на золоте, и неожиданно исчез. Все так же ревел Раурос. Река приняла Боромира, сына Денетора, и в Минас-Тирите его больше не видели по утрам на Белой башне. Но много лет спустя в Гондоре рассказывали, будто эльфийский челн миновал водопады и унес Боромира через Осгилиат и устье Андуина в Великое Море, под ночное звездное небо.

Некоторое время три товарища молчали, глядя вслед челну. Затем Арагорн заговорил: — Его будут высматривать с Белой башни, но он не вернется ни с Моря, ни с гор. — И он медленно запел:

Через Рохан, по болотам и полям,

Где растет трава, как серебро,

Мчится ветер, приносящий лишь печаль.

Мчится ветер, отвергающий добро.

«Что за новости из Западных земель

Ты принес сегодня под мое окно?

Боромира не встречал ты на заре

Или вечером, когда везде темно?»

«Я встречал его, но много дней назад.

Шел он вдаль через болота и пески,

Гнал он лошадь сквозь пустыни и леса

И исчез он среди северной тоски».

«Боромир, я долго, долго вдаль глядел

С башен Запада, с высоких белых стен,

Но нигде твой рог не прогремел,

Но нигде не засверкал твой шлем.»

Затем запел Леголас:

Ветер зноя, жаркий южный ветер мчит

От песчаных берегов и камышей,

Гонит он с собою птичий свист,

Запах моря, яркость солнечных лучей.

«Что на юге ты увидел, ветер-вздох?

Где прекрасный Боромир теперь плывет?

Где он едет, его нет со мной давно.

Я горюю, ну а он все не идет.»

«Ты не спрашивай меня, где Боромир.

Много храбрых полегло на берегах.

Ветер Севера их шлет в мой тихий мир,

И плывут они на маленьких ладьях.»

«Боромир! На юг ведет тропа людей.

Много шло по ней бродяг и моряков,

Но никто тебя не видел средь морей

У далеких и суровых берегов.»

Вновь запел Арагорн:

От Рауроса, от каменных столбов,

Мчит холодный ветер северных земель.

От трубит в свой звонкий рог среди холмов,

Он дыханьем холодит сердца людей.

«Что на Севере, о ветер-пилигрим?

Не видал ли Боромира ты в лесах,

Не встречался ли на Андуине с ним?

Не живет ли он на северных холмах?»

«Он сражался против множества врагов,

Меч его в бою изрублен, щит пробит.

Отдыхает он у древних берегов,

У Рауроса на острове он спит.»

«Боромир, тоской полны сердца людей.

Башня Стражи, золотой Минас-Тирит

Будет к северу глядеть до поздних дней,

Будет к северу глядеть, пока стоит.»

Так они закончили и, развернув свою лодку и, борясь с течением, поплыли к Парт-Галену.

— Вы оставили мне восточный ветер, — заметил Гимли, — но я ничего не скажу о нем.

— Так и должно быть, — отозвался Арагорн. — В Минас-Тирите восточный ветер не расспрашивают о новостях, а лишь терпят. Однако Боромир уже пустился в дорогу, и мы должны сделать свой выбор.

Он быстро, но тщательно осмотрел зеленую лужайку, часто наклоняясь к земле. — Здесь не было орков, — сказал он. — Кроме этого, ничего нельзя утверждать определенно. Здесь все следы наши, они перекрываются. Не могу сказать, возвращался ли сюда кто-нибудь из хоббитов после того, как начались поиски Фродо. — Странник вернулся на берег к тому месту, где в реку впадал ручеек. — Вот здесь следы более четкие: хоббит заходил в воду и вышел из нее. Но давно ли, не знаю.

— Как же вы разрешите эту загадку? — спросил Гимли.

Арагорн ответил не сразу. Он вернулся в лагерь и осмотрел багаж. — Двух тюков не хватает, — сообщил он, — и один из них, несомненно, Сэма, – он был довольно тяжелый и большой. Вот и ответ: Фродо уплыл на лодке, и его слуга с ним. Фродо, должно быть, вернулся, когда никого из нас не было. Поднимаясь на холм, я встретил Сэма и велел ему следовать за мной. Но он, очевидно, не послушался. Он верно угадал намерения своего хозяина и вернулся сюда раньше, чем Фродо уплыл. Не так-то легко отвязаться от Сэма!

— Но почему он оставил нас, даже не попрощавшись? — спросил Гимли. — Странный поступок!

— И мужественный, — сказал Арагорн. — Я думаю, Сэм был прав: Фродо не хотел вести друзей в Мордор на верную смерть. Но знал, что сам должен идти. Что-то случившееся после того, как он ушел подумать, помогло ему побороть страх и сомнения.

— Может быть, орки-охотники напали на него, и он бежал? — предположил Леголас. — Несомненно, он бежал, — подтвердил Арагорн, — но, думаю, не от орков. — Что он на самом деле думал о причине внезапного побега Фродо, Арагорн не сказал. Последние слова Боромира он долго хранил в тайне.

— Что ж, кое-что теперь ясно, — проговорил Леголас. — Фродо ушел за Реку: только он мог взять лодку. И с ним Сэм: только он мог взять свой тюк.

— Стало быть, теперь нам придется выбирать, — сказал Гимли, — взять ли оставшуюся лодку и догонять Фродо или пешком догонять орков по их следу. И на то, и на другое надежды мало. Мы уже потеряли не один драгоценный час.

— Дайте подумать! — проговорил Арагорн. — И да удастся мне сделать верный выбор и переломить невезение этого несчастного дня! — Он некоторое время стоял молча. — Я пойду по следу орков, — сказал он наконец. — Я повел бы Фродо в Мордор и был бы с ним до самого конца, но если я сейчас возьмусь искать его в диких и пустынных землях, я тем самым обреку пленников на пытки и смерть. Сердце мое наконец заговорило ясно: отныне судьба Хранителя Кольца не в моих руках. Товарищество исполнило свое предназначение. Но мы, оставшиеся, не можем покинуть товарищей, пока у нас есть силы. Идемте! Мы выступаем немедленно. Оставьте здесь все, без чего можно обойтись. Мы будем идти и днем и ночью.

Они вытащили последнюю лодку из воды и отнесли к деревьям. Под нее сложили те вещи, в которых не очень нуждались, и те, которые не могли унести с собой. Потом путники покинули Парт-Гален. Уже вечерело, когда они снова пришли на поляну, где погиб Боромир. Здесь они отыскали след орков. Это не потребовало большого искусства.

— Никакое другое племя не оставляет таких следов, — сказал Леголас. — Кажется, им в радость топтать и уничтожать все живое, даже в стороне от их дороги.

— Но при всем том идут они очень быстро, — заметил Арагорн, — и не устают. А позже нам придется отыскивать след на твердой голой земле.

— Что ж, за ними! — воскликнул Гимли. — Гномы тоже умеют ходить быстро и устают не скорее, чем орки. Но погоня будет долгой: они ушли давно.

— Да, — согласился Арагорн, — нам всем понадобится выносливость гномов. Но идемте! С надеждой или без нее, мы пойдем по следу врагов. И горе им, если мы окажемся проворнее! Мы устроим такую охоту, о которой, как о чуде, будут рассказывать все три народа: эльфы, гномы и люди. Вперед, охотники!

Как олень, сорвался Арагорн с места и понесся по лесу. Вперед и вперед вел он товарищей, неутомимый и быстрый теперь, когда сделал выбор. Заросли у озера остались позади. Троица взбиралась по длинным склонам, темным и четко обрисованным на фоне алого закатного неба. Смерклось. Друзья серыми тенями исчезли среди каменистых пустошей.

Глава II

Всадники Рохана

Тьма сгущалась. Туман лежал среди деревьев внизу и нависал над светлыми берегами Андуина, но небо оставалось чистым. Вышли звезды. На западе поднялась прибывающая луна, и скалы отбросили черные тени. Путники вышли к подножию каменных холмов и там замедлили шаг – идти по следу стало труднее. Здесь высокогорья Эмин-Муиля тянулись с севера на юг двумя неровными холмистыми полосами. Западный край у обеих полос был крут и труднодоступен, но восточные склоны оказались более пологими и были изрыты множеством лощин и узких ущелий. Всю ночь три товарища шли по каменистой земле, чтобы взобраться на вершину первого, самого высокого хребта, и спуститься во тьму глубокой извилистой долины по другую его сторону.

Там в тихий и холодный предрассветный час они передохнули. Луна давно зашла, в небе сверкали звезды. Первые лучи зари еще не пробились из-за темных холмов. На мгновение Арагорн растерялся: след орков спускался в долину и пропадал.

— Куда они свернули, как по-вашему? — спросил Леголас. — К северу, чтобы прямой дорогой идти в Исенгард – или в Фангорн, если, по-вашему, они направились туда? А может быть, к югу, чтобы пересечь Энтвош?

— Куда бы они ни направились, они не пойдут к реке, — ответил Арагорн, — и, если только мощь Рохана не претерпела изрядную убыль, а сила Сарумана не возросла во много крат, изберут кратчайший путь через земли рохирримов. Поищем на севере!

Долина, точно глубокий каменистый желоб, петляла среди холмов. По ее дну среди валунов тек неглубокий ручей. Справа вставал хмурый утес, слева поднимались серые склоны, тусклые и темные в ночной тьме. Путники прошли на север около мили. Арагорн, пригнувшись к земле, искал след среди бугров и ложбин, вдававшихся в западный хребет. Леголас шел чуть впереди. Неожиданно эльф вскрикнул, и друзья подбежали к нему.

— Мы уже догнали кое-кого из тех, за кем охотимся. Смотрите! — Он указал на что-то, и Арагорн с Гимли увидели: то, что они поначалу приняли за валуны у подножия холма, на самом деле оказалось грудой тел. Перед ними лежали пять мертвых орков, все изрубленные жестокой и неутомимой рукой, а двое обезглавленные. Земля намокла от их темной крови.

— Новая загадка! — промолвил Гимли. — Без дневного света тут не обойтись, а мы не можем ждать.

— И, однако, как ни толкуй, положение не кажется безнадежным, — проговорил Леголас. — Враги орков, вероятно, наши друзья. В этих холмах кто-нибудь живет?

— Никого, — ответил Арагорн. — Рохирримы редко заглядывают сюда, а Минас-Тирит далеко. Возможно, здесь по неизвестным нам причинам рыскали люди. Но я думаю, вряд ли.

— А кто же, по-вашему? — спросил Гимли.

— Я думаю, наши враги привели за собой своих врагов, — ответил Арагорн. — Это северные орки из далеких земель. Среди убитых нет ни одного большого орка с неведомыми знаками различия. Я думаю, произошла ссора – обычное дело для этого подлого народа. Может быть, спор шел о выборе пути.

— Или о пленниках, — предположил Гимли. — Будем надеяться, что они не встретили здесь свою смерть.

Арагорн обыскал землю по широкому кругу, но не нашел никаких иных следов драки. Двинулись дальше. Небо на востоке побледнело, звезды померкли. Медленно разливался серый свет. Немного севернее путники вышли к складке земли, где крошечный извилистый и порожистый ручеек пробил каменистую тропку в долину. Там росли кусты, а по берегам зеленели островки травы.

— Наконец-то! — сказал Арагорн. — Вот следы, которые мы ищем. Идем вверх по течению ручья: после ссоры орки пошли этой дорогой.

Преследователи проворно свернули и двинулись новой дорогой. Они прыгали с камня на камень так резво, словно всю ночь отдыхали. Наконец они достигли гребня серого холма, и неожиданный порыв ветра взъерошил им волосы и раздул плащи. Это был холодный рассветный ветер. Обернувшись, путники увидели, как далекие холмы за рекой озарил яркий свет. В небе рождался день. Из-за горного отрога показался алый край солнечного диска. Впереди на западе лежал оцепенелый, безвидный серый мир. Но вот ночная тень растаяла, и пробуждающаяся земля вновь обрела свои пестрые краски: зелень залила широкие луга Рохана, белые туманы засверкали в долинах ручьев и рек, а далеко слева, в тридцати лигах, а то и дальше, встали синие и пурпурные горы с густо-черными вершинами в сверкающих венцах снегов, сейчас окрашенных розовым светом зари.

— Гондор! О Гондор! — воскликнул Арагорн. — Как я хочу вновь взглянуть на тебя в более счастливый час! Но пока моя дорога лежит не на юг, к твоим ярким потокам.

Гондор! Гондор! Страна меж морем и горами.

Здесь ветер Запада летит между холмами.

Здесь на Серебряное Дерево луна

Льет свет, как в сказках утреннего сна.

О башни Белые и скалы Тириона!

О гордый трон и ты, Крылатая Корона!

По-прежнему ли на Серебряное Дерево глядят,

И что за ветры между морем и горами мчат?

Идемте! — позвал Арагорн, отворачиваясь и обращая взгляд на северо-запад, куда лежал их путь.

Кряж, на котором стояли товарищи, круто спускался вниз. Там, в четырех или пяти милях от гребня, тянулся широкий неровный выступ, неожиданно упиравшийся в отвесный утес: это была восточная стена Рохана. Здесь заканчивался Эмин-Муиль, и дальше, сколько хватал глаз, тянулись зеленые равнины рохирримов.

— Смотрите! — воскликнул Леголас, показывая на бледное небо. — Опять этот орел! Да как высоко! Похоже, он улетает на север. Да как быстро! Смотрите!

— Нет, даже мне не разглядеть его, мой добрый Леголас! — усмехнулся Арагорн. — Он, должно быть, и впрямь летит очень высоко. Интересно, что ему надо, если это та самая птица, которую я видел раньше? Но смотрите: я вижу кое-что более близкое и важное – по равнине кто-то движется.

— Их много, — подтвердил Леголас. — Большой пеший отряд. Но больше я ничего не могу сказать: я не вижу, кто это. До них не меньше двенадцати лиг. Плоская равнина мешает точно оценить расстояние.

— Тем не менее, я думаю, что теперь нам не нужно отыскивать след, чтобы определить, куда идти. Давайте как можно быстрее спустимся в долину, — предложил Гимли.

— Вряд ли мы сумеем найти дорогу короче той, которой воспользовались орки, — с сомнением ответил Арагорн.

Теперь они шли по следу врага при ясном свете дня. Казалось, орки отчаянно спешили. Вновь и вновь преследователи находили потерянные или брошенные вещи: мешки из-под провианта, корки и куски черствого серого хлеба, изорванный черный плащ, тяжелый, подбитый железными гвоздями сапог, разбитый о скалы. След вел на север по вершине хребта, и спустя немало времени привел путников к глубокой расселине, пробитой в камне шумным ручьем. Из этого узкого ущелья на равнину спускалась похожая на крутую лестницу неровная тропа.

Внизу вдруг начались роханские травы. Они точно зеленое море подступали к самым подножиям Эмин-Муиля. Сбегая со склона, ручей исчезал в густых зарослях жерушника и водяных растений. Путники слышали, как он журчит в зеленом туннеле, устремляясь по пологому склону к далеким болотам долины Энтвоша. Казалось, зима осталась позади, на холмах. Воздух здесь был мягче и теплее, в нем разливался слабый приятный запах, словно и впрямь началась весна и в каждой ветке и в каждом листе бродили соки. Леголас испустил глубокий вздох, как тот, кто сделал большой глоток после долгой жажды в пустыне.

— Ах! Запах зелени! — воскликнул он. — Он лучше долгого сна. Побежали!

— Легкие ноги могут бежать здесь быстрее, — сказал Арагорн. — Может быть, быстрее, чем подкованные железом орки. Теперь у нас есть возможность сократить расстояние.

Они бежали цепочкой, быстро, как свора по горячему следу, и в глазах их светились оживление и надежда. Вытоптанный орками широкий след – душистые травы Рохана почернели там, где они прошли, – вел прямо на запад. Вскоре Арагорн издал восклицание и свернул в сторону.

— Стойте! Не ходите за мной! — он живо побежал направо, в сторону от главного следа: странник приметил следы маленьких босых ног, которые уходили туда, отделяясь от прочих. Однако вскоре их перекрывали следы орков, также шедшие от главного следа, потом все следы резко поворачивали обратно и терялись на общей тропе. В самой дальней точке Арагорн наклонился и, подняв что-то из травы, побежал назад.

— Да, — сказал он, — все совершенно ясно. Это следы хоббита. Я думаю, Пиппина. Он меньше Мерри. И взгляните-ка вот на это! — В его руке что-то блеснуло на солнце – только что распустившийся буковый лист, прекрасный и необычный в этой безлесной долине.

— Застежка с эльфийского плаща! — одновременно воскликнули Гимли и Леголас.

— Лориенские листья просто так на дороге не валяются, — проговорил Арагорн. — Его обронили не случайно – это знак для тех, кто пойдет по следу. Я думаю, именно за этим Пиппин и убежал в сторону.

— Значит, по крайней мере Пиппин был жив, — сказал Гимли. — И поработал головой, да и ногами тоже. Славно – мы преследуем орков не напрасно.

— Будем надеяться, что он не слишком дорого заплатил за свою храбрость, — отозвался Леголас. — Идемте! Быстрей! Мысль о том, что этих веселых юношей гонят, как скот, сжигает мне сердце.

Солнце перевалило за полдень и начало неторопливо спускаться к горизонту. Легкие облака надвинулись с далекого моря на юге и были унесены ветром. Солнце садилось. С востока протянулись длинные тени. Но охотники продолжали путь. Прошел целый день с гибели Боромира, а орки все еще были далеко впереди. На равнине их больше не было видно.

Когда вокруг путников начал смыкаться ночной мрак, Арагорн остановился. За день они лишь дважды недолго отдыхали, и теперь между ними и восточным кряжем, где они стояли на рассвете, пролегло двенадцать лиг.

— Перед нами вновь трудный выбор, — проговорил Арагорн. — Что делать ночью – отдыхать или же идти, пока у нас остаются силы и воля?

— Если враги не сделают привал, а мы ляжем спать, они оставят нас далеко позади, — произнес Леголас.

— Но ведь наверняка даже орки не способны идти без остановки? — отозвался Гимли.

— Орки редко открыто ходят при свете дня, но эти решились, — ответил Леголас. — И они, конечно, не станут отдыхать ночью.

— Но ночью мы потеряем их след, — возразил Гимли.

— След прямой и, насколько я вижу, не отклоняется ни вправо, ни влево, — стоял на своем Леголас.

— Может, я и мог бы вести вас во тьме и придерживаться нужного направления, — сказал Арагорн, — но если мы собьемся с дороги или они свернут в сторону, завтра потребуется много времени, чтобы снова отыскать след.

— К тому же только днем мы сможем увидеть, не сворачивает ли в сторону отдельный след, — заметил Гимли. — Если один из пленников сумеет сбежать или одного из них утащат на восток, скажем, к Великой Реке, к Мордору, мы пройдем мимо и никогда не узнаем об этом.

— Это верно, — согласился Арагорн. — Но если я правильно прочел прежние следы, орки Белой Руки победили, и весь отряд движется теперь к Исенгарду. Их нынешний курс подтверждает мою догадку.

— И все же трудно судить о чужом решении, — заметил Гимли. — И как же беглецы? Во тьме мы не заметили бы след, который привел к застежке.

— Орки после этого случая удвоят бдительность, а пленники еще пуще устанут, — добавил Леголас. — Им уже не удастся бежать, если только мы не поможем. Ума не приложу, как это сделать... но вначале нужно их догнать.

— И все же даже я, гном, много путешествовавший и не самый слабый из нашего рода, не могу пробежать всю дорогу до Исенгарда без остановок, — сказал Гимли. — Мое сердце тоже в огне, и я хочу как можно быстрее выступить в путь, но сейчас я должен хоть немного отдохнуть, чтобы потом бежать быстрее. А уж если отдыхать, то ночь для этого – лучшее время.

— Я сказал, что выбор перед нами трудный, — заметил Арагорн. — На чем же порешим?

— Вы наш предводитель, — сказал Гимли, — и опытный охотник. Вам и решать.

— Сердце велит мне идти, — заявил Леголас. — Но мы должны держаться вместе. Я не стану с вами спорить.

— Вы отдаете право решения не в самые надежные руки, — заметил Арагорн. — С тех пор как мы прошли Аргонат, я то и дело ошибаюсь. — Он замолчал, глядя на северо-запад, в надвигающуюся ночь.

— Мы не пойдем в темноте, — решил он наконец. — На мой взгляд, страшнее всего потерять след или пропустить что-то важное. Если бы луна давала довольно света, мы бы воспользовались этим, но увы! Луна заходит рано и еще слишком молода и бледна.

— А нынче ночью еще и закутана в саван, — пробормотал Гимли. — Ах, почему госпожа не подарила нам свет, который она дала Фродо!

— Этот дар более необходим тому, кому вручен, — сказал Арагорн. — Ему предстоит подлинное Странствие. А наш поход – безделица в ряду великих деяний наших дней. Возможно, преследование с самого начала напрасно, и мы не в силах ни ухудшить, ни улучшить положение. Что ж, я сделал выбор. Давайте как можно лучше используем время отдыха!

Он растянулся на земле и тотчас уснул, потому что не спал с ночи, проведенной в тени Тол-Брандира. Незадолго до рассвета Арагорн пробудился и встал. Гимли еще храпел, но Леголас стоял и задумчиво глядел на север, во тьму, безмолвный, как молодое деревце в безветренную ночь.

— Они далеко, — печально промолвил он, оборачиваясь к Арагорну. — Сердце подсказывает мне, что они этой ночью не отдыхали. Теперь только орлу под силу догнать их.

— И все же надо идти за ними! — Арагорн наклонился и разбудил гнома. — Пора! Пора в дорогу! След остывает!

— Но еще темно, — бормотал Гимли. — Даже Леголас с вершины холма не сумеет до восхода солнца разглядеть их.

— Боюсь, теперь я не увижу их ни с холма, ни с равнины, ни при луне, ни при солнце, — ответил Леголас.

— Там, где бессильно зрение, может помочь голос земли, — сказал Арагорн. — Она стонет под их гнусными ногами. — Он растянулся на земле, приник ухом к дерну и так долго лежал неподвижно, что Гимли начал задумываться, уж не лишился ли Странник чувств или не уснул ли он. Светало, вокруг медленно разливался серый свет. Наконец Арагорн поднялся, и друзья смогли разглядеть его лицо. Оно было бледно и мрачно, а взгляд – тревожен.

— Голос земли невнятен и слаб, — пояснил скиталец. — На много миль окрест по ней никто не идет. Шаги наших врагов еле слышны вдали. Зато громко звучит конский топот. Я понял, что слышал его даже во сне. Вот кто смущал мой сон – мчащиеся на запад кони. Но теперь они еще дальше от нас, скачут на север. Хотел бы я знать, что там случилось.

— В путь! — воскликнул Леголас.

Так начался третий день преследования. На протяжении всех его долгих часов охотники то быстро шли, то бежали под облаками и солнцем, точно никакая усталость не могла погасить сжигавший их огонь. Проходя по пустынным землям, они почти не разговаривали, совершенно не различимые в своих эльфийских плащах на сизой зелени полей. Даже при холодном полуденном солнце вряд ли кто-нибудь, кроме зорких эльфов, заметил бы их издалека. Часто они мысленно благодарили госпожу Лориена за подарок – лембас, ибо в нем они могли черпать новые силы даже во время бега.

Весь день след врага вел прямо на северо-запад, без поворотов и обрывов. В конце дня преследователи вышли к длинному безлесному подъему, где земля восходила к гряде низких горбатых холмов. Свернув на север, к этим холмам, след орков утратил прежнюю четкость – земля стала тверже, трава короче. Далеко слева серебряной нитью по зелени вилась река, Энтвош. И ни живой души. Арагорн часто удивлялся, почему нет следов зверя или человека. Рохирримы большей частью обитали далеко на юге, в лесистых предгорьях Белых гор, теперь скрытых туманом и облаками, однако когда-то повелители коней держали в Истемнете, северо-восточной части королевства Рохан, большие стада и табуны, и в тех местах даже в зимнюю пору кочевало множество пастухов, которые жили под открытым небом или в шатрах. Но сейчас этот край был пустынным, и повсюду царило молчание, не похожее на мирную тишь.

В сумерках друзья снова остановились. Дважды по двенадцать лиг прошли они по равнинам Рохана, и стена Эмин-Муиля затерялась в дымке на востоке. Молодая луна, блестевшая в туманном небе, давала мало света, а звезд не было совсем.

— Теперь я и вовсе против привалов и прочих задержек, — сказал Леголас. — Орки удрали от нас так быстро, будто сам Саурон гнал их плеткой. Боюсь, они уже достигли темных холмов и углубились в лес.

Гимли скрипнул зубами. — Погублены надежды, погублены труды!

— Надежды – возможно, но не труды, — возразил Арагорн. — Мы не повернем назад. И все же я устал, — он оглянулся и пристально посмотрел на восток, туда, откуда они пришли. — В этой земле происходит что-то странное. Эта тишина не внушает мне доверия. Даже бледной луне нет моей веры. Звезды еле видны; я устал как никогда в жизни, как не устает, идя по четкому следу, ни один скиталец. Чья-то злая воля придает резвости нашим врагам и воздвигает перед нами невидимую преграду – усталость скорее душевную, чем телесную.

— Верно! — согласился Леголас. — Я понял это, едва мы спустились с Эмин-Муиля. Ибо эта злая сила впереди, а не позади. — И он указал на равнины Рохана, на меркнущий запад под лунным серпом.

— Саруман! — пробормотал Арагорн. — Но он не заставит нас повернуть назад! Нам придется еще раз сделать привал, ибо – смотрите – даже луна зашла за облако. Но когда вернется день, дорога поведет нас на север между холмами и болотами.

Первым снова пробудился Леголас, если он вообще спал. — Проснитесь! Проснитесь! — закричал он. — Встает красное солнышко! На опушке леса нас ждет неведомое. К добру или к худу, не знаю, но ждет. Вставайте!

Арагорн и Гимли вскочили, и охотники почти сразу двинулись дальше. Холмы медленно приближались. До полудня оставался еще час, когда путники достигли их зеленых склонов, которые взбирались к голым кряжам, грядой убегавшим прямо на север. Земля под ногами была сухой, а трава короткой, но между ними и рекой, слабо блестевшей в густых зарослях тростников и камыша, лежала полоса затопленной земли шириной в десяток миль. Чуть западнее самого ближнего склона темнел большой круг, где трава была вырвана и вытоптана множеством ног. Оттуда след орков поворачивал на север и тянулся вдоль сухих подножий холмов. Арагорн остановился и внимательно осмотрел следы.

— Они здесь делали привал, но след старый, даже тот, что ведет от стоянки. Боюсь, Леголас, ваше сердце говорило правду: прошло трижды по двенадцать часов с тех пор, как на этом месте стояли орки. Если они и дальше пошли с такой же скоростью, то вчера на закате достигли границ Фангорна.

— Я ничего не вижу ни на севере, ни на западе, только траву, тонущую в дымке, — признался Гимли. — Увидим ли мы лес, если взберемся на холмы?

— Он еще очень далеко, — ответил Арагорн. — Если я правильно помню, эти холмы тянутся самое малое восемь лиг к северу и сворачивают на северо-запад, к истокам Энтвоша, а оттуда будет еще около пятнадцати лиг.

— Что ж, идемте, — сказал Гимли. — Мои ноги должны забыть счет милям. Но идти было бы легче, если бы на сердце не было так тяжело.

Солнце уже садилось, когда путники подошли к оконечности гряды холмов. Они много часов шли без отдыха и теперь еле брели. Гимли ссутулился. В работе и в пути гномы неутомимы, но когда всякая надежда покинула сердце Гимли, бесконечная охота начала сказываться и на нем. Арагорн шел за ним, угрюмый и молчаливый, вновь и вновь наклоняясь и осматривая какой-нибудь след или знак на земле. Только Леголас ступал как всегда легко: ноги его, казалось, вовсе не приминали травы. Все, что необходимо, он находил в эльфийском хлебе, а спал, если это можно назвать сном, при свете дня, блуждая с открытыми глазами в причудливом мире эльфийских видений – таков был его отдых.

— Давайте поднимемся на тот зеленый холм! — предложил он. Охотники устало последовали за эльфом и поднялись по длинному склону к вершине. Холм, круглый, гладкий и голый, стоял особняком у северной оконечности гряды. Солнце село, опустилась вечерняя тень. Путники были одни в сером туманном мире. Только далеко на северо-западе угасающий день оттенял участки более густой тени – Туманные горы и лес у их подножия.

— Не видно ничего, что могло бы указать нам путь, — посетовал Гимли. — Придется снова остановиться и переждать до утра. Холодает!

— Ветер северный, со снежных вершин, — пояснил Арагорн.

— И еще до утра он улетит на восток, — заметил Леголас. — Впрочем, отдыхайте, если вам это непременно необходимо. И не гоните прочь надежду. Неизвестно, что будет завтра. Нередко утро вечера мудренее.

— С начала охоты трижды занималось утро, а решения как не было, так и нет, — буркнул Гимли.

Все больше холодало. Арагорн и Гимли спали беспокойно и, просыпаясь, всякий раз видели Леголаса, который стоял рядом с ними или бродил взад и вперед, что-то тихонько напевая на своем языке, и под его песню на черном куполе небесной тверди загорались белые звезды. Так прошла ночь. Вместе смотрели они, как в небе, теперь чистом и безоблачном, медленно разгорается рассвет. Наконец взошло солнце. Ветер с востока унес туман. Резкий свет явил мрачные просторы.

Впереди, на востоке, путникам предстали открытые всем ветрам нагорья Рохана, уже виденные мельком много дней назад с Великой Реки. На северо-западе темнел дальний лес, Фангорн – до его сумрачных опушек по-прежнему оставалось добрых десять лиг, – терявшийся в голубоватой дымке. Еще дальше словно бы плыла на сером облаке кипенная вершина высокого Метедраса, последнего пика Туманных гор. Из леса навстречу путникам выбегал Энтвош, быстрый, узкий, в высоких берегах. Туда от холмов поворачивал след орков.

Скользнув зорким взглядом вдоль этого следа к реке, а от реки к лесу, Арагорн увидел на далекой зелени быстро движущуюся темную тень. Он проворно лег на землю и внимательно прислушался. Но Леголас встал рядом с ним, загородил яркие эльфийские глаза тонкой рукой и увидел не пятно, не тень, а маленькие фигурки всадников – множества всадников. Острия их копий мерцали при свете утра подобно крохотным звездам, каких не различает взгляд смертного. Далеко за всадниками тонкими завитками поднимался черный дым.

Пустынные поля окутывала тишина, и Гимли слышал, как шуршит в траве ветер.

— Всадники! — воскликнул Арагорн, вскакивая на ноги. — К нам приближается множество всадников на быстрых конях!

— Да, — подтвердил Леголас, — сто и еще пять. Светлые волосы, блестящие копья. И предводитель недюжинного роста.

Арагорн улыбнулся. — Острые же у эльфов глаза!

— Вовсе нет! До этих всадников не больше пяти лиг, — отозвался Леголас.

— Пять лиг или одна, — заметил Гимли, — а нам не скрыться от них на этой голой земле. Подождем их здесь или пойдем своей дорогой?

— Подождем, — сказал Арагорн. — Я устал, а наша охота не удалась. Или же нас опередили: эти всадники возвращаются по следу орков. Мы можем узнать у них новости.

— Или получить удар копьем, — заметил Гимли.

— У них три лошади без седоков, но хоббитов среди них я не вижу, — вмешался Леголас.

— Я не сказал, что мы узнаем хорошие новости, — заметил Арагорн. — Но, хорошие они или дурные, мы будем ждать их здесь.

Три товарища оставили вершину холма, где их легко было заметить на фоне бледного неба, и медленно спустились по северному склону. Немного не доходя до подножия холма они остановились и, закутавшись в плащи, уселись на жухлую траву. Время тянулось медленно, тяжело. Дул резкий пронзительный ветер. Гимли снедало беспокойство.

— Что вы знаете об этих всадниках, Арагорн? — спросил он. — Не внезапной ли смерти мы тут дожидаемся?

— Мне доводилось жить среди них, — ответил Арагорн. — Они горды и упрямы, однако сердца у них верные. Они изобретательны и не сидят сложа руки, бесстрашны, но не жестоки, мудры, но невежественны. Они не пишут книг, зато поют много песен, как пели отпрыски Людей еще до Темных Дней. Но я не знаю, что творилось здесь в последнее время, не знаю, как настроены рохирримы сейчас, после предательства Сарумана и перед угрозой Саурона. Они давние друзья гондорцев, хоть и не похожи на них. Давным-давно, в незапамятные времена, их привел с Севера Эорл Юный, и они скорее родичи людей Бэрда из Дола и лесовиков-беорнингов, среди которых тоже много высоких красивых людей, таких, как всадники Рохана. По крайней мере, они не любят орков.

— Но Гэндальф обмолвился, будто они платят дань Мордору, — сказал Гимли.

— Я верю в это не больше, чем Боромир, — ответил Арагорн.

— Скоро вы узнаете правду, — заметил Леголас. — Они приближаются.

Наконец даже Гимли услышал далекий быстрый топот копыт. Всадники, двигаясь по следу, свернули от реки и теперь как ветер неслись к склонам.

Над полями летели чистые сильные голоса. Вдруг они загремели подобно грому, и головной всадник, резко развернув коня, промчался у подножия холма, уводя отряд на юг вдоль западного края склонов. За ним скакали остальные – длинная цепь мужчин в сияющих кольчугах, быстрых, свирепых и прекрасных.

Кони у них были крупные, сильные и породистые, серая шерсть блестела, длинные хвосты развевались, гривы на гордых шеях были заплетены в косички. Всадники были под стать скакунам – высокие, длинноногие и длиннорукие; бледно-золотистые волосы, заплетенные в косы, выбивались из-под легких шлемов и струились по ветру, суровые лица горели воодушевлением. В руках всадники держали длинные копья из ясеня, за спины были заброшены раскрашенные щиты, длинные мечи висели у пояса, блестящие кольчуги спускались ниже колен.

По двое проносились они мимо, и хотя время от времени кто-нибудь поднимался в стременах и внимательно оглядывался по сторонам, они, казалось, не замечали троих странников, молча следивших за ними. Уже почти весь отряд ускакал, когда Арагорн внезапно встал и громко воскликнул:

— Какие новости с Севера, всадники Рохана?

С поразительным проворством и искусством всадники осадили коней, повернули, цепь рассыпалась, и три товарища обнаружили, что вокруг них сомкнулось бегущее кольцо – всадники были перед ними, по сторонам и сзади. Арагорн стоял и молчал, а Леголас и Гимли сидели замерев и гадали, как повернутся события.

В полном молчании всадники неожиданно остановились. На незнакомцев был направлен лес копий, а некоторые всадники держали в руках луки, и стрелы уже лежали на тетивах. Потом один из рохирримов, высокий, гораздо выше остальных, выехал вперед. Его шлем вместо гребня украшал струящийся белый конский хвост. Всадник приближался, пока острие его копья не оказалось в шаге от груди Арагорна. Арагорн не шевельнулся.

— Кто вы и что делаете в этой земле? — спросил всадник на общем языке Запада. Речь его выговором и интонациями напоминала речь Боромира, уроженца Гондора.

— Меня зовут Странник, — ответил Арагорн. — Я пришел с Севера. Я преследую орков.

Всадник спрыгнул с коня. Передав копье другому всаднику, который подъехал и спешился рядом с ним, он обнажил меч и встал лицом к лицу со Странником, пристально и не без удивления разглядывая его. Наконец он заговорил снова.

— Вначале я принял вас за орков, — сказал он, — но теперь вижу, что это не так. Поистине, вы плохо знаете орков, если преследуете их таким образом. Они проворны, хорошо вооружены, и их много. Из охотников вы стали бы добычей, даже если бы сумели догнать их. Но в вас есть что-то необычное, Странник. — Он снова обратил на Скитальца взгляд светлых блестящих глаз. — Имя, что вы назвали, не пристало человеку. И одеты вы диковинно. Вы выскочили из травы? Как вы укрылись от наших глаз? Вы эльфы?

— Нет, — ответил Арагорн. — Лишь один из нас эльф – Леголас из Лесного королевства, что в далеком Мерквуде. Но мы прошли через Лотлориен, и доброта и дары Госпожи с нами.

Всадник оглядел их с вновь разгоревшимся удивлением, но его взгляд посуровел. — Стало быть, старые сказки не врут и в Золотом лесу все-таки живет Госпожа! — сказал он. — Говорят, мало кто может избежать ее сетей. Странные настали времена! Но коль вы снискали ее расположение, вы, должно быть, тоже колдуны и чародеи. — Он повернулся и холодно оглядел Леголаса и Гимли. — А вы почему молчите? — спросил он.

Гимли встал, расставил ноги и прочно уперся ступнями в землю. Руки его ухватились за рукоять топора, темные глаза блеснули. — Назовите свое имя, хозяин лошадей, и я скажу вам свое да кое-что прибавлю, — выкрикнул он.

— Если уж на то пошло, — сказал всадник и поглядел на гнома сверху вниз, — чужестранец первым должен называть себя. Но будь по-вашему – меня зовут Эомер, сын Эомунда, а величают Третьим маршалом Риддермарки.

— Тогда, Эомер, сын Эомунда, третий маршал Риддермарки, позвольте Гимли, гному, сыну Глойна, предостеречь вас от глупых слов. Вы дурно говорите о той, чья красота выше вашего разумения, и лишь слабый рассудок может служить оправданием вашим речам.

Глаза Эомера сверкнули, роханцы гневно заговорили друг с другом и придвинулись ближе, нацелив копья. — Я снес бы вашу голову вместе с бородой, мастер гном, не будь она так низко от земли, — рассердился Эомер.

— Он не один, — сказал Леголас, движением быстрее взгляда натягивая лук и накладывая стрелу на тетиву. — Вы умрете прежде, чем успеете нанести удар.

Эомер поднял меч, и все могло бы закончиться плохо, но Арагорн бросился между ними и поднял руку. — Прошу прощения, Эомер! — воскликнул он. — Когда вы будете знать больше, чем сейчас, вы поймете, почему разгневали моих товарищей. Мы не умышляем против Рохана и его обитателей, людей и коней. Не выслушаете ли вы наш рассказ, прежде чем нанести удар?

— Выслушаю, — согласился Эомер, опуская меч, — но в наши сомнительные времена чужеземцам было бы разумнее держаться в Риддермарке не столь высокомерно. Вначале откройте мне ваше истинное имя.

— Вначале скажите мне, кому вы служите, — парировал Арагорн. — Вы друзья или враги Саурона, Повелителя Тьмы из Мордора?

— Я служу только повелителю Марки, королю Теодену, сыну Тенгеля, — ответил Эомер. — Мы не служим власти далекой Черной земли, но и не воюем с ней открыто. И если вы убегаете от Саурона, то лучше вам покинуть эту землю. На всех наших границах неспокойно, и над нами нависла угроза; но мы хотим одного – свободы, хотим жить, как жили раньше, оставаясь самими собой, не служа иноземному властелину, будь он добрый или злой, все равно. В лучшие времена мы с радостью встречали гостей, но сейчас непрошеный чужеземец узнает, что мы быстры и жестоки. Ну же – кто вы? Кому вы служите? По чьему приказу охотитесь за орками в нашей земле?

— Я не служу никому, — ответил Арагорн Эомеру, — но слуг Саурона преследую в любых землях. Мало кто из смертных знает больше моего об орках, и я не гоняюсь за ними без цели. Орки, которых мы преследуем, захватили двух наших товарищей. В таком крайнем случае тот, у которого нет коня, пустится в погоню пеший и не будет спрашивать позволения пойти по следу. Не будет он и пересчитывать своих врагов по головам, разве что мечом. Я не безоружен.

Арагорн распахнул плащ. Сверкнули эльфийские ножны, и, вылетев из них, огнем сверкнуло блестящее лезвие Андуриля. — Элендиль! — воскликнул он. — Я Арагорн, сын Араторна, по прозванию Элессар – Эльфийский Камень и Дунадан, наследник Исильдура, сына Элендиля из Гондора. Вот Меч-Который-Был-Разбит, он выкован вновь. Поможете вы мне или станете мешать? Выбирайте скорее!

Гимли и Леголас в изумлении глядели на своего товарища: таким они его никогда не видели. Казалось, он стал выше ростом, а Эомер как будто съежился, и вдохновенное лицо Арагорна на миг отразило могущество Каменных Королей. Леголасу даже почудилось, будто над головой Арагорна лучезарным венцом сверкает белое пламя.

Эомер с выражением благоговейного страха на лице отступил на шаг и потупил гордый взгляд. — Поистине, настали диковинные дни, — пробормотал он. — Сны и легенды оживают на наших глазах.

— Поведайте мне, господин, — сказал он, — что привело вас сюда? И как истолковать ваши непонятные слова? Уже давно Боромир, сын Денетора, отправился за ответом, и лошадь, которую мы дали ему, вернулась без всадника. Какую участь принесли вы нам с Севера?

— Участь сделать выбор, — сказал Арагорн. — И можете передать Теодену, сыну Тенгеля: его ожидает открытая война, война с Сауроном. Никто не может сейчас жить так, как жил, и мало кто сумеет сохранить то, что считает своим. Но об этих важных делах мы поговорим позже. Если будет возможность, я сам явлюсь к королю. Теперь же у меня срочное дело, и я прошу вас помочь или хотя бы сообщить новости. Вы слышали – мы преследуем отряд орков, захвативших наших друзей. Что вы можете сказать нам?

— Что вам уже не нужно их преследовать, — ответил Эомер. — Орки истреблены.

— А наши друзья?

— Мы не видели никого, кроме орков.

— Поистине странно, — произнес Арагорн. — Вы обыскали убитых? Не видели ли вы трупов, не похожих на трупы орков? Наши друзья невелики ростом, по вашим меркам с ребенка, босы и одеты в серое.

— Там не было ни гномов, ни детей, — повторил Эомер. — Мы пересчитали всех убитых, собрали все оружие, потом сложили трупы в кучу и сожгли их, как полагается по нашему обычаю. Пепел еще дымится.

— Мы говорим не о детях и не о гномах, — сказал Гимли. — Наши друзья – хоббиты.

— Хоббиты? — удивился Эомер. — А кто это? Странное название.

— Странное название странного народа, — сказал Гимли. — Они очень дороги нам. Вероятно, вы в Рохане слышали о словах, взбудораживших Минас-Тирит. В них говорилось о коротышах. Эти хоббиты и есть коротыши.

— Коротыши! — засмеялся всадник, стоявший рядом с Эомером. — Коротыши! Да это всего лишь маленькие человечки из старых песен и сказок Севера. Где мы, в сказке или на зеленой земле белым днем?

— Одно другому не помеха, — ответил Арагорн. — Ибо не мы, а те, кто придет за нами, сложат легенды о наших днях. На зеленой земле, говорите вы? Она и сама – могучая героиня сказаний и легенд, хоть вы и ходите по ней под ярким солнцем.

— Время не ждет, — сказал всадник, оставив без внимания слова Арагорна. — Нужно спешить на юг, господин. Оставим этих невежд-чужаков с их выдумками. А может, свяжем их и отвезем к королю?

— Спокойно, Эотен! — приказал Эомер на своем языке. — Оставь меня ненадолго. Пусть эоред соберется на дороге и приготовится скакать к Энтвейду.

Эостен отошел, что-то бормоча, и заговорил с остальными. Вскоре они отъехали, оставив Эомера с тремя товарищами.

— Все рассказанное вами очень необычно, Арагорн, — произнес Эомер. — Но вы говорите правду, это ясно. Люди Марки не лгут, и поэтому их нелегко обмануть. Однако вы сказали не все. Может быть, вы поподробнее расскажете о своем деле, чтобы я мог решить, что делать?

— Я вышел из Имладриса, как его называют в старых сказаниях, много недель назад, — начал Арагорн. — Со мной был Боромир из Минас-Тирита. Я должен был вместе с ним пойти в город его отца Денетора и помочь их народу в войне против Саурона. Но у отряда, с которым я путешествовал, была иная цель. О ней я сейчас не могу рассказать. Нас вел Гэндальф Серый.

— Гэндальф! — воскликнул Эомер. — Гэндальфа Серого знают в Марке, но предупреждаю: его имя больше не является залогом расположения короля. На памяти людей Гэндальф много раз гостил в нашей земле, являясь когда заблагорассудится, раз в несколько месяцев, а то и лет. Он вечный предвестник странных событий. Теперь поговаривают, что он приносит беду.

И верно, с его последнего появления прошлым летом все пошло наперекосяк. Мы поссорились с Саруманом. До тех пор мы считали Сарумана своим другом, но Гэндальф пришел и предупредил нас о том, что Исенгард готовит внезапное нападение. Он сказал, что сам был пленником в Ортанке, с трудом бежал оттуда и просит нашей помощи. Но Теоден не пожелал его слушать, и Гэндальф ушел. Не упоминайте Гэндальфа в присутствии Теодена! Наш повелитель разгневан. Ведь Гэндальф взял коня по кличке Обгоняющий Тень, лучшего из королевских коней, вожака меаров, на которых позволено ездить только повелителю Марки. Ибо их порода происходит от могучего Эорлова коня, понимавшего человеческую речь. Семь ночей назад Обгоняющий Тень вернулся, но гнев короля не утих – конь одичал и никого к себе не подпускает.

— Значит, Обгоняющий Тень в одиночку нашел путь с далекого Севера! — сказал Арагорн. — Там он расстался с Гэндальфом. Но увы! Гэндальфу больше не ездить на нем! Он канул в темную пропасть в подземельях Мории и не выйдет оттуда.

— Горестная весть, — сказал Эомер, — по крайней мере для меня и для многих, хоть и не для всех, как вы обнаружите, прибыв к королю.

— Никто в этом краю не в силах осознать, до чего печальна эта новость, хотя не пройдет и года, как это с болью поймут все, — сказал Арагорн. — Но когда гибнет Великий, меньшие должны продолжать путь. Мне пришлось вести Товарищество на долгом пути из Мории. Мы прошли через Лориен – не худо бы вам узнать правду об этой земле прежде чем говорить о ней, – а после спустились по Великой Реке до водопада Раурос. Там Боромира убили те самые орки, которых вы уничтожили.

— Ваши новости одна горше другой! — в отчаянии воскликнул Эомер. — Эта смерть – большая потеря для Минас-Тирита и для всех нас. Это был достойный человек! Никто никогда не сказал о нем дурного слова. Он редко бывал в Марке, потому что большей частью воевал на восточных границах, но мне довелось увидеть его. Он показался мне похожим скорее на быстрых сынов Эорла, чем на важных гондорцев, и, вероятно, в свое время стал бы великим вождем своего народа. Но мы не получали из Гондора никаких известий об этом несчастье. Когда он погиб?

— Сегодня четвертый день, как его убили, — ответил Арагорн, — и с того самого вечера мы идем от Тол-Брандира.

— Пешком? — изумился Эомер.

— Да, как видите.

В глазах Эомера отразилось крайнее удивление. — Странник для вас неподходящее имя, сын Араторна, — сказал он. — Я назвал бы вас Крылоногим. О деяниях трех друзей должны петь во многих землях. Сорок пять лиг прошли вы до исхода четвертого дня! Сильны и крепки потомки Элендиля!

А теперь, господин, что вы мне посоветуете? Я должен спешно вернуться к Теодену. В присутствии своих людей я говорил осторожно. Верно, что мы еще не вступили в открытую войну с Черной землей, а у короля есть трусливые советчики. Но война грядет. Мы не можем отказаться от давнего союза с Гондором, и если Гондор будет воевать, поможем ему. Так говорю я и те, кто меня поддерживает. Я отогнал все табуны и стада из своей области, Третьего маршальства, – это восточная Марка, – и отвел их за Энтвош. Здесь остались лишь сторожевые посты и быстрые разведчики.

— Значит, вы не платите дань Саурону? — спросил Гимли.

— Не платим и никогда не будем платить, — ответил Эомер, сверкнув глазами, — хотя до меня доходят слухи о том, что кто-то распространяет эту ложь. Несколько лет назад повелитель Черной земли пожелал за большую цену купить у нас лошадей, но мы отказали ему, потому что он использует животных для злых дел. Тогда он послал в набеги орков. Те уводят, что удается, выбирая всегда черных коней: таких лошадей теперь осталось мало. Потому-то мы невзлюбили орков пуще прежнего.

Но сейчас наша главная забота – Саруман. Он объявил себя повелителем всех этих земель, и между нами много месяцев шла война. Он взял к себе на службу орков, и тех, что ездят на волках, и злых людей, и закрыл проход, так что мы осаждены с востока и с запада.

Плохо иметь дело с таким врагом: колдун хитер и умеет принимать множество обличий. Говорят, он бродит по нашим землям, обернувшись стариком в плаще с капюшоном, очень похожим на Гэндальфа. Его шпионы минуют любые сети, а его птицы, вестники зла, свободно кружат в небе. Не знаю, чем все это закончится, ибо сердце подсказывает мне: друзья Сарумана живут не только в Исенгарде. Впрочем, если придете в дом короля, сами увидите. Или вы не пойдете? Быть может, я зря надеюсь, что вы посланы мне на помощь в минуту сомнения и нужды?

— Приду, когда смогу, — ответил Арагорн.

— Идемте сейчас! — попросил Эомер. — В злую минуту наследник Элендиля станет сильной поддержкой сыновьям Эорла. На западе уже идут сражения, и, боюсь, их исход будет для нас печален. Сказать по правде, в этот северный поход я отправился без позволения короля, ибо в мое отсутствие его дом остается почти без охраны. Но три ночи назад разведчики предупредили меня, что видели отряд орков, спускающийся с восточной стены, и что у некоторых орков был белый знак Сарумана. Тогда, заподозрив то, чего я больше всего боялся, – что союз между Ортанком и Башней Тьмы заключен, – я вывел в поход свой эоред, своих домочадцев, и два дня назад в сумерках мы догнали орков у границ Энтвудского леса. Там мы окружили их и вчера на рассвете дали бой. Я потерял пятнадцать человек и двенадцать коней. Увы! Орков оказалось больше, чем мы полагали. К ним присоединились и другие, пришедшие с востока через Великую Реку: вы легко разглядите их след чуть севернее этого места. А другие орки пришли из Леса. Огромные и тоже со знаком белой руки Исенгарда: эти сильнее и свирепее прочих.

Тем не менее мы покончили с ними. Но мы слишком долго отсутствовали. Мы нужны на юге и на западе. Неужто вы не пойдете с нами? Вы видите, у нас есть лишние кони. И дело для Меча. Да и для топора Гимли и лука Леголаса тоже найдется работа, если ваши товарищи простят мне мои резкие слова о госпоже Леса. Я говорил так, как говорят в моей земле, но с радостью исправлюсь.

— Благодарю за благородные слова, — сказал Арагорн. — Сердце мое горит желанием идти с вами, но я не могу покинуть своих друзей, пока остается надежда.

— Надежды нет, — сказал Эомер. — Вы не найдете своих друзей на северных границах.

— И все же мои друзья где-то впереди. Неподалеку от восточной стены мы нашли ясное свидетельство тому, что по крайней мере один из них тогда еще был жив. Но между стеной и холмами мы не обнаружили никаких других их следов, и никто не отходил от главной тропы орков ни в одну, ни в другую сторону, если только мне не изменило мое искусство.

— Тогда что же с ними стало?

— Не знаю. Их могли убить и сжечь вместе с орками, но вы утверждаете, что это невозможно, и я не боюсь этого. Я могу только предположить, что до начала битвы – может быть, еще до того, как вы окружили врага, – наших друзей унесли в лес. Можете ли вы поклясться, что никто не ускользнул от вас таким образом?

— Могу поклясться, что ни один орк не сбежал после того, как мы увидели их, — заверил Эомер. — Мы достигли опушки леса раньше, и если затем какое-либо живое существо прорвалось через наше кольцо, это был не орк: такое существо должно обладать волшебными свойствами.

— Наши друзья одеты так же, как мы, — заметил Арагорн, — а нас вы не заметили даже при свете дня.

— Об этом я забыл, — согласился Эомер. — Такое множество чудес сбивает с толку. Наш мир диковинным образом переменился. Эльф в обществе гнома средь бела дня идет по нашим полям; можно говорить с Госпожой Леса и сохранить жизнь, а Меч, который был сломан еще до того, как отцы наших отцов приехали в Марку, снова возвращается на бой! Как же человеку в такую пору рассудить, что делать?

— Так же, как всегда, — сказал Арагорн. — Добро и зло за эти годы не изменились и остались одинаковы и для гномов и эльфов, и для людей. И человеку следует различать их и в Золотом лесу, и в собственном доме.

— Это верно, — заметил Эомер. — Я не сомневаюсь ни в вас, ни в том, чего жаждет мое сердце. Но я не волен в своих поступках. Наш закон не позволяет чужеземцам свободно разъезжать по нашей земле, покуда король не даст им на то позволения, и в нынешние грозные дни этот закон особенно строг. Я просил вас добровольно пойти со мной, но вы не пожелали. Затевать бой сотни с тремя противно моему сердцу.

— Едва ли ваш закон писан для таких случаев, — сказал Арагорн. — Да и я не совсем чужеземец, ибо бывал в этой земле раньше, и не раз, и ехал с войском рохирримов, пусть и под другим именем и в другой одежде. Вас я прежде не видел – вы слишком молоды, – но говорил с Эомундом, вашим отцом, и с Теоденом, сыном Тенгеля. В былые дни ни один правитель этих земель не принудил бы человека отказаться от поиска, подобного моему. Мой долг ясен – идти дальше. Ну же, сын Эомунда, вы должны наконец сделать выбор. Помогите нам или хотя бы не мешайте. Или попытайтесь исполнить свой закон. Если так, меньше ваших воинов вернется к королю или на войну.

Эомер помолчал, потом заговорил: — Мы оба должны торопиться. Каждый час уменьшает вашу надежду, а мои товарищи недовольны задержкой. Мой выбор таков: можете идти. Более того, я дам вам коней. Прошу только об одном – когда ваш поиск завершится или если он окажется напрасным, верните лошадей за Энтвейд, где в Эдорасе, в Золотом чертоге сидит теперь Теоден. Тем самым вы докажете ему, что я не ошибся. Я рискую, быть может, жизнью в надежде на вашу честность. Не обманите!

— Не обманем, — заверил Арагорн.

Приказ Эомера передать свободных коней чужеземцам вызвал великое удивление и множество угрюмых и сомневающихся взглядов. Но лишь Эостен осмелился заговорить открыто.

— Может, этому владетельному господину из Гондора, как он себя величает, и можно доверить коня, — сказал он, — но кто слышал о том, чтобы в Марке давали лошадей гномам?

— Никто, — ответил Гимли. — И не беспокойтесь: никто никогда не услышит об этом. Я лучше пойду пешком, чем сяду на спину такому большому и свирепому животному.

— Но вы должны ехать верхом, не то вы станете обузой, — заметил Арагорн.

— Вы можете сесть со мной, друг Гимли, — сказал Леголас. — Тогда все уладится, и вам не придется ни одалживать коня, ни терять из-за него покой.

Арагорну подвели большую темно-серую лошадь, и он сел в седло. — Его зовут Хасуфель, — сказал Эомер. — Пусть он служит вам вернее и приведет к большей удаче, чем Гарулва, своего прежнего хозяина.

Леголасу подвели не столь крупного и мощного, но норовистого и ретивого коня. Звали его Арод. Леголас попросил убрать седло и уздечку. — Мне они не нужны, — сказал он, легко вспрыгнул на коня, и, к удивлению рохирримов, Арод покорился и слушался первого слова всадника: таков был эльфийский обычай обращения со всеми добрыми животными. Гимли посадили на лошадь позади Леголаса; гном изо всех сил вцепился в своего друга, чувствуя себя не лучше, чем Сэм Гэмджи в лодке.

— Прощайте, желаю вам отыскать то, что вы ищете! — сказал Эомер. — Возвращайтесь как можно скорее, и пусть тогда наши мечи засверкают вместе!

— Я приду, — ответил Арагорн.

— И я приду, — заявил Гимли. — Слова о госпоже Галадриели все еще стоят между нами. Мой долг – научить вас учтивым речам.

— Посмотрим, — засмеялся Эомер. — Произошло так много странного, что учиться хвалить прекрасную госпожу под ласковыми ударами топора гнома – не диво. Прощайте!

На этом они расстались. Роханские кони летели как ветер. Когда немного погодя Гимли оглянулся, отряд Эомера был уже далеко позади. Арагорн не оглядывался. Низко пригнув голову к шее Хасуфеля, он вглядывался в след, по которому они скакали. Вскоре преследователи оказались у берегов Энтвоша и там увидели новый след, о котором говорил Эомер. Он тянулся с востока, с Нагорья.

Арагорн спешился и осмотрел землю, затем вновь вскочил в седло и отъехал чуть к востоку, держась в стороне от следа и стараясь не наступать на него. Потом снова спешился и еще раз осмотрел землю, прохаживаясь вдоль следа.

— Тут мало что можно обнаружить, — сообщил он, вернувшись. — Главный след затоптали всадники, когда возвращались. Но этот след с востока свеж и четок. Никаких признаков того, что кто-то ушел в другую сторону, назад к Андуину, нет. Теперь нужно ехать медленнее, чтобы точно знать, что ни один след не сворачивает в сторону. Здесь орки уже должны были понять, что их преследуют, и могли попытаться спрятать пленников прежде, чем их догонят.

Покуда они ехали вперед, погода испортилась. С нагорья набежали низкие серые тучи. Солнце затянулось дымкой. Одетые деревьями склоны Фангорна приближались, медленно темнея по мере того, как солнце клонилось к западу. Ни справа, ни слева путники не видели никаких следов, лишь кое-где попадались трупы орков, сраженных при бегстве серой стрелой в спину или в горло.

Наконец ввечеру всадники подъехали к краю леса и на большой поляне за первыми деревьями обнаружили огромное кострище: угли, еще горячие, дымились. Рядом высилась груда шлемов, кольчуг, щитов, сломанных мечей, луков, стрел и иного оружия. В середине была насажена на кол большая голова орка; на измятом и расколотом шлеме виднелся белый знак. Ближе к реке, с шумом выбегавшей из леса, высился могильный курган. Его насыпали совсем недавно: сырая земля была выложена свежесрезанным дерном. Вокруг кургана из земли торчали пятнадцать копий.

Арагорн с товарищами обыскал большой участок вокруг поля битвы, но свет тускнел, и быстро наступил туманный вечер. До наступления темноты они так и не обнаружили никаких следов Пиппина и Мерри.

— Больше мы ничего не можем сделать, — печально сказал Гимли. — Мы разгадали много загадок с тех пор, как выступили из Тол-Брандира, но эта самая трудная. Я думаю, сгоревшие кости хоббитов смешались с оркскими. Страшная новость для Фродо, если только он доживет до того, чтобы услышать ее. Страшная и для старого хоббита, который ждет в Ривенделле. Эльронд был против их участия.

— А Гэндальф – за, — напомнил Леголас.

— Но Гэндальф и сам решил идти и погиб первым, — заметил Гимли. — Способность предвидеть подвела его.

— Совет Гэндальфа не преследовал цель обеспечить безопасность ему или остальным, — возразил Арагорн. — Есть дела, за которые лучше взяться, чем отказаться от них, пусть даже итог может оказаться мрачным. Но я еще не собираюсь уходить с этого места. Как бы ни было, нужно дождаться утра.

Они устроили привал чуть в стороне от поля битвы, под развесистым деревом, похожим на каштан. На нем сохранилось множество широких коричневых прошлогодних листьев, похожих на сухие ладони с длинными растопыренными пальцами. Листья скорбно шуршали на ночном ветру.

Гимли дрожал. Путники захватили с собой только по одному одеялу. — Давайте разожжем костер, — предложил гном. — Плевать на опасность. Пусть орки сбегутся, как мошкара летом на огонь.

— Если эти бедолаги-хоббиты заблудились в лесу, костер может привлечь их, — прибавил Леголас.

— А может привлечь и других, не орков и не хоббитов, — сказал Арагорн. — Мы близки к горным пределам земли предателя Сарумана. К тому же мы на самом краю Фангорна, а говорят, опасно трогать деревья в этом лесу.

— Но рохирримы устроили здесь вчера большой костер, — заметил Гимли, — и, как видите, рубили для него деревья. Однако покончив с работой, они благополучно провели здесь ночь.

— Их было много, — сказал Арагорн, — и им не нужно бояться гнева Фангорна, потому что они редко появляются здесь и не заходят под деревья. Но наша дорога наверняка уведет нас в самую чащу, поэтому будьте осторожны! Не срубайте живых деревьев!

— В этом нет необходимости, — сказал Гимли. — Всадники оставили достаточно щепок и ветвей, а в лесу много бурелома. — Он набрал дров и занялся разведением костра, но Арагорн сидел молча, в глубокой задумчивости, прислонившись спиной к дереву, а Леголас, стоя на опушке, глядел в глубокую тьму леса, наклонившись вперед, словно прислушивался к отдаленным голосам.

Когда гном разжег маленький яркий костер, трое товарищей, кутаясь в плащи, уселись вокруг, загородив собой пламя. Леголас взглянул на ветви дерева над ними.

— Смотрите! — показал он. — Дерево радо огню!

Возможно, танец теней породил обман зрения, но каждый из путников ясно увидел, как ветви закачались, склоняясь к пламени; бурые листья встали торчком и терлись друг о друга, словно множество озябших морщинистых рук, наслаждающихся теплом.

Воцарилось молчание – все внезапно ощутили присутствие темного незнакомого леса, близкого, мрачного и таинственного. Через некоторое время Леголас снова заговорил.

— Келеборн предупреждал, чтобы мы не слишком углублялись в Фангорн. Почему, Арагорн? Какие предания об этом лесе слышал Боромир?

— Я слышал много рассказов и в Гондоре, и в других местах, — ответил Арагорн, — но если бы не слова Келеборна, я счел бы их попросту сказками, которые сочиняют люди, когда им не хватает знаний. Я как раз хотел спросить вас, какова истина. Но если этого не знает лесной эльф, откуда же знать человеку?

— Вы путешествовали больше моего, — заметил Леголас. — В своей земле я ничего не слышал о Фангорне, кроме песен об онодримах, которых люди зовут энтами, – они жили здесь много лет назад: Фангорн очень стар, даже у эльфов память короче.

— Да, он стар, — согласился Арагорн, — стар, как лес у Могильников, и даже еще старше. Эльронд говорил, что эти два леса похожи, они последние оплоты древних могучих лесов, где перворожденные жили, когда человек еще спал. Но у Фангорна есть и свои тайны. Я о них ничего не знаю.

— А я так не желаю знать, — сказал Гимли. — Пусть обитатели Фангорна не беспокоятся на мой счет.

Установили дежурство, и первая очередь выпала Гимли. Остальные легли и почти мгновенно уснули. — Гимли, — сонно сказал Арагорн. — Помните: в Фангорне опасно срубать ветку или прут с живого дерева. Но не отходите далеко в поисках сухих ветвей. Лучше пусть погаснет огонь. Будите меня в случае необходимости!

И он уснул. Леголас уже лежал неподвижно, сложив руки на груди, с открытыми глазами, соединяя, по эльфийскому обыкновению, глубокий сон с ночным бдением. Гимли сидел на корточках у костра и задумчиво водил пальцем по лезвию своего топора. Тишину нарушал только шелест деревьев.

Вдруг Гимли поднял голову: на краю освещенного пространства, опираясь на посох, стоял завернутый в просторный плащ согбенный старик в надвинутой на глаза широкополой шляпе. Гимли вскочил и от изумления даже не вскрикнул, хотя у него мелькнула мысль, что Саруман их настиг. Арагорн и Леголас, разбуженные внезапным движением гнома, сели и уставились на пришельца. Старик не говорил и не шевелился.

— Отец, что мы можем для вас сделать? — спросил Арагорн, вскакивая на ноги. — Идите к костру, обогрейтесь, если замерзли! — Он сделал шаг вперед, но старик исчез. Поблизости не осталось даже его следов, а искать вдали от огня они не решились. Луна зашла, и ночь была очень темной.

Неожиданно Леголас вскрикнул: — Лошади! Наши лошади!

Лошади пропали. Они выдернули из земли колышки, к которым были привязаны, и исчезли. Некоторое время три товарища стояли молча и неподвижно, обеспокоенные новым ударом судьбы. Они находились на краю Фангорна, и бесконечные лиги отделяли их от роханцев, их единственных друзей в этой обширной и опасной земле. Им показалось, что где-то далеко в ночи ржут кони. Потом все затихло, только холодный ветер шелестел в кронах.

— Что ж, лошади исчезли, — сказал наконец Арагорн. — Мы не можем найти их и поймать, так что, если они не вернутся по своей воле, придется обойтись без них. Мы пустились в путь пешком, пешком его и продолжим.

— Пешком! — изрек Гимли. — На своих двоих далеко не уйдешь! — Он подбросил дров в огонь и пригорюнился.

— Всего несколько часов назад вы не желали садиться на роханскую лошадь, — засмеялся Леголас. — Ничего, вы еще станете заправским конником.

— Вряд ли у меня будет такая возможность, — вздохнул Гимли.

— Если хотите знать, что думаю я, — начал он спустя некоторое время, — по-моему, это был Саруман. Кто же еще? Вспомните слова Эомера: бродит в обличье старика в плаще с капюшоном. Вот что он сказал. Саруман увел наших коней – или просто испугал их. Нас ждут большие неприятности, попомните мои слова!

— Не премину, — отозвался Арагорн. — Но знаете, что я заметил? Старик был в шляпе, а не в капюшоне. И все же не сомневаюсь, что ваша догадка верна и что здесь нам и днем, и ночью угрожает большая опасность. Однако сейчас мы ничего не можем сделать, остается только отдыхать. Теперь я подежурю, Гимли. Мне нужно не столько поспать, сколько подумать.

Ночь тянулась медленно. Леголас сменил Арагорна. Гимли сменил Леголаса. Больше ничего не произошло. Старик не появлялся, и лошади не вернулись.

Глава III

Урук-хай

Пиппину снился мрачный тревожный сон: ему чудился собственный слабенький голос, эхом отдающийся в темном туннеле: «Фродо, Фродо!» Но вместо Фродо из полумрака на него смотрели сотни отвратительных, ухмыляющихся оркских физиономий, сотни отвратительных рук со всех сторон тянулись к нему. Где же Мерри?

Пиппин очнулся. Холодный ветер дул в лицо. Он лежал на спине. Наступал вечер, небо темнело. Хоббит повернулся и обнаружил, что сон мало чем хуже яви. Руки и ноги у него были крепко связаны. Рядом с ним, белый как полотно, лежал Мерри с грязной повязкой на лбу. А вокруг стояло и сидело множество орков.

В гудящей голове Пиппина медленно сложилось из кусочков и отделилось от сна воспоминание. Конечно: они с Мерри побежали в лес. Что случилось с ними потом? Почему они сорвались с места, не слушая старину Странника? Они бежали и кричали. Пиппин не мог вспомнить, далеко ли они убежали и сколько это продолжалось. Неожиданно они наткнулись на большой отряд орков: те стояли и слушали, притворяясь, что не замечают Мерри и Пиппина, пока хоббиты не оказались почти у них в лапах. Тогда орки завопили, и из-за деревьев выбежало еще множество орков. Пиппин с Мерри обнажили клинки, но орки не собирались с ними сражаться, а старались лишь захватить их, даже когда Мерри отрубил несколько вражьих рук и ног. Добрый старый Мерри!

Потом из-за деревьев выскочил Боромир. Он заставил орков драться и многих убил, а остальных обратил в бегство. Хоббиты пошли обратно, но не успели отойти далеко, как орки напали вновь, не менее сотни орков, и среди них очень большие. Они выпустили дождь стрел – все в Боромира. Боромир так затрубил в свой большой рог, что лес зазвенел, и вначале орки растерялись, но, не услышав никакого ответа, кроме эха, напали яростнее прежнего. Больше Пиппин ничего не помнил. Последнее его воспоминание – Боромир, прислонившись к дереву, выдергивает стрелу. Затем внезапно наступила тьма.

«Вероятно, меня ударили по голове, — сказал он себе. — Тяжело ли ранен бедный Мерри? Что теперь с Боромиром? Почему орки не убили нас? Где мы и куда направляемся?»

Ни на один вопрос он не мог ответить. Было холодно и тошно. «Как жаль, что Гэндальф переубедил Эльронда, и тот отпустил нас, — подумал он. — Что толку было от меня в этом путешествии? Я лишь помеха, обуза, дорожная кладь. А теперь меня украли, и я стал дорожной кладью для орков. Надеюсь, Странник или кто-нибудь придет и освободит нас! Но могу ли я надеяться на это? Не нарушит ли это планы Товарищества? Ах, если бы освободиться!»

Он некоторое время пытался развязаться, но тщетно. Один из орков, сидевших рядом, засмеялся и что-то сказал товарищу на своем отвратительном языке. — Отдыхай, пока можешь, маленький олух! — рявкнул он Пиппину на вестроне, который в его устах звучал почти так же мерзко. — Отдыхай, пока можешь! Скоро мы зададим работу твоим ногам. Ты еще пожалеешь, что они у тебя есть, пока мы доберемся домой.

— Была бы моя воля, ты бы пожалел, что не умер! — захрипел другой. — Я заставил бы тебя попищать, жалкая крыса! — Он склонился над Пиппином, приблизив желтые клыки к его лицу. В руках орк держал черный нож с длинным зазубренным лезвием. — Лежи спокойно, или я пощекочу тебя вот этим! — прошипел он. — Не привлекай к себе внимания, а не то я могу забыть о приказе. Будь прокляты исенгардцы! Углук у багронк ша пуждуг Саруман-глоб бубхош скай! — он разразился длинной гневной речью на своем языке, которая постепенно перешла в невнятное бормотание и фырканье.

До смерти испуганный Пиппин замер, хотя боль в запястьях и лодыжках усиливалась, а камни врезались в спину. Чтобы отвлечься, он внимательно вслушивался в происходящее вокруг. Слышалось множество голосов, и хотя в речи орков постоянно звучали ненависть и гнев, было ясно: начинается что-то вроде ссоры, все более жаркой.

К своему удивлению, Пиппин обнаружил, что довольно много понимает: большинство орков использовало общий язык. Очевидно, здесь присутствовали представители двух или трех различных племен, не понимающих языка друг друга. Гневные споры касались того, что делать дальше: куда направиться и как быть с пленниками.

— Нет времени убить их должным образом, — сказал один. — В нынешнем походе не порезвишься.

— Тут уж ничего не поделаешь, — ответил другой. — Но почему бы не убить их прямо сейчас, наскоро? Они, будь им пусто, обуза, а мы торопимся. Наступает вечер, и нам нужно идти.

— Приказ! — прозвучал третий голос, похожий на низкое рычание. — «Убить всех, КРОМЕ недомерков. Их доставить ЖИВЬЕМ и как можно быстрее». Таков полученный мной приказ.

— Зачем они нужны? — раздалось сразу несколько голосов. — Почему живьем? Они – вкусная дичь?

— Нет! Я слыхал, что у одного из них есть что-то очень нужное для войны, какая-то эльфийская хитрая штука. Во всяком случае, обоих допросят.

— И это все, что ты знаешь? Почему бы не обыскать их и не узнать, в чем дело? Мы можем найти что-нибудь полезное для себя.

— Очень интересное замечание, — послышался голос, более мягкий, но и более злобный, чем остальные, — я могу доложить об этом. Пленников нельзя ни обыскивать, ни грабить – таков полученный мной приказ.

— И мной, — подхватил бас. — Живьем и в том виде, в каком захвачены; не калечить и не грабить. Это приказ.

— Нас это не касается, — возразил один из прежних голосов. — Мы пришли из самой Мории убивать и мстить за своих. Я хочу убить, а потом вернуться на Север.

— Хоти! — проворчал бас. — Я Углук. Я здесь командую. Я возвращаюсь в Исенгард кратчайшей дорогой.

— Разве Саруман — хозяин Великого Ока? — спросил злобный орк. — Мы должны немедленно вернуться в Лугбурц.

— Если б можно было переправиться через Великую Реку – да, — сказал другой голос, — но нас слишком мало, чтобы пробиться к мостам.

— Я переправился через реку, — сказал злой голос. — Крылатый назгул ждет нас на восточном берегу.

— Может быть, может быть! И вы удерете с нашими пленниками и загребете в Лугбурце все денежки и славу, а нас бросите топать пешком через страну лошадей? Нет, надо идти вместе. Эти земли опасны: тут полно всяких подлых бунтовщиков и разбойников.

— Как же, как же, идти вместе! — зарычал Углук. — Я не доверяю вам, маленькие свиньи! Вы ничего не знаете, кроме своего хлева. По мне, сбегите хоть все. Мы боевые урук-хай! Мы убили великого воина. Мы захватили пленников. Мы слуги Сарумана Мудрого, Белой Руки, руки, питающей нас человечиной. Мы пришли из Исенгарда и привели вас сюда – и отведем вас обратно той дорогой, которую выберем. Я Углук. Я сказал все.

— Ты довольно наговорил, Углук, — прозвучал злобный голос. — Интересно, как к этому отнесутся в Лугбурце? Там могут решить, что плечи Углука следует освободить от пустой головы. Могут полюбопытствовать, откуда такие странные мысли. Может, от Сарумана? Да кем он себя мнит, что самовольно помечает людей своими паршивыми белыми значками? Там согласятся со мной, с Гришнахом, своим верным посланником. И я, Гришнах, говорю вот что: Саруман глупец, грязный предатель и глупец! Но Великое Око знает о нем.

— Ах, свиньи? Как вам нравится, ребята, – какие-то золотари при паршивом колдунишке обзывают вас свиньями? Вы, оркоеды!

В ответ послышались многоголосые вопли на языке орков и звон оружия. Пиппин осторожно перекатился на бок, стараясь увидеть, что происходит. Его охрана тоже ввязалась в перепалку. В полумгле хоббит увидел большого черного орка, вероятно, Углука, стоявшего лицом к лицу с Гришнахом, низкорослым кривоногим существом, чрезвычайно широкоплечим, с длинными руками, свисающими почти до земли. Вокруг них толпилось множество орков помельче. Пиппин предположил, что они с Севера. Орки повыхватывали мечи и ножи, но не решались напасть на Углука.

Углук гаркнул. Набежало множество орков почти одного с ним роста. Затем без предупреждения Углук прыгнул вперед и двумя короткими ударами срубил головы двум своим противникам. Гришнах отступил и исчез в тени. Остальные дрогнули, а один, пятясь, споткнулся о лежащего Мерри и с проклятием упал на него. Но этим он, вероятно, спас себе жизнь, потому что орки Углука перемахнули через него и широкими мечами зарубили другого орка. Это был желтозубый охранник. Его тело упало на Пиппина. Руки все еще сжимали длинный зазубренный нож.

— Бросай оружие! — рявкнул Углук. — И впредь не болтайте глупостей. Мы пойдем точно на запад и спустимся по лестнице. Отсюда прямо к холмам и вдоль реки к лесу. И будем идти день и ночь. Ясно?

«Ну, если этому уроду понадобится еще хоть немного времени, чтобы совладать со своей шайкой, еще не все потеряно,» — подумал Пиппин. В нем проснулась надежда. Кромка черного лезвия уперлась ему в руку и скользнула к запястью. Он почувствовал, как на ладонь потекла струйка крови, но ощутил и холодное прикосновение стали к коже.

Орки собирались в дорогу, но часть северян еще артачилась, и исенгардцы убили еще двоих, прежде чем остальные покорились. Было много ругани и суматохи. На какое-то время Пиппин остался без охраны. Ноги его были крепко связаны, но руки стянуты впереди и лишь перехвачены веревками повыше запястий. Он мог ими двигать, хотя путы были немилосердно тугие. Хоббит столкнул мертвого орка в сторону, потом, не смея вздохнуть, начал тереть узел веревки о лезвие ножа. Лезвие было острым, а мертвая рука крепко держала его. Наконец веревка была перерезана! Пиппин быстро придал ей прежний вид – теперь она обвивала руки свободными петлями. Потом он лег и лежал очень тихо.

— Поднимите пленников! — приказал Углук. — И не пытайтесь ничего с ними сделать! Если они не доживут до нашего возвращения, кто-нибудь еще лишится жизни!

Какой-то орк подхватил Пиппина, точно куль, просунул голову в связанные руки хоббита, схватил его за локти и дернул вниз, так что Пиппин уткнулся лицом ему в загривок, после чего резво пошел вперед. Другой так же обошелся с Мерри. Хищная лапа орка железной хваткой сжимала руки Пиппина, когти вонзались в тело. Пиппин закрыл глаза и снова погрузился в тревожное беспамятство.

Неожиданно его снова бросили на каменистую землю. Была ранняя ночь, но тонкий серп луны уже почти скрылся на западе. Они находились на каменном краю утеса, нависавшего над морем бледного тумана. Неподалеку шумел водопад.

— Разведчики наконец вернулись, — проговорил совсем рядом какой-то орк.

— Ну, что вы обнаружили? — прорычал Углук.

— Только одинокого всадника, да и тот ехал на запад. Сейчас все спокойно.

— Сейчас! Ну-ну. А надолго ли? Глупцы! Надо было убить его! Он поднимет тревогу. Проклятые лошадники уже к утру прознают о нас. Теперь придется идти вдвое быстрее!

Над Пиппином склонилась тень. Это был Углук. — Сядь! — приказал орк. — Мои парни устали тащить тебя. Мы начинаем спуск, и тебе придется идти самому. Будь паинькой. Не кричи и не пытайся бежать. У нас есть много способов усмирять штукарей. Они не придутся тебе по вкусу, хоть и не уменьшат твоей ценности для хозяина.

Он разрезал путы на ногах Пиппина и, схватив хоббита за волосы, поставил его на ноги. Пиппин упал, но Углук вновь ухватил его за волосы и дернул вверх. Орки засмеялись. Углук сунул Пиппину в зубы горлышко фляжки и влил хоббиту в горло немного обжигающей жидкости. Пиппин почувствовал, как по телу прошла жгучая волна. Боль в руках и ногах исчезла. Он мог стоять.

— Теперь давайте другого! — сказал Углук. Он подошел к Мерри, лежавшему поблизости, и пнул его. Мерри застонал. Грубо схватив хоббита, Углук придал ему сидячее положение и сорвал с головы повязку. Потом смазал рану какой-то темной мазью из маленького деревянного ящичка. Мерри закричал и дико забился.

Орки захлопали в ладоши и заулюлюкали. — Слабак! — насмехались они. — Не понимает своей пользы! Ай! Как мы потом повеселимся!

Но пока Углук не желал веселиться. Нужно было торопиться, и он хотел поставить на ноги своих невольных спутников. Он лечил Мерри по методу орков, и лечение действовало быстро. Заставив Мерри глотнуть из фляжки, он перерезал веревки и поставил его на ноги. Мерри остался стоять. Он был бледен и угрюм, но очень боек и держался вызывающе. Рана на лбу была не опасна, но ему суждено было сохранить бурый шрам до конца своих дней.

— Привет, Пиппин! — сказал он. — Так ты тоже участвуешь в этой маленькой экспедиции? Когда же мы получим ужин и постель?

— Придержи язык! — прикрикнул Углук. — Не переговариваться! Обо всех ваших выходках я доложу, и хозяин найдет, как расплатиться с вами. Будет вам и постель, и ужин – такой, что брюхо лопнет.

Отряд орков начал спускаться по узкому ущелью, ведущему на туманную равнину. С ним спускались Мерри и Пиппин, разделенные дюжиной орков. Ступили на траву, и сердца хоббитов дрогнули.

— Теперь прямо! — крикнул Углук. — На запад и чуть к северу. Идите за Лугдушем.

— Но что мы будем делать, когда взойдет солнце? — спросил один из северян.

— Бежать как бежали! — ответил Углук. — А вы что думали? Сидеть на травке и ждать, когда белокожие присоединятся к нашему пикнику?

— Но мы не можем бежать при солнечном свете.

— Сможете, если я побегу за вами! — сказал Углук. — Марш! Или не видать вам ваших любимых нор! Клянусь Белой Рукой! Что толку посылать в дорогу горных червей, обученных лишь наполовину? Бегом марш, разрази вас гром! Бежать, пока не рассвело!

И отряд пустился бежать длинными петляющими скачками. Орки двигались в беспорядке, толкаясь, пихаясь, перебраниваясь и ссорясь, но все же очень быстро. Каждого хоббита сторожили трое охранников. Пиппин шел далеко позади, в конце колонны. Он размышлял, долго ли сможет выдержать такую скорость: с самого утра он ничего не ел. У одного из охранников был хлыст. Но пока оркский напиток продолжал действовать, Пиппин, совершенно очнувшийся от сна, шел и размышлял.

То и дело перед ним невольно вставало худощавое лицо Странника, склонившегося к темному следу, и летело, летело за ними. Но что мог разглядеть даже Скиталец, кроме запутанного следа орков? Маленькие следы Пиппина и Мерри были затоптаны множеством подкованных железом сапог.

Они отошли от утеса всего на милю, когда земля стала понижаться и перешла в широкую неглубокую низину с мягкой и влажной почвой. Здесь лежал туман, тускло отражая последний свет луны. Впереди темные фигуры орков расплывались и исчезали в светлой мгле.

— Эй! Стой! — закричал позади Углук.

Пиппина неожиданно осенило, и он немедленно начал действовать. Свернув вправо и увернувшись от рук охранников, он нырнул в туман, упал и растянулся на траве.

— Стой! — заорал Углук.

На мгновение воцарилась суматоха. Пиппин вскочил и побежал. Но орки погнались за ним. Неожиданно справа и чуть впереди появились еще фигуры.

«Убежать нечего и надеяться! — подумал Пиппин. — Зато, надеюсь, я оставил на влажной земле достаточно ясные следы». — Связанными руками он зашарил у горла и отцепил застежку от плаща. В миг, когда его схватили несколько длинных рук с жесткими пальцами, он выронил ее в траву. — «Там она пролежит до конца времен, — подумал Пиппин. — Не знаю, зачем я сделал это. Если остальным удалось спастись, они, вероятно, ушли вместе с Фродо».

Хлыст обвился вокруг его ног, и Пиппин с трудом сдержал крик.

— Довольно! — крикнул, подбегая, Углук. — Ему еще долго бежать. Пусть бегут оба. Используйте кнут только как напоминание.

— Но это еще не все, — добавил он, поворачиваясь к Пиппину. — Я этого не забуду. Расплата лишь откладывается. Шагом марш!

Ни Мерри, ни Пиппин не запомнили остаток пути. Кошмары и жестокая реальность слились в их представлении в долгую дорогу страданий и увядания надежд. Они шли, стараясь не отставать от орков, время от времени подхлестываемые безжалостной плетью в умелых руках. Если хоббиты останавливались или спотыкались, их хватали и некоторое время тащили.

Тепло оркского напитка иссякло. Пиппин снова ощутил холод и боль. Неожиданно он упал лицом в траву. Жесткие руки с острыми ногтями ухватили и подняли его. Его снова понесли, как мешок, и тьма сомкнулась над ним. Он не знал, был ли это мрак новой ночи или у него потемнело в глазах.

Он смутно слышал нестройный крик множества орков: по-видимому, те требовали остановки. Что-то орал Углук. Пиппин почувствовал, что летит на землю, и, коснувшись ее, замер. Потом нахлынули черные сны. Но хоббит спасся от боли ненадолго: вскоре он вновь почувствовал железную хватку жестких рук. Его долго толкали и трясли. Наконец тьма медленно отступила, хоббит снова оказался в реальном мире и увидел, что уже утро. Громко прокричали какой-то приказ, и Пиппина грубо швырнули на траву.

Пиппин полежал немного, борясь с отчаянием. Голова у него кружилась. По теплу, растекшемуся по телу, хоббит догадался, что в него влили еще глоток оркского напитка. Над ним наклонился орк и бросил ему кусок хлеба и полоску сушеного сырого мяса. Пиппин с жадностью съел черствый серый хлеб, но мяса не тронул. Он был страшно голоден, но все же не настолько, чтобы есть мясо, брошенное ему орком. Он не смел даже подумать, чье оно может быть.

Пиппин сел и огляделся. Мерри был неподалеку. Они находились на берегу быстрой узкой реки. Впереди виднелись горы, высокий пик сверкал в первых лучах солнца. Внизу на склонах темнел лес.

Слышались крики и споры: казалось, между северными и исенгардскими орками вот-вот снова вспыхнет ссора. Одни указывали на юг, другие на восток.

— Хорошо! — сказал Углук. — Предоставьте это мне. Напоминаю: не убивать, но если хотите бросить все, ради чего мы проделали такой путь, бросайте! Я позабочусь о них. Пусть всю работу, как обычно, выполнят боевые урук-хай. Если боитесь белокожих, бегите! Бегите! Вон лес! — крикнул он, тыча рукой вперед. — Идите туда! Это ваша единственная надежда. Убирайтесь! Да побыстрее, пока я не срубил еще несколько голов, чтобы добавить ума остальным.

Долго еще продолжались споры, ругань и проклятия, после чего большая часть северян – сотня с лишком – отделилась от отряда и бросилась вдоль реки к горам. Хоббиты остались с исенгардцами, угрюмыми и смуглыми косоглазыми орками с большими луками и короткими широкими мечами. Их было не меньше восьмидесяти. С ними остались несколько самых крупных и храбрых северян.

— Теперь разберемся с Гришнахом! — сказал Углук, но даже кое-кто из его сторонников с тревогой поглядывал на юг.

— Знаю, — рыкнул Углук. — Проклятые лошадники учуяли нас. А все ты виноват, Снага. Тебе и другим разведчикам следовало бы отрубить уши. Но мы бойцы, мы еще испробуем конины, а может, и чего получше.

В этот миг Пиппин понял, отчего некоторые орки указывали на восток. Оттуда донеслись хриплые крики, и снова появился Гришнах, а за ним несколько десятков длинноруких и кривоногих орков. На их щитах был нарисован красный глаз. Углук вышел им навстречу.

— Так вы вернулись? — спросил он. — Передумали, а?

— Я вернулся, чтобы проследить за выполнением приказа и обеспечить безопасность пленных, — ответил Гришнах.

— Неужели? — усмехнулся Углук. — Напрасно трудился. Я сам прослежу за выполнением приказа. А еще для чего ты вернулся? Ты убрался второпях. Что-нибудь тут оставил?

— Дурня! — фыркнул Гришнах. — А ним несколько крепких парней, которых жаль терять. Я знаю, что ты втравишь их в беду. Я пришел помочь им.

— Великолепно! — ухмыльнулся Углук. — Но если тебе не хватает духу драться, ты дал маху. Твой путь лежал в Лугбурц. Белокожие приближаются. Что случилось с твоим драгоценным назгулом? Или под ним подстрелили и другую лошадь? Если ты привел его с собой, он может пригодиться – если эти назгулы действительно так хороши.

— Назгул, назгул, — передразнил Гришнах, дрожа и облизывая губы, как будто у этого слова был неприятный вкус, который он болезненно смаковал. — Ты говоришь о том, чего тебе никогда не понять своим грязным умишком, Углук. Назгул! Ах! Действительно ли они так хороши! Когда-нибудь ты пожалеешь, что сказал это. Обезьяна! — выпалил он. — Тебе надо бы знать, что назгулы – зеница Великого Ока. А крылатых назгулов пока еще нет. Он позволит им показаться по эту сторону реки, но не скоро. Они для войны – и для других целей.

— Похоже, ты много знаешь! — рассердился Углук. — Слишком много, себе на горе. Возможно, в Лугбурце задумаются, зачем и откуда. А тем временем урук-хай из Исенгарда, как всегда, сделают грязную работу. Хватит лебезить! Собирай свой сброд! Остальные свиньи убежали в лес. Тебе лучше последовать за ними. Ты не вернешься к Великой Реке живым. Шагом марш! Ать-два! Я пойду следом!

Исенгардцы опять схватили Мерри и Пиппина и взвалили на спину. Отряд вновь пустился в путь. Они бежали много часов, останавливаясь лишь для того, чтобы передать хоббитов новым носильщикам. То ли потому, что были быстрее и сильнее, то ли по какому-то замыслу Гришнаха, исенгардцы вскоре обогнали орков из Мордора, и отряд Гришнаха стал замыкающим. Скоро они начали догонять и ушедших ранее северян. Лес приближался.

Пиппин был весь в синяках, его одежда изорвалась, гудящая голова задевала грязную челюсть и волосатое ухо несшего его орка. Прямо перед ним были согнутые спины и крепкие, будто сделанные из проволоки и рога, толстые ноги, безостановочно мелькавшие вверх-вниз, вверх-вниз, словно отбивали кошмарные секунды бесконечного времени.

В полдень отряд Углука догнал северян. Те еле плелись под ярким солнцем, хотя это было зимнее солнце, светившее с бледного холодного неба; их головы были опущены, языки высунуты.

— Черви! — насмехались исенгардцы. — Спеклись, ребята! Белокожие поймают вас и съедят! Они приближаются!

Крик Гришнаха показал, что это не просто насмешка. Показались и стали очень быстро приближаться всадники. Они были еще очень далеко, но нагоняли орков, надвигаясь на них, как прилив по ровному берегу на бедолаг, увязших в зыбучих песках.

К великому изумлению Пиппина, считавшего, что орки выбились из сил, исенгардцы удвоили скорость. Но тут хоббит увидел, что солнце уже садится за Туманные горы и по земле потянулись тени. Солдаты Мордора распрямились и тоже прибавили ходу. Совсем близко темнел лес. Они уже миновали несколько одиноких деревьев. Подъем постепенно становился все круче, но орки не останавливались. Углук и Гришнах орали, подгоняя отряд, поднимая его на последний рывок.

«Все-таки убегут. Убегут!» — подумал Пиппин и исхитрился так выкрутить шею, чтобы одним глазом поглядеть назад через плечо. Он увидел, что всадники, летевшие с востока, уже поравнялись с орками. Солнце золотило их шлемы и копья, сверкало в светлых развевающихся волосах. Они окружили орков, не давая им рассеяться, и теснили их вдоль реки.

Пиппин не знал, к какому народу принадлежат всадники. Он пожалел, что слишком мало узнал в Ривенделле, слишком мало внимания обращал на карты... но в те дни казалось, что планы путешествия находятся в более опытных руках, и ему в голову не приходило, что когда-нибудь он будет отрезан от Гэндальфа, от Странника и даже от Фродо. Все, что он сумел припомнить о Рохане, – что из этой земли происходил конь Гэндальфа, Обгоняющий Тень. Это обнадеживало.

«Но как они узнают, что мы не орки? — встревожился он. — Едва ли они слышали о хоббитах. Наверное, следовало бы радоваться тому, что эти гнусные орки будут уничтожены, но самому мне хотелось бы спастись». — Было весьма похоже на то, что они с Мерри будут убиты вместе со своими похитителями, прежде чем люди Рохана их заметят.

Часть всадников оказалась лучниками, искусно стрелявшими на скаку. Стремительно подъезжая на расстояние выстрела, они пускали стрелы в отстающих орков и нескольких уложили. Орки яростно отстреливались, не смея прервать бег, но всадники быстро разворачивали коней и исчезали за пределами досягаемости черных стрел. Так повторялось много раз, и вот в исенгардцев вновь полетели стрелы. Один из орков упал прямо перед Пиппином и больше не поднялся.

Спустилась ночь, а всадники все не начинали битвы. Много орков погибло, но оставалось еще не менее двух сотен. В сумерках они подошли к пригорку. Опушка леса была совсем рядом, не далее, чем в полумиле, но орки не могли попасть туда. Всадники взяли их в кольцо. Небольшой отряд не послушался команды Углука и побежал к лесу: вернулось лишь трое.

— Ну, вот мы и пришли, — насмехался Гришнах, — ай да командир, ай да молодец! Надеюсь, великий Углук поведет нас и дальше.

— Спустить недомерков на землю! — приказал Углук, не обращая внимания на Гришнаха. — Ты, Лугдуш, возьмешь еще двоих и будешь их охранять. Если грязные белокожие прорвутся – убить недомерков. Но только если прорвутся. Понятно? Пока я жив, они мне нужны. Но они не должны кричать, и их не должны освободить. Свяжите им ноги.

Последняя часть приказа была безжалостно выполнена. Тут Пиппин обнаружил, что впервые оказался рядом с Мерри. Стоял сильный шум, крик и лязг оружия, и хоббиты умудрились немного пошептаться.

— Плохо дело, — заметил Мерри. — Я почти готов. Я вряд ли смог бы уползти, даже если бы был свободен.

— Лембас! — прошептал Пиппин. — Лембас. У меня есть немного. А у тебя? Мне кажется, они отобрали у нас только мечи.

— Да, у меня в кармане есть сверток, — ответил Мерри, — но лембас, должно быть, совсем раскрошился. А я не могу дотянуться ртом до кармана.

— И не нужно. Я... — Но тут свирепый пинок убедил Пиппина в том, что их стражи начеку.

Ночь была холодной и тихой. Вокруг пригорка, на котором собрались орки, горели маленькие сторожевые костры – их красно-золотой блеск в темноте образовал кольцо. Костры находились на расстоянии полета стрелы, пущенной из большого лука, но всадники не показывались на фоне огня, и орки потратили впустую немало стрел, пока Углук не остановил их. Всадники не издавали ни звука. Потом, когда луна вышла из тумана, изредка их стало можно видеть – неясными тенями появлялись они на миг в белом свете, непрестанно объезжая пригорок.

— Солнца ждут, проклятые! — проворчал один из охранников. — Почему бы не объединиться и не прорваться? Хотел бы я знать, о чем думает старикашка Углук.

— Сейчас узнаешь! — прорычал Углук, выступая из темноты. — Намекаешь, что я вообще не думаю? Разрази тебя гром! Ты хуже этого сброда, хуже червей и обезьян из Лугбурца. С ними нечего и пытаться идти на прорыв. Они только расскулятся и разбегутся, а этих лошадников столько, что от нас останется мокрое место.

Эти личинки способны лишь на одно: видеть в темноте как кошки. Но и белокожие видят ночью лучше прочих людей, так я слышал. И не забудь про лошадей. Говорят, те могут разглядеть даже ночной ветер. Впрочем, одной вещи эти всадники не знают: в лесу Маухур со своими парнями, и они могут появиться с минуты на минуту.

Слова Углука, по-видимому, успокоили исенгардцев, но другие орки были испуганы и недовольны. Они выставили часовых, но большинство лежало на земле, отдыхая в приятной темноте. И впрямь, опять стало очень темно: луна зашла на западе за толстое облако, и Пиппин ничего не мог разглядеть даже в нескольких футах от себя. Костры не освещали пригорка. Всадники, однако, не собирались ограничиться простым ожиданием рассвета, им не хотелось давать врагу передышку. Крики, внезапно донесшиеся с восточного склона холма, дали понять, что там что-то случилось: по-видимому, несколько человек, подъехали поближе, соскочили с лошадей, подкрались к лагерю и, убив нескольких орков, тут же исчезли. Углук помчался туда, чтобы прекратить панику.

Пиппин и Мерри сели. Их охранники – исенгардцы – ушли с Углуком. Но если у хоббитов и возникли мысли о бегстве, то тут же пропали. Длинные волосатые руки схватили пленников за шиворот и сгребли в охапку. В полутьме хоббиты смутно различили большую голову и отвратительную физиономию Гришнаха. Их щек коснулось его гнилое дыхание. Он начал ощупывать хоббитов. Пиппин содрогнулся, когда холодные чужие пальцы скользнули по его спине.

— Ну, мелюзга! — прошептал Гришнах. — Наслаждаетесь отдыхом? Или нет? Пожалуй, место немного неудачное: с одной стороны мечи и хлысты, с другой – гадкие копья! Малышам нечего соваться в большие дела! — Пальцы продолжали шарить. Глаза горели бледным, но жарким огнем.

Внезапно, словно подслушав мысли врага, Пиппин догадался: Гришнах знает о Кольце. Он ищет его, пока Углук занят. Вероятно, хочет взять себе. Холодный страх стиснул сердце Пиппина, но в то же время хоббит лихорадочно соображал, как можно использовать это желание Гришнаха.

— Вряд ли вы отыщете его таким способом, — прошептал он. — Его не легко найти.

— Отыщете его? — повторил Гришнах. Его пальцы перестали шарить и ухватили Пиппина за плечо. — Что отыщу? О чем это ты, малыш?

Несколько мгновений Пиппин молчал и вдруг гортанно проворковал в темноте: — Голлум, голлум! Ни о чем, сокровище мое, — добавил он.

Хоббиты почувствовали, как сжались пальцы Гришнаха. Орк тихо присвистнул. — Ого! — тихо прошептал орк. — Вон что! О-го-го! Очень, оч-чень опасно, малыши!

— Возможно, — сказал Мерри, который угадал замысел Пиппина и был начеку. — Возможно, и не только для нас. Но вам лучше знать. Хотите получить его или нет? И что вы нам за него дадите?

— Хочу ли я получить его? Хочу ли? — изображая удивление, повторил Гришнах. — Что я дам за него? О чем это вы?

— А вот о чем, — сказал Пиппин, осторожно подбирая слова, — обыск во тьме ничего не даст. Мы могли бы сберечь ваше время и избавить от хлопот. Но вначале вы должны развязать нам ноги, не то мы ничего не сделаем и не скажем.

— Милые мои глупыши, — прошипел Гришнах, — все, что вы имеете и знаете, у вас еще отберут – все! Очень скоро вы пожалеете, что знаете недостаточно, чтобы Спрашивающий остался доволен. Не будем торопиться с допросом. Нет, не будем! Как вы думаете, для чего вам сохранили жизнь? Пожалуйста, дорогие малыши, поверьте, мы это сделали не по доброте. Это даже не ошибка Углука.

— Охотно верю, — сказал Мерри, — но вы еще не доставили добычу домой. И, учитывая происходящее, не похоже, чтобы вам это удалось без труда. Если мы придем в Исенгард, великий Гришнах ничего не получит: Саруман заберет все, что найдет. Если хотите что-нибудь получить, самое время договориться.

Гришнах начал терять спокойствие. Имя Сарумана, казалось, особенно разгневало его. Время шло, суматоха в лагере затихала. Углук и исенгардцы могли вернуться в любую минуту. — Оно у вас? — прорычал орк.

— Голлум, голлум! — ответил Пиппин.

— Развяжите нам ноги, — потребовал Мерри.

Они чувствовали, что орк дрожит от еле сдерживаемой ярости. — Будьте вы прокляты, грязные маленькие паразиты! — прошипел он. — Развязать вам ноги? Да я развяжу вам все суставы. Думаете, я не смогу обыскать вас до костей? Я изрублю вас в трясущуюся кашу. Мне не нужны ваши ноги, чтобы увести вас и забрать все себе.

Он неожиданно сгреб их. Сила его длинных рук была ужасна. Орк сунул пленников под мышки и свирепо прижал к бокам, зажав ладонями хоббичьи рты. Потом, низко пригибаясь к земле, Гришнах двинулся вперед. Он шел быстро и тихо, пока не добрался до края пригорка. Там, отыскав брешь между постами, он злобной тенью скользнул по склону в ночь, на запад, к вытекающей из леса реке. В той стороне было широкое открытое пространство с одним костром.

Через дюжину ярдов Гришнах остановился, всматриваясь и вслушиваясь. Ничего не было видно и слышно. Он медленно и осторожно пошел дальше, сгибаясь чуть ли не вдвое. Потом присел, прислушался, выпрямился, словно собираясь сделать рывок – и в этот миг впереди, справа от него, появилась темная фигура всадника. Фыркнула, поднявшись на дыбы, лошадь. Человек крикнул.

Гришнах плашмя кинулся на землю, подмяв хоббитов под себя, и вытащил меч. Несомненно, он хотел убить своих пленников, чтобы не дать им убежать или спастись, – и допустил просчет. Меч слабо зазвенел и тускло сверкнул во тьме. Из мрака со свистом прилетела стрела. Направленная искусным лучником или судьбой, она пробила правую руку орка. Он выронил меч и взвизгнул. Послышался быстрый топот копыт, Гришнах вскочил, бросился бежать, и тут его пронзило копье. Он издал страшный захлебывающийся крик и рухнул замертво.

Хоббиты прижались к земле там, где их оставил Гришнах. На помощь товарищу прискакал другой всадник. Благодаря то ли особой остроте зрения, то ли чему-то иному его лошадь легко перепрыгнула через хоббитов, но всадник не заметил друзей – потрясенные до глубины души, те лежали, скрытые эльфийскими плащами, и боялись шелохнуться.

Наконец Мерри пошевелился и тихо прошептал: — Неплохо для начала, но как нам уберечься от копья?

Ответ не заставил себя ждать. Крики Гришнаха встревожили орков. По воплям и проклятиям, огласившим пригорок, хоббиты догадались, что их исчезновение обнаружено. Углук, вероятно, снес еще несколько голов. Вдруг справа, из-за кольца костров, со стороны леса и гор, донеслись крики орков. Очевидно, на осаждающих напал Маухур. Слышался топот копыт. Рискуя получить оркскую стрелу, всадники стягивали кольцо вокруг пригорка, чтобы никто не ушел. Часть отряда поскакала навстречу вышедшим из леса оркам. Неожиданно Мерри и Пиппин поняли, что оказались за пределами кольца костров – между ними и спасением ничего не стояло.

— Теперь, будь наши руки и ноги свободны, мы могли бы уйти, — горевал Мерри, — но я не могу дотянуться до узлов, чтобы перекусить их.

— Даже не старайся, — ответил Пиппин. — Я все пытаюсь сказать тебе: мне удалось освободить руки. Эти петли я оставил лишь для вида. Но вначале нужно съесть немного лембаса.

Он сбросил веревку с запястий и вытащил сверток. Лепешки раскрошились, но не испортились, обертка из листьев сохранилась. Хоббиты съели по два или три куска. Вкус лембаса вызывал в их памяти прекрасные лица, и смех, и вкусные кушанья спокойных дней, ушедших далеко в прошлое. Некоторое время они задумчиво сидели во тьме и ели, не обращая внимания на крики и звуки близкой схватки. Пиппин первый вернулся к действительности.

— Надо уходить, — сказал он. — Погоди-ка! — Меч Гришнаха лежал совсем рядом, но был слишком тяжелым и неудобным, поэтому Пиппин прополз вперед, нашел тело орка и вытащил из ножен Гришнаха длинный острый нож. Им он быстро перерезал веревки на своих ногах и на ногах Мерри.

— А теперь айда! — сказал он. — Когда мы хоть чуть-чуть согреемся, мы, может быть, сумеем стоять и ходить. Но пока лучше поползем.

Хоббиты ползком двинулись вперед. Высокая трава пружинила, и это помогало, но им казалось, что они продвигаются медленно и будут ползти вечно. Они сделали большой крюк, чтобы обогнуть сторожевой костер, и ползли вперед, пока не добрались до берега реки, журчавшей во тьме между крутыми берегами. Тут они оглянулись.

Шум затих. Очевидно, Маухура с его «парнями» убили или отогнали. Всадники вернулись к своему молчаливому зловещему бодрствованию, и вряд ли надолго. Ночь была на исходе. Небо на востоке, свободное от облаков, мало-помалу светлело.

— Надо спрятаться, — решил Пиппин, — иначе нас увидят. Если всадники обнаружат, что мы не орки, после того как убьют нас, это будет слабое утешение. — Он поднялся и попробовал сделать шаг. — Эти веревки изрезали меня, как проволока, но ноги уже согрелись. Теперь я в состоянии ковылять. А ты, Мерри?

Мерри поднялся. — Да, и я. Лембас взбодрит кого угодно! Он гораздо приятнее, чем тот оркский напиток. Интересно, из чего его делают? Пожалуй, лучше не знать. Попьем воды и смоем все воспоминания о нем.

— Не здесь, тут берега слишком крутые, — ответил Пиппин, — идем вперед.

Они равзернулись и медленно пошли вдоль реки. Позади, на востоке, разгорался рассвет. Хоббиты брели и делились впечатлениями, по обычаю своего народа легко и весело рассказывая о том, что пережили после пленения. Никто не догадался бы по их словам, что они жестоко страдали и пережили смертельную опасность, что без всякой надежды на спасение шли на пытки и смерть. Да и сейчас хоббиты хорошо понимали, что вряд ли вновь отыщут друзей или безопасное место.

— Похоже, ты молодчина, мастер Тук, — сказал Мерри. — Старый Бильбо посвятит тебе целую главу своей книги, если только у меня когда-нибудь появится возможность поговорить с ним. Молодец: особенно что догадался о скромных целях этого волосатого бандюги и подыграл ему. Но мне хотелось бы знать, найдет ли кто наш след и увидит ли твою застежку. Мне не хотелось бы потерять свою, но боюсь, что твоя пропала навсегда.

— Ну что ты, мне до тебя как до неба! Вперед определенно выходит кузен Брендибак. Тут ему и карты в руки. Вряд ли ты толком знаешь, где мы, но в Ривенделле определенно было лучше. Мы идем на запад вдоль Энтвоша. Впереди – широкая оконечность Туманных гор и лес Фангорн.

Едва Пиппин сказал это, как перед ними темной стеной встал лес. Казалось, ночь, уползая от надвигающегося дня, стремилась найти убежище под кронами его огромных деревьев.

— Веди, мастер Брендибак! Вперед! — воскликнул Пиппин. — Или назад. Нас предупреждали насчет Фангорна. Но такой знающий хоббит, как ты, вряд ли забудет об этом.

— Я не забыл, — ответил Мерри. — Но лес все же кажется мне лучше, чем возвращение в самую гущу битвы.

Он пошел вперед под огромные ветви. Деревья казались необыкновенно старыми. Длинные бороды лишайника свисали с них, ветер раздувал их и раскачивал. Хоббиты оглянулись из полумрака на склон холма – неприметные фигурки, в тусклом свете похожие на древних эльфят, что с опушки Дикого леса дивятся на первый в своей жизни Рассвет.

Далеко за Великой Рекой, за Бурыми землями, во многих лигах от леса, занималось алое пламя Зари. Громкое пение охотничьих рогов приветствовало его. Всадники Рохана неожиданно ожили. Снова протрубил рог, ему ответили другие.

Мерри и Пиппин услышали далеко разносившееся в холодном воздухе ржание боевых коней и вдруг – пение многих людей. Из-за края земли огненной аркой показался край солнца. С громкими криками всадники ринулись на восток; алое солнце сверкало на их кольчугах и копьях. Орки завопили и выпустили в нападающих все оставшиеся стрелы. Хоббиты увидели, как несколько всадников упало, но их цепь неудержимо накатывала на вершину холма – и вот захлестнула ее, развернулась и вновь атаковала. Тогда почти все уцелевшие орки обратились в бегство, а всадники догоняли их и приканчивали. Но один отряд орков, держась вместе, упорно пробивался к лесу черным клином и прямо по склону надвигался на наблюдателей. Не вызывало сомнений: оркам удастся уйти – они уже смяли троих всадников, преградивших им дорогу.

— Хватит любоваться, — промолвил Мерри, — это Углук! Я не хочу снова встретиться с ним. — Хоббиты повернулись и поспешно двинулись в глубь леса.

Так и вышло, что они не увидели последней схватки, не увидели, как на самом краю Фангорна Углука нагнали и заставили принять бой. Там он и пал от руки Эомера, третьего маршала Марки, который спешился и сражался с ним на мечах. А в широких полях всадники охотились за немногими уцелевшими и еще способными к бегству орками.

Потом, похоронив павших товарищей и пропев над ними хвалебную скорбную песнь, всадники разожгли большой костер и развеяли вражий пепел. Так закончился этот набег, и вести о нем не достигли ни Мордора, ни Исенгарда, но дым от горящих тел поднялся высоко в небо, и его заметили многие внимательные глаза.

Глава IV

Древобородый

Тем временем хоббиты быстро, насколько позволял темный густой лес, шли вдоль быстрого ручья на запад, поднимаясь к горным склонам и все больше углубляясь в лес. Постепенно их страх перед орками утих, и шаги замедлились. Навалилось странное удушье, словно хоббитам не хватало воздуха или он был чересчур разрежен.

Наконец Мерри остановился. — Так дальше не пойдет, — задыхаясь, вымолвил он. — Мне нечем дышать.

— Во всяком случае нужно напиться, — предложил Пиппин, — у меня пересохло в горле. — Цепляясь за большой корень, что, извиваясь, спускался в ручей, хоббит наклонился к воде и зачерпнул ее ладонями. Вода оказалась чистой и холодной, и Пиппин долго пил. Мерри последовал его примеру. Вода освежила их и подбодрила. Некоторое время хоббиты сидели на берегу, опустив ноющие ноги в ручей и всматриваясь в деревья, которые, куда ни глянь, молча обступали их, ряд за рядом исчезая в сером сумраке.

— Надеюсь, ты еще не заблудился? — сказал Пиппин, откидываясь на ствол огромного дерева. — В крайнем случае пойдем вдоль ручья, Энтвоша или как его там, и выйдем тем же путем, что пришли.

— Да, если ноги понесут нас, — отозвался Мерри, — и можно будет дышать.

— Да, — согласился Пиппин, — здесь очень темно и душно. Этот лес отчего-то напоминает мне старую комнату в Тукборо: огромный зал, где много поколений никто не передвигал и не менял мебель. Говорят, там долгие годы жил старый Тук, старел и дряхлел вместе с ней, и после его смерти, уже больше ста лет, там ничего не меняли. Как бы тебе объяснить: этот Древний Старец приходится мне прапрапрадедом. Но в этом лесу ощущение совсем другое. Смотри, какие сырые, длинные, неаккуратные пучки мха! А большинство деревьев наполовину покрыто старыми высохшими листьями, которые никогда не опадут. Неопрятно. Не могу представить себе, как все это выглядит весной, если она сюда приходит.

— Но уж солнце-то наверняка изредка заглядывает сюда, — заметил Мерри. — Не похоже на Мерквуд, как его описывал Бильбо. Там все было темно и черно, и жили мрачные существа. А здесь лишь сумрачно и до ужаса много деревьев. Нельзя представить себе, чтобы тут жили или надолго забредали сюда звери.

— Да, или хоббиты, — произнес Пиппин, — и мысль пройти через этот лес мне тоже не нравится. Вероятно, на сотни миль тут не найти еды. Что с нашими припасами?

— Дело плохо, — ответил Мерри. — У нас лишь два маленьких свертка с лембасом. — Они посмотрели на то, что осталось от эльфийского хлеба: кусочки, которых хватило бы едва на пять дней. И все. — И нет ни одежды, ни одеял, — продолжал Мерри, — ночью мы будем мерзнуть, куда бы ни пошли.

— Что ж, айда! Определимся по дороге, — сказал Пиппин. — Должно быть, уже давно утро.

Тут они заметили в стороне желтый свет: лучи солнца внезапно проникли сквозь полог леса.

— Оп-ля!— сказал Мерри. — Пока мы шли под деревьями, солнце, должно быть, скрывалось за облаками, а теперь снова вышло или поднялось достаточно высоко, чтобы заглянуть сюда через какой-нибудь просвет. Тут недалеко – пойдем, посмотрим!

Идти оказалось дальше, чем они думали. Местность по-прежнему круто поднималась и становилась все более каменистой. Постепенно свет набирал яркость, и вскоре хоббиты увидели перед собой каменную стену – склон холма или обрыв в конце отрога, протянувшегося от далеких гор. На этой стене не росли деревья, и солнечные лучи падали прямо на ее каменную поверхность. Ветки деревьев у подножия жестко топорщились, как будто тянулись к теплу. Если раньше все казалось дряхлым и серым, то теперь лес переливался богатством коричневых оттенков, а гладкая серо-черная кора походила на лощеную кожу. Стволы светились мягкой зеленью, словно молодая трава: они несли печать ранней весны или ее мимолетного виденья.

На каменной поверхности склона виднелось что-то вроде лестницы, возможно, естественной, созданной непогодой и временем, поскольку ступени были грубыми и неровными. Высоко вверху, почти на одном уровне с самыми верхними ветками, в скале темнело углубление. Там ничего не росло, кроме травы и бурьяна на самом краю, и стоял большой старый пень с двумя склоненными ветвями, чрезвычайно похожий на согбенного старика, греющегося на утреннем солнце.

— Поднимаемся!— весело крикнул Мерри. — Глотнем воздуха и осмотримся!

Цепляясь за камень, они принялись карабкаться на скалу. Если лестницу кто-то сделал, то для более крупных ступней и длинных рук, чем у хоббитов, а потому Мерри с Пиппином слишком увлеклись подъемом, чтобы заметить дивное исцеление полученных в плену ссадин и болячек и внезапный прилив бодрости и сил. Наконец они добрались до края углубления у самого подножия старого пня, запрыгнули на каменный карниз и повернулись спиной к холму, дыша полной грудью и глядя на восток. Хоббиты увидели, что углубились в лес всего на три или четыре мили: кроны деревьев спускались вниз, к равнине. Там, у самого края леса, поднимались высокие столбы черного дыма. Ветер гнал его в их сторону.

— Ветер меняется, — сказал Мерри, — он снова дует на запад. Здесь холодно.

— Да, — согласился Пиппин. — Боюсь, прояснилось ненадолго, и скоро все опять станет серым. Жаль! Этот дряхлый лес так меняется при солнце! Он мне почти понравился.

— Так Лес тебе почти понравился! Это хорошо! Ты необычайно любезен, — вдруг послышался странный голос. — Повернитесь и дайте мне взглянуть на ваши лица. Покамест вы оба мне не нравитесь, но не будем торопиться! Повернитесь! — Большие узловатые руки легли на плечи хоббитов и мягко, но настойчиво развернули их, а потом подняли.

Мерри и Пиппин вдруг поняли, что смотрят в диковиннейшее лицо. Оно принадлежало большой человекоподобной, а то и смахивающей на тролля фигуре самое малое четырнадцати футов ростом, очень крепкой, с длинной головой и совсем без шеи. Была ли она одета во что-то напоминающее серо-зеленую кору или это и впрямь была кора, судить было трудно. Но руки почти от самого ствола покрывала коричневая гладкая кожа, а на огромных ступнях было по семь пальцев. Нижнюю часть длинного лица скрывала окладистая борода, у корней густая и чем-то напоминающая прутики, у концов редкая и похожая на мох. Но хоббиты пока ничего этого не замечали и видели только глаза. Эти глубокие глаза осматривали их, медленно и величаво, но в то же время чрезвычайно проницательно. Глаза были карие, а в глубине их мерцало что-то зеленое. Впоследствии Пиппин не раз старался передать свое первое впечатление:

— За ними словно бездонный колодец, а в нем – столетия воспоминаний и долгих, медленных, упорных раздумий, но у поверхности искрится настоящее, словно солнце сверкает в листве у вершины огромного дерева или на рябящей поверхности очень глубокого озера. Не знаю, но мне показалось, будто что-то, что росло в земле – дремало, а то и просто существовало между корнями и листьями, между недрами земли и небом – внезапно проснулось и рассматривает вас с неспешным любопытством, какое приходит с бесконечными годами.

— Хрум, хум, — пробормотал великан глубоким низким голосом, похожим на звук большого деревянного инструмента, — очень странно! Не нужно торопиться, вот мой девиз. Но если бы я увидел вас раньше, чем услышал ваши голоса – они мне понравились: приятные, тоненькие, напомнили мне что-то такое, что я не смог вспомнить, – так вот, если бы я увидел вас раньше, чем услышал, я растоптал бы вас, приняв за маленьких орков, и лишь потом обнаружил бы свою ошибку. Какие же вы странные! Корень и ветка, очень странные!

Пиппин, еще не оправившийся от изумления, не чувствовал испуга. Под взглядом этих глаз он испытывал лишь любопытство, но совсем не страх. — Кто вы, скажите на милость? — спросил он. — И откуда?

В древних глазах промелькнуло странное выражение – этакая настороженность; глубокие колодцы закрылись. — Хрум! Я энт – по крайней мере, так меня называют. Да, энт – вот какое слово. Одни называют меня Фангорн, другие – Древобородый. Древобородый подойдет.

— Энт?— переспросил Мерри. — А что это? Как вы сами себя называете? Как ваше настоящее имя?

— Ху, ху!— ответил Древобородый. — Ху! Это в двух словах не объяснишь! Не спеши! Я здесь спрашиваю. Вы на моей земле. Кто вы такие, хотел бы я знать. Не могу разобрать. Вас нет в старых списках, что я заучил в молодости. Но это было много-много лет назад, и с тех пор могли появиться новые списки. Посмотрим, посмотрим! Как же это?

Учи список живых существ.

Вначале назови четыре свободных народа.

Старше всех эльфы, дети эльфов.

Гном роется в горах, дом его темен.

Энт рожден землей и стар, как горы.

Люди смертны, они хозяева лошадей.

— Хм, хм, хм.

Бобер строит, олень скачет,

Медведь охотится за медом, кабан – борец,

Псы голодны, зайцы пугливы...

— Хм, хм.

Орел в вышине, бык на пастбище,

У лося корона из рогов,

Ястреб же всех быстрее,

Лебедь всех белее, змея всех холоднее...

— Хум, хм... Хум, хм, как же дальше? Рум, тум, рум, тум, румти тум, тум. Это был длинный список. Но вас там не было.

— Нас никогда не оказывается в старых списках и старых сказках, — сказал Мерри. — Но мы существуем уже очень давно. Мы хоббиты.

— Почему бы не дописать новую строчку? — спросил Пиппин.

Хоббиты малы ростом, они живут в норах.

Поставьте нас за четырьмя племенами, сразу после людей, Рослого народа, и все будет правильно!

— Хм! Неплохо, неплохо, — сказал Древобородый. — Годится. Стало быть, вы живете в норах? Прекрасно подходит. Но кто назвал вас хоббитами? Слово не похоже на эльфийское. А ведь все старые слова придумали эльфы: они все начали.

— Никто не называет нас хоббитами, кроме нас самих, — ответил Пиппин.

— Хум, хм! Ну, ну! Не спешите! Вы сами зовете себя хоббитами? Но зачем же рассказывать об этом первому встречному? Если зазеваетесь, сболтнете свои настоящие имена.

— Мы не делаем из них тайны, — сказал Мерри. — Кстати, я Брендибак, Мериадок Брендибак, хотя большинство зовет меня просто Мерри.

— А я Тук, Перегрин Тук, но обычно меня зовут Пиппин или даже Пип.

— Хм, а вы, я вижу, торопыги, — заметил Древобородый. — Вы оказали мне честь доверием, но не всегда будьте такими. Понимаете, есть энты и энты; вернее, есть энты и существа, похожие на энтов, но не энты. Если угодно, я буду вас звать Мерри и Пиппин – славные имена. Но я не собираюсь сообщать вам свое настоящее имя, по крайней мере пока. — В глазах великана мелькнуло странное насмешливое выражение. — Это займет слишком много времени: мое имя непрестанно растет, а лет мне много, очень много, поэтому мое имя похоже на рассказ. Подлинные имена раскрывают историю того, чему даны, – во всяком случае, в моем языке, в староэнтском, как вы бы сказали. Это прекрасный язык, но нужно очень много времени, чтобы сказать на нем что-нибудь, поэтому мы помалкиваем. А говорим только, если дело стоит того, чтобы потратить время – и немалое! – на рассказ и на то, чтобы его выслушать.

А теперь скажите-ка, – тут глаза Древобородого стали очень яркими и «устремились в настоящее»; они, казалось, уменьшились и стали острее, – что происходит? Что вы здесь делаете? Я могу слышать и видеть (и чуять и чувствовать) очень многое из... из... из... а-лалла-лалла-румба-каманда-линд-ор-бурумё. Прошу прощения, это – часть нашего названия того, о чем я хотел сказать. Не знаю, как это назвать на других языках... ну, знаете, то, где мы стоим... где я стою, и любуюсь прекрасным утром, и думаю о солнце, и о траве под деревьями, и о лошадях, и об облаках, и о расцвете мира. Что происходит? Что поделывает Гэндальф? И эти – бурарум, — энт издал глухой рокочущий звук, похожий на звук большого органа, — как их... орки и юный Саруман в Исенгарде? Я люблю новости. Но не спешите.

— Происходит многое, — сказал Мерри, — так что даже если бы мы старались спешить, все равно пришлось бы рассказывать очень долго. Но вы сами не велите торопиться. Нужно ли так сразу все выкладывать? Не будет ли неучтиво с нашей стороны сперва поинтересоваться, что вы хотите делать с нами и на чьей вы стороне? И знакомы ли вы с Гэндальфом?

— Да, знаком. Это единственный колдун, которому действительно есть дело до деревьев, — сказал Древобородый. — А вы его знаете?

— Да, — печально ответил Пиппин, — знали. Он был нашим большим другом и предводителем.

— Тогда я могу ответить на другие ваши вопросы, — сказал Древобородый. — Без вашего согласия я ничего не собираюсь с вами делать – в смысле «причинять». Но нам придется кое-что сделать вместе. Я ничего не знаю о сторонах. Я иду своим путем, но, может быть, ненадолго наши дороги совпадут. Однако вы так говорите о мастере Гэндальфе, будто его история завершилась.

— Да, — печально сказал Пиппин, — история продолжается, но Гэндальф в ней больше не участвует.

— Ху, ну, ну! — прогудел Древобородый. — Хум, хм, хм, ну... — он помолчал, глядя на хоббитов. — Хум, хм, ну, я не знаю, что сказать. Говорите вы!

— Если хотите услышать больше, пожалуйста, — сказал Мерри, — но это потребует времени. Не опустите ли вы нас на землю? Может, посидим вместе на солнышке, пока оно не спряталось? Вы, наверное, уже устали держать нас.

— Хм, устал? Нет, не устал. Я нелегко устаю и никогда не сижу. Я не очень-то, хм, гибкий. Но глядите-ка – солнце и впрямь уходит. Давайте уйдем с этого... как, вы сказали, оно называется?

— Холм? — предположил Пиппин.

— Выступ? Уступ? — предположил Мерри.

Древобородый задумчиво повторил: — Холм. Да, верно. Но это слишком торопливое слово для того, что стоит здесь с тех самых пор, как возникла эта часть света. Ну, неважно. Пойдемте-ка отсюда.

— Куда? — спросил Мерри.

— В мой дом или в один из моих домов, — ответил Древобородый.

— А это далеко?

— Не знаю. По-вашему, может быть, далеко. Но какое это имеет значение?

— Видите ли, мы лишились всех своих пожитков, — сказал Мерри. — И еды у нас почти нет.

— О! Хм! Пусть это вас не тревожит, — ответил Древобородый. — Я угощу вас напитком, который позволит вам зеленеть и расти долго, очень долго. А если вы решите расстаться со мной, я могу доставить вас куда угодно за пределами моей страны, по вашему выбору. Идемте!

Мягко, но крепко держа хоббитов на сгибах рук, Древобородый поднял и опустил сначала одну большущую ногу, потом другую и двинулся к краю выступа. Его пальцы, похожие на корни, цеплялись за камни. Осторожно, неспешно переступая со ступеньки на ступеньку, он спустился в лес.

И тотчас перешел на широкий решительный шаг, все больше углубляясь в лес, но не отдаляясь от ручья и неуклонно поднимаясь к горным склонам. Большинство деревьев, казалось, спало или же обращало на энта не больше внимания, чем на любое прохожее существо, однако были такие, что вздрагивали или приподнимали ветви над головой Древобородого, когда тот приближался. На ходу энт все время разговаривал сам с собой, и речь его напоминала бесконечно струящийся поток мелодичных звуков.

Хоббиты некоторое время молчали. Они, как ни странно, чувствовали себя в безопасности, удобно, и им было о чем подумать и чему удивиться. Наконец Пиппин снова решился заговорить.

— Древобородый, можно, я вас кое о чем спрошу? Почему Келеборн предостерегал нас от вашего леса? Он сказал: не подвергайте себя риску заблудиться в нем.

— Хм, он так сказал? — пророкотал Древобородый. — Я сказал бы то же самое, если бы вы шли другим путем. Не рискуйте заходить в леса Лаурелиндоренана! Так его когда-то называли эльфы, но теперь сократили название: Лотлориен зовут они его. Возможно, они правы: быть может, их лес увядает, а не растет. Долина Поющего Золота – вот чем он был когда-то. А нынче это Цветок Сна. Ах, да что там! Однако, это странное место, дорога туда открыта не всякому. Удивительно, что вы вышли оттуда, но еще удивительнее то, что вы вошли туда: такого не случалось с чужеземцами уже много лет. Это странная земля.

Да и эта тоже. Здесь люди повывелись. Да, повывелись. Лаурелиндоренан линделорендон малинорнелион орнемалин, — тихо пробормотал он. — Я думаю, они ушли из здешнего мира. И этот край, и все, что лежит за пределами Золотого леса, сильно изменились с той поры, когда Келеборн был молод. И все же: Таурелиломёа-тумбалеморна Тумбалетаурёа Ломёанор, [1] — так они обычно говорили. Мир изменился, но кое-где они по-прежнему подлинные.

— Что это значит? — спросил Пиппин. — Кто подлинные?

— Деревья и энты, — ответил Древобородый. — Я сам не понимаю всего, что происходит, поэтому и вам не могу объяснить. Некоторые из нас остаются истинными энтами и по нашим меркам довольно резвы, но многие становятся сонливыми, деревенеют, как вы сказали бы. Большинство деревьев, конечно, это просто деревья, но многие лишь дремлют. Другие вовсе не спят, а третьи, их очень мало, постепенно превращаются в энтов. Так продолжается все время.

Когда такое происходит с деревом, оказывается, что у некоторых деревьев середка гнилая. Это не имеет отношения к древесине, я не о том. Встарь я знавал славные ракиты в низовьях Энтвоша – увы, их давным-давно нет! Они были совершенно пусты внутри, просто распадались на куски, но оставались спокойными и любезными, как юная листва. А вот в долинах близ гор есть деревья, которые звучат, как колокол, но совсем гнилые внутри. И, кажется, их становится все больше. Когда-то в этом краю попадались очень опасные места. Кое-где еще сохранились совсем черные острова.

— Как Старый лес на Севере, да? — спросил Мерри.

— Да, да, вроде того, но много хуже. Я не сомневаюсь, что на северные земли легла тень Великой Тьмы. А здесь у нас есть долины, где Тьма никогда не бывала, и деревья там старше меня. Мы делаем, что можем. Мы отгоняем чужеземцев и сорвиголов, а еще учим и воспитываем, ходим и сеем.

Мы, старые энты, – пастухи деревьев. Нас осталось мало. Говорят, овцы делаются похожи на своих пастухов, а пастухи – на овец, но медленно, и никто из них не живет долго. Между энтами и деревьями сходство возникает быстрее и более близкое, и они бок о бок идут через века. Ибо энты больше походят на эльфов: они меньше заняты собой, чем люди, и лучше проникают в суть вещей. И однако энты больше похожи на людей, они переменчивее эльфов и быстрее меняют окраску, так сказать.

Некоторые из моих родичей теперь очень похожи на деревья, и нужно что-то очень важное, чтобы разбудить их. И говорят они лишь шепотом. Но некоторые из моих деревьев научились сгибать ветви, а многие – разговаривать со мной. Конечно, это эльфы первые взялись будить деревья, учить их говорить и сами учиться языку деревьев. Они очень хотели говорить со всеми, древние эльфы. Но потом пришла Великая Тьма, и они уплыли за Море или убежали в далекие долины и спрятались там, и сложили песни о днях, которые больше не вернутся. Никогда. Да, да, когда-то давно отсюда до гор Луне стоял сплошной лес, а это была лишь восточная его оконечность.

Какие это были дни! Было время, когда я мог целый день ходить и петь и слышал только эхо собственного голоса в холмах. И леса были подобны лесам Лотлориена, только гуще, сильнее, моложе. А благоухание! Я целыми неделями только и делал, что вдыхал эти ароматы.

Древобородый замолчал. Он шел широким шагом, но его огромные ноги ступали беззвучно. Потом он вновь что-то забормотал, и постепенно бормотание перешло в песню. Вскоре хоббиты начали разбирать слова.

По ивовым лугам Тасаринана я бродил весной.

Ах! Картины и ароматы нан-тасарионской весны!

И я говорил, что это хорошо.

Я бродил летом в вязовых лесах Оссирианда!

Ах! Свет и музыка лета у семи рек Оссира!

И я думал, что это лучше всего.

К берегам Нельдорета я пришел осенью.

Ах! Золотое и багряное сияние листьев

Осенью в Таур-на-Нельдоре!

Это превосходило мои желания!

К сосновым лесам на нагорьях Дортониона я поднялся зимой.

Ах! Ветер, белизна и чернеть ветвей в зимнем Ород-на-Тоне!

Голос мой поднимался и пел в небе.

А теперь все эти земли погребены.

Я пошел в Амбарон, в Таураморну, в Алдаломе.

В мою собственную землю, в страну Фангорн,

Где корни длинны,

А годы лежат толще листьев

В Тауреморналомё.

Он умолк и зашагал дальше, и во всем лесу не было слышно ни звука.

День завершался, и стволы деревьев окутала тьма. Наконец хоббиты с трудом разглядели впереди крутой темный подъем: они подошли к подножию гор, к зеленому основанию высокого Метедраса. Рожденный высоко в горах из чистых ключей, прыгая с уступа на уступ, им навстречу шумно бежал по склону юный Энтвош. Справа от ручья тянулся длинный косогор, покрытый серой в сумерках травой. Здесь не росли деревья, и ничто не загораживало небо; в разрывах между облаками уже сверкали звезды.

Древобородый поднимался по склону, не сбавляя шага. Вдруг хоббиты увидели впереди широкий проем. По сторонам от него, как живые столбы, стояли два больших дерева, но ворот не было, лишь перекрещенные и переплетенные сучья. Когда старый энт приблизился, деревья подняли ветви, и их кроны затрепетали и зашелестели – это были вечнозеленые деревья, и их листья, темные и глянцевые, поблескивали в сумерках. За деревьями открылась широкая ровная площадка, напоминающая пол огромного зала, врезанного в бок холма. По обеим сторонам на пятьдесят футов с лишним мало-помалу поднимались скалы, а вдоль каждой стены стояли ряды деревьев, которые были тем выше, чем дальше от входа.

На дальнем краю вставала отвесная скальная стена, но у подножия она неглубоко прогибалась, образуя что-то вроде ниши с полукруглым сводом – единственным в зале, если не считать ветвей деревьев, которые в его глубине осеняли всю площадку, оставляя лишь широкий открытый проход в середине. Маленький ручеек, сбегая со скал, со звоном падал вдоль отвесной кручи и серебристыми каплями проливался перед нишей, образуя что-то вроде тонкого полога. Вода собиралась в каменной чаше среди деревьев и, переливаясь через край, текла вдоль открытой дорожки к выходу из зала, чтобы присоединиться к Энтвошу в его путешествии по лесу.

— Хм! Вот мы и пришли! — обрадовался Древобородый, нарушая долгое молчание. — Я принес вас сюда за семь тысяч энтских шагов, но сколько это будет в мерах вашей земли, не знаю. Как бы ни было, мы у подножия Последней горы. Часть названия этого места на вашем языке звучала бы как Родниковый зал. Я люблю его. Мы останемся здесь на ночь. — Он поставил хоббитов на траву между рядами деревьев и повел их к большой арке. Теперь хоббиты заметили, что Древобородый при ходьбе почти не сгибал колен, но шаг у него был чрезвычайно широкий. Вначале он ставил на землю большие пальцы (они действительно были большими и очень широкими), а потом уже всю ступню.

На миг Древобородый остановился под дождем из падающих капель и глубоко вдохнул, потом рассмеялся и прошел внутрь. Там стоял большой стол, но стульев не было. В глубине ниши уже сгустилась тьма. Древобородый поднял два больших кувшина и поставил их на стол. Казалось, они были полны воды, но великан подержал над ними руки, и кувшины тотчас засветились – один золотым, другой насыщенным зеленым светом. Это свечение рассеяло полутьму, точно сквозь полог молодых ветвей пробилось летнее солнце. Оглянувшись, хоббиты заметили, что деревья во дворе тоже засветились, вначале слабо, но быстро разгораясь, пока каждый лист не налился сиянием, золотым, зеленым или медно-красным, а стволы не стали походить на колонны, высеченные из светящегося камня.

— Ну, ну, теперь можно еще поговорить, — сказал Древобородый. — Я думаю, вы хотите пить. А может, и устали. Выпейте это! — Великан отошел в глубину ниши, и хоббиты увидели там несколько высоких каменных кувшинов с тяжелыми крышками. Древобородый снял одну из крышек и большим ковшом наполнил три чашки, одну очень большую и две поменьше.

— Это дом энта, — сказал он, — и, боюсь, в нем нет сидений. Но вы можете сидеть на столе. — Подхватив хоббитов, он усадил их на огромную каменную плиту в шести футах над землей. Там они и сидели, покачивая ногами и прихлебывая питье.

Оно очень напоминало воду – ту, что они пили из Энтвоша у границ леса, – и все же в нем присутствовал какой-то аромат или привкус, не поддающийся описанию: он был слабым, но напомнил хоббитам запах далекого леса, принесенный прохладным ночным ветром. Вскоре сказалось действие напитка: от пальцев ног по всему телу медленно разлились живость и бодрость – до самых корней волос. И впрямь, хоббиты почувствовали, как волосы у них на голове поднялись и зашевелились, пошли в рост, закудрявились и легли волнами. Что же касается Древобородого, то вначале он опустил ноги в бассейн за аркой, потом одним длинным медленным глотком осушил большую чашу. Хоббитам показалось, что он припал к ней навсегда.

Наконец энт поставил чашу. — Ах-ха!— вздохнул он. — Хм, хум, нам теперь легче будет разговаривать. Вы можете сидеть на полу, а я лягу – это не позволит напитку ударить в голову и усыпить меня.

Справа в нише стояло большое ложе на низких, всего пару футов высотой, ножках, устланное толстым слоем сухой травы и папоротника. Древобородый (едва заметно согнувшись посередине) очень медленно опускался на эту кровать, пока не улегся во весь рост, заложив руки под голову. Он устремил взгляд на потолок, где мелькали светлые пятна, словно листва трепетала на солнце. Мерри и Пиппин сели рядом с энтом на подушки из травы.

— Теперь рассказывайте свою историю, но не торопитесь!— сказал Древобородый.

Хоббиты взялись описывать свои приключения, начав с выхода из Хоббитона. Рассказывали они не очень связно, ибо то и дело перебивали друг друга, и Древобородый часто останавливал рассказчика и возвращался к какому-нибудь более раннему событию или забегал вперед, расспрашивая, что было дальше. О Кольце и о том, зачем и куда они шли, хоббиты умолчали – а Древобородый не спрашивал.

Энта безмерно интересовало все: Черные Всадники, Эльронд, Ривенделл и Старый лес, Том Бомбадил, подземелья Мории, Лотлориен и Галадриель. Он снова и снова заставлял хоббитов описывать Шир и сделал странное заключение: — Вы там ни разу не видели... хм... энтов? Ну, не энтов, а энтинок?

— Энтинок? — переспросил Пиппин. — А они похожи на вас?

— Да, хм... Ну... Нет. Я теперь уж и не знаю, — задумчиво сказал Древобородый, — но мне кажется, что им понравилась бы ваша страна, вот я и спросил.

Особенно интересовался Древобородый всем, что касалось Гэндальфа, а также дел Сарумана. Хоббиты очень жалели, что мало знают о них и помнят лишь сбивчивый рассказ Сэма о том, что Гэндальф говорил на Совете. Но они совершенно точно вспомнили, что Углук со своим отрядом пришел из Исенгарда и говорил о Сарумане как о своем хозяине.

— Хм, хум! — воскликнул Древобородый, когда их рассказ наконец подошел к битве орков и всадников Рохана. — Ну, ну! Целая охапка новостей. Вы не сказали мне всего, но я не сомневаюсь, что вы выполняли желание Гэндальфа. Затевается что-то очень крупное, это ясно, и, может быть, в свое время, я узнаю что – а может, и нет. Но, клянусь корнем и ветвями, вот уж чудеса! Появляется маленький народец, которого нет в старых списках, и смотрите-ка – забытые Девять Всадников начинают охотиться за ним, Гэндальф берет его в великое путешествие, Галадриель принимает в Карас-Галадоне, а орки преследуют по всем Диким землям. Точно хоббитов подхватил ураган. Надеюсь, они уцелеют!

— А вы? — поинтересовался Мерри.

— Хум, хм, меня Великие Войны не тревожат, — сказал Древобородый, — они касаются больше эльфов и людей. Это дело колдунов – им вечно не дает покоя будущее. Я ни на чьей стороне, потому что на моей стороне никого нет, если вы меня понимаете: нынче никто, даже эльфы, не заботится о деревьях так, как я. Но все же я и сейчас предпочитаю эльфов остальным, ведь эльфы когда-то, в незапамятные времена, избавили нас от немоты. Это великий дар, и о нем нельзя забыть, хотя наши дороги с тех пор разошлись. И, конечно, есть существа, на чьей стороне я не могу быть, я всегда против них... эти... бурарум, — он опять неодобрительно басисто бормотнул, — орки и их хозяева.

Я тревожился, когда Тень легла на Мерквуд, но когда она переместилась в Мордор, на некоторое время успокоился: Мордор далеко отсюда. Но, кажется, ветер поворачивает на восток, и, быть может, не за горами увядание всех лесов. Старый энт никак не может отвести бурю: он должен или выстоять, или упасть. Но Саруман! Саруман – сосед, за ним я могу уследить. Мне кажется, я должен что-то сделать. В последнее время я часто задумывался, что мне делать с Саруманом.

— Кто такой Саруман? — спросил Пиппин. — Вы знаете его историю?

— Саруман – колдун, — ответил Древобородый. — Больше я ничего не могу сказать. Я не знаю истории колдунов. Они появились вскоре после того, как большие корабли впервые приплыли по морю. Но приплыли ли они на этих кораблях, я не знаю. Саруман считался среди них величиной. Некоторое время назад – вы, наверное, сказали бы: давным-давно – он пустился странствовать по земле, стал вмешиваться в дела людей и эльфов и поселился в Ангреносте, или Исенгарде, как его называют роханцы. Сначала он держался тише воды, ниже травы, но его слава стала расти. Говорят, его избрали главой Белого Совета – но ничего хорошего не вышло. Сейчас я стал задумываться вот над чем: может быть, Саруман уже тогда вступил на путь зла? Как бы ни было, прежде он никогда не причинял беспокойства соседям. Я, бывало, беседовал с ним – он частенько бродил по моим лесам. В те дни он был вежлив, всегда спрашивал моего позволения (по крайней мере когда встречал меня) и очень охотно слушал. Я рассказал ему множество такого, о чем он никогда не узнал бы сам, но он никогда не отвечал мне тем же. Не припоминаю, чтобы он рассказывал мне что-нибудь. И он становился все более и более скрытным. Лицо его, как я теперь вспоминаю, все больше напоминало окно на каменной стене, окно, закрытое изнутри ставнями.

Пожалуй, теперь я понимаю, что он замыслил. Он захотел стать Властью. Рассудок у него из металла и колесиков, и ему плевать на растения, если только те не служат ему. Теперь ясно, что он грязный предатель. Он связался с гнусным народом, с орками. Брм, хум! Хуже того: они вместе что-то затевают, что-то опасное. Эти исенгардцы сродни злым людям. Если живая тварь не выносит солнца – на ней печать зла, печать Великой Тьмы, но орки Сарумана способны терпеть его, хоть и ненавидят. Как он добился этого? Может, это люди, которых он испоганил? А может, он смешал расы – людей и орков? Это было бы черное зло!

Древобородый некоторое время глухо ворчал, словно сыпал страшными, идущими из самых недр земли энтскими проклятиями. — С некоторых пор я стал задумываться над тем, почему орки так свободно осмеливаются проходить через мои леса, — продолжал он. — И только недавно догадался, что виноват в этом Саруман, что он уже давно разведал все пути и раскрыл мои тайны. Теперь он и его подлые слуги сеют вокруг опустошение. Внизу, на опушках они валят деревья – хорошие деревья! Часть они просто подрубают и оставляют гнить, но чаще рубят на дрова и отправляют в костры Ортанка. Нынче над Исенгардом все время поднимается дым.

Будь он проклят, корень и ветви! Многие из этих деревьев были моими друзьями, я знал их от ореха и желудя. У многих были собственные голоса, которые теперь умолкли навсегда. На месте поющих лесов остались только пни да колючки. Я был слишком бездеятелен. Я упустил время. Это нужно прекратить!

Древобородый рывком приподнялся с кровати, встал и затопал к столу. Светящиеся сосуды содрогнулись и выплюнули две огненные струи. Глаза Древобородого засверкали зеленым огнем, борода встала торчком и стала похожа на большой веник.

— Я положу этому конец!— взревел он. — А вы пойдете со мной. Вы можете помочь мне! Таким образом вы поможете и своим друзьям: если не остановить Сарумана, враг будет у Рохана и Гондора не только впереди, но и в тылу. У нас одна дорога – на Исенгард!

— Мы пойдем с вами, — сказал Мерри, — и сделаем все, что сможем.

— Да! — подтвердил Пиппин. — Я хочу увидеть, как свергнут Белую Руку. Я хочу быть там, даже если от меня будет мало пользы: я никогда не забуду Углука и переход через Рохан.

— Хорошо! Хорошо! — сказал Древобородый. — Однако я тороплюсь высказаться. Не нужно спешить. Я чересчур разгорячился. Я должен охладиться и подумать. Легче кричать «положу конец!», чем сделать это.

Он прошагал к арке и некоторое время стоял под дождем родниковых капель. Потом засмеялся и отряхнулся. Летевшие с него капли вспыхивали у земли красными и зелеными искрами. Вернувшись, энт снова лег на кровать и погрузился в молчание.

Через некоторое время хоббиты опять услышали его бормотание. Казалось, Древобородый что-то пересчитывал по пальцам. — Фангорн, Финглас, Фладрив, да, да, – беда в том, что нас осталось слишком мало, — вздохнул он, поворачиваясь к хоббитам, — только трое остались из первых энтов, что ходили по лесам до наступления тьмы: только я – Фангорн, Финглас да Фладрив. По-эльфийски это будет Листвокудрый и Корокожий. Можете так их и называть, если это вам больше по вкусу. И толку от Фингласа и Фладрива будет не очень много. Листвокудрый стал очень сонлив, почти как дерево, он все лето стоит неподвижно, в полудреме, и луговая трава вырастает ему по колено. Он весь оброс похожим на листву волосом. Прежде он просыпался к зиме, но в последнее время стал уж очень сонным и даже в холод не может далеко уйти. Корокожий жил на горных склонах к западу от Исенгарда. Там-то и грянула самая страшная беда. Орки ранили его и истребили почти все его древесное стадо. Он ушел высоко в горы, поселился среди любимых берез и не желает спускаться вниз. И все же, смею сказать, наберется немало молодых энтов – если только я сумею втолковать им нашу нужду, если смогу разбудить их: мы неторопливый народ. Как жаль, что нас так мало!

— Почему же, если вы так давно живете в этой стране? — спросил Пиппин. — Неужели столько умерло?

— О нет! — сказал Древобородый. — Никто не умирал. Конечно, некоторые за долгие годы погибли от несчастных случаев, и еще больше уподобилось деревьям. Но в этих местах нас никогда не было много, и число наше не росло. Уже очень давно, страшно давно у нас нет энтиков – по-вашему, детей. Понимаете, мы потеряли энтинок, наших жен.

— Как печально! — посочувствовал Пиппин. — Отчего же все они умерли?

— Они не умерли! — ответил Древобородый. — Я не говорил «умерли». Я сказал, мы их потеряли. Потеряли и не можем найти. — Он вздохнул. — Я думал, все знают об этом. Люди и эльфы от Мерквуда до Гондора поют о том, как энты искали своих жен. Эти песни не могли совсем забыть.

— Боюсь, эти песни не преодолели гор и не известны в Шире, — сказал Мерри. — Не расскажете ли еще что-нибудь... а может, споете?

— Да, пожалуй, — согласился Древобородый, по-видимому, обрадованный просьбой. — Но я не могу рассказывать подробно – только вкратце, а после придется закончить беседу: завтра нас ждет совет, и много работы, и, возможно, поход.

— Это необычайный и печальный рассказ, — продолжил он после паузы. — Когда мир был молод, а леса обширны и дики, в них жили энты, и энтинки, их жены, и девушки-энтушки. Ах! Как красива была в дни моей нежной юности Фимбретиль, легконогая Гибкая Ветвь! Они бродили вместе и селились вместе. Но наши сердца склонялись к разному: энты отдавали свою любовь тому, что встречали в мире, а их жены – другому. Энты любили большие деревья, дикие леса и склоны высоких холмов, они пили воду из горных рек и ели только те плоды, что падали с деревьев. Эльфы научили их разговаривать, и энты разговаривали с деревьями. А энтушки и энтинки занялись меньшими деревьями и лугами, что лежат в солнечном сиянии у подножия лесов, они видели терн в чаще, и дикие яблони, и вишню в весеннем уборе, и зеленые водяные растения летом, и зрелые травы в осенних полях. Они не хотели разговаривать с этими растениями, но ждали от них послушания и повиновения. Энтинки приказывали им расти в соответствии с их, энтинок, желаниями, разворачивать листья и приносить плоды на их, энтинок, вкус, ибо хотели порядка, совершенства и покоя (подразумевая вот что: все должно идти так, как ими заведено). Поэтому они стали устраивать сады и жить в них. А энты продолжали странствовать и приходили в сады лишь изредка. Затем, когда на север пришла Тьма, энтинки пересекли Великую Реку, и устроили новые сады, и возделали новые поля, и мы стали видеть своих жен еще реже. Когда Тьму прогнали, земля энтинок пышно расцвела и поля стали тучными. Многие люди учились у энтинок искусству обращения с растениями и высоко чтили их. А мы стали для них легендой, тайной в сердце леса. Но мы все еще здесь, а сады энтинок запустели: теперь люди называют их Бурыми землями.

Я вспоминаю, что когда-то очень давно – во времена войны между Сауроном и людьми Моря – мне захотелось вновь увидеть Фимбретиль. Когда я в последний раз видел ее, она показалась мне по-прежнему прекрасной, хотя мало походила на юную энтушку. Ибо от своих трудов энтинки согнулись и потемнели, волосы их выгорели на солнце до цвета спелой пшеницы, а щеки стали походить на красные яблоки. Но их глаза оставались глазами нашего племени. Мы пересекли Андуин и пришли в их землю, но обнаружили пустыню: все было сожжено и выкорчевано – там прокатилась война. Энтинок нигде не было. Долго мы звали и долго искали, и спрашивали у всех встречных, куда ушли энтинки. Одни отвечали, что никогда не видели их, другие – что видели, как наши женщины шли на запад, третьи – на восток, четвертые – на юг. Но куда бы мы ни пошли, мы нигде не находили их, и велико было наше горе. Но дикий лес звал, и мы вернулись к нему. Но еще не раз мы нет-нет да и возвращались туда и искали своих жен, разбредаясь вдаль и вширь и выкрикивая их прекрасные имена. Но время шло, и мы все реже отправлялись на поиски и искали все ближе. И теперь энтинки для нас лишь воспоминание, и бороды наши длинны и седы. Эльфы сочинили много песен о Поисках Энтов, и некоторые из них проникли в язык людей. Но сами мы не слагали таких песен – с нас довольно, думая об энтинках, петь их прекрасные имена. Мы верим, что придет время и мы снова встретимся с ними – и, быть может, найдем уголок, где сможем счастливо жить вместе. Но предсказано, что это произойдет лишь тогда, когда и мы, и они утратим все, что имеем. Возможно, это время наконец приблизилось. Ибо если Саурон в древности уничтожил сады, то теперь Враг стремится уничтожить и леса.

Эльфы сложили про это песню – по крайней мере, так я ее понял. Когда-то она звучала по берегам Великой Реки. Заметьте, она никогда не была песней энтов: на нашем языке это получилась бы очень длинная песня. Но мы знаем ее наизусть и иногда напеваем про себя. Вот как она звучит на вашем наречии:

Энт: Когда от сна встает весна,

Когда земля весной полна,

И луг приветствует весну,

Вернись ко мне и назови

Прекраснейшей мою страну.

Жена энта: Когда сады цветут весной,

Когда цветет весь шар земной,

Когда пчела летит к цветку

И щебет птиц похож на смех,

Я не приду к тебе опять.

Моя земля прекрасней всех.

Энт: Когда лето придет в холмы,

Когда видят деревья сны,

Когда роща зноем полна

И ручей чуть струится по дну,

Вернись ко мне и назови

Самой лучшей мою страну.

Жена энта: Когда лето греет сады,

Когда соком полны плоды,

Когда мед так чист и душист

И поляна цветов полна,

Я останусь здесь и скажу —

Лучше лучших страна моя.

Энт: Когда солнце прячет лучи,

Когда ветер звенит в ночи,

Когда снег всю землю покрыл

И мертва и тверда земля,

Я иду, я зову тебя,

Не могу я жить без тебя.

Жена энта: Когда ветер ломает ветвь

И никто не желает петь,

Когда тьма победила свет

И ручьи уже не журчат,

Я ищу тебя, и я жду тебя,

Не могу я жить без тебя.

Оба вместе: По длинной дороге

Под горьким дождем

Мы на Запад пойдем

И счастливую землю найдем.

Древобородый умолк. — Вот такая песня, — сказал он. — Разумеется, это эльфийская песня – беспечная, быстрая и короткая. Замечу даже, что она довольно красива. Но энты могли бы сказать больше, будь у них время. А теперь я должен встать и немного поспать. Где вы встанете?

— Мы обычно спим лежа, — ответил Мерри. — Нам и здесь будет хорошо.

— Ложитесь, чтобы спать! — удивился Древобородый. — Ну да, конечно! Хм, хум, я стал забывчив: эта песня заставила меня перенестись в Древние Времена. Я решил, что говорю с малышами-энтами. Можете занять кровать. Я постою под дождем. Доброй ночи!

Мерри и Пиппин взобрались на кровать и свернулись клубочком в мягкой траве и папоротнике. Трава была свежей, теплой и ароматной. Свет погас, свечение деревьев поблекло. Но снаружи, под аркой хоббиты видели Древобородого – он стоял неподвижно, подняв руки над головой. Яркие звезды глядели с неба и освещали воду, лившуюся на руки и голову энта и сотнями серебряных капель безостановочно падавшую к его ногам. Под звон капель хоббиты уснули.

Проснувшись, они обнаружили, что и огромный двор, и пол в нише залиты холодным ярким солнцем. Высоко в небе, подгоняемые свежим восточным ветром, плыли рваные облака. Древобородого не было видно, но пока Мерри и Пиппин мылись в бассейне у арки, послышалось бормотание и пение и в проходе между деревьями появился Древобородый.

— Ху, хо! Доброе утро, Мерри и Пиппин! — прогудел он, увидев их. — Вы долго спите. Я уже сделал сегодня много сотен шагов. Теперь мы попьем и пойдем на Энтмут.

Он до краев наполнил две чашки из каменного кувшина, но на этот раз из другого. Напиток был иным, чем накануне: более густым и земным, более сытным и «плотным». Пока хоббиты пили, сидя на краю кровати и отщипывая кусочки эльфийского хлеба (больше по привычке жевать за завтраком, чем от голода), Древобородый стоял, глядя в небо и напевая то ли по-энтски, то ли по-эльфийски, то ли на каком-то неведомом языке.

— А Энтмут – это что за место? — решился спросить Пиппин.

— Ху, а? Энтмут? — переспросил Древобородый, поворачиваясь. — Это не место, это собрание энтов, а оно в наши дни происходит не часто. Но я добился у многих обещания прийти. Мы встретимся на своем обычном месте, люди называют его Дерндингл. Это к югу отсюда. Мы должны быть там в полдень.

Вскоре они отправились. Как и накануне, Древобородый нес хоббитов на руках. Выйдя со двора, он повернул направо, перешагнул через ручей и двинулся на юг вдоль подножий больших, беспорядочно разбросанных склонов, поросших редкими деревьями. Выше хоббиты увидели заросли березы и рябины, а еще дальше – темный сосновый бор. Скоро Древобородый свернул в сторону от холмов и пошел по густому лесу. Таких огромных, высоких и толстых деревьев хоббиты еще не видели. Они ощутили слабое удушье, которое заметили еще давно, когда впервые вошли в лес, но вскоре это ощущение прошло. Древобородый не разговаривал с ними. Он что-то глухо и задумчиво бормотал про себя, но Мерри и Пиппин не могли разобрать ни слова: это было что-то вроде «бум, бум, румбум, бурар, бум бум, дарар бум бум, дарар бум» и так далее, причем мелодия и ритм постоянно менялись. Время от времени хоббитам казалось, что они слышат ответ – гул и дрожащие звуки, шедшие как будто из-под земли или из ветвей у них над головой, а может, и от стволов деревьев, но Древобородый не останавливался и не поворачивал головы.

Прошло довольно много времени. Пиппин пытался считать «энтские шаги», но на третьей тысяче быстро сбился – Древобородый сбавил шаг. Неожиданно он остановился, опустил хоббитов на землю, поднес согнутые ладони ко рту и задудел. Громкое «хум-хум», как призыв басового рога, полетело по лесу и эхом отразилось от деревьев. С нескольких сторон издалека донеслось такое же «хум-хум», и это было не эхо, а ответ.

Древобородый посадил Мерри и Пиппина на плечи и пошел дальше, вновь и вновь посылая подобный звучанию рога призыв, и всякий раз отклик раздавался ближе и громче. Наконец они подошли к непроницаемой на вид стене из темных вечнозеленых деревьев, каких хоббиты прежде не видали: деревья эти ветвились прямо от корней и были плотно одеты темными глянцевитыми листьями, отчего напоминали остролист без колючек. На ветвях торчало вверх множество крепких почек оливкового цвета.

Свернув налево и идя вдоль этой могучей изгороди, Древобородый в несколько шагов очутился возле узкого входа. Утоптанная тропа уходила туда – и вдруг круто ныряла вниз по длинному склону. Хоббиты увидели, что спускаются в глубокую лощину, круглую, как чаша, очень широкую и глубокую, окаймленную высокой изгородью из темных вечнозеленых деревьев. На ровном, травянистом дне лощины не росли деревья – лишь в центре чаши стояли три серебристые березы, очень высокие и невыразимо прекрасные. В лощину вели еще две тропы: с запада и с востока.

Несколько энтов уже прибыло. Еще больше спускалось по тропинкам, да и за Древобородым теперь шагали сородичи. Когда они подошли ближе, хоббиты вытаращили глаза. Они ожидали увидеть существ, похожих на Древобородого, как один хоббит походит на другого (во всяком случае, для глаза чужеземца), и очень удивились, не обнаружив ничего подобного. Среди энтов не было двух одинаковых, как не бывает двух одинаковых деревьев: одни отличались, как деревья одного вида, но с разной судьбой, другие – как деревья разных видов: береза и бук, дуб и пихта. Здесь было несколько старых энтов, бородатых, корявых и крепких (хотя ни один из них не выглядел таким древним, как Древобородый). Были и высокие сильные энты с гладкими конечностями и ровной кожей, похожие на лесные деревья в пору расцвета, но не было юных энтов, побегов. Уже около двух дюжин энтов стояло на широком травянистом дне лощины, а еще больше прибывало. Вначале Мерри и Пиппина поразило главным образом представшее их взорам разнообразие форм, красок, толщины, роста, длины ног и рук, числа пальцев на руках и ногах – от трех до девяти. Кое-кто – таких было мало – более или менее походили на Древобородого и напоминали бук или дуб. Но были и другие. Каштаноподобные энты – смуглокожие, толсто- и коротконогие, с широкими ладонями и растопыренными пальцами. Ясенеподобные – высокие, прямые, серокожие энты с многопалыми руками и длинными ногами; энты-ели (самые высокие) и иные – энты-березы, рябины, липы. Но когда все энты собрались вокруг Древобородого, слегка склонив головы, что-то неспешно бормоча приятными голосами и внимательно разглядывая чужеземцев, хоббиты увидели, что все они принадлежат к одному роду, у всех одинаковые глаза: не такие старые и глубокие, как у Древобородого, но с тем же неторопливым, степенным и задумчивым выражением и с той же зеленой искрой.

Как только вся компания собралась и широким кругом обступила Древобородого, начался любопытный, но непонятный разговор. Энты медленно забормотали: вначале один, потом к нему присоединился другой, пока не зазвучал общий хор; голоса ритмично поднимались и опускались, то набирая громкость на одной стороне круга, то затихая, чтобы мощно грянуть на другой его стороне. Хотя Пиппин не понимал ни слова (он предположил, что язык был энтский), хоббит нашел поначалу, что слушать этот напев приятно, однако постепенно внимание Пиппина рассеялось. Спустя очень много времени (песня энтов все не затихала) Пиппин обнаружил, что раздумывает над следующим: коль скоро язык энтов так нетороплив, успели они сказать что-нибудь кроме «с добрым утром» или нет? И, если Древобородый собирается провести перекличку, сколько же дней она займет? «Интересно, как по-энтски „да“ и „нет“», — подумал Пиппин. Он зевнул.

Древобородый немедленно повернулся к нему. — Хм, ха, хой, мой Пиппин! — сказал он, и остальные энты прекратили пение. — Я забыл о том, что вы торопливый народ. К тому же утомительно слушать непонятные речи. Можете спуститься. Я сообщил ваши имена Энтмуту, все энты видели вас и согласились, что вы не орки и что в старый список должна быть внесена новая строка. Мы пока не продвинулись дальше, но для Энтмута и это быстрая работа. Вы с Мерри можете погулять по лощине, если хотите. Вон там, у северного края, есть источник с хорошей водой, если вам нужно освежиться. До начала настоящего Мута нужно сказать еще несколько слов. Я отыщу вас и скажу, как продвигаются дела.

Он опустил хоббитов на землю. Прежде чем уйти, те низко поклонились. Этот поступок, казалось, очень позабавил энтов, судя по их бормотанию и блеску глаз, но вскоре они вернулись к делам. Мерри и Пиппин поднялись по тропе, идущей с запада, и заглянули в проем в изгороди. От краев лощины поднимались длинные, одетые деревьями склоны, а над ними, над макушками лиственниц самого дальнего кряжа, возвышалась острая белая вершина высокой горы. Слева, на юге, в серой дымке у горизонта терялся лес. Там вдали виднелось слабое зеленое мерцание, и Мерри предположил, что это роханские равнины.

— Интересно, где Исенгард? — поинтересовался Пиппин.

— Я не знаю точно, где мы, — ответил Мерри, — но это, вероятно, вершина Метедраса, а кольцо Исенгарда, насколько я припоминаю, лежит в разветвлении или в глубоком ущелье у оконечности гор. Вероятно, вот за тем большим хребтом. Посмотри, левее пика виднеется что-то вроде дыма или тумана.

— На что похож Исенгард? — спросил Пиппин. — Интересно, что могут сделать против него энты?

— Мне тоже интересно, — отозвался Мерри. — Исенгард – это кольцо скал или холмов с ровной площадкой внутри, посреди которой стоит остров или скала под названием Ортанк. Там башня Сарумана. В окружающей стене есть ворота, может быть, и не одни, и я думаю, что через них протекает река. Она берет начало в горах и течет через Роханский проход. Не похоже, чтобы энты могли взять такую крепость. Но они вызывают у меня странное чувство: мне почему-то кажется, что они совсем не такие безобидные и... ну... забавные, какими кажутся. Они кажутся медлительными, странными, терпеливыми и даже печальными, но я верю, что их можно разбудить. Если это случится, я не хотел бы быть на стороне их противников.

— Да! — согласился Пиппин. — Я понимаю, что ты имеешь в виду. Так старая корова, задумчиво жующая жвачку, отличается от нападающего быка – и превращение может произойти внезапно. Не знаю, сумеет ли Древобородый расшевелить их. Он-то наверняка считает, что сумеет. Только они этого не любят. Древобородый сам прошлым вечером раскипятился, но тут же опять загнал все внутрь.

Хоббиты повернули обратно. Голоса энтов по-прежнему поднимались и опускались. Солнце поднялось уже достаточно высоко, чтобы заглянуть через изгородь. Оно засверкало в вершинах берез и озарило северную сторону долины холодным желтым светом. Там хоббиты увидели маленький сверкающий источник. Они прошли по краю круглой лощины у подножия вечнозеленой изгороди – приятно было не спешить и ощущать ступнями прохладную траву, – и поднялись к воде. Немного попили – вода была чистой и холодной – и сели на поросший мхом камень, следя за игрой солнечных пятен на траве и за тенями облаков, пробегающими по дну лощины. А бормотание энтов продолжалось. Лощина стала казаться хоббитам диковинным и дальним уголком, вне их мира, за тридевять земель от всего, что они пережили. Их охватило огромное желание увидеть лица и услышать голоса своих товарищей, особенно Фродо, Сэма и Странника.

Наконец голоса энтов смолкли, и хоббиты увидели, что к ним в сопровождении другого энта направляется Древобородый.

— Хм, хум, вот и я, — сказал Древобородый. — Устали и заждались, а? Боюсь, вам придется потерпеть еще. С первой частью покончено. Но я должен еще кое-что объяснить тем, кто живет далеко от Исенгарда, и тем, кого я не успел повидать до Мута. После этого мы решим, что делать. Однако энты примут решение быстрее, чем обдумают все факты и события, с ним связанные. Бесполезно отрицать: мы еще долго пробудем здесь – пожалуй что и пару дней. Поэтому я привел вам товарища. Он живет неподалеку. Его эльфийское имя – Брегалад. Он говорит, что уже принял решение и ему незачем оставаться на Муте. Хм, ха, он среди нас самый торопливый энт. Вам придется поладить. До свидания! — Древобородый повернулся и ушел.

Брегалад некоторое время серьезно рассматривал хоббитов, а те смотрели на него, с интересом ожидая каких-нибудь проявлений «торопливости». Он был высок и казался одним из молодых энтов; кожа на его руках и ногах была гладкой и ровной, губы красновато-коричневыми, волосы серовато-зелеными. Он мог наклоняться и раскачиваться, как стройное деревце на ветру. Наконец он заговорил, и голос его, хоть и звучный, оказался выше и чище, чем у Древобородого.

— Хм, ха, друзья мои, прогуляемся! — пригласил он. — Я Брегалад – или Быстрый на вашем языке. Но это, конечно, лишь прозвище. Так меня зовут с тех пор, как я ответил «да» раньше, чем старший энт закончил свой вопрос. И пью я быстро, ухожу, когда остальные еще полощут бороды.

Он протянул хоббитам красивые руки с длинными пальцами. Весь день Мерри и Пиппин бродили с ним по лесу, распевая и хохоча, потому что Быстрый часто и охотно смеялся. Он смеялся, если солнце пробивалось из-за облаков, смеялся, когда подходили к ручью или речке: там он наклонялся и смачивал голову и ноги. Иногда он смеялся, заслышав шелест и шепот деревьев. Всякий раз, увидев рябину, он ненадолго останавливался, раскинув руки, и пел, кланяясь при этом.

К вечеру он привел хоббитов к своему дому. Это оказался всего-навсего покрытый мхом камень на зеленом берегу ручья. Вокруг него кольцом росли рябины и, как во всех энтских домах, журчал ручей. Они еще поговорили, пока на лес не спустилась тьма. Вдалеке по-прежнему слышались голоса Энтмута. Теперь они казались более глубокими и оживленными, и то и дело какой-нибудь высокий и торопливый молодой голос напевно перекрывал общий шум, а остальные умолкали. Рядом с хоббитами мягко, почти шепотом заговорил на их языке Брегалад. Хоббиты узнали, что он принадлежит к племени Корокожих и что земля, где он жил, подверглась опустошению. Это вполне объяснило его «торопливость».

— В моем доме росли рябины, — тихо и печально сказал Брегалад, — рябины, проклюнувшиеся из семян много лет назад, когда я был энтенком, в спокойном мире. Самые старые из них сажали энты, чтобы доставить удовольствие энтинкам. Но те смотрели с улыбкой и говорили, что знают, где цветы белее, а плоды богаче. И все же во всем их племени, племени Розы, для меня нет деревьев красивее. Так вот, эти рябины все росли и росли, и сень каждой из них уподобилась зеленому шатру, а ягоды по осени становились бременем, красой и дивом. В их кронах селились птицы. Я люблю птиц, даже когда они поднимают гомон; и рябины хватало на всех и еще оставалось. Но птицы вдруг озлились и стали жадными, они клевали деревья, бросали ягоды на землю и не ели их. Потом пришли орки с топорами и срубили мои деревья. Я пришел и выкликал их длинные имена, но они не затрепетали в ответ, они не слышали меня и не отвечали – они лежали мертвые.

О Орофарнё! Лассемиста! Карнемириё!

О прекрасная рябина с белыми цветами

И короной красной в волосах!

Как сверкала ты весной между холмами,

Как зимой краснели ягоды в ветвях!

Как был мягок голос твой чудесный,

И легка ажурная листва!

Птицы леса пели тебе песни!

Волосами ветер Запада играл!

О рябина! Твои кудри ссохлись и опали,

И разбросана твоя листва.

Грустный ветер в мертвой роще стонет от печали,

Им забыты песни и игра.

О Орофарнё! Лассемиста! Гарнемириё!

Под мягкие звуки песни Брегалада, которая, казалось, на многих языках оплакивала гибель его любимых деревьев, хоббиты уснули.

Следующий день они тоже провели в обществе Брегалада, но не отходили далеко от его «дома». Большую часть времени они молча просидели в укрытии под берегом – ветер посвежел, облака потемнели и повисли ниже, солнце выглядывало редко, а вдали все поднимались и притихали голоса энтов на Муте, иногда громкие и сильные, иногда тихие и печальные, иногда быстрые, иногда медленные и торжественные, как на панихиде. Пришла вторая ночь, а беседа энтов под быстрыми облаками и редкими звездами продолжалась.

Начался третий день, хмурый и ветреный. На заре голоса энтов вдруг зазвучали очень громко и опять смолкли. Разгорался день. Ветер затих, атмосфера была проникнута ожиданием. Хоббиты заметили, что Брегалад внимательно прислушивается, хотя в низинке, где был его дом, сами они голосов энтов почти не различали.

Минул полдень; через разрывы в облаках били длинные желтые лучи солнца, повернувшего на запад, к горам. Неожиданно хоббиты осознали, что все странно затихло, лес замер в напряженном молчании. Ну конечно – голоса энтов смолкли. Что бы это значило? Брегалад стоял прямой, напрягшийся, глядя на север, в сторону Дерндингла.

И тут грянуло звонкое «Ра-хум-ра!» Деревья задрожали и согнулись, как под порывом ветра. Вновь наступило молчание, и зазвучал торжественный марш. Над раскатами барабанного грохота взлетали высокие и сильные голоса:

Мы идем, мы идем под гром барабанов:

та-рунда рунда рунда рум!

Это шли энты, все ближе и громче звучала их песня:

Мы идем, мы идем с рогом и барабаном!

Та-руна, руна, руна, рум!

Брегалад подхватил хоббитов и зашагал прочь от дома.

Вскоре они увидели приближающуюся колонну – по склону им навстречу большими шагами двигались энты. Впереди шел Древобородый, а за ним по два в ряд шагало в ногу более пятидесяти энтов, отбивая такт руками по бокам. Когда они подошли ближе, стал виден блеск их глаз.

— Хум, хум! Вот мы идем, гремят барабаны, вот мы идем наконец! — воскликнул Древобородый, увидев Брегалада и хоббитов. — Присоединяйтесь к Муту! Мы выступаем. Мы идем на Исенгард!

— На Исенгард! — многоголосо закричали энты. — На Исенгард!

На Исенгард! Пусть окружен он каменной стеной,

Пусть крепок он, как сталь, и полон силы злой!

Мы идем! Разобьем мы камень, словно воск!

Мы идем! Нет сильней наших грозных войск!

Потому что горят ветви и стволы.

Мы идем на Исенгард, вестники судьбы.

Так они пели, держа путь на юг.

Брегалад с сияющими глазами кинулся к шеренге и пошел рядом с Древобородым. Старый энт пересадил хоббитов к себе на плечи, и те с бьющимися сердцами и высоко поднятыми головами гордо поплыли во главе поющего отряда. Хотя Мерри с Пиппином и ожидали чего-то подобного, их поразила перемена, произошедшая в энтах. Будто внезапно прорвался поток, долго сдерживаемый запрудой.

— А все-таки энты очень быстро приняли решение, верно? — заговорил Пиппин чуть погодя, когда пение на миг смолкло и слышались лишь ритмичные шаги и хлопки.

— Быстро? — переспросил Древобородый. — Хум! Да! Действительно. Быстрее, чем я ожидал. Я уже много лет не видел, чтобы они так разгорячились. Мы, энты, не любим горячки и никогда не горячимся, если не уверены, что наши деревья и жизнь в большой опасности. Такого в нашем лесу не случалось со времен войны Саурона с людьми Моря. Это учиненная орками зверская и бессмысленная вырубка деревьев – рарум, – которой нет оправдания, даже столь убогого, как поддержание огня, так разгневали нас, да предательство соседа, который должен был бы помочь нам. Колдунам следовало бы смекнуть, что к чему: они и смекнули. В эльфийском, энтском и человеческих языках нет проклятий под стать такому предательству. Долой Сарумана!

— Вы и правда разрушите врата Исенгарда? — спросил Мерри.

— Хм, хум, хо, а знаешь, могли бы! Вы, наверное, не знаете, до чего мы сильны. Быть может, вы слышали о троллях? Они ужасно сильные. Но тролли – лишь жалкое подобие, созданное врагом в Великой Тьме в насмешку над энтами, как орки – злая издевка над эльфами. Мы сильнее троллей. Мы – земная косточка. Если пробудить наш разум, мы способны раскалывать камень, как корни деревьев, только быстрее, куда быстрее! Если нас не срубят, не сожгут или не изведут колдовством, мы расколем Исенгард в щепки и превратим его стены в груду булыжников.

— Но ведь Саруман попробует остановить вас?

— Хм, хум, да, конечно. Я не забыл об этом. Если честно, я давно думаю об этом. Но, видите ли, большинство энтов моложе меня на множество древесных жизней. Сейчас все они разгорячились и хотят одного – уничтожить Исенгард. Однако скоро они начнут задумываться: вечером, когда мы попьем, они поостынут. Какая жажда будет нас мучить! Но пока пусть маршируют и поют. Нам предстоит неблизкий путь, и еще будет время подумать. С чего-то нужно начать.

Некоторое время Древобородый шел, распевая вместе с остальными. Но постепенно его голос перешел в бормотание и вскоре затих. Пиппин увидел бугры и морщины на древнем челе. Наконец Древобородый поднял голову, и Пиппин разглядел в его взгляде печаль – печаль, но не уныние. В глазах энта светился огонек, как будто зеленое пламя проникло в глубины его мыслей.

— Конечно, весьма вероятно, друзья мои, — медленно сказал он, — весьма вероятно, что мы движемся навстречу своей судьбе – в последний поход энтов. Но даже если мы останемся дома и ничего не сделаем, судьба все равно рано или поздно настигнет нас. Эта мысль давно зрела в наших сердцах, вот почему сейчас мы идем. Это не скоропалительное решение. По крайней мере, теперь последний поход энтов, возможно, удостоится песни. Да! — вздохнул Древобородый, — возможно, прежде чем исчезнуть, мы сумеем помочь другим народам. Но я хотел бы, чтобы песни об энтинках оказались правдой. Я очень хотел бы вновь увидеть Фимбретиль. Впрочем, друзья мои, песни, подобно деревьям, приносят плоды лишь в свой срок и каждая по-своему, а порой и безвременно увядают.

Энты продолжали идти семимильными шагами. Они спустились в длинную лощину и двинулись на юг и теперь вновь поднимались, все выше и выше, на высокий западный хребет. Леса остались позади, попадались лишь отдельные группы берез. Потом начались голые скалы с редкими чахлыми соснами. Солнце село за темный холм, возвышающийся впереди. Сгустились серые сумерки.

Пиппин оглянулся. Энтов стало больше – или случилось что-то другое? Там, где смутно виднелись голые склоны, по которым они только что прошли, ему почудились деревья. Они двигались! Могло ли быть, что весь лес Фангорн пробудился и теперь шел по холмам на битву? Пиппин протер глаза, усомнившись, не вводят ли его в заблуждение сумерки и дрема, но большие серые тени продолжали двигаться вперед. Слышался шелест, похожий на шум ветра в густых кронах. Энты приближались к вершине хребта, пение прекратилось. Окончательно стемнело, и наступила тишина: не стало слышно ничего, кроме слабой дрожи земли под ногами энтов и шелеста, похожего на отголоски шепота множества подхваченных ветром листьев. Наконец все остановились на вершине и посмотрели вниз, в темный провал – глубокое ущелье на краю гор, Нан-Гурунир, долину Сарумана.

— Ночь окутала Исенгард, — сказал Древобородый.

Глава V

Белый всадник

— Я промерз до костей, — объявил Гимли, размашисто хлопая себя руками по бокам и топая ногами. Наконец пришел день. На рассвете товарищи позавтракали, чем могли, и теперь в прибывающем свете готовились осмотреть землю в поисках следов хоббитов.

— И не забудьте про старика! — напомнил Гимли. — Мне полегчало бы, если бы я увидел след сапога.

— Почему полегчало бы? — полюбопытствовал Леголас.

— Потому что старик, чьи ноги оставляют следы, вполне может быть тем, кем кажется, — ответил на это гном.

— Возможно, — сказал эльф, — но на этой высокой и упругой траве даже тяжелые башмаки могут не оставить следов.

— Скитальца это не собьет с толку, — заметил Гимли, — Арагорну достаточно примятого стебелька травы. Но вряд ли он отыщет след. Ночью мы видели зловещий призрак Сарумана, это не вызывает сомнений и при свете ясного утра. Может быть, даже сейчас его глаза следят за нами из Фангорна.

— Вполне возможно, — согласился Арагорн, — и все же я не столь в этом уверен. Я думаю о лошадях. Ночью вы сказали, Гимли, что они испугались и убежали. Но я так не думаю. Вы слышали их, Леголас? По-вашему, их ржание напоминало ржание испуганных животных?

— Нет, — ответил Леголас, — я ясно слышал их. Конечно, было темно и мы испугались, но мне показалось, что кони вели себя будто в порыве нечаянной радости. Так, будто встретили давно утраченного друга.

— Так подумал и я, — сказал Арагорн, — но я не смогу разгадать загадку, если они не вернутся. Идемте! Быстро светает. Давайте вначале посмотрим, а гадать будем потом. Нужно начать отсюда, от нашего лагеря, и тщательно осмотреть все вокруг, продвигаясь вверх по склону к лесу. Наша главная задача – отыскать хоббитов, что бы мы ни думали о нашем ночном госте. Если им по счастливой случайности удалось бежать, они наверняка спрятались в гуще деревьев, иначе их бы увидели. Если между этим местом и опушкой леса мы ничего не найдем, обыщем в последний раз поле битвы и пороемся в золе. Но найти там что-нибудь мало надежды: роханские всадники потрудились на славу.

Некоторое время товарищи ползали, шаря по земле. Мертвые, безжизненно обвисшие листья дерева, печально возвышавшегося над ними, сухо шуршали на пронизывающем восточном ветру. Арагорн медленно двинулся прочь. Он подошел к углям сторожевого костра на берегу реки и двинулся по следу вспять, к вершине холма, где состоялся бой. Неожиданно он низко наклонился, приблизив лицо чуть ли не к самой траве, и подозвал остальных. Те подбежали.

— Наконец мы что-то нашли! — сказал Арагорн. Он поднял с земли и показал им сломанный лист – большой блеклый лист, когда-то отливавший золотом, а теперь увядший и побуревший. — Это лист лориенского маллорна, а в нем несколько крошек, и крошки в траве. И еще: рядом лежат куски разрезанной веревки!

— А вот и нож, которым ее разрезали! — воскликнул Гимли. Он наклонился и выдернул короткое зазубренное лезвие из кочки, куда его втоптали чьи-то тяжелые ноги. Рукоятка, из которой оно выпало, лежала рядом. — Это оружие орков, — сказал гном, осторожно держа лезвие и с отвращением глядя на резную рукоять в форме отвратительной косоглазой головы с алчно разинутым ртом.

— Это самая удивительная загадка из всех, что мы до сих пор встречали! — воскликнул Леголас. — Связанный пленник убегает и от орков, и от окруживших их всадников. Затем, все еще на открытом месте, он останавливается и оркским ножом перерезает на себе веревки. Но как и почему? Если ноги у него были связаны, как же он шел? А если были связаны руки, как он мог воспользоваться ножом? А если ничего не было связано, зачем он резал веревки? Довольный своей ловкостью, он преспокойно уселся перекусить дорожным хлебом! И без листьев маллорна этого хватит, чтобы понять: это был хоббит. Затем, по-видимому, он превратил свои руки в крылья и с песней улетел в лес. Найти его легко: нужно лишь самим отрастить крылья!

— Тут не обошлось без колдовства, — сказал Гимли. — Что делал здесь этот старик? Что вы скажете, Арагорн, о словах Леголаса? Вы можете лучше прочесть след?

— Возможно, — улыбаясь, ответил Арагорн, — но тут поблизости есть и другие следы, не принятые вами во внимание. Я согласен, пленник был хоббитом и до прихода сюда определенно освободил руки или ноги. Я думаю, руки – в этом случае разгадать загадку легче, а еще, как подсказывают мне следы, пленника сюда принес орк. В нескольких шагах отсюда пролилась кровь, кровь орка. Здесь повсюду видны глубокие отпечатки копыт и есть след, оставленный тяжелым телом, которое тащили по земле. Всадник убил орка, а позже его тело отволокли к костру. Но хоббита не заметили, он был спрятан – ведь стояла ночь, а на нем по-прежнему был эльфийский плащ. Хоббит был измучен и голоден, поэтому неудивительно, что, разрезав путы ножом своего погибшего врага, он, прежде чем скрыться, отдохнул и заморил червячка. Приятно сознавать, что у него в кармане сохранилось немного лембаса, хотя бежал он налегке. Я говорю «он», хотя надеюсь – и догадываюсь, – что тут побывали оба, и Мерри и Пиппин. Однако здесь нет ничего, что определенно указывало бы на это.

— А почему вы решили, что у одного из наших друзей оказались свободны руки? — спросил Гимли.

— Не знаю, как это вышло, — ответил Арагорн, — не знаю и того, почему орк унес их. Наверняка не затем, чтобы помочь им бежать. Нет, пожалуй, я начинаю понимать то, что поначалу озадачило меня – почему, когда погиб Боромир, орки удовольствовались тем, что захватили Мерри и Пиппина. Они не стали искать нас, не напали на наш лагерь; вместо этого они со всех ног кинулись в Исенгард. Пришло ли им в голову, что захватили Кольценосца и его верного товарища? Вряд ли. Их хозяева не рискнули бы дать оркам столь ясный приказ, даже если сами что-то знали; они не стали бы в открытую говорить о Кольце: орки – неверные слуги. Нет, я думаю, орки получили приказ любой ценой захватить хоббитов живыми. Была предпринята попытка ускользнуть с драгоценными пленниками до начала битвы. Возможно, предательская, что неудивительно для этого подлого народа. Какой-то большой и храбрый орк попытался в одиночку улизнуть с добычей, чтобы загрести всю награду. Вот мое мнение. Могут существовать и другие. Но в любом случае мы можем рассчитывать на то, что хотя бы один из наших друзей сбежал. Наша задача – найти его до возвращения в Рохан и помочь. И Фангорна нечего страшиться: в этот лес нашего друга увела нужда.

— Не знаю, что пугает меня сильнее, Фангорн или долгая пешая дорога через Рохан, — заметил Гимли.

— Тогда в лес! — решил Арагорн.

Вскоре Арагорн нашел свежие следы. В одном месте на берегу Энтвоша он обнаружил отпечатки ног. Это были следы хоббитов, но слишком малоприметные, чтобы много понять по ним. Потом у ствола большого дерева на самом краю леса были найдены новые следы. На голой и сухой земле они были плохо заметны.

— По крайней мере один из хоббитов стоял тут и смотрел назад, а потом повернулся и пошел в лес, — пояснил Арагорн.

— Значит, и нам надо идти, — сказал Гимли. — Но мне этот Фангорн не нравится. К тому же нас предупреждали против него. Лучше бы след увел нас куда-нибудь еще!

— Мне этот лес не кажется обителью зла, что бы о нем ни говорили, — сказал Леголас. Он стоял на опушке, подавшись вперед, словно прислушивался, и вглядывался в сумрак широко раскрытыми глазами. — Нет, он не злой. Или зло, которое живет в нем, сейчас далеко. Я улавливаю лишь ничтожнейшее эхо тех мест, где сердца деревьев черны. Вблизи от нас нет злобы, но есть настороженность и гнев.

— Ну, на меня-то ему нечего сердиться, — сказал Гимли, — я его не трогал.

— Так-то оно так, — ответил Леголас, — и все же лес сильно пострадал. В нем что-то случилось или вот-вот случится. Разве вы не чувствуете напряженность? У меня перехватывает дыхание.

— Я чувствую, что стало душно, — сказал гном. — Этот лес светлее Мерквуда, но какой-то сырой и затхлый.

— Он стар, очень стар, — пояснил эльф. — Так стар, что даже я чувствую себя молодым, о чем забыл с тех пор, как пустился в путь с вами, дети. Этот лес стар и полон воспоминаний. Я был бы счастлив здесь, если бы пришел сюда в мирные дни.

— Уж конечно, — фыркнул Гимли. — Вы ведь лесной эльф, хотя все эльфы – странный народ. Но вы успокоили меня. Куда пойдете вы, туда и я. Но держите наготове лук, а я высвобожу из-за пояса топор. Не для деревьев, — торопливо добавил он, посмотрев на дерево, под которым они стояли. — Не хочу встречаться со стариком, не имея на руках веского довода, вот и все. Пошли!

И трое охотников углубились в лес Фангорн. Леголас и Гимли предоставили Арагорну отыскивать след. Но скиталец мало что мог разглядеть: сухую лесную землю покрывал толстый слой листьев. Однако, догадываясь, что беглецы будут держаться воды, Арагорн часто возвращался на берег ручья. Здесь он и нашел место, где Мерри с Пиппином пили воду и омывали ноги. Там все ясно увидели следы двух хоббитов: одни чуть поменьше, другие побольше.

— Хорошая весть, — обрадовался Арагорн. — Но это следы двухдневной давности. И, кажется, здесь хоббиты повернули от реки.

— Так что же теперь? — огорчился Гимли. — Мы не можем выслеживать их по всему Фангорну. У нас нет припасов. Если мы не найдем их в ближайшее время, то ничем не сможем им помочь. Разве что сядем рядом и докажем свою дружбу тем, что вместе умрем с голоду.

— Если и впрямь больше ничего не остается – так и сделаем, — отрезал Арагорн. — Пошли!

Спустя какое-то время они подошли к обрывистому краю холма Древобородого и увидели скальную стену с уходящими вверх грубыми ступенями. Солнце пробивалось сквозь быстрые облака, и лес казался менее серым и угрюмым.

— Давайте поднимемся туда и осмотримся! — предложил Леголас. — Мне все еще трудно дышать. Хочу глотнуть свежего воздуха.

Товарищи начали подъем. Арагорн поднимался последним, медленно: он внимательно осматривал ступени и уступы.

— Я почти уверен, что здесь, наверху, побывали хоббиты, — сказал он, — но тут есть и другие следы, очень странные, которых я не понимаю. Интересно, сумеем ли мы увидеть с этого выступа что-нибудь, что поможет нам догадаться, куда они пошли дальше?

Он выпрямился и огляделся, но не увидел ничего, что могло бы ему помочь. Скала была обращена на юго-восток, и широкий обзор открывался с нее лишь на восток. Там виднелись кроны деревьев, рядами спускавшиеся к равнине, откуда пришли друзья.

— Мы дали изрядного кругаля, — воскликнул Леголас. — Мы все могли бы спокойно прийти сюда, если бы на второй или третий день двинулись от Великой Реки на запад. Мало кто способен предвидеть, куда заведет его дорога, пока не пройдет по ней до конца.

— Но мы не собирались идти к Фангорну, — напомнил Гимли.

— Однако мы здесь – и в ловушке, — резюмировал Леголас. — Смотрите!

— На что смотреть? — спросил Гимли.

— Вон туда, в гущу деревьев!

— Куда? У меня не эльфийское зрение.

— Тш! Тише! Смотрите! — указал Леголас. — Под деревьями, там, откуда мы пришли. Это он. Разве вы не видите, как он переходит от дерева к дереву?

— Вижу, теперь вижу, — прошептал Гимли. — Смотрите, Арагорн! Разве я не предупреждал вас? Там старик. В грязных серых лохмотьях: потому я и не увидел его сначала.

Арагорн взглянул и неподалеку увидел медленно движущуюся согбенную фигуру. Старик походил на нищего, который устало бредет, опираясь на грубый посох. Голова его была опущена, и он не глядел на путников. В других землях они бы приветствовали его добрым словом, но тут стояли молча, в странном ожидании: приближалось что-то, полное скрытой силы – или угрозы.

Гимли широко раскрытыми глазами некоторое время смотрел на приближающуюся фигуру. Затем вдруг, не способный дольше сдерживаться, закричал: — Ваш лук, Леголас! Натяните его! Готовьтесь! Это Саруман! Не позволяйте ему говорить, иначе он околдует нас. Стреляйте!

Леголас взял лук и медленно, как бы преодолевая сопротивление, согнул его. В руке он держал стрелу, но не накладывал ее на тетиву. Арагорн стоял молча, лицо его было напряженным и внимательным.

— Чего вы ждете? В чем дело? — свистящим шепотом спросил Гимли.

— Леголас прав, — спокойно сказал Арагорн. — Мы не можем стрелять в старика без всякого повода, как бы мы ни боялись. Смотрите и ждите!

В этот миг старик ускорил шаг и с неожиданной быстротой подошел к подножию скальной стены. Тут он неожиданно посмотрел вверх, и трое путников замерли, глядя вниз. В тишине.

Они не видели его лица: на старике был капюшон, а поверх капюшона широкополая шляпа, так что лицо тонуло в тени, виднелись лишь кончик носа да седая борода. Но Арагорну показалось, что он уловил блеск острых и проницательных глаз из-под полей шляпы.

Но вот старик прервал молчание. — Наконец-то мы встретились, друзья, — промолвил он негромко. — Я хочу поговорить с вами. Вы спуститесь или мне подняться к вам? — И, не дожидаясь ответа, начал подъем.

— Ну! — воскликнул Гимли. — Остановите его, Леголас!

— Разве я не сказал, что хочу поговорить с вами? — сказал старик. — Опустите лук, мастер эльф.

Лук и стрела выпали из повисших плетьми рук Леголаса.

— А вы, мастер гном, отпустите рукоять топора. Подобные доводы вам не понадобятся.

Гимли вытаращил глаза – и замер, неподвижный, как камень; тем временем старик резво, точно горный козел, взбежал по грубым ступеням. Казалось, его усталость растаяла без следа. Когда он ступил на площадку, на краткий миг, слишком краткий, чтобы увериться в увиденном, блеснуло что-то белое, будто под серыми лохмотьями скрывалась белая одежда. В тишине слышалось только свистящее дыхание Гимли.

— Скажу снова: славная встреча! — сказал старик, подходя. В нескольких шагах от путников он остановился, тяжело опираясь на посох и внимательно глядя из-под капюшона. — Что же вы здесь делаете? Эльф, человек и гном, все одетые по-эльфийски. Несомненно, ваша история достойна внимания. Подобную компанию не часто встретишь.

— Вы говорите так, будто хорошо знаете Фангорн, — заметил Арагорн. — Это верно?

— Не совсем, — ответил старик. — На его изучение можно потратить множество жизней. Но время от времени я прихожу сюда.

— Нельзя ли узнать ваше имя и затем выслушать то, что вы хотите сказать нам? — поинтересовался Арагорн. — Утро проходит, а у нас срочные дела.

— Я уже сказал, что хотел: что вы здесь делаете и какова ваша история? Что касается моего имени... — Он долго и тихо смеялся. Арагорн почувствовал, как по телу его пробежал холодок, странная холодная дрожь – но он испытывал не страх и не ужас, скорее, это было что-то вроде порыва свежего ветра или дождя, который разгоняет тревожный сон.

— Мое имя! — снова заговорил старик. — А разве вы не догадались? Думаю, вы уже слышали его. Да, вы его уже слышали. Но довольно об этом, расскажите о себе.

Три товарища не отвечали.

— Некоторые усомнились бы, следует ли рассказывать о таком деле, как ваше, — продолжал старик. — К счастью, я кое-что о нем знаю. Насколько я понимаю, вы идете по следам двух молодых хоббитов. Не смотрите так, будто прежде никогда не слышали этого странного слова. Слышали. Слышал и я. Что ж, позавчера они взобрались сюда и встретили того, кого не ожидали встретить. Вам легче? Теперь вы захотите узнать, где они сейчас? Ну, ну, пожалуй, я сумею сообщить вам кое-какие новости. Но почему мы стоим? Видите ли, ваше дело теперь уже не такое срочное, как вы полагаете. Давайте присядем, чтобы чувствовать себя вольготнее.

Старик повернулся и пошел к груде осыпавшихся камней у подножия скалы. Тотчас, словно освободившись от чар, все зашевелились. Рука Гимли сразу ухватилась за топор, Арагорн выхватил меч, а Леголас подобрал лук.

Старик, не обращая на это внимания, наклонился и сел на низкий плоский камень. При этом его серый плащ распахнулся, и все увидели, что он и впрямь одет в белое.

— Саруман! — воскликнул Гимли, бросаясь к нему с занесенным топором. — Говори! Отвечай, где ты спрятал наших друзей! Что ты сделал с ними? Говори, или я прорублю в твоей шляпе такую дыру, что даже колдуну трудно будет ее заделать!

Старик оказался чересчур проворным для Гимли. Он вскочил на ноги и вспрыгнул на большой камень. Неожиданно сделавшись очень высоким, он стоял там, возвышаясь над путниками. Капюшон и серые лохмотья отлетели прочь, засверкали белые одежды. Старик поднял посох – и топор выпал из руки Гимли и со звоном упал на камни. Меч Арагорна, зажатый в неподвижной руке, сверкнул внезапным пламенем. Леголас с отчаянным криком выпустил стрелу в воздух, и она исчезла в огненной вспышке.

— Митрандир! — кричал эльф. — Митрандир!

— Славная встреча, повторю я, Леголас, — сказал старик.

Они уставились на него. Волосы старика при солнечном свете были белы, как снег, одежда сверкала белизной, глаза под густыми бровями были яркими и всепроникающими, словно солнечные лучи, во всей фигуре ощущалась власть. Друзья стояли и не находили слов от удивления, радости и страха. Наконец Арагорн пошевелился. «Гэндальф! — сказал он. — Вы вернулись к нам, когда не было никакой надежды, вернулись, когда грянула беда. Что затуманило мой взор? Гэндальф!» Гимли ничего не сказал, но опустился на колени, заслонив глаза.

— Гэндальф, — повторил старик, как бы вспоминая давно забытое слово. — Да, так меня звали. Я был Гэндальфом.

Он сошел с камня и, подобрав серый плащ, завернулся в него: казалось, солнце внезапно зашло за тучи. — Да, вы по-прежнему можете называть меня Гэндальфом, — сказал он, и голос его был голосом старого друга и предводителя. — Вставай, мой добрый Гимли! На тебе нет вины, и ты не причинил мне вреда. В сущности, друзья мои, у вас нет такого оружия, которое могло бы мне повредить. Выше нос! Мы встретились вновь у поворота событий. Грядет большая буря, но в ходе событий произошел перелом.

Он положил руку на голову Гимли, и гном неожиданно поднял лицо и засмеялся. — Гэндальф! — сказал он. — Да вы весь в белом!

— Да, теперь я белый, — ответил тот. — В сущности я теперь Саруман, такой Саруман, каким он должен был бы быть. Но довольно, расскажите о себе! С тех пор, как мы расстались, я прошел через огонь и пучину. Забыл многое из того, что знал, но заново узнал многое из того, что забыл. Я обрел способность заглядывать далеко, но разучился видеть, что творится под носом. Расскажите о себе!

— Что вы хотите знать? — спросил Арагорн. — Очень долго рассказывать обо всем, что произошло с тех пор, как мы расстались на мосту. Может быть, сначала вы расскажете нам новости о хоббитах? Вы нашли их? Они в безопасности?

— Нет, не нашел, — ответил Гэндальф. — Тьма нависла над долинами Эмин-Муиля, и я не знал об их пленении, пока орел не рассказал мне об этом.

— Орел! — улыбнулся Леголас. — Я видел орла далеко и высоко в небе: последний раз – три дня назад, над Эмин-Муилем.

— Да, — сказал Гэндальф, — это был Гвайхир, Крылатый Владыка, освободивший меня из Ортанка. Я послал его вперед, следить за Рекой и собирать новости. У него острое зрение, но и он не может рассмотреть всего, что делается на холмах и под деревьями. Кое-что видел он, кое-что – я сам. Кольцо теперь там, где ему не помогут ни я, ни те, кто вышел с Кольценосцем из Ривенделла. Враг едва не обнаружил его, но все же Фродо удалось ускользнуть. Я принял в этом некоторое участие – я схватился с Башней Тьмы, и Тень прошла. Но я тогда устал, очень устал и долго бродил, предаваясь мрачным раздумьям.

— Значит, вы знаете про Фродо! — сказал Гимли. — Как его дела?

— Не знаю. Он избежал большой опасности, но еще множество опасностей ждет его впереди. Он решил один отправиться в Мордор и пустился в путь: это все, что я могу сказать.

— Не один, — добавил Леголас. — Мы думаем, что Сэм пошел с ним.

— Неужели? — сказал Гэндальф, и глаза его блеснули, а на губах появилась улыбка. — Это новость, хотя она меня и не удивляет. Славно! Очень славно! Вы сняли камень с моей души. Вы должны рассказать мне больше. Садитесь-ка рядышком со мной и расскажите о своем путешествии.

Товарищи уселись на землю у ног чародея, и Арагорн начал рассказ. Долгое время Гэндальф ничего не говорил и не задавал вопросов. Он положил ладони на колени и закрыл глаза. Наконец, когда Арагорн заговорил о смерти Боромира и о его последнем путешествии по Великой Реке, старик вздохнул.

— Вы рассказали не все, что знаете или о чем догадываетесь, друг мой Арагорн, — спокойно сказал он. — Бедный Боромир! Я не мог предвидеть того, что с ним случится. Тяжкое испытание для такого человека – воина и повелителя. Галадриель сказала мне, что он в опасности. Но в конце концов он избежал ее. Я рад. Не напрасно пошли с нами молодые хоббиты, хотя бы из-за Боромира. Но это не единственное их предназначение. Их привели в Фангорн, и их появление стало подобно падению камешка, зачинающему лавину в горах. Даже сейчас, пока мы беседуем, я слышу первые раскаты грома. Саруману лучше сидеть дома, когда прорвет дамбу!

— В одном вы не изменились, дорогой друг, — сказал Арагорн. — Вы по-прежнему говорите загадками.

— Что? Загадками? — переспросил Гэндальф. — Нет! Просто я громко разговаривал сам с собой. Старая привычка: выбирать для беседы самого мудрого из присутствующих – долгие объяснения, потребные для молодых, утомительны. — Он рассмеялся, но теперь смех его был теплым и ласковым, как солнечный луч.

— Я уже не молод даже в представлении людей из древних домов, — сказал Арагорн. — Может быть, мне вы откроете свои мысли?

— Что же мне сказать вам? — вздохнул Гэндальф и задумчиво помолчал. — Вот вкратце, как я представляю себе нынешнее положение, если хотите знать, что я думаю. Враг, конечно, давно знает, что Кольцо пустилось в путь и что оно у хоббита. Ему известна теперь и численность Товарищества, вышедшего из Ривенделла, и то, к каким народам мы принадлежим. Но он еще не вполне догадывается о нашей цели. Он предполагает, что все мы направляемся в Минас-Тирит – так на нашем месте поступил бы он сам. В его представлении это нанесло бы сильный удар по его власти. В сущности, он очень боится, что появится кто-нибудь могущественный, владеющий Кольцом, и пойдет на него войной, желая занять его место. То, что мы хотим свергнуть его, но занять его место не хотим, не приходит ему в голову. Даже в самых мрачных снах Саруману не снилось, что мы хотим уничтожить Кольцо. В этом, возможно, наше счастье и надежда. Ибо, ожидая войны, он сам начал войну, полагая, что нельзя терять ни минуты, что если первым нанести изрядный удар, этого окажется довольно. И вот силы, которые так долго наращивал Саруман, пришли в действие – раньше, чем было задумано. Мудрый глупец! Если бы он использовал их для охраны Мордора, чтобы никто не мог войти туда, а все свое искусство направил на поиски Кольца, тогда у нас и впрямь не осталось бы надежды: ни Кольцо, ни Кольценосец не могли бы долго скрываться от Сарумана. Но теперь его взгляд чаще бывает устремлен в далекие края, чем на собственный дом, и чаще всего он следит за Минас-Тиритом. Очень скоро все силы Врага ураганом обрушатся на этот город.

Ибо ему уже известно, что слуги, которых он послал перехватить Товарищество в дороге, вновь потерпели неудачу. Они не нашли Кольцо. Не сумели они и взять хоббитов в заложники. Удайся им хотя бы это, это был бы для нас тяжелый удар, он мог бы стать роковым. Но не будем омрачать сердца, воображая испытания, которым подверглась бы благородная верность хоббитов в Башне Тьмы. Враг потерпел неудачу – пока. Из-за Сарумана.

— Значит, Саруман не предатель? — спросил Гимли.

— Предатель, — ответил Гэндальф. — Вдвойне предатель. И разве не странно? Исенгардское предательство опаснее всего пережитого нами в последнее время. Саруман очень силен даже как повелитель и военачальник. Он угрожает роханцам и мешает им помогать Минас-Тириту, а тем временем с востока надвигается главный удар. Но коварное оружие всегда опасно для владельца. Саруман задумал присвоить Кольцо – или обманом толкнуть хоббитов на путь зла. Поэтому наши враги умудрились удивительно быстро, в мгновение ока, домчать хоббитов до Фангорна, куда те иначе вовсе бы не попали.

К тому же у наших врагов возникли новые сомнения, нарушающие их планы. Благодаря роханским всадникам ни одно слово о битве не проникнет в Мордор, но Повелитель Тьмы теперь знает, что два хоббита были захвачены в Эмин-Муиле и вопреки воле его слуг увезены в Исенгард. Теперь ему следует опасаться и Минас-Тирита, и Исенгарда. Если Минас-Тирит падет, Саруману несдобровать.

— Жаль, что наши друзья очутились между ними, — посетовал Гимли. — Будь Исенгард рядом с Мордором, наши враги сражались бы друг с другом, а мы смотрели бы и ждали.

— Победитель вышел бы из этой схватки сильнее против прежнего, сильнее своего врага и свободным от сомнений, — возразил Гэндальф. — Но Исенгард не может бороться с Мордором, пока Саруман не завладел Кольцом. Теперь он никогда не добьется этого. Он еще не знает о грозящей ему опасности. Он многого не знает. Он так хотел заграбастать добычу, что не усидел дома и тайно вышел навстречу своим слугам. Но явился слишком поздно – битва окончилась, и он ничем не мог помочь своим прислужникам. Он не стал задерживаться. Я заглянул в его мысли и понял его сомнения. Саруман не знает леса и не умеет читать следы. Он верит, что всадники убили и сожгли на поле битвы всех орков, но не знает, были ли у орков пленники. Он не знает о ссоре между своими слугами и орками из Мордора. Не знает он и о Крылатом Посланце.

— Крылатый Посланец! — воскликнул Леголас. — У Сарн-Гебира я стрелял в него из лука Галадриели и сбил его на землю. Он вселил в нас страх. Что это за чудище?

— Тот, кого нельзя убить стрелой, — ответил Гэндальф. — Вы убили лишь его скакуна. Доброе дело, но Всадник вскоре вновь оказался в седле, ибо он назгул, один из Девяти, которые сейчас ездят на крылатых конях. Вскоре ужас перед ними одолеет последние армии наших друзей, затмив от них солнце. Но им еще не позволено пересечь Реку, а Саруман не знает о новом обличье, которое приняли Духи Кольца. Его мысли устремлены к Кольцу. Участвовало ли оно в битве? Было ли найдено? Что если оно попадет к Теодену, повелителю Марки, и тот прознает о его могуществе? Вот в чем видит опасность Саруман, и посему он спешно вернулся в Исенгард, чтобы удвоить и утроить силы, брошенные против Рохана. Но под боком у него все время существует другая опасность, которой он не видит за своими свирепыми мыслями. Он забыл о Древобородом.

— Теперь вы снова говорите сам с собой, — заметил Арагорн с улыбкой. — Я не знаю Древобородого. И хотя я отчасти разгадал двойное предательство Сарумана, но не вижу, что толку ему было приводить хоббитов в Фангорн – разве что он хотел отвлечь нас долгим и бесполезным преследованием.

— Подождите минуту! — вскричал Гимли. — Я хочу вначале кое-что узнать. Кого мы видели прошлой ночью, Гэндальф, – вас или Сарумана?

— Определенно не меня, — ответил Гэндальф. — Поэтому я могу предположить, что вы видели Сарумана. Очевидно, мы так похожи, что твое желание пробить дыру в моей шляпе вполне извинительно.

— Славно, славно! — сказал Гимли. — Я рад, что это были не вы.

Гэндальф снова засмеялся. — Да, мой добрый гном, хорошо, когда тебя узнают и понимают правильно. Кому и знать, как не мне! Но, конечно, я не виню тебя за столь «любезный» прием. Да и как бы я мог, коль сам столько раз советовал своим друзьям не доверять и себе, имея дело с Врагом. Будь благословен, Гимли, сын Глойна! Может, однажды ты увидишь нас с Саруманом рядом и тогда поймешь разницу.

— Но хоббиты! — вмешался Леголас. — Мы так далеко зашли, разыскивая их, а вы, по-видимому, знаете, где они. Где они сейчас?

— С Древобородым и с энтами, — ответил Гэндальф.

— С энтами! — воскликнул Арагорн. — Значит, есть истина в древних преданиях о жителях лесной чащи, о великанах, пасущих стада деревьев? Стало быть, энты еще живут на земле? Я думал, они лишь воспоминание о древних днях, если не вымысел роханцев.

— Вымысел роханцев! — воскликнул Леголас. — Нет, каждый эльф в Диких землях хоть раз да спел песню о древних онодримах и их неизбывном горе. Но даже среди нас они лишь воспоминание. Если бы я встретил живого энта, тогда я и впрямь почувствовал бы себя молодым! Но Древобородый – это лишь перевод на вестрон названия «Фангорн», а вы говорите о нем как о живом существе. Кто такой Древобородый?

— А! теперь вы захотели узнать слишком много, — нахмурился Гэндальф. — То малое, что мне известно из его долгой неторопливой истории, составило бы рассказ, на который у нас сейчас нет времени. Древобородый – это Фангорн, страж леса; он старейший из энтов, старейшее живое существо, которое еще ходит под солнцем по Средиземью. И я от души надеюсь, Леголас, что вы встретитесь с ним. Мерри и Пиппину повезло: они встретили его здесь, на том самом месте, где мы сидим. Он пришел сюда два дня назад и отнес их в свое жилище, далеко к подножию гор. Он часто приходит сюда, особенно когда на душе у него беспокойно и слухи из внешнего мира тревожат его. Я видел четыре дня назад, как он шел среди деревьев, и мне кажется, он заметил меня, потому что остановился; но я не заговорил с ним, так как был занят своими мыслями и устал от борьбы с Оком Мордора. Он тоже промолчал и не окликнул меня.

— Может, он тоже решил, что вы Саруман, — предположил Гимли. — Но вы говорите о нем, как о друге. Я думал, Фангорн опасен.

— Опасен! — воскликнул Гэндальф. — И я опасен, очень опасен, опаснее всего, с чем вы до сих пор встречались. Опаснее только предстать перед троном Повелителя Тьмы. И Арагорн опасен, и Леголас. И в тебе кроется немалая опасность, Гимли, сын Глойна. Ты опасен по-своему. Конечно, лес Фангорна опасен – и не только для тех, кто приходит в него с топором. И сам Фангорн тоже опасен, но тем не менее мудр и добр. Однако теперь его долго копившийся гнев выплеснулся наружу, и весь лес им пропитан. Приход хоббитов и принесенные ими новости переполнили чашу: вскоре гнев Фангорна разольется, как паводок, и захлестнет Сарумана и топоры Исенгарда. Вот-вот случится то, чего не бывало с Древних Дней: энты проснутся и поймут, что сильны.

— Что же они сделают? — изумился Леголас.

— Не знаю, — ответил Гэндальф, — вряд ли они сами это знают. — Он замолчал и задумался, склонив голову.

Остальные смотрели на него. Солнечный блик, пробившийся сквозь бегущие облака, упал на сложенные на коленях руки Гэндальфа, теперь повернутые ладонями кверху, и те, казалось, наполнились светом, как чаша водой. Наконец Гэндальф поднял голову и пристально взглянул прямо на солнце.

— Утро на исходе. Скоро пора будет идти.

— Мы идем за своими друзьями и повидаться с Древобородым? — спросил Арагорн.

— Нет, — ответил Гэндальф. — Вам придется избрать иную дорогу. Я произнес слова надежды. Но только надежды. Надежда – еще не победа. На нас и на наших друзей надвигается война, война, в которой лишь Кольцо может дать нам уверенность в победе. Я полон печали и страха: многое сгинет и многое пропадет. Я Гэндальф, Гэндальф Белый, но Черный может оказаться сильнее.

Он встал и стал смотреть на восток, загораживая рукой глаза, как будто видел вдали то, что никто из них не должен был видеть. Потом покачал головой. — Нет, — сказал он мягко, — оно ушло туда, где нам его не достать. Будем довольны и этим. Мы избавлены от искушения использовать Кольцо. Нам предстоит идти навстречу опасностям, от которых почти невозможно спастись, но эта смертельная опасность миновала.

Он обернулся. — Вперед, Арагорн, сын Араторна! Не жалейте о выборе, сделанном в Эмин-Муиле, не говорите, будто искали впустую. Вопреки сомнениям, вы избрали верный путь, и ваше справедливое решение вознаграждено. Ибо мы встретились вовремя, хотя могли бы встретиться слишком поздно. Но поиски ваших товарищей завершены. Ваш новый поход означен данным вами словом. Вы должны пойти в Эдорас и отыскать Теодена в его чертоге. Ибо вы нужны там. Андуриль должен засверкать в битве, которой уже недолго ждать. В Рохане идет война, но, что еще хуже, с Теоденом не все ладно.

— Значит, мы больше не увидим веселых молодых хоббитов? — опечалился Леголас.

— Я так не сказал, — ответил Гэндальф. — Как знать? Имейте терпение. Идите туда, куда должны, и не теряйте надежды! В Эдорас! Я тоже иду туда.

— Это долгий путь для пешего, молодого или старого, — заметил Арагорн. — Боюсь, битва закончится задолго до того, как я приду туда.

— Посмотрим, посмотрим, — покачал головой Гэндальф. — Так вы идете со мной?

— Да, выступим вместе, — ответил Арагорн. — Но я не сомневаюсь, что вы, если захотите, явитесь в Эдорас раньше меня. — Он встал и посмотрел на Гэндальфа. Остальные молча наблюдали за этим противостоянием. Серая фигура человека, Арагорна, сына Араторна, была высока и крепка, как камень, рука его лежала на рукояти меча, он казался королем, который вышел из морских туманов на населенные чернью берега. Перед ним стоял старец, весь в белом, озаренный внутренним светом, согбенный бременем лет, но обладающий властью сильнее могущества королей.

— Разве я не прав, Гэндальф? — спросил Арагорн. — Вы можете прийти куда захотите быстрее меня. И вот что я еще скажу: вы наш предводитель и наше знамя. У Повелителя Тьмы есть Девять слуг. Но у нас есть один, сильнее этих Девяти, – Белый Всадник. Он прошел через огонь и бездну, и враги убоятся его. Мы пойдем туда, куда он поведет нас!

— Да, мы оба последуем за вами, — согласился Леголас. — Но сперва, Гэндальф, мне очень хочется услышать, что случилось с вами в Мории. Неужели вы не расскажете нам? Неужели не задержитесь даже ради того, чтобы рассказать друзьям, как спаслись?

— Я и так излишне задержался, — ответил Гэндальф. — Времени мало. Но даже будь у меня в запасе целый год, я не рассказал бы вам всего.

— Тогда расскажите, что хотите и сколько позволяет время, — настаивал Гимли. — Ну же, Гэндальф, расскажите, как вы боролись с Балрогом!

— Не упоминайте его! — сказал Гэндальф. По его лицу прошла тень боли; он молчал и казался древним, как сама смерть. — Я долго падал, — медленно заговорил он наконец, словно воспоминания давались ему с трудом. — Я долго падал, и он падал со мной. Его огонь бушевал вокруг и опалил меня. Потом мы упали в глубокую воду, и все вокруг покрылось мраком. Вода была холодной, как прикосновение смерти: она едва не заморозила мое сердце.

— Глубока пропасть, перекрытая мостом Дюрина, и никем не измерена, — прибавил Гимли.

— Но за пределами света и знания у нее есть дно. Туда я в конце концов и попал, к самому основанию камня. Балрог все еще был со мной. Огонь его погас, но он превратился в покрытое слизью существо, силой превосходящее удава.

Мы боролись глубоко под землей, где не ведом ход времени. Вновь и вновь он бросался на меня, и вновь и вновь разил я его, пока наконец он не скрылся в темных переходах. Эти переходы сделаны не народом Дюрина, Гимли, сын Глойна. Глубоко, глубоко – глубже самых глубоких шахт гномов – землю точат безымянные существа. Даже Саурон не знает их. Они старше. Я долго блуждал там, но не стану рассказывать об этом, дабы не омрачить сияние дня. В этом отчаянном положении моей единственной надеждой стал мой противник, и я преследовал его, идя за ним по пятам. Он и привел меня снова к тайным ходам Кхазад-Дума – слишком хорошо он их знал. Мы поднимались, пока не достигли подножия Бесконечной Лестницы.

— Она давно затеряна, — вставил Гимли. — Многие говорят, что она существует лишь в легендах, а другие утверждают, будто она разрушена.

— Она существует и не разрушена, — продолжал Гэндальф, — спиралью из многих тысяч ступеней она поднимается из глубочайшего подземелья к высочайшей вершине и наконец приводит в башню Дюрина, вырубленную в скале Зиракзигиль – вершине Сильвертайна.

Там, над Келебдилем, было одинокое окошко в снегу, а перед ним узкая площадка, крошечный островок над туманным миром. Там сияло яростное солнце, но внизу все было скрыто облаками. Балрог выскочил наружу и, когда я последовал за ним, вновь возжег пламя. Некому было увидеть это, не то и спустя века о Битве На Вершине пели бы песни. — Неожиданно Гэндальф рассмеялся. — Но о чем бы говорилось в этих песнях? Те, кто глядел снизу, решили бы, что на вершине бушует буря. Они услышали бы удары грома и увидели бы молнии, ударявшие в Келебдиль и отскакивавшие огненными языками. Может быть, довольно? Большой столб дыма вздымался над нами, дыма и пара. Лед растекался ручьями. Я сбросил врага вниз, и он упал с огромной высоты и проломил склон горы там, где ударился о него. Затем тьма окутала меня, и я ушел за пределы рассудка и времени и блуждал по далеким дорогам, о которых не буду рассказывать.

Нагим вернулся я обратно – ненадолго, покуда не выполню, что должен, – и нагим лежал на вершине горы. Башня превратилась в пыль, окошко исчезло, разбитую лестницу завалило обгорелыми обломками камня. Я лежал один, позабытый, без надежды спастись с этого твердого рога Земли. Я лежал и глядел вверх, и звезды кружились над моей головой, и каждый день был длинным, как земной век. До моего слуха долетал слабый гул со всех земель – звуки рождения и смерти, песни и плача, и вечный стон камня, изнемогающего под непосильной тяжестью. Там и нашел меня в конце концов Гвайхир, Крылатый Владыка, подобрал и унес.

«Друг в беде, я осужден быть твоим бременем», — сказал я ему.

«Ты был бременем, — отвечал он, — но все изменилось. Теперь ты в моих когтях легче лебединого пера. Солнце просвечивает сквозь тебя. По совести, я думаю, я тебе не нужен: если бы мне вздумалось разжать когти, тебя подхватил бы ветер».

«Не дай мне упасть! — выдохнул я, снова ощущая в себе жизнь. — Неси меня в Лотлориен».

«Это и поручила мне госпожа Галадриель, пославшая меня искать тебя», — ответил Крылатый Владыка.

Так я оказался в Карас-Галадоне и обнаружил, что вы совсем недавно ушли оттуда. И я предался отдыху в безвременье той земли, где дни приносят здравие, а не тлен. Я нашел исцеление и обнаружил, что одет в белое. Я давал советы и сам получал их. Потом незнакомыми дорогами направился сюда и принес вам – не всем – вести. Арагорну меня просили передать следующее:

Элессар, Элессар! Где теперь твой народ?

Почему далеки так дьюндейны?

Близок час, когда выйдет забытый вперед,

И Серый отряд уже едет.

Но ведущая к Морю тропинка темна,

И дорога, тебе предстоящая, – Мертвых страна.

Леголасу она послала такие слова:

Леголас! Как долго жил ты весело и без забот!

Бойся крика птиц у Моря, у соленых дальних вод!

Если до тебя крик чаек ветер донесет —

Никогда уже покоя сердце эльфа не найдет.

Гэндальф замолчал и закрыл глаза.

— Значит, мне она ничего не передала? — спросил Гимли и опустил голову.

— Темны ее слова, — заметил Леголас, — и мало значат для тех, кто получил их.

— Это не утешение, — ответил Гимли.

— Так что же? Неужели вы хотели бы, чтобы она открыто говорила с вами о вашей смерти? — спросил Леголас.

— Да, если ей больше нечего было бы сказать.

— Что-что? — спросил Гэндальф, открывая глаза. — Да, я думаю, что могу догадаться, что означают ее слова. Прошу прощения, Гимли! Я задумался над смыслом ее посланий. Вам она тоже послала слова, не темные и не печальные.

«Гимли, сыну Глойна, — сказала она, — передайте приветствие его госпожи. Носитель локона, куда бы ты ни пошел, мои мысли с тобой. Но будь осторожен и руби дерево по себе!»

— В счастливый час вы вернулись к нам, Гэндальф! — вскричал гном и заплясал, распевая что-то на странном языке гномов. — Идемте, идемте! — закричал он, хватая топор. — Раз уж голова Гэндальфа теперь священна, надо найти другую, которую следовало бы расколоть.

— Ее не придется долго искать. — Гэндальф встал с камня. — Идемте! Мы истратили все время, отведенное на встречу разлученных друзей. Нужно торопиться.

Он вновь завернулся в старый изорванный плащ и пошел вперед. Следуя за ним, путники быстро спустились с высокого уступа и вновь зашагали по лесу вдоль берега Энтвоша. Они не произнесли ни слова, пока вновь не остановились на траве за пределами Фангорна. Лошадей не было видно.

— Не вернулись, — констатировал Леголас. — Поход будет утомительным.

— Я не пойду пешком. Время не позволяет! — сказал Гэндальф. Подняв голову, он протяжно свистнул. Звук был таким резким и пронзительным, что все замерли, дивясь тому, как это он мог сорваться с уст бородатого старца. Трижды свистнул Гэндальф, и тогда восточный ветер донес с равнин слабое далекое ржание. Путники с любопытством ждали. Вскоре послышался топот копыт: вначале это была лишь неясная дрожь земли, которую ощутил только растянувшийся на траве Арагорн, но постепенно она переросла в громкий, отчетливый и быстрый стук копыт.

— Там не одна лошадь, — заметил Арагорн.

— Конечно, — сказал Гэндальф. — Одной всех нас не снести.

— Их три, — сказал Леголас, глядя на равнину. — Смотрите, как бегут! Вот Хасуфель, а рядом с ним мой друг Арод! Но впереди скачет другой конь – огромный. Я таких не видал.

— И не увидите! — заверил Гэндальф. — Это Обгоняющий Тень. Он вождь меаров, вожаков лошадей, и даже Теоден, король Рохана, никогда не ездил на лучшем скакуне. Разве он не сияет, как серебро? Разве не бежит ровно, как быстрый ручей? Он пришел ко мне, конь Белого Всадника. Мы вместе поскачем на битву.

Пока старый чародей говорил эти слова, огромный конь поднялся по склону холма и помчался к ним. Шерсть его лоснилась, грива развевалась от быстрого бега. Две другие лошади следовали за ним. Увидев Гэндальфа, Обгоняющий Тень замедлил бег и громко заржал, потом, осторожной рысцой подбежав к старику, склонил гордую голову и уткнулся носом в его шею.

Гэндальф приласкал его. — Далек путь от Ривенделла, мой друг, — сказал он, — но ты мудр, резв и всегда приходишь вовремя. Нам предстоит дальняя дорога – так давай же более не разлучаться на этой земле!

Вскоре подбежали и две другие лошади и спокойно остановились, как бы ожидая приказов. — Мы немедленно отправляемся в Медусельд, чертоги вашего хозяина Теодена! — серьезно сказал Гэндальф, обращаясь к ним. Кони наклонили головы. — Время не ждет, поэтому, с вашего позволения, друзья мои, мы поедем верхом. Мы просим вас скакать как можно быстрее. Хасуфель понесет Арагорна, а Арод – Леголаса. Гимли я посажу перед собой, и Обгоняющий Тень, если на то будет его воля, понесет нас обоих. Подождем только, пока они напьются.

— Теперь я отчасти разгадал одну ночную загадку, — проговорил Леголас, легко вспрыгивая на спину Арода. — Испугались ли они поначалу или нет, наши лошади встретили Обгоняющего Тень, своего вождя, и с радостью приветствовали его. Вы знали, что они поблизости, Гэндальф?

— Да, знал, — ответил чародей. — Я мысленно просил его поторопиться, потому что еще вчера он был далеко к югу от этих земель. Пусть же он быстро отнесет меня обратно!

Гэндальф что-то сказал Обгоняющему Тень, и конь быстро понес его вперед, соразмеряясь, однако, с аллюром остальных лошадей. Через некоторое время он внезапно свернул и, выбрав место с отлогим берегом, перешел реку и поскакал на юг по плоской и широкой голой равнине. Ветер гнал по бесконечной траве серые волны. Не было ни малейших признаков дороги или тропы, но Обгоняющий Тень не останавливался и не мешкал.

— Он мчится напрямик к чертогам Теодена у склонов Белых гор, — крикнул Гэндальф. — Так быстрее. Восточнее, где пролегает главная дорога на север, земля тверже, но Обгоняющий Тень знает здесь все болота и ямы.

Много часов скакали они по лугам и речным долинам. Часто трава была так высока, что доходила всадникам до колен, и их скакуны, казалось, плыли в серо-зеленом море. Им попадалось множество скрытых омутов и обширных полей осоки, колыхавшейся над коварными трясинами, но Обгоняющий Тень повсюду находил путь, а другие лошади шли по его следу. Солнце постепенно скатилось к западному горизонту. Окидывая взглядом бескрайнюю равнину, всадники на миг увидели его алый костер, утонувший в травах. Склоны далеких гор засверкали киноварью. Путникам почудилось, будто поднялся дым и помрачил солнце, окрасив его диск в кровавый цвет, словно, уходя за край земли, оно подожгло траву.

— Там находится Роханский проход, — показал Гэндальф. — Он к западу от нас. Там Исенгард.

— Я вижу облако дыма! — крикнул Леголас. — Что бы это могло быть?

— Сражение и война! — ответил Гэндальф. — Вперед!

Глава VI

Король Золотого чертога

Они ехали в лучах заходящего солнца, ехали в неторопливых сумерках и в темной ночи. А когда наконец остановились и спешились, даже Арагорн держался скованно и выглядел усталым. Гэндальф дал им отдохнуть лишь несколько часов. Леголас и Гимли спали, Арагорн лежал на спине, вытянувшись во весь рост, но Гэндальф стоял, опираясь на посох, и вглядывался во тьму то на востоке, то на западе. Все молчало и словно бы вымерло. Когда путники вновь поднялись, небо загромоздили длинные облака, подгоняемые свежим ветром. При свете холодной луны двинулись в путь и ехали так же быстро, как и днем.

Шли часы, а скачка не кончалась. Гимли задремал и упал бы с лошади, если бы Гэндальф не подхватил его и не разбудил. Хасуфель и Арод, усталые, но гордые, следовали за своим неутомимым предводителем, чья серая тень едва виднелась впереди. Пролетали мили. Прибывающая луна ушла за облака на западе.

Заметно похолодало. Тьму на востоке медленно сменил серый рассвет. Слева из-за далеких черных стен Эмин-Муиля вырвались красные столбы света. Разгоралась яркая, ясная заря, ветер распластывал перед всадниками траву. Неожиданно Обгоняющий Тень остановился и заржал. Гэндальф указал вперед.

— Смотрите! — воскликнул он, и путники устало подняли глаза. Перед ними возвышались южные изборожденные черными складками горы юга в венце белых снегов. Травянистая степь накатывала на холмы, теснящиеся у их подножия, и стекала в долины, еще туманные и темные, не тронутые заревом рассвета, которые петляя убегали к сердцу гор. Сразу перед путниками открывалась самая широкая из этих долин – длинная пропасть среди холмов. В глубине ее товарищи увидели гору с одной высокой вершиной, а у входа в долину, как часовой, стоял одинокий холм. У его подножия серебряной нитью блестела речка, берущая начало в долине, а за крутым боком путники различили золотое мерцание – по-прежнему далекий отблеск встающего солнца.

— Говорите, Леголас! — попросил Гэндальф. — Расскажите нам, что видите впереди!

Леголас вгляделся в даль, загораживая глаза от горизонтальных лучей восходящего солнца. — Я вижу белый поток, берущий начало в снегах у вершин, — сказал он. — Там, где он выходит из сумрака долины, на востоке возвышается зеленый холм. Ров, мощная стена и колючая изгородь окружают его. За ними поднимаются крыши домов, а в центре на зеленой террасе стоит большой дворец, построенный людьми. Мне кажется, что крыша его вызолочена. Ее блеск озаряет всю землю. Из золота и столбы у входа во дворец. Там стоят люди в блестящих кольчугах, но все прочие, внутри двора, еще спят.

— Этот двор зовется Эдорасом, — пояснил Гэндальф, — а Золотой чертог – Медусельдом. Там живет Теоден, сын Тенгеля, король Марки. Мы пришли на заре. Ясная дорога лежит теперь перед нами. Но ехать нужно осторожнее, чем раньше: приближается война, и рохирримы, повелители лошадей, не спят, даже если так кажется издали. Советую не обнажать оружия и не говорить высокомерных слов, пока мы не окажемся перед троном Теодена.

Ясным светлым утром под пение птиц путники подъехали к ручью. Он резво сбегал на равнину, за холмами поворачивал, широкой излучиной преграждая путникам дорогу, и уносил воды на восток, чтобы напоить далекий, заросший камышом Энтвош. Земля сверкала зеленью – по заливным лугам и травянистым берегам ручья во множестве росли ивы. Здесь, в этой южной земле, они уже украсились алыми сережками, чувствуя приближение весны. Через ручей вел брод, подходы к нему были утоптаны лошадьми. Миновав его, путники оказались на широкой, изрытой колеями дороге, идущей в гору.

У подножия обнесенного стеной холма дорога проходила в тени множества высоких зеленых курганов. На их западных склонах трава была белой, словно заснеженной: дерн усеивали бесчисленные звездочки маленьких цветов.

— Поглядите-ка! — показал Гэндальф. — До чего красивы эти яркие пятнышки в траве! Симбельминё – поминальниками зовут их в этом краю людей, ибо они цветут круглый год и вырастают там, где покоятся мертвецы. Смотрите! мы пришли к великим могилам, где спят предки Теодена.

— Семь курганов слева и девять справа, — подсчитал Арагорн. — Много поколений сменилось с тех пор, как был построен Золотой чертог.

— Пятьсот раз с тех пор опадали красные листья в Мерквуде, где мы живем, — сказал Леголас, — хотя для нас это малый промежуток времени.

— Но для всадников Марки это было очень давно, — сказал Арагорн, — для них рассказы о строительстве этого дворца – лишь воспоминание, сохраненное в песне, а более ранние годы теряются в тумане времен. Теперь они называют эту землю своим домом, родиной, и язык их изменился и отличается от языка их северных родичей. — И он негромко затянул песню на медлительном наречии, незнакомом эльфам и гномам, но те слушали, потому что их околдовала суровая мелодия.

— Вероятно, это язык рохирримов, — предположил Леголас, — он похож на эту землю, богат и обширен, но в то же время неласков и суров, как горы. Однако я не понимаю слов, лишь чувствую печаль, свойственную смертным людям.

— Вот как это звучит на вестроне, — сказал Арагорн, — насколько я могу перевести.

Где теперь лошадь и всадник?

Где рог, что трубил когда-то?

Где теперь пламя пылает?

Где волосы, яркие, словно злато?

Где теперь песни арфы?

Где луки, стрелы, шлем и кольчуга?

Где же весна и где жатва?

Где поле, изборожденное плугом?

Они ушли, словно ветер,

Прошедший по полю густой волной.

Они ушли, словно песня,

Как дождь далекий в степи пустой.

Кто может собрать легкий пепел

Давно сгоревшей сосны лесной?

Кто может услышать песню,

За море ушедшую давней весной?

— Так говорил давным-давно забытый роханский поэт, вспоминая, как высок и прекрасен был Эорл Юный, приехавший с Севера. Его конь Феларов, отец всех лошадей, был крылатым. Так по сей день поют люди вечерами.

С этими словами путники миновали молчаливые курганы. Поднимаясь по извилистой дороге на зеленый склон холма, они подъехали наконец к широкой обветренной стене и воротам Эдораса.

Там сидело множество воинов в ярких кольчугах. Они тотчас вскочили и копьями преградили подъехавшим дорогу. «Стойте, чужеземцы!» — приказали они на языке Риддермарки и потребовали, чтобы путники назвали им свои имена и объяснили, что привело их сюда. Они смотрели удивленно и не слишком дружелюбно, а на Гэндальфа поглядывали мрачно.

— Я хорошо понимаю вашу речь, — на их же языке ответил им чародей, — однако мало кто из чужеземцев это умеет. Почему же вы не говорите на вестроне, как это принято на Западе, если хотите, чтобы вам ответили?

— Такова воля короля Теодена: никто не должен пройти через эти ворота, если не знает нашего языка и если он не друг нам, — ответил один из стражников. — Идет война, и мы никого не пропускаем, кроме своих и тех, кто пришел из Мундбурга, из Гондора. Кто вы такие, что столь странно одеты и столь беспечно проехали через равнину верхом на лошадях, подобных нашим? Никогда не видели мы ни столь необычных всадников, ни столь гордого коня, как один из тех, что несут вас. Это меар, если только нам не отводят глаза чарами. А может, вы колдуны, шпионы Сарумана или призраки, вызванные к жизни его искусством? Говорите, да побыстрее!

— Мы не призраки, — ответил Арагорн, — и глаза вас не обманывают. Это и впрямь ваши кони, как вы, несомненно, догадались. Но вор-конокрад редко возвращается к конюшне. Вот эти, Хасуфель и Арод, даны нам два дня назад Эомером, Третьим маршалом Марки. Мы привели их обратно, как и обещали ему. Разве Эомер не вернулся и не предупредил о нашем прибытии?

Беспокойство промелькнуло в глазах стражника. — Об Эомере я ничего вам не скажу, — ответил он. — Если то, что вы говорите, правда, тогда король Теоден, несомненно, захочет вас выслушать. Возможно, ваше появление застало нас не так уж и врасплох. Две ночи назад к нам приходил Змеиный Язык и сказал, что по приказу Теодена ни один чужеземец не должен пройти через ворота.

— Змеиный Язык? — переспросил Гэндальф, пристально вглядываясь в стражника. — Не говорите больше ничего! Но у меня дело не к Змеиному Языку, а к самому повелителю Марки. Я тороплюсь. Неужто вы не пойдете или не пошлете доложить о нашем приходе? — Глаза Гэндальфа сверкнули из-под нависших бровей, когда чародей обратил свой взор на стражника.

— Да, пойду, — медленно ответил тот. — Но какие имена мне назвать? И что сказать о вас? Сейчас вы кажетесь старым и усталым, но я чувствую в вас нечто странное и мрачное.

— Ты хорошо видишь и хорошо говоришь, — заметил колдун. — Я Гэндальф. Я вернулся. И смотрите! Я тоже привел назад коня. Это великий Обгоняющий Тень, который не покоряется ничьей иной руке. Рядом со мной Арагорн, сын Араторна, потомок королей, он направляется в Мундбург. Здесь также наши товарищи: эльф Леголас и гном Гимли. Иди и скажи своему господину, что мы у ворот и хотим поговорить с ним, если он позволит нам пройти в его чертог.

— Поистине странные имена вы назвали! Но я сообщу их, как вы просите, и узнаю волю господина, — ответил стражник. — Подождите здесь, я принесу ответ. Но на многое не рассчитывайте! Настали мрачные времена. — И он быстро ушел, оставив чужеземцев под бдительным присмотром своих товарищей.

Через некоторое время стражник вернулся. — Следуйте за мной! — сказал он. — Теоден дозволяет вам войти, но любое оружие, какое у вас есть, будь то простой посох, надлежит оставить у порога. Стражники его постерегут.

Темные ворота распахнулись. Путешественники гуськом прошли мимо стражников за своим проводником. Они увидели широкую дорогу, выложенную тесаным камнем; она взбиралась в гору, то петляя, то карабкаясь по коротким пролетам ровных ступеней. Часто попадались деревянные дома с темными дверями. Рядом с дорогой в каменном канале тек, журча и искрясь, быстрый и чистый ручей. Наконец поднялись на вершину холма. Там над зеленой террасой стоял помост, а у его подножия из резной каменной лошадиной головы бил светлый ключ; ниже находился широкий бассейн – вода, переливаясь через край, питала сбегающий вниз поток. Наверх, на зеленую террасу, вела каменная лестница, широкая и крутая; на ее верхней ступени с обеих сторон помещались вытесанные из камня сиденья. Здесь тоже расположились стражники. На коленях они держали обнаженные мечи. Золотые волосы, заплетенные в косы, спускались на плечи. Солнце ослепительно сияло в зеленых щитах, ярко блестели начищенные латы, а когда стражники встали, то путникам показалось, что они выше ростом, чем простые смертные.

— Двери перед вами, — сказал проводник. — Я должен вернуться к своим обязанностям привратника. Прощайте! Да будет повелитель Марки милостив к вам.

Воин быстро пошел по дороге назад. Остальные поднялись по длинной лестнице под пристальными взглядами высоких стражников. Те неподвижно стояли наверху, не говоря ни слова, пока Гэндальф не ступил на мощеную площадку лестницы. Тогда воины звучными ясными голосами вдруг любезно приветствовали гостей на своем языке:

— Привет вам, пришельцы издалека! — И в знак мира они повернули мечи рукоятями к путникам. На солнце сверкнули зеленые камни. Потом один из стражников выступил вперед и заговорил на вестроне:

— Я Страж Дверей Теодена, и мое имя Хама. Я должен попросить вас сложить оружие, прежде чем вы войдете.

Тогда Леголас отдал ему нож с серебряной рукоятью, лук и колчан. — Берегите их, — попросил он, — потому что они из Золотого леса и сама госпожа Галадриель дала их мне.

Удивление промелькнуло в глазах человека, и он торопливо положил оружие к стене, как бы боясь притронуться к нему. — Обещаю, что ни один человек не коснется его.

Арагорн стоял в нерешительности. — Я не хочу ни сложить меч, ни доверить Андуриль чужим рукам, — сказал он.

— Такова воля Теодена, — напомнил Хама.

— Я не вижу, отчего воля Теодена, сына Тенгеля, пусть даже он повелитель Марки, должна возобладать над волей Арагорна, сына Араторна, потомка Элендиля из Гондора.

— Это дом Теодена, а не Арагорна, будь вы хоть королем Гондора на троне Денетора, — ответил Хама, быстро отступая к двери и преграждая путь. Меч в его руке теперь был обращен острием к чужеземцам.

— Пустой разговор, — вмешался Гэндальф. — Требование Теодена беспочвенно, но и перечить бесполезно. Король в своем чертоге волен поступать как вздумается, разумно это или нет.

— Верно, — согласился Арагорн, — и я выполнил бы приказ хозяина дома, будь это даже лесная хижина, если бы речь шла о другом мече, не об Андуриле.

— Как бы он ни назывался, — сказал Хама, — вы оставите его здесь, если не хотите в одиночку сражаться с воинами Эдораса.

— Ну почему же в одиночку! — вмешался Гимли, пробуя пальцем лезвие своего топора и мрачно поглядывая на стражника, как будто это было молодое дерево, которое гном задумал срубить. — Не в одиночку!

— Тише, тише! — остановил их Гэндальф. — Мы же друзья. Или должны быть друзьями: если мы поссоримся, единственной наградой нам будет смех Мордора. У меня срочное дело. Вот мой меч, добрый Хама. Береги его. Он называется Гламдринг, ибо сделан эльфами в незапамятные времена. Позвольте же мне пройти. Идемте, Арагорн.

Арагорн медленно отстегнул меч и сам положил его у стены. — Я оставлю здесь меч, но не вздумайте трогать его и никому не позволяйте это делать. В эльфийских ножнах лежит Клинок, который был сломан, а теперь выкован вновь. Тельхар первым выковал его в Древние Времена. Смерть ждет любого человека, который обнажит этот меч, кроме потомка Элендиля.

Стражник отступил на шаг и с изумлением посмотрел на Арагорна. — Да вы словно прилетели на крыльях песен из забытых дней, — сказал он. — Все будет, как вы велите, господин.

— Ну, — сказал Гимли, — в компании Андуриля и моему топору не стыдно остаться здесь. — И он положил топор на пол. — А теперь, раз вышло по-вашему, ведите нас говорить с вашим хозяином.

Стражник по-прежнему медлил. — Ваш посох, — обратился он к Гэндальфу. — Простите меня, но его тоже нужно оставить у двери.

— Чушь! — сказал Гэндальф. — Предусмотрительность – это одно, а неучтивость – совсем другое. Я стар. Если я при ходьбе не буду опираться на посох, мне придется сидеть здесь и ждать, чтобы Теоден сам пришел поговорить со мной.

Арагорн засмеялся. — У каждого есть что-нибудь слишком дорогое, чтобы доверить другому. Но неужели вы лишите старика опоры? Ну же, позвольте нам войти.

— Посох в руке чародея может быть не просто опорой старости, — сказал Хама. Он с сомнением оглядел ясеневый посох, на который опирался Гэндальф. — Однако в трудных случаях достойный человек должен полагаться на свою мудрость. Я верю, что вы друзья и люди чести и что у вас нет злого умысла. Можете войти.

Охранники подняли тяжелый брус на двери и медленно повернули створки на скрипучих петлях внутрь. Путники вошли. После ясной прохлады холма им показалось, что внутри темно и тепло. Зал был длинным, широким, полным теней и приглушенного света; могучие колонны поддерживали очень высокий потолок. Но кое-где из окон, расположенных высоко в восточной стене, падали переливчатые столбы яркого солнечного света. В слуховом окошке, над тонкими усиками утекающего наружу дыма, виднелось бледно-голубое небо. Когда привыкли глаза, путники разглядели, что весь пол вымощен разноцветными камнями; под ногами переплетались руны и странные узоры. Они увидели теперь, что колонны покрыты богатой резьбой, тускло сверкающей золотом и поблекшими пестрыми красками. Стены были увешаны гобеленами, по их широкому пространству двигались герои древних легенд, одни стершиеся от времени, другие окутанные полумраком. Но на одну из этих фигур падал солнечный свет: юноша на белом коне дул в большой рог, и его желтые волосы развевались на ветру. Лошадь, закинув голову, раздувала алые ноздри – она ржала, почуяв далекую битву. У колен юноши вихрилась пенная вода, зеленая и белая.

— Взгляните на Эорла Юного! — сказал восхищенно Арагорн. — Так он ехал с севера на битву на полях Келебранта.

Четверо товарищей прошли вперед, мимо огня, ярко пылавшего в большом очаге в центре зала. И остановились. За очагом, в глубине зала, обращенный на север, к дверям, располагался помост с тремя ступенями, а посреди помоста стоял большой позолоченный трон. На нем сидел человек столь согбенный годами, что казался карликом, но его волосы, белые и густые, большими заплетенными прядями падали из-под тонкого золотого обруча, надетого на лоб. В центре сиял единственный белый алмаз. На коленях у старика, словно снег, лежала борода, но глаза горели ярко и блеснули, когда он взглянул на незнакомцев. За троном стояла одетая в белое женщина. У ног короля на ступенях, прикрыв глаза тяжелыми веками, сидел сморщенный человек с бледным умудренным лицом.

Все молчали. Старик на троне не шелохнулся. Наконец Гэндальф заговорил: — Привет тебе, Теоден, сын Тенгеля! Я вернулся. Ибо берегись! надвигается буря, и все друзья должны собраться вместе, дабы не сгинуть поодиночке.

Старик медленно встал, тяжело опираясь на короткий черный посох с белой костяной рукоятью, и путники увидели, что, хотя король и сгорблен, он по-прежнему не малого роста, а в юности, вероятно, был истинно высок и горд.

— Приветствую вас, — произнес Теоден. — Вы, может быть, ждете радушного приема. Но, по правде говоря, едва ли вас встретят с радостью, мастер Гэндальф. Вы всегда были вестником горя. Беды летят за вами, как воронье. Не стану обманывать: когда я услышал, что Обгоняющий Тень вернулся без седока, я обрадовался возвращению коня, но еще больше обрадовался, что всадника нет, и когда Эомер принес известие о вашей гибели, не горевал. Но новости издалека редко оказываются правдивыми. И вот вы явились вновь! А с вами наверняка беды страшнее прежних. Почему же я должен оказывать вам радушный прием, Гэндальф Ворон Бури? Ответьте! — Он снова медленно опустился на трон.

— Ваши слова справедливы, повелитель, — сказал бледный человек, сидевший на ступеньках помоста. — Не прошло и пяти дней, как пришло горькое известие о том, что за Западными болотами убит ваш сын Теодред, ваша правая рука, Второй маршал Марки. Я не очень-то доверяю Эомеру. Ваши стены остались бы почти без охраны, если бы ему было позволено решать. Но ведь мы уже получили из Гондора известие, что на востоке зашевелился Враг. Вот какой час избрал для возвращения этот бродяга! Почему, в самом деле, мы должны приветствовать вас, мастер Ворон Бури? Латспелл назову я вас – «приносящий дурные вести». А ведь сказано: дурная весть – скверная гостья. — Он угрюмо засмеялся, на мгновение поднял тяжелые веки и взглянул на путников темными глазами.

— Вы слывете мудрецом, мой друг Змеиный Язык, и, несомненно, служите немалой опорой своему хозяину, — мягко ответил Гэндальф, — но человек с горькими вестями может прийти ради двух целей. Дабы сотворить зло – или оказать помощь в трудную минуту.

— Это верно, — сказал Змеиный Язык, — но есть и третий сорт – эти сводят счеты, суют нос в чужие дела и беды, питаются мертвечиной и жиреют во время войны. Какую помощь мы видели от вас, Ворон Бури? Какую помощь принесли вы сейчас? В последний раз вы сами явились сюда за помощью. Тогда мой повелитель предложил вам выбрать любого коня и уехать, и по своей наглости вы, к общему изумлению, выбрали Обгоняющего Тень. Мой повелитель искренне горевал, и все же кое-кому казалось, что это не слишком дорогая плата за избавление от вас. Я думаю, что и теперь будет то же: вы сами станете искать помощи. Вы привели с собой людей? У вас есть кони, мечи, копья? Вот что я назвал бы помощью, вот в чем мы сейчас нуждаемся. Но кто приплелся следом за вами? Трое бродяг-оборванцев, и из всей четверки больше всего похожи на нищего вы!

— Учтивость стала редкой гостьей в вашем чертоге, Теоден, сын Тенгеля, — вымолвил Гэндальф. — Разве вестник, пришедший от ворот, не сообщил имена моих товарищей? Мало кто из повелителей Рохана принимал у себя троих таких гостей. Они сложили у вашего порога оружие, которое стоит множества смертных воинов, даже самых могучих. Их одежда сера, ибо в нее их облачили эльфы, и потому помогла им через великие опасности пройти к вашему чертогу.

— Так, значит, Эомер сказал правду: вы заодно с Чародейкой из Золотого леса? — спросил Змеиный Язык. — Неудивительно: в Дуимордене всегда плели сети предательства.

Гимли шагнул вперед, но рука Гэндальфа сжала его плечо, и гном замер, словно окаменев.

Мало кто видел это —

Лориен, царство света.

Желты здесь деревьев листья,

Добры здесь жителей лица.

Чиста вода в Нимбретиле,

И эльфы живут здесь в мире.

Бела рука Королевы,

И в царстве ее камень белый.

Земля эта безупречна,

Ее красота бесконечна.

Так мягко пропел Гэндальф – и неожиданно изменился. Отбросив в сторону изорванный плащ, он выпрямился и больше не опирался на посох. И заговорил ясным холодным голосом:

— Мудрый говорит лишь о том, что знает, Грима, сын Галмода. Ты превратился в безмозглого червя! А потому молчи и держи свой раздвоенный язык за зубами! Я не для того прошел через огонь и смерть, чтобы перебраниваться с холопом, пока не грянет гроза.

Он воздел посох. Грянул гром. Солнце в восточных окнах померкло, в зале неожиданно стало темно, как ночью. Огонь в очаге погас, остались лишь тлеющие угли. Перед почерневшим очагом виднелась только фигура Гэндальфа, белая и высокая.

Во тьме послышался свистящий шепот Змеиного Языка: — Разве я не советовал вам, повелитель, отобрать у него посох? Дурак Хама предал нас. — Вспыхнуло пламя, как будто молния расщепила крышу. Затем наступила тишина. Змеиный Язык простерся ниц.

— Теперь, Теоден, сын Тенгеля, вы выслушаете меня? — спросил Гэндальф. — Вы просите о помощи? — Он поднял посох и указал на окошко под крышей. Тьма за ним начинала рассеиваться, и в вышине показалась далекая полоска чистого неба. — Не все окутано тьмой. Мужайтесь, повелитель Марки, ибо лучшей помощи вам не сыскать. Я не даю советов отчаявшимся. Но вам я мог бы дать совет, вам я мог бы сказать свое слово. Услышите ли вы его? Оно предназначено не для всех. Я прошу вас выйти за порог и взглянуть на мир. Слишком долго сидели вы в сумраке и верили лживым словам и дурным побуждениям.

Теоден медленно поднялся с трона. В зале вновь посветлело. Женщина, стоявшая у престола, поспешно подхватила короля под руку, и старик неверным шагом медленно спустился с помоста и пошел по залу. Змеиный Язык остался лежать на полу. Они подошли к дверям, и Гэндальф постучал в них.

— Откройте! — крикнул он. — Идет повелитель Марки!

Двери распахнулись, с шумом ворвался свежий воздух: на вершине холма гулял ветер.

— Отошлите охранников к подножию лестницы, — распорядился Гэндальф, — а вы, благородная госпожа, ненадолго оставьте его со мной. Я позабочусь о нем.

— Ступай, Эовин, дочь сестры! — сказал старый король. — Время страха прошло.

Женщина повернулась и медленно вошла в дом. На пороге она оглянулась. Серьезным и задумчивым был ее взгляд, когда она с мягкой жалостью посмотрела на старого короля. Лицо ее было светло и прекрасно, длинные волосы подобны золотой реке. Стройная и высокая своем в белом платье, подпоясанном серебром, она, дочь королей, казалась тем не менее сильной и суровой, как сталь. Так впервые при ярком свете дня Арагорн увидел благородную Эовин из Рохана и подумал, что она прекрасна, прекрасна и холодна, как бледное весеннее утро. И Эовин неожиданно почувствовала его присутствие – высокого потомка королей, умудренного многими зимами, одетого в серый плащ и таящего скрытую силу. На мгновение она застыла как вкопанная, потом повернулась и быстро ушла.

— Теперь, повелитель, — сказал Гэндальф, — взгляните на свою землю! Вновь вдохните вольный воздух!

С крыльца на вершине высокой террасы они увидели за ручьем зеленые поля Рохана, теряющиеся в далекой серой дымке. Ветер колыхал полотнища косого дождя. Небо над головой и на западе было еще темным и грозовым, и далеко среди вершин скрытых от взгляда холмов сверкали молнии. Но подул северный ветер, и гроза, пришедшая с востока, постепенно стихая, покатилась на юг, к морю. Неожиданно из просвета среди облаков вырвался солнечный луч. Струи ливней засверкали серебром, а далекая река заблестела, как стекло.

— Здесь не так темно, — сказал Теоден.

— Нет, — согласился Гэндальф, — и годы давят на ваши плечи не столь тяжело, как некоторые хотели заставить вас думать. Бросьте посох!

Черный посох выпал из руки короля и со звоном ударился о камень. Король распрямился, медленно, как человек, чья спина онемела от долгой утомительной работы. Высокий и стройный стоял он, и глаза его, когда он взглянул на чистое небо, оказались голубыми.

— Мрачными были мои сны в последние годы, — посетовал король, — но я чувствую, что проснулся. Теперь я жалею, что вы не пришли раньше, Гэндальф. Боюсь, вы опоздали и увидите лишь последние дни моего дома. Недолго осталось стоять высокому чертогу, воздвигнутому Брего, сыном Эорла. Огонь поглотит высокий престол. Что можно сделать?

— Многое, — ответил Гэндальф. — Но вначале пошлите за Эомером. Правильно ли я догадался, что вы держите его в заключении по совету Гримы, которого все, кроме вас, зовут Змеиным Языком?

— Это верно, — признался Теоден. — Он противился моим приказам и в моем чертоге угрожал Гриме смертью.

— Человек может любить вас и в то же время не любить Змеиный Язык с его советами, — заметил Гэндальф.

— Может быть. Я поступлю так, как вы говорите. Позовите Хаму. Он оказался плохим привратником, пусть же станет гонцом. Виноватый приведет виновного на суд, — проговорил Теоден, и голос его прозвучал угрюмо, но тут он взглянул на Гэндальфа, улыбнулся, и сразу же многие морщины на его лице разгладились и больше не появлялись.

Когда Хама, получив приказ, ушел, Гэндальф отвел Теодена к каменному сиденью, а сам опустился на верхнюю ступеньку лестницы подле короля. Арагорн и его товарищи стояли поблизости.

— Нет времени рассказывать вам все, что вам следовало бы услышать, — сказал Гэндальф. — Но если надежда меня не обманывает, скоро придет время, когда я смогу рассказать обо всем подробнее. Берегитесь! Вы навлекаете на себя опасность куда страшнее тех, которыми умишко Змеиного Языка населил ваши сны. Но смотрите! сон развеялся. Вы живете. Гондор и Рохан бьются не в одиночку. Враг невероятно силен, но у нас есть надежда, о которой он не догадывается.

Теперь Гэндальф говорил быстро. Голос его был тихим и таинственным, и никто, кроме короля, не мог слышать его. И чем дольше он говорил, тем ярче сверкали глаза Теодена, и наконец король поднялся со скамьи и распрямился во весь рост, а рядом с ним стал Гэндальф, и они вместе посмотрели с высоты на восток.

— Именно в той стороне, — сказал Гэндальф, вновь громко, ясно и с жаром, — наша главная надежда, там, где гнездится наш самый большой страх. Судьба по-прежнему висит на волоске. Но если мы продержимся еще немного, у нас будет надежда.

Остальные тоже обратили взор на восток. На убегающие вдаль земли смотрели они, а надежда и страх уносили их мысли еще дальше, за темные горы, в страну тени. Где теперь Кольценосец? Как, в сущности, тонка нить, на которой подвешена их участь! Леголасу, напрягшему зоркие глаза, показалось, будто он уловил проблеск белого: возможно, где-то вдали солнце случайно коснулось вершины Башни Стражи. А где-то еще дальше, в бесконечности, поднимался крошечный язык пламени.

Теоден вновь медленно сел, как будто усталость упрямо стремилась овладеть им вопреки воле Гэндальфа. Он повернулся и посмотрел на свой большой дом. — Увы! — вздохнул он. — Ужасно, что мне выпали эти черные дни и что они пришлись на мою старость вместо заслуженных мира и спокойствия. Увы, храбрый Боромир! Юные погибают, а старики живут – в немощи и увядании. — Морщинистыми руками он уперся в колени.

— Ваши пальцы скорее вспомнили бы о былой силе, если бы сжимали рукоять меча, — заметил Гэндальф.

Теоден встал и провел рукой по своему боку, но меча у него на поясе не оказалось. — Куда Грима задевал его? — пробормотал он.

— Возьмите этот, любезный повелитель! — произнес ясный голос. — Он всегда к вашим услугам. — Два человека неслышно поднялись по ступеням и теперь стояли в нескольких шагах от короля. Одним из них был Эомер. На голове его не было шлема, на груди – кольчуги, но в руке он держал обнаженный меч. Преклонив колена, Эомер рукоятью вперед протянул клинок своему господину.

— Как это могло случиться? — сурово спросил Теоден. Он повернулся к Эомеру, и пришедшие с удивлением увидели, что король держится гордо и прямо. Куда девался старик, которого они уже привыкли видеть сгорбленным в кресле или опирающимся на посох?

— Это сделал я, повелитель, — дрожа, ответил Хама. — Я понял, что Эомера нужно освободить. И такая радость наполнила мое сердце, что я, возможно, ошибся. Но так как он снова был свободен и он маршал Марки, я по его просьбе вернул ему меч.

— Чтобы положить его у ваших ног, повелитель, — добавил Эомер.

Мгновение Теоден молча смотрел на коленопреклоненного Эомера. Никто не двигался.

— Вы не возьмете меч? — поинтересовался Гэндальф.

Теоден медленно протянул руку. Когда пальцы короля коснулись рукояти, всем показалось, что в его худую руку вернулись крепость и сила. Неожиданно Теоден занес меч и со свистом разрубил воздух сверкающим клинком. Потом он издал громкий крик. Ясным, громким голосом на языке Рохана он призвал к оружию:

Вставайте, вставайте, всадники Теодена!

Темен восток, проснулись злые силы.

Седлайте коней, трубите в рог!

Вперед, потомки Эорла!

Стража, услышав призыв, выбежала на лестницу. Воины с изумлением воззрились на своего повелителя, а потом в едином порыве обнажили мечи и склонили к его ногам. — Приказывай! — крикнули они.

— Весту Теоден хал! — воскликнул Эомер. — Какая радость видеть, что вы вновь стали самим собой. Отныне никто не скажет, что вы, Гэндальф, приносите только горе!

— Забери свой меч, Эомер, сын моей сестры! — сказал король. — А ты, Хама, ступай и отыщи мой меч! Грима хранил его. И приведи Гриму. А теперь, Гэндальф, вот что: вы сказали, что дадите мне совет, если я выслушаю его. Каков же он?

— Вы в нем уже не нуждаетесь, — ответил Гэндальф. — Верьте Эомеру больше, чем порочному хитрецу! Отбросьте сожаления и страх. Займитесь неотложными делами. Всех, кто способен сидеть в седле, нужно послать на Запад, как советовал Эомер: пока не поздно, мы должны отразить угрозу Сарумана. Если это нам не удастся, мы погибли. Если одержим победу – займемся следующей задачей. Тем временем оставшиеся здесь женщины, дети и старики должны отправиться в убежища в горах. Готовы ли они к приходу черных времен? Пусть возьмут с собой провизию, но пусть не задерживаются и не берут с собой ценностей, ни больших, ни маленьких. Ставка – их жизнь.

— Этот совет теперь кажется мне хорошим, — согласился Теоден. — Пусть весь мой народ приготовится! Но вы мои гости – вы верно заметили, Гэндальф, что вежливости при моем дворе поубавилось. Вы ехали всю ночь, а сейчас уже утро на исходе. Вы не спали, не ели. Сейчас будут готовы покои для гостей: там вы утолите голод и отдохнете.

— Нет, повелитель, — возразил Арагорн. — Сейчас не время отдыхать. Роханцы должны выступить сегодня, и мы – лук, меч и топор – поедем с ними. Мы принесли сюда свое оружие не для того, чтобы оно подпирало тут стену, повелитель Марки. К тому же я обещал Эомеру, что мы вместе обнажим мечи.

— Теперь у нас есть надежда на победу! — обрадовался Эомер.

— Надежда есть, — согласился Гэндальф, — но Исенгард силен. И другие опасности не за горами. Когда мы уедем, не медлите, Теоден. Быстро ведите своих людей в крепость Дунхарроу в холмах!

— Нет, Гэндальф! Вы сами не знаете, как велико ваше умение исцелять. Я поступлю иначе. Я сам поведу войско и, если придется, паду в бою.

— Тогда даже поражение Рохана станут прославлять в песнях, — улыбнулся Арагорн. Воины, стоявшие поблизости, гремя оружием, закричали: — Повелитель Марки поведет нас! Вперед, эорлинги!

— Но ваш народ нельзя оставить без охраны и руководства, — заметил Гэндальф. — Кто станет править вместо вас?

— Я подумаю об этом, прежде чем выступить в поход, — сказал Теоден. — А вот и мой советник.

В этот миг из зала вышел Хама. За ним между двумя воинами съежившись шел Грима — Змеиный Язык. Лицо его было очень бледным. На солнце он заморгал. Хама преклонил колено и протянул Теодену длинный меч в ножнах, украшенных золотом и зелеными драгоценными камнями.

— Повелитель, вот Геругрим, ваш древний клинок, — сказал Хама. — Мы нашли его в сундуке у Гримы. Грима отчаянно не хотел отдавать мне ключи. В сундуке много других вещей, которые считают пропавшими.

— Ты лжешь! — крикнул Змеиный Язык. — А этот меч твой хозяин сам отдал мне на хранение.

— А теперь он потребовал его обратно, — сказал Теоден. — Тебе это не нравится?

— Конечно, нет, повелитель, — ответил Змеиный Язык, — я как могу пекусь о вас и о ваших делах. Однако не утомляйтесь и не подвергайте свою силу слишком тяжким испытаниям. Пусть другие разберутся с нашими докучливыми гостями. Сейчас подадут мясо. Не угодно ли пожаловать к столу?

— Угодно, — сказал Теоден. — И пусть на тот же стол поставят еду для моих гостей. Войско выступает сегодня. Вышлите вперед герольдов! Пусть созовут всех живущих поблизости. Пусть все мужчины и крепкие парни, способные держать оружие, все, у кого есть лошадь, ждут в седлах у ворот до второго часа пополудни.

— Ваша милость! — воскликнул Змеиный Язык. — Этого я и опасался. Этот чародей околдовал вас. Неужто никто не останется защищать Золотой чертог ваших отцов и ваши сокровища? Никто не останется охранять повелителя Марки?

— Если это и колдовство, — ответил Теоден, — оно кажется мне полезнее твоего шепота. Еще немного, и от твоего лечения я начал бы ходить на четвереньках, как животное. Нет, никто не останется, даже Грима. Грима тоже поедет. Ступай! У тебя еще есть время счистить ржавчину со своего меча.

— Милосердия, о повелитель! — взвыл Змеиный Язык, униженно распластываясь по земле. — Пожалейте того, кто состарился и истощил силы на вашей службе. Не отсылайте меня от себя! Пусть хоть я останусь с вами, когда все прочие предадут вас. Не отсылайте прочь верного Гриму!

— Мне жаль тебя, и я вовсе не отсылаю тебя прочь. Я отправляюсь на восток с моими людьми. Иди со мной и докажи свою верность.

Змеиный Язык переводил взгляд с одного лица на другое. В его глазах было загнанное выражение, словно у зверя, который ищет брешь в кольце врагов. Он облизнул губы длинным бледным языком. — Такого решения можно было ожидать от повелителя из дома Эорла, пусть он и немолод. Но те, кто по-настоящему предан ему душой, пощадили бы его старость. Да, я вижу, что опоздал. Другие, кого смерть повелителя, возможно, огорчит меньше, успели убедить его. Раз уж я не могу это исправить, хотя бы выслушайте меня напоследок, повелитель! Один из тех, кто знает вас и беспрекословно вам повинуется, должен остаться в Эдорасе. Поручите это верному слуге. Пусть ваш советник Грима сохранит здесь все до вашего возвращения – да позволит нам небо дождаться этого часа, хотя ни один мудрец не стал бы на это надеяться.

Эомер засмеялся. — А если эта просьба не избавит вас от участия в войне, благороднейший Змеиный Язык, — сказал он, — какое менее почетное поручение вас устроит? Тащить в горы мешок с едой, если кто-нибудь доверит его вам?

— Нет, Эомер, вы не вполне поняли мастера Змеиного Языка, — сказал Гэндальф, устремляя на того свой проницательный взор. — Он смел и хитер. Даже сейчас он ведет опасную игру и выиграл у меня ход. Он уже заставил меня понапрасну истратить несколько часов драгоценного времени. Наземь, змея! — добавил он внезапно страшным голосом. — Наземь, на брюхо! Давно ли Саруман купил тебя? Какая тебе обещана награда? Когда все будут мертвы, ты получишь свою долю сокровищ и женщину, которую возжелал? Слишком давно ты следишь за нею из-под прикрытых век и бродишь по пятам как тень.

Эомер схватился за меч. — Я давно знал это, — пробормотал он. — Потому и хотел убить его, забыв закон этого чертога. Но есть и другие причины. — Он сделал шаг вперед, однако Гэндальф жестом остановил его.

— Эовин теперь ничто не угрожает, — сказал он, — но ты, Змеиный Язык, уже сделал, что мог, для своего истинного хозяина. Ты заслужил награду. Однако Саруман склонен забывать свои обещания. Советую тебе немедля отправиться к нему и напомнить о себе, пока он не запамятовал о твоей верной службе.

— Ты лжешь, — оскалился Змеиный Язык.

— Это слово слишком часто и легко выползает из твоей пасти. Я никогда не лгу. Смотрите, Теоден, вот аспид! Его одинаково опасно и брать с собой, и оставлять здесь. Справедливее всего было бы его убить. Но ведь он не всегда был таким. Когда-то он был человеком и по-своему служил вам. Дайте ему коня и пусть немедленно уезжает, куда хочет. По его выбору вы сможете судить о нем.

— Ты слышал, Змеиный Язык? — спросил Теоден. — Выбирай: либо ты отправишься со мной на войну и в бою докажешь свою верность, либо сейчас же уходи куда хочешь. Но тогда, если мы снова встретимся, не жди от меня милосердия.

Змеиный Язык медленно встал. Он посмотрел на всех из-под полуопущенных век. Последнему он взглянул в лицо Теодену и открыл рот, как бы собираясь что-то сказать. И вдруг выдал себя. Его руки сжались в кулаки, потом разжались и снова сжались. Глаза засверкали. В них горела такая злоба, что все отпрянули. Грима оскалил зубы, со свистом втянул воздух, сплюнул под ноги королю и, метнувшись к стене, удрал вниз по лестнице.

— За ним! — приказал Теоден. — Проследите за тем, чтобы он никому не причинил вреда, но самого его не бейте и не задерживайте. Дайте ему лошадь, если он захочет.

— И если найдется такая лошадь, что согласится везти его, — добавил Эомер.

Один из стражников побежал вниз по лестнице. Другой подошел к источнику у подножия террасы и набрал в шлем воды. Ею он начисто вымыл камни, оскверненные Ядовитым Языком.

— А теперь идемте, гости дорогие! — пригласил Теоден. — Подкрепимся, насколько позволяет спешка.

Они вернулись в Большой чертог. Внизу, в городе, слышались крики глашатаев и рев боевых рогов: король должен был выступить в поход, как только жители города и его окрестностей вооружатся и соберутся.

За королевский стол сели Эомер и четверо гостей. Была там и благородная Эовин, подававшая королю яства и питье. Ели и пили торопливо. Все молчали, лишь Теоден расспрашивал Гэндальфа о Сарумане.

— Как знать, далеко ли зашло его предательство? — промолвил Гэндальф. — Он не всегда был злым. Когда-то я не сомневался в том, что он друг Рохану, и даже охладевая сердцем он по-прежнему считал вас полезными. Но он уже давно замыслил вашу погибель и носил маску дружбы, пока не подготовился. В те годы задача Змеиного Языка была легкой, и все, что вы делали, быстро становилось известно в Исенгарде: ведь ваша земля была открыта, и чужеземцы свободно приходили и уходили из нее. А шепот Змеиного Языка постоянно звучал в ваших ушах, отравляя мысли, охлаждая сердце, ослабляя члены. Все видели это, но ничего не могли сделать, потому что вы не желали с ним расстаться.

Но когда я бежал и предупредил вас, маска была сорвана – для тех, кто хотел видеть. С тех пор Змеиный Язык повел опасную игру, делая все, чтобы удержать вас, не дать вам собраться с силами. Он действовал хитро: притуплял бдительность ваших подданных или раздувал их страхи, как подсказывали обстоятельства. Разве вы не помните, как настойчиво он советовал, чтобы всех до единого отправили на якобы опасный север, в то время как истинная опасность грозила с востока? Он убедил вас запретить Эомеру преследовать вторгшихся орков. Если бы Эомер не нарушил приказ Змеиного Языка, высказанный вашими устами, эти орки уже достигли бы Исенгарда с богатой добычей. Это, конечно, была бы не та добыча, которой больше всего жаждет Саруман, но по крайней мере двое из моего Товарищества, участники тайного дела, о котором я не могу говорить открыто даже с вами, повелитель. Страшно подумать, что пришлось бы им испытать и что нам на погибель мог бы узнать Саруман!

— Я в неоплатном долгу перед Эомером, — сказал Теоден. — Верное сердце должно иметь упрямый язык.

— Скажите также, — заметил Гэндальф, — что неверные глаза порой искажают лик истины.

— Да, я был почти слеп, — согласился Теоден. — Я в неоплатном долгу перед вами, мой дорогой гость. Вновь вы пришли ко мне вовремя. До похода я хочу наградить вас по вашему выбору. Назовите что угодно из моих сокровищ. Лишь меч я сохраню для себя.

— Вовремя ли я пришел или нет, еще увидим. Что касается подарка, повелитель, то я выберу то, что мне необходимо: стремительное и надежное. Дайте мне Обгоняющего Тень! Он был дан мне взаймы, если это можно назвать займом. Но теперь он понесет меня навстречу большой опасности – я ставлю серебро против черноты и не желаю рисковать тем, что не принадлежит мне. К тому же нас связывает искренняя приязнь.

— Славный выбор, — сказал Теоден, — и теперь я с радостью отдам вам коня. Да, это драгоценный дар. Нет коня, равного Обгоняющему Тень. В нем воплотились лучшие качества могучих скакунов прошлого. А вам, мои остальные гости, я предлагаю в подарок то, что найдется в моем арсенале. Мечи вам не нужны, но у меня есть шлемы и кольчуги искусной работы, подаренные в Гондоре моим предкам. Выбирайте, что хотите, и пусть мои дары послужат вам на славу!

Принесли военное снаряжение из королевского арсенала, и Арагорн с Леголасом облачились в сверкающие кольчуги. Еще они выбрали себе шлемы и круглые выпуклые щиты, выложенные золотом и усаженные драгоценными камнями – зелеными, красными и белыми. Гэндальф оружия не взял, а Гимли не нуждался в кольчуге, потому что если бы и нашлась в кладовых Эдораса стальная рубашка ему по мерке, она не могла бы сравниться с его собственной, короткой, выкованной на севере под Горой. Зато гном выбрал кожаную шапку с железными полосами, которая ладно сидела на его круглой голове, и маленький щит. На щите, белая на зеленом, красовалась бегущая лошадь – герб дома Эорла.

— Пусть он верно служит вам, — улыбнулся Теоден. — Шлем был сделан для меня при Тенгеле, когда я был еще мальчиком.

Гимли поклонился. — Я горд тем, что буду носить ваш герб, повелитель Марки. И скорее соглашусь тащить на себе лошадь, чем ехать на ней. Собственные ноги нравятся мне больше. Но, может быть, я еще окажусь там, где смогу сражаться стоя.

— Вполне возможно, — согласился Теоден.

Тут король встал, и к нему тотчас подошла Эовин с чашей вина. — Ферту Теоден хал! — сказала она. — Прими эту чашу и выпей в добрый час. Здоровья и удачи тебе во всех делах!

Король пригубил, и Эовин предложила чашу другим гостям. Остановившись перед Арагорном, она внезапно замерла, посмотрела на него, и глаза ее засияли. Скиталец взглянул в ее прекрасное лицо и улыбнулся, но, когда брал чашу, руки их соприкоснулись, и он заметил, что Эовин вздрогнула от этого прикосновения. — Будь здрав, Арагорн, сын Араторна! — сказала Эовин. — Будь здрава, госпожа Рохана! — поклонился он, но на лице его проступила тревога, и он уже не улыбался.

Когда чаша обошла всех, король вышел из зала. У дверей его ждали стражники и глашатаи. Все военачальники и вожди, жившие в Эдорасе или поблизости, собрались тут же.

— Слушайте все! Я отправляюсь в путь и чувствую, что это будет мой последний поход! — сказал Теоден. — У меня нет детей. Теодред, мой сын, убит. Я назначаю наследником Эомера, своего племянника. Если же никто из нас не вернется, выберите себе повелителя по своей воле. Но и сейчас я должен кому-то доверить своих людей, тех, что остаются. Кто-то должен править вместо меня. Кто из вас останется?

Все молчали.

— Разве вы никого не назовете? В кого верят мои люди?

— В дом Эорла, — ответил Хама.

— Но я не могу оставить Эомера, да он и не останется, — воскликнул король, — а он последний из этого дома.

— Я не называл Эомера, — ответил Хама, — и он не последний. Есть еще Эовин, дочь Эомунда, его сестра. Она бесстрашна, и у нее благородное сердце. Все любят ее. Пусть она будет повелительницей эорлингов в наше отсутствие.

— Да будет так! — согласился Теоден. — Пусть глашатаи объявят народу, что во главе его станет благородная Эовин.

Потом король опустился на скамью перед дверьми, и Эовин, преклонив перед ним колено, приняла от него меч и прекрасную кольчугу. — Прощай, дочь сестры! Мрачен этот час, но, может быть, мы еще вернемся в Золотой чертог. В Дунхарроу можно обороняться очень долго, а если битва окончится нашим поражением, все, кто уцелеет, вернутся сюда.

— Не говорите так! — попросила Эовин. — Каждый день до вашего возвращения будет для меня годом. — Но смотрела она на стоявшего поблизости Арагорна.

— Король вернется, — сказал Арагорн. — Не бойтесь! Наша судьба ждет нас не на западе, а на востоке.

Король в сопровождении Гэндальфа спустился по лестнице. Остальные шли следом. У ворот Арагорн оглянулся. На вершине лестницы у входа в зал одиноко стояла Эовин, положив руки на рукоять меча, поставленного перед ней на острие. Она была одета в кольчугу, серебром сиявшую на солнце.

Гимли шагал рядом с Леголасом, положив топор на плечо. — Ну, наконец-то выступаем, — вздохнул он. — Человеку нужно сказать много слов, прежде чем взяться за дело. Мой топор так и рвется из рук. Я не сомневаюсь, что эти рохирримы умеют воевать. Но все же война мне не по душе. Как я доберусь до поля битвы? Я хочу идти, а не болтаться, как мешок, у седла Гэндальфа.

— Я думаю, это не самое опасное место, — ответил Леголас. — Но, несомненно, Гэндальф, а то и сам Обгоняющий Тень, с радостью ссадит вас на землю, когда начнется битва. Топор не оружие для конника.

— А гном не конник. Я намерен рубить шеи оркам, а не брить головы людям, — возразил Гимли, похлопывая по топорищу.

У ворот они увидели большое войско. Молодые и старые – все сидели в седлах. Собралось более тысячи воинов. Их копья походили на частый лес. Громко и радостно закричали рохирримы, когда вперед вышел Теоден. Подвели королевскую лошадь по кличке Снежная Грива и коней для Арагорна и Леголаса. Гимли, хмурясь, стоял в нерешительности. К нему, ведя под уздцы своего коня, подошел Эомер.

— Приветствую вас, Гимли, сын Глойна! — воскликнул он. — У меня еще не было времени научиться под вашей дубинкой учтивым речам, как вы обещали. Но не забыть ли нам нашу ссору? Я обещаю впредь не говорить дурно о Госпоже Леса.

— Я забуду до поры свой гнев, Эомер, сын Эомунда, — ответил Гимли, — но если вам когда-нибудь доведется своими глазами увидеть госпожу Галадриель, вы признаете ее прекраснейшей из благородных дам, а не то нашей дружбе конец.

— Да будет так! — согласился Эомер. — А пока простите меня, и в знак прощения я прошу вас поехать со мной. Гэндальф поедет впереди с повелителем Марки, но мой конь, Огненогий, понесет нас обоих, если на то будет ваша воля.

— Благодарю от всей души, — Гимли был очень доволен. — Я с радостью поеду с вами, если Леголас, мой друг, поедет рядом.

— Будь по-вашему, — сказал Эомер. — Леголас слева от меня, Арагорн – справа... никто не осмелится стать нам поперек дороги.

— Где Обгоняющий Тень? — спросил Гэндальф.

— Бегает в поле, — ответили ему. — Не подпускает к себе никого. Он у брода, мелькает в ивняке, точно тень.

Гэндальф свистнул и громко позвал коня, и тот вдалеке вскинул голову, заржал и стрелой понесся к войску.

— Таким было бы дыхание западного ветра, если бы оно приняло видимый облик, — заметил Эомер, когда огромный конь подскакал к колдуну.

— Кажется, подарок вручен, — сказал Теоден, — но слушайте все! Здесь и сейчас я объявляю своего гостя, Гэндальфа Серого, мудрейшим из советчиков и желаннейшим из скитальцев, повелителем Марки и вождем всех эорлингов, и так будет, пока живет мой род. Я дарю ему Обгоняющего Тень, принца среди лошадей.

— Благодарю вас, король Теоден, — поклонился Гэндальф. Вдруг он скинул свой серый плащ, сорвал с головы шляпу и вскочил на спину коня. На чародее не было ни шлема, ни кольчуги. Белоснежные волосы вольно развевались по ветру, белая одежда ослепительно сияла на солнце.

— Смотрите – вот Белый Всадник! — воскликнул Арагорн, и все подхватили его слова.

— Король и Белый Всадник! — закричали воины. — Вперед, эорлинги!

Загремели трубы, заржали, поднимаясь на дыбы, кони. Копья ударились о щиты. Король поднял руку, и с шумом, подобным внезапно налетевшему шквалу, войско Рохана двинулось на запад.

Эовин, одиноко стоя у входа в притихший дворец, увидела на далекой равнине блеск его копий.

Глава VII

Пропасть Хельма

Когда выехали из Эдораса, солнце уже клонилось к западу. Оно слепило глаза воинам и окутывало холмистые поля Рохана золотой дымкой. Утоптанная дорога вела вдоль подножия Белых гор на северо-запад, и войско двинулось по ней, поднимаясь на холмы и спускаясь в зеленые долины, пересекая вброд множество быстрых ручьев и речек. Далеко впереди и справа возвышались Туманные горы. С каждой милей они становились темней и выше. Солнце медленно опускалось за них. Приближался вечер.

Войско двигалось вперед. Людей гнала срочность. Боясь опоздать, они отчаянно спешили и редко останавливались. Резвы и выносливы были роханские кони, но впереди лежало еще много лиг. Сорок с лишним лиг по прямой отделяло Эдорас от берегов Исена и бродов, где рохирримы надеялись встретить людей короля, сдерживавших натиск войск Сарумана.

Ночь смыкалась вокруг. Наконец всадники остановились, чтобы устроить лагерь. Они ехали уже пять часов и заметно углубились в западные равнины, но впереди лежало еще более половины пути. Под звездным небом и серпом луны они большим кругом разбили лагерь. Костров не разжигали, потому что не знали хода событий, зато выставили кольцо караульных всадников и далеко вперед выслали разведчиков – они, как тени, мелькали на равнине. Ночь проходила медленно, без новостей и тревог. На рассвете протрубил рог, и менее чем через час войско вновь выступило.

Небо еще не заволоклось тучами, но воздух стал тяжелым; было слишком жарко для этого времени года. Восходящее солнце окутывала дымка, а следом в небо медленно поднималась тьма, как будто с востока надвигалась сильная буря. На северо-западе, у подножия Туманных гор, тоже сгущался мрак – от Долины Колдуна медленно ползла тень.

Гэндальф проехал назад, туда, где рядом с Эомером скакал Леголас. — У вас острые глаза вашего волшебного народа, Леголас, — сказал он. — Они могут за милю отличить воробья от зяблика. Скажите, видите вы что-нибудь в Исенгарде?

— Нас разделяет немало миль, — заметил Леголас, прикрывая глаза узкой ладонью и всматриваясь в ту сторону. — Я вижу тьму. В ней движутся тени, огромные тени – вдалеке, на берегу реки, но что это такое, я не могу сказать. Не туман и не облако мешают мне смотреть: чья-то могучая воля окутала землю покровом мглы, и эта мгла медленно движется вниз по реке. Как будто сумерки бесконечного леса спускаются с холмов.

— А за нами идет буря из Мордора, — добавил Гэндальф. — Грядет черная ночь.

К исходу второго дня пути дышать стало еще тяжелее. В полдень небо затянули темные тучи – мрачный полог с большими волнующимися краями, испещренными блестками ослепительного света. Солнце, кроваво-красное, исчезло в дымном тумане. Копья всадников засверкали огнем, когда последние лучи света зажгли отвесные склоны пиков Трихирна: теперь войско стояло совсем близко к северному отрогу Белых гор, трем неровным зубцам, обращенным на закат. В последних красных лучах воины авангарда увидели черное пятнышко – какой-то всадник скакал им навстречу. Они остановились, поджидая его.

Подъехал усталый человек в измятом шлеме, с изрубленным щитом. Он медленно спешился и некоторое время стоял, тяжело дыша. Наконец он заговорил: — Здесь ли Эомер? Вы наконец пришли, но слишком поздно и со слишком малыми силами. С тех пор, как погиб Теодред, дела идут плохо. Вчера мы отступили за Исен с большими потерями: многие погибли на переправе. А ночью свежие силы врага перешли реку и напали на наш лагерь. Весь Исенгард, должно быть, опустел; Саруман вооружил диких горцев и пастухов Дунленда из-за Реки и бросил против нас. Нас одолели числом, защитная стена разбита. Эркенбранд из Вестфолда собрал уцелевших и увел их в свою крепость в Пропасти Хельма. Остальные рассеялись.

Где Эомер? Скажите ему, что впереди нет надежды. Он должен вернуться в Эдорас до того, как там окажутся исенгардские волки.

До сих пор Теоден молчал, скрытый от воина своей стражей. Теперь он двинул коня вперед. — Стань передо мной, Кеорл, — сказал он. — Я здесь. Последнее войско эорлингов идет вперед. Оно не вернется без сражения.

Лицо воина озарилось радостью и удивлением. Он распрямился. Потом он преклонил колено и протянул королю иззубренный меч. — Приказывай, повелитель! — воскликнул он. — И прости меня! Я думал...

— Ты думал, что я остался в Медусельде, согнутый, как старое дерево под зимним снегом. Так и было, когда ты выехал на войну. Но западный ветер стряхнул снег с ветвей, — продолжал Теоден. — Дайте ему свежую лошадь! Поедем на помощь Эркенбранду!

Гэндальф тем временем уехал вперед и в одиночестве осмотрел Исенгард на севере и закатное солнце на западе. Потом он вернулся.

— Поезжайте, Теоден! — сказал он. — Скачите к Пропасти Хельма! Не ездите к Исенскому броду и не задерживайтесь на равнине! Я на время должен вас оставить. Обгоняющий Тень помчит меня по срочному делу. — Повернувшись к Арагорну, Эомеру и воинам королевской стражи, Гэндальф воскликнул: — Берегите повелителя Марки до моего возвращения! Ждите меня у ворот Хельма! Прощайте!

Он шепнул что-то Обгоняющему Тень, и огромный конь понесся, как стрела, пущенная из лука. Никто и головы не успел повернуть, как он уже исчез – вспышкой серебра в солнечном закате, ветром на радужной траве, мимолетной тенью, исчезнувшей из вида. Снежногривый фыркнул и загарцевал, готовый мчаться следом, но лишь быстрокрылая птица могла бы опередить Обгоняющего Тень.

— Что это значит? — спросил один из воинов у Хамы.

— Гэндальф Серый Плащ торопится, — ответил Хама. — Он всегда приходит и уходит неожиданно.

— Змеиный Язык, будь он здесь, не затруднился бы объяснить это, — сказал другой воин.

— Верно, — согласился Хама, — но что касается меня, то я подожду с объяснениями, пока не увижу Гэндальфа вновь.

— Наверное, тебе придется долго ждать, — заметил второй воин.

Войско свернуло с дороги к Исенскому броду и двинулось на юг. Спустилась ночь, а воины продолжали путь. Холмы приближались, но очертания высоких пиков на фоне темнеющего неба Трихирна уже утратили четкость. За Вестфолдской долиной, все еще отделенная от всадников несколькими милями, в горы вдавалась большая, глубокая зеленая лощина, открывавшаяся в холмы узким ущельем. Люди называли это ущелье Пропастью Хельма о имени древнего героя, который оборонялся там во время войны. Змеясь в тени Трихирна, это ущелье уходило на юг, в глубь гор, становясь все обрывистее и уже, пока населенные полчищами ворон утесы, вставшие по обеим его сторонам, точно могучие башни, не закрыли свет.

У Ворот Хельма, перед входом в Пропасть близ северного утеса вперед выдавался каменистый уступ. На его отроге поднимались высокие стены из древнего камня, а за ними – высоченная башня. Рассказывали, будто в далекую пору гондорской славы эту крепость руками великанов возвели морские короли. Ее назвали Хорнбург, ибо голос трубы, певшей на башне, эхом гулял по Пропасти, как будто из пещер под горами выходили давно забытые армии. Люди древности протянули от Хорнбурга к южному утесу стену, преградив вход в ущелье. Под стеной по широкому подземному каналу тек Глубокий ручей. Он вился у подножья скалы Хорнрок и, пробежав по особой канаве в середине широкого зеленого клина, полого спускался от Хельмовых Ворот в Пропасть. Оттуда он низвергался в долину Дипингкум и дальше, в Вестфолд-вэйл. Здесь, в Хорнбурге, у Хельмовых Ворот, обосновался Эркенбранд, начальник приграничной области Вестфолд. Едва дни омрачила угроза войны, он, проявив мудрость, восстановил стену и укрепил цитадель.

Всадники еще находились в широкой долине перед устьем Дипингкума, когда впереди послышались крики разведчиков и рев рога. Из тьмы со свистом полетели стрелы. Один из разведчиков быстро вернулся и доложил, что вся долина занята всадниками на волках и что полчища орков и дикарей спешат к югу со стороны Исенского брода, по-видимому, направляясь к Пропасти Хельма.

— Мы видели много наших людей, убитых при отступлении, — сказал разведчик, — и встретили несколько отрядов, мечущихся без предводителей. Похоже, никто не знает, что с Эркенбрандом. Вероятно, если он не погиб, мы нагоним его прежде, чем он успеет добраться до Хельмовых Ворот.

— Гэндальфа кто-нибудь видел? — спросил Теоден.

— Да, повелитель. Многие видели старика в белом, проносившегося по равнине на коне, как ветер. Некоторые решили, что это Саруман. Говорят, еще засветло он направился к Исенгарду. Говорят также, что прежде того видели Змеиного Языка. Он шел на север с отрядом орков.

— Плохо придется Змеиному Языку, если Гэндальф его догонит, — сказал Теоден. — А пока я лишился обоих советников, старого и нового. Но нужда наша такова, что остается одно – по совету Гэндальфа идти к воротам Хельма, есть там Эркенбранд или нет. Известно ли, сколь велико войско, пришедшее с Севера?

— Очень велико, — доложил разведчик. — Бегущий с поля боя считает каждого врага за двоих, но я говорил с храбрыми людьми и не сомневаюсь, что главные силы врага во много крат превосходят нас числом.

— Проявим же проворство, — сказал Эомер. — Ударим по врагу, который стоит между нами и крепостью. В Пропасти Хельма есть пещеры, где могут спрятаться сотни воинов, и тайные пути ведут оттуда в холмы.

— Не доверяйте тайным путям, — заметил король. — Саруман давно вызнал все секреты этих земель. И все же там мы долго сможем обороняться. Вперед!

Арагорн и Леголас ехали теперь с Эомером во главе войска. Они ехали вперед сквозь ночь все медленнее и медленнее – тьма сгущалась, а южная дорога пошла в гору, все выше взбираясь к окутанным мраком предгорьям. Врагов оказалось немного. Кое-где попадались банды грабителей-орков, но они разбегались, прежде чем всадники успевали догнать и перебить их.

— Боюсь, что очень скоро, — заметил Эомер, — весть о нашем прибытии дойдет до предводителя врагов – до Сарумана или до того, кого он назначил здесь главным.

Позади нарастал гул войны. Из тьмы вдруг донеслось хриплое пение. Высоко взобравшись на стену Ущелья, всадники оглянулись и увидели факелы, бесчисленные огненные точки, алыми цветами разбросанные по черным полям или длинными, извилистыми мерцающими вереницами поднимающиеся вверх из низин. Тут и там вспыхивали большие языки пламени.

— За нами движется большое войско, и быстро, — сказал Арагорн.

— Они несут с собой огонь, — сказал Теоден, — и по дороге жгут стога, деревья и хижины. Это была богатая долина со множеством хозяйств. Горе моему народу!

— Если бы было светло, мы могли бы налететь на них с гор, как буря! — сказал Арагорн. — Мне горько бежать от них.

— Наше бегство скоро окончится, — успокоил Эомер. — Пропасть Хельма уже недалеко, через нее, в четверти мили от Хельмовых Ворот, проходит древний ров с валом. Там мы сможем развернуться и дать бой.

— Нет, нас слишком мало, чтобы оборонять долину, — возразил Теоден. — В ширину она не менее мили, и вход в Пропасть очень широк.

— Тогда у входа в Пропасть должен остаться наш арьергард, — настаивал Эомер.

Не было ни звезд, ни луны, когда всадники подъехали к бреши, через которую с шумом протекал ручей. Рядом пролегала дорога из Хорнбурга. Неожиданно перед войском появился вал – высокая тень за темным провалом. Когда воины подъехали, их окликнул часовой.

— Повелитель Марки направляется к воротам Хельма, — ответил Эомер. — Это говорит Эомер, сын Эомунда.

— Славная новость, превосходящая всякие чаяния, — откликнулся часовой. — Поспешите! Враг идет за вами по пятам.

Войско прошло через брешь и остановилось на зеленом дерне внутреннего склона. Здесь воины с радостью узнали, что Эркенбранд оставил большой отряд оборонять ворота Хельма, и с тех пор еще больше рохиррмов прошло через брешь внутрь.

— Пожалуй, у нас наберется с тысячу человек, способных к пешему бою, — сказал Гамлинг, старый воин, командовавший теми, кто охранял проход. — Но большинство из них видело слишком много зим, как и я, или слишком мало, как мой внук. Какие новости от Эркенбранда? Вчера до нас дошло известие, что он отступает в нашу сторону с тем, что осталось от лучших всадников Вестфолда, но сюда он не пришел.

— Боюсь, что и не придет, — заметил Эомер. — Наши разведчики ничего не узнали о нем, а враг заполонил всю долину за нами.

— Я хотел бы, чтобы он спасся, — сказал Теоден. — Он был могучим воином. В нем воскресла мощь Хельма Молоторукого. Но мы не можем ждать его здесь. Мы должны ввести все наши войска за стену. Достаточно ли у вас припасов? Мы привезли мало провизии, потому что торопились на битву, а не в осаду.

— За нами в пещерах Пропасти скрывается три четверти вестфолдского народа: старики и дети, женщины и девушки, — ответил Гамлинг. — Но здесь собраны и большие запасы пищи, а также стада и фураж.

— Это хорошо, — одобрил Эомер. — Враги жгут и уничтожают все, что осталось в долине.

— Если они собираются взять наше добро у Хельмовых Ворот, им придется дорого заплатить за него, — пригрозил Гамлинг.

Король и его всадники поехали дальше. Там, где ручей пересекала небольшая гать, они спешились. Длинной цепочкой провели они лошадей вверх по склону и вошли в ворота Хорнбурга. Там их встретили с радостью и воскресшей надеждой: теперь хватало людей для обороны и Хорнбурга, и стены.

Эомер быстро привел своих воинов в боевую готовность. Король с охраной остался в Хорнбурге вместе со множеством вестфолдцев. Большую часть своих сил Эомер разместил на Стене, на башне и за ней, ибо усомнился, что их оборона выстоит при решительной атаке большими силами. Коней с небольшой охраной отвели в глубь ущелья.

Стена была двадцать футов высотой и такой толщины, что четыре человека могли пройти плечом к плечу по ее гребню, огороженному парапетом, через который мог заглянуть лишь высокий человек. Тут и там в камне были проделаны бойницы для стрельбы. На этот вал вела лестница, спускавшаяся от двери во внешний двор Хорнбурга; еще три пролета ступеней поднимались на стену из Пропасти, но снаружи стена была ровной – большие камни были так искусно подогнаны друг к другу, что между ними невозможно было найти щель, а вверху они нависали над пропастью, словно подточенная морем скала.

Гимли стоял на стене, облокотившись на бруствер. Леголас сидел на парапете, поглаживая лук и вглядываясь в темноту.

— Это мне больше по вкусу, — проговорил Гимли, притоптывая по камню. — Сердце оживает, когда мы приближаемся к горам. Тут славный камень. У здешней земли крепкие косточки! Я чувствовал их под ногами, когда мы поднимались сюда из долины. Дайте мне год и сотню родичей, и я превращу это место в такую крепость, от которой армии будут откатываться, как вода.

— Не сомневаюсь, — сказал Леголас. — Но вы гном, а гномы – странный народ. Мне это место не нравится и вряд ли понравится при свете дня. Но вы утешаете меня, Гимли, и я рад, что вы стоите рядом, крепконогий и с острым топором. Я хотел бы, чтобы среди нас было больше ваших сородичей. Но еще пуще я обрадовался бы сотне добрых лучников из Мерквуда. Они нам понадобятся. У рохирримов лучники по-своему хорошие, но их здесь чересчур мало, чересчур мало.

— Еще слишком темно для стрельбы из лука, — заметил Гимли. — Ей-ей, самое время поспать. Сон! Я и не представлял, что гном может так хотеть спать! Езда верхом – утомительное занятие. Но мой топор рвется в бой. Дайте мне ряд оркских шей и простор для размаха, и всякую усталость как рукой снимет!

Время тянулось медленно. Далеко внизу, в долине, горели огни. Войска Исенгарда наступали теперь в полной тишине. В лощине видны были неровные вереницы факелов, одолевающие подъем. Неожиданно со стороны Пропасти послышались истошные крики и вопли и загремели яростные боевые кличи. Над краем стены показались пылающие факелы и во множестве сгрудились у прохода. Потом они рассыпались и погасли. По полю к воротам Хорнбурга подскакали люди. Возвращался арьергард войска вестфолдцев.

— Враг близко! — кричали скачущие. — Мы истратили все стрелы и наполнили всю долину мертвыми орками. Но это не остановит их надолго. Они уже пересекли ручей во многих местах и идут, многочисленные, как муравьи. Но мы научили их не носить с собой факелов.

Была середина ночи. Небо совершенно почернело, неподвижность душного воздуха предвещала бурю. Неожиданно облака озарила ослепительная вспышка. Ветвистая молния ударила в восточные холмы. На мгновение изумленные наблюдатели на стенах увидели все пространство между стеной и долиной, залитое белым светом: оно кишело черными фигурами; одни были широкоплечие и приземистые, другие высокие и зловещие, в высоких шлемах и с траурно-черными щитами. Сотни и сотни новых врагов вливались в долину, устремляясь через брешь к стене. В долине прогремел гром. Хлынул ливень.

Стрелы, частые, как дождь, со свистом посыпались из-за стены и со звоном и стуком ударились о камни. Некоторые достигли цели. Начался штурм Пропасти Хельма, но изнутри не раздалось ни звука, не вылетела ни одна ответная стрела.

Нападающие остановились, удивленные зловещим молчанием скал и стены. Вновь и вновь молнии разрывали тьму. Потом орки закричали, размахивая копьями и мечами, и осыпали тучами стрел всех, кого было видно на укреплениях, а люди Марки в изумлении смотрели на то, что казалось им полем темных колосьев, пожинаемых бурей войны, и каждый колос сверкал в резком свете.

Загремели медные трубы. Враги бросились вперед – одни к стене, другие к дороге и склону, ведущим к воротам Хорнбурга. Там собрались самые крупные орки и дунлендские дикари. Мгновение они медлили, потом бросились вперед. Сверкнула молния, и на каждом шлеме и щите ослепительно вспыхнул отвратительный знак Исенгарда – рука. Нападающие достигли вершины скалы и устремились к воротам.

Только тогда грянул наконец ответ: туча стрел и град камней встретили орков. Те дрогнули и бросились назад; атака захлебнулась. Потом они ударили снова, были отбиты и снова напали – и всякий раз, как море в час прилива, останавливались на более высоком месте. Вновь пропели трубы, и вперед бросилась толпа ревущих людей. Свои большие щиты они держали над головами, как крышу, и несли два огромных древесных ствола. За ними толпились оркские лучники, посылавшие тучи стрел в лучников на стене. Нападающим удалось пробиться к воротам. Стволы, раскачиваемые сильными руками, с громким гулом ударили в створки. Если кто-нибудь у стенобитных орудий падал под ударом брошенного сверху камня, на его место тут же вставали двое. Огромные тараны, без устали раскачиваясь, били в ворота.

Эомер и Арагорн стояли на стене. Они слышали рев голосов и удары таранов, и вдруг, при очередной вспышке, заметили опасность, грозящую воротам.

— Идем! — сказал Арагорн. — Пришел час вместе обнажить мечи!

Они стремительно пробежали по стене, промчались по лестнице и вылетели на внешний двор Хорнбурга, собрав по пути небольшой отряд сильных воинов с мечами. Во дворе, в западном углу городской стены, был небольшой запасной выход на скалы. Оттуда узкая тропа между стеной и отвесным обрывом вела к главным воротам. Арагорн и Эомер выскочили через эту дверь, их люди за ними. Два меча блеснули, как один, вырвавшись из ножен.

— Гутвайнё! — закричал Эомер. — Гутвайнё, за Mарку!

— Андуриль! — подхватил Арагорн. — Андуриль, за дунаданов!

С фланга обрушились они на дикарей. Андуриль взлетал и опускался, сверкая белым огнем. Над стеной и башней разнесся крик: — Андуриль! Андуриль возвращается в бой! Меч, который был сломан, сверкает вновь!

Ошеломленные нападающие бросили тараны и развернулись с намерением сражаться, но стена их щитов была разбита молниеносными ударами, а сами они отброшены, изрублены или низвержены со Скалы в поток, бегущий по каменистому руслу. Оркские лучники начали отстреливаться, а затем обратились в бегство.

На мгновение Эомер и Арагорн остановились перед воротами. В отдалении гремел гром. В далеких горах на юге сверкали молнии. С севера вновь дул резкий ветер. Он разорвал и разогнал облака, и выглянули звезды, а над холмами в лощине показалась луна. Озаряя желтым мерцающим светом разруху, вызванную бурей, она катила к западу.

— Мы пришли недостаточно быстро, — пожалел Арагорн, глядя на ворота. Их огромные петли и стальные брусья были погнуты и разбиты, многие бревна расщеплены.

— И все же мы не можем остаться за стенами и оборонять их, — возразил Эомер. — Смотрите! — Он указал на склон. За ручьем снова собирался большой отряд орков и людей. По камням вокруг защитников крепости застучали стрелы. — Идемте! Мы должны вернуться и посмотреть, нельзя ли укрепить ворота изнутри.

Они повернулись и побежали. В этот момент около дюжины орков, лежавших неподвижно среди убитых, вскочили и молча бросились за ними. Двое кинулись Эомеру под ноги, он споткнулся, и в следующее мгновение враги навалились на него. Но тут маленькая черная фигурка, которую никто не заметил, выпрыгнула из тени с хриплым криком: «Барук Кхазад! Кхазад ай-мену!» Дважды взметнулся топор. Два орка упали обезглавленными. Прочие бежали.

Эомер поднялся на ноги еще прежде, чем к нему подбежал Арагорн.

Боковой выход закрыли, железную дверь заложили балкой и завалили камнями. Когда все благополучно оказались внутри, Эомер обернулся. — Благодарю вас, Гимли, сын Глойна! — воскликнул он. — Я не знал, что вы отправились с нами на вылазку. Но частенько непрошеный гость становится лучшим товарищем. Как вы оказались здесь?

— Я пошел за вами, чтобы разогнать дремоту, — ответил Гимли, — но жители холмов показались мне слишком большими для меня, поэтому я сидел у камня и смотрел, как вы играете мечами.

— Мне нелегко будет отплатить вам, — заметил Эомер.

— Еще до исхода ночи может представиться немало возможностей, — засмеялся гном. — Но я доволен. С самого выхода из Мории я не рубил ничего, кроме дров.

— Двое! — сказал Гимли, ласково похлопывая по топору. Гном вернулся на свое место на стене.

— Двое? — переспросил Леголас. — Я поработал лучше, хотя теперь мне придется искать стрелы: все свои я истратил. Я уложил по крайней мере двадцатерых. Но это лишь несколько листьев в лесу...

Небо теперь быстро расчищалось, ярко светила заходящая луна. Но ее свет принес всадникам Марки мало надежд. Казалось, врагов стало не меньше, а больше, и из долины через брешь подходили все новые. Вылазка дала лишь временную передышку. Штурм ворот был предпринят вновь, с удвоенной силой. Войско Исенгарда ревело у Стены, как море. Вокруг ее подножия кишели орки и дикари. Они забрасывали на парапет веревки с крюками быстрее, чем защитники успевали сбрасывать их вниз или обрубать. Были приставлены сотни длинных лестниц. Многие обрушились, но еще больше поднялось на их месте, и орки резво карабкались по ним, как обезьяны в дремучих лесах юга. Мертвые и раненые лежали у стены грудами, как галька на берегу штормового моря. Эти отвратительные груды росли, а враги все прибывали.

Роханцы устали. Все их стрелы были истрачены, мечи зазубрены, щиты расколоты. Трижды Арагорн и Эомер собирали своих людей, и трижды блистал Андуриль, бесстрашно отгоняя врагов от стены.

И тут в тылу у обороняющихся, в глубине Пропасти, поднялся шум. Орки, как крысы, пробрались через канал, по которому текла речка. Они собрались в тени скал и дождались, пока наверху завязалась жаркая схватка и почти все защитники крепости ринулись на гребень стены. Тогда они ворвались в Пропасть и, оказавшись среди людей и коней, напали на охрану.

С яростным криком, отразившимся от утесов, Гимли спрыгнул со стены. — Кхазад! Кхазад! — Вскоре он нашел себе работу в избытке.

— Э-хой! — закричал он. — Орки внутри стены! Эй! Сюда, Леголас! Здесь хватит работы для нас обоих! Кхазад ай-мену!

Старый Гамлинг, услышав голос гнома, перекрывший шум схватки, поглядел со стены Хорнбурга вниз. — Орки в Пропасти! — воскликнул он. — Хельм! Хельм! Вперед, хельминги! — с этим криком он побежал вниз по лестнице, и множество вестфолдцев последовало за ним.

Их атака была яростной и внезапной, и орки дрогнули. Вскоре они были зажаты в узком ущелье и перебиты или с пронзительными воплями полетели с высокого обрыва к хранителям тайных пещер.

— Двадцать один! — воскликнул Гимли. Он взмахнул топором и уложил к своим ногам последнего орка. — Я опять обставил мастера Леголаса!

— Нужно заложить эту крысиную дыру, — предложил Гамлинг. — Говорят, гномы искусны в работе с камнем. Помогите нам, мастер!

— Мы не обрабатываем камень ни боевым топором, ни голыми руками, — ответил Гимли. — Но я помогу, чем смогу.

Они собрали сколько смогли найти булыжников и обломков скал, и вестфолдцы под руководством Гимли заложили внутренний конец подземного канала, оставив только узкую щель. Ручей Глубокий, вздувшийся после ливня, забурлил, вспенился в запруженном русле и медленно разлился холодными озерцами от утеса до утеса.

— Наверху будет посуше, — сказал Гимли. — Идемте, Гамлинг, посмотрим, что делается на стене!

Он забрался наверх и увидел рядом с Арагорном и Эомером Леголаса. Эльф вытирал свой длинный нож. В атаках наступил перерыв, поскольку попытка пробиться через подземный канал потерпела неудачу.

— Двадцать один! — похвастался Гимли.

— Славно! — похвалил Леголас. — Но мой счет достиг двух дюжин. Тут нашлась работа для ножа.

Эомер и Арагорн устало опирались на мечи. Вдалеке слева вновь поднялся громкий лязг и грохот – на Скале шла битва. Но Хорнбург стоял неколебимо, как остров в море. Его ворота лежали в развалинах, но за баррикаду из балок и камней не прошел еще ни один враг.

Арагорн посмотрел на бледные звезды и луну, уже соскользнувшую на западе за холмы, окружавшие долину. — Эта ночь длинна, как год, — вздохнул он. — Скоро ли настанет день?

— Скоро рассвет, — ответил Гамлинг, который поднялся на стену и встал рядом с Арагорном. — Но, боюсь, он нам не поможет.

— Рассвет всегда вселяет надежду, — возразил Арагорн.

— Но эти исчадия Исенгарда, эти полуорки-полулюди, взращенные грязным искусством Сарумана, не боятся солнца, — сказал Гамлинг. — Не боятся его и дикари с холмов. Разве вы не слышите их голосов?

— Слышу, — ответил Эомер, — но для моих ушей их голоса – всего лишь звериный рев или птичий грай.

— И все же многие кричат на наречии Дунленда, — ответил Гамлинг. — Оно мне знакомо. Это древний язык людей, на котором когда-то говорили во многих долах Марки. Слушайте! Они ненавидят нас и радуются: наша участь кажется им очевидной. «Король, король! — кричат они. — Мы захватим их короля! Смерть Форгойлю! Смерть соломенноголовым! Смерть грабителям с Севера!» Так они называют нас. За полтысячи лет они не забыли своей горькой обиды на повелителей Гондора – те отдали Марку Эорлу Юному и заключили с нами союз. Саруман разжег старую ненависть. Если дикарей распалить, это опасный и жестокий народ. Они будут биться днем и ночью, пока не захватят Теодена или пока не погибнут.

— Тем не менее день принесет мне надежду, — сказал Арагорн. — Разве не сказано, что Хорнбург не будет взят, пока его защищают люди?

— Так поют менестрели, — ответил Эомер.

— Так будем же защищать его – и надеяться, — заключил Арагорн.

В тот же миг заревели трубы. Послышался грохот, блеснуло пламя, поднялся столб дыма. Воды глубокого ручья с шумом и пеной вырвались вперед – их больше ничто не сдерживало: в стене образовалась зияющая брешь. Через нее хлынули полчища темных фигур.

— Козни Сарумана! — воскликнул Арагорн. — Пока мы беседовали, они снова пробрались в подземный канал и зажгли у нас под ногами огонь Ортанка. Элендиль, Элендиль! — вскричал он, устремляясь к бреши. Но тут же сотни лестниц поднялись из-под укреплений. Через брешь и стены, как черная волна, заливающая песчаный холм, хлынули нападающие. Оборона была сметена. Часть Всадников потеснили в глубь Пропасти; сражаясь и падая, они шаг за шагом отступали к пещерам. Остальные прорывались к крепости.

Широкая лестница поднималась из Пропасти к Скале и задним воротам Хорнбурга. У ее подножия стоял Арагорн. В его руке сверкал Андуриль, и ужас перед мечом ненадолго задержал врагов; за это время все, кто сумел добраться до лестницы, один за другим поднялись к воротам. На верхних ступеньках припал на колено Леголас. Лук его был натянут, но на тетиве поблескивала последняя стрела, и он очень внимательно смотрел вперед, готовый выстрелить в первого же орка, который посмеет приблизиться к лестнице.

— Все, кто мог добраться сюда, уже внутри, Арагорн, — крикнул он. — Поднимайтесь!

Арагорн повернулся и побежал по лестнице, но от усталости споткнулся. Враги немедленно ринулись вперед. Орки с криками неслись вверх, вытянув длинные руки, чтобы схватить Арагорна. Передний упал с последней стрелой Леголаса в горле, но другие перепрыгнули через него. Однако в тот же миг большой камень, пущенный сверху, покатился по лестнице, сметая орков. Арагорн добежал до двери, и она быстро захлопнулась за ним.

— Дела плохи, друзья мои, — сказал он, вытирая пот со лба.

— Очень плохи, — согласился Леголас. — Но не безнадежны, пока вы с нами. Где Гимли?

— Не знаю, — ответил Арагорн. — Последний раз я видел его в бою под стеной, но враги разделили нас.

— Увы! Это дурная новость, — покачал головой Леголас.

— Гимли крепок и силен, — возразил Арагорн. — Будем надеяться, что он сумеет пробиться к пещерам. Там он некоторое время будет в безопасности. В большей безопасности, чем мы. Такое убежище должно понравиться гному.

— Буду надеяться на это, — согласился Леголас. — Но лучше бы он пришел сюда. Я хотел сказать мастеру Гимли, что мой счет достиг тридцати девяти.

— Если он пробьется к пещерам, его счет вновь превзойдет ваш, — засмеялся Арагорн. — Я никогда не видел такого искусного топора.

— Надо пойти поискать стрелы, — сказал Леголас. — Кончится ли когда-нибудь эта ночь, чтобы можно было целиться точнее?

Арагорн прошел в крепость. Здесь, к своему отчаянию, он узнал, что Эомер не пробился в Хорнбург.

— Нет, он не вернулся от стены, — сообщил один из вестфолдцев. — Когда я в последний раз видел его, он собирал людей, чтобы пробиваться ко входу в крепость. С ним были Гамлинг и гном, но я не мог пройти к ним.

Арагорн прошагал через внутренний двор и поднялся на высокую башню. Там – темный силуэт на фоне узкого окна – стоял король, глядя на долину.

— Какие новости, Арагорн?

— Стена взята, повелитель, и оборона сметена, но многие сумели скрыться в крепости.

— Эомер здесь?

— Нет, повелитель. Но многие ваши люди отступили в Пропасть, и говорят, с ними был Эомер. В узком ущелье они сумеют отразить врага и прорваться в пещеры. На что они будут надеяться потом, я не знаю.

— У нас меньше надежды. Говорят, в пещерах вдоволь съестного. И воздух там свежий, он проходит через щели высоко в скалах. Никому не ворваться в пещеры, если их защищают решительные люди. Они могут продержаться там долго.

— Но орки применили колдовство Ортанка, повелитель, — сказал Арагорн. — У них всесокрушающий огонь – благодаря ему они и захватили стену. Если они не смогут пробиться в пещеры, то замуруют защитников. Но сейчас следует обратить все помыслы к собственной обороне.

— В этой тюрьме меня терзает тревога, — посетовал Теоден. — Если бы я мог взять копье и поскакать по полю впереди моего войска, то, может быть, вновь ощутил бы радость битвы. А здесь от меня мало пользы.

— Здесь, в самой сильной крепости Марки, вас по крайней мере охраняют, — сказал Арагорн. — Здесь больше надежды защитить вас, чем в Эдорасе или даже в Дунхарроу, в горах.

— Говорят, Хорнбург никогда не сдавался нападающим, — продолжал Теоден. — Но сейчас в мое сердце закралось сомнение. Мир меняется, и то, что когда-то считалось сильным, оказывается хрупким. Как может крепость противостоять таким ордам и такой ненависти? Знай я, что Исенгард собрал такую силу, я бы, наверное, не бросился очертя голову ей навстречу, несмотря на все искусство Гэндальфа. Его совет не кажется сейчас таким же хорошим, как при свете утреннего солнца.

— Не судите о совете Гэндальфа, пока все не закончилось, повелитель, — сказал Арагорн.

— Развязки ждать недолго, — возразил король, — но я не позволю схватить меня здесь, как старого барсука в норе. Хасуфель, Снежногривый и лошади моей охраны стоят во внутреннем дворе. Когда придет рассвет, я прикажу трубить в рог Хельма и уеду отсюда. Вы будете сопровождать меня сын Араторна? Может быть, мы сумеем пробиться или погибнем так, что будем достойны песни – если хоть кто-нибудь уцелеет, чтобы воспеть нас.

— Я поеду с вами, — ответил Арагорн.

Испросив позволения, Арагорн вернулся на крепостную стену и обошел ее по кругу, подбадривая людей и помогая там, где ее штурмовали особенно рьяно. С ним шел Леголас. Внизу то и дело взметывалось пламя, сотрясая камни крепости. Забрасывались веревки с крюками, приставлялись лестницы. Вновь и вновь орки поднимались на гребень внешней стены, и снова и снова обороняющиеся сбрасывали их вниз.

Наконец Арагорн, не обращая внимания на вражеские стрелы, остановился над большими воротами. Поглядев вперед, он увидел, что восточный край неба бледнеет. Тогда в знак перемирия он поднял руку ладонью вперед.

Орки завопили и заулюлюкали. — Спускайся! Слезай! — кричали они. — Если хочешь говорить с нами, спускайся! Приведи с собой своего короля! Мы боевые урук-хай. Мы вытащим его из норы, если он не выйдет сам. Приведи своего короля! Что он прячется!

— Король не выходит или выходит по своей воле! — крикнул Арагорн.

— Тогда что здесь делаешь ты? — ответили ему. — Зачем вылез? Хочешь увидеть, велика ли наша армия? Мы боевые урук-хай!

— Я выглянул, чтобы увидеть рассвет, — сказал Арагорн.

— Что тебе рассвет? — насмешливо закричали они. — Мы урук-хай. Мы не прекращаем битву ни днем, ни ночью, ни в хорошую погоду, ни в бурю. Мы будем убивать при солнце и при луне. Что тебе рассвет?

— Никто не знает, что принесет новый день, — крикнул Арагорн. — Уходите, пока он не обернулся для вас бедой.

— Слезай, или мы снимем тебя со стены стрелой, — кривлялись орки. — Никаких переговоров! Тебе нечего сказать!

— Мне есть что сказать, — возразил Арагорн. — Никакому врагу еще не удавалось взять Хорнбург. Уходите, или никому из вас не будет пощады. Никто не уцелеет, чтобы рассказать об этом вашему хозяину. Вы не сознаете опасности.

Так властно, уверенно и царственно говорил Арагорн, стоя в одиночестве на разрушенных воротах перед вражеским войском, что многие дикари замолчали и оглянулись на долину, а некоторые с сомнением посмотрели на небо. Но орки громко засмеялись, и в воздух взвилась туча стрел. Арагорн спрыгнул в укрытие.

Раздался грохот, блеснул огонь, и арка над воротами, на которой скиталец стоял мгновение назад, рухнула в облаке дыма и пыли. Заграждение за воротами разметал громовой удар. Арагорн бросился в башню короля.

Но едва арка обрушилась и орки завопили, готовясь к атаке, позади послышался гул, похожий на шум далекого ветра. Постепенно он превратился в многоголосый хор, выкрикивающий странные вести. Светало. Услыхав испуганный ропот, орки на Скале заколебались и оглянулись. И тут на башне неожиданно и страшно заревел рог Хельма.

Все слышавшие его задрожали. Многие орки ничком бросились на землю, зажимая уши. Из Пропасти долетело эхо – отголосок за отголоском, словно на каждом утесе стоял могучий глашатай. Люди на стене вскинули головы, удивленно прислушиваясь: эхо не затихало. Вновь и вновь звучали рога среди холмов, все ближе и громче перекликались они, трубя яростно и свободно.

— Хельм! Хельм! — закричали всадники. — Это Хельм восстал и пришел на битву. Хельм за короля Теодена!

Под эти крики появился король. Конь его был белым, как снег, золотым – щит и длинным копье. По правую руку от него ехал Арагорн, потомок Элендиля, позади – воины из дома Эорла Юного. Небо озарил свет. Ночь отступила. — Вперед, эорлинги! — С громовым криком они ударили по врагу. Ревущей лавиной прокатились вниз от ворот, по дороге, и пронеслись по войску Исенгарда, как ветер по траве. Из глубины Пропасти послышались яростные крики людей, появившихся из пещер: они гнали врага прочь. Все, кто был на Скале, ринулись вперед. А в холмах незатихающим эхом гулял голос рога.

Король и его спутники мчались вперед. И вожаки, и храбрецы бежали перед атакующими или падали замертво. Ни орки, ни люди не пытались противостоять роханцам. В спины исенгардцам целили мечи и копья Всадников, лица были обращены к долине. Бегущие кричали и вопили, потому что с рассветом увидели нечто удивительное и страшное.

Так король Теоден со своими спутниками выехал из ворот Хельма и пробился к огромному Рву. Там отряд остановился. Было уже совсем светло. Солнце пылало над восточными холмами и сверкало на копьях воинов. Но всадники молча и неподвижно сидели в седлах и смотрели вниз, на лощину Дипингкум.

Местность изменилась. Там, где раньше лежал зеленый дол, чьи склоны переходили в холмы, взбирающиеся к горам, теперь высился лес. Огромные деревья молча стояли бесконечными рядами, тесно сплетя ветви нагих древних крон; их корявые корни тонули в высокой зеленой траве. Тьма царила меж ними. Между выходом из ущелья и кромкой этого безымянного леса лежало всего лишь с четверть мили открытого пространства. Их заполонило гордое войско Сарумана, в ужасе метавшееся между королем и деревьями. Выбегая из Хельмовых Ворот, враги потоком устремлялись вниз, и вскоре ущелье очистилось от них, но внизу они роились как мухи. Напрасно пытались они взобраться на отвесные стены лощины, ища спасения. Восточная стена была слишком крутой и каменистой, а с запада надвигалась их погибель.

Там, на хребте, внезапно появился всадник, одетый в белое, сияющий в лучах восходящего солнца. Над низкими холмами запел рог. За всадником с пологих склонов торопливо спускались тысячи пехотинцев с мечами в руках. Среди них шел высокий и сильный человек с красным щитом. Спустившись к подножию склона, он поднес к губам большой черный рог и звучно затрубил.

— Эркенбранд! — закричали всадники. — Это Эркенбранд!

— Смотрите, Белый Всадник! — закричал Арагорн. — Гэндальф вернулся!

— Митрандир, Митрандир! — сказал Леголас. — Вот уж и впрямь волшебство! Идемте, я хочу взглянуть на лес, пока чары не разрушились.

Войско Исенгарда с ревом кидалось из стороны в сторону, от одной страшной угрозы к другой. На башне вновь прогремел рог. От ущелья через брешь ударил отряд короля. С холмов ринулось войско Эркенбранда, властителя Вестфолда. Уверенно, как горный олень, спускался по склону Обгоняющий Тень. Белый Всадник налетел на врага, и ужас лишил исенгардцев рассудка. Дикари повергались перед ним ниц. Орки с криком бежали, бросая копья и щиты. Они неслись, как черное облако, гонимое разгулявшимся ветром. С горестным воем нырнули они под сень поджидавших их деревьев, и ни один не вышел оттуда.

Глава VIII

Дорога на Исенгард

Так прекрасным светлым утром на зеленой траве у Глубокого ручья вновь встретились Теоден и Гэндальф, Белый Всадник. Был там и Арагорн, сын Араторна, и эльф Леголас, и Эркенбранд из Вестфолда, и военачальники из Золотого чертога. Вокруг собрались рохирримы, Всадники Марки. Удивление оказалось сильнее радости победы, и все взгляды были обращены к лесу.

Неожиданно послышались громкие крики: на дно лощины начали спускаться те, кого загнали в Пропасть. Там шагал старый Гамлинг, и Эомер, сын Эомунда, а рядом с ними – гном Гимли. Вместо шлема на голове у него белела повязка в пятнах крови, но голос звучал громко и зычно.

— Сорок два, мастер Леголас! — воскликнул он. — Увы! Мой топор зазубрился: на сорок втором оказалось железное оплечье. А как ваши успехи?

— Вы на одного впереди, — ответил Леголас, — но проигрыш не огорчает меня, до того я рад снова видеть вас!

— Добро пожаловать, Эомер, племянник! — воскликнул Теоден. — Я искренне рад видеть тебя невредимым.

— Приветствую вас, повелитель Марки! — поклонился Эомер. — Темная ночь прошла, вновь наступил день. Но этот день принес странные новости. — Он обернулся и удивленно посмотрел сперва на лес, потом на Гэндальфа. — Вы вновь нежданно явились в трудную годину!

— Нежданно? — удивился Гэндальф. — Я же сказал, что вернусь и встречу вас здесь.

— Но не открыли нам, когда и как это произойдет. Диковинную вы привели помощь! Вы могущественный волшебник, Гэндальф Белый!

— Возможно. Но если и так, я еще не показывал своего искусства. Я лишь дал в минуту опасности дельный совет и воспользовался резвостью Обгоняющего Тень. Ваша доблесть, а также крепкие ноги вестфолдцев, которые провели в дороге всю ночь, сделали больше.

Тогда все взглянули на Гэндальфа, дивясь пуще прежнего. Некоторые угрюмо воззрились на лес, проводя рукой по лицу, словно не верили собственным глазам.

Гэндальф смеялся долго и весело. — Деревья? — спросил он. — Нет, я вижу лес так же ясно, как вы. Но это не моих рук дело. Такое не под силу Совету Мудрых. Это лучше, чем то, что сделал я. Я и не надеялся на такой поворот событий.

— Если это не ваше колдовство, то чье же? — спросил Теоден. — Не Сарумана – это ясно. Неужели есть кто-то еще более могучий, о ком мы не знаем?

— Это не колдовство, но куда более древняя мощь, — пояснил Гэндальф, — мощь, поселившаяся на земле раньше, чем прозвучала песня эльфа или удар молота гнома.

Раньше, чем было найдено железо и срублено дерево,

Когда молоды были горы под луной,

Раньше, чем сделано было Кольцо и соткана ткань.

Оно ходило по лесам давным-давно.

— Каков же может быть ответ на вашу загадку? — полюбопытствовал Теоден.

— Если хотите узнать, идемте в Исенгард.

— В Исенгард? — дружно воскликнули все.

— Да, — подтвердил Гэндальф. — Я возвращаюсь в Исенгард, и тот, кто хочет, может отправиться со мной. Там вы увидите диковинные вещи.

— Но даже если все люди Марки, излечившись от ран и усталости, соберутся вместе, их не хватит, чтобы напасть на крепость Сарумана, — возразил Теоден.

— Тем не менее я отправляюсь в Исенгард, — сказал Гэндальф. — Я здесь не задержусь. Мой путь лежит теперь на восток. В новолуние ждите меня в Эдорасе.

— Нет, — сказал Теоден. — В темный и мрачный предрассветный час меня одолели было сомнения, но теперь уж мы не расстанемся. Я пойду с вами, если таков ваш совет.

— Я хочу как можно скорее поговорить с Саруманом, — объяснил Гэндальф, — и поскольку он причинил вам великий ущерб, хорошо бы и вам быть там. Но как скоро вы будете в силах пуститься в путь и быстро ли сможете ехать?

— Мои люди утомлены битвой, — отвечал король, — устал и я, ибо долго ехал и мало спал. Увы! Моя старческая немощь – не притворство, и причина ее не только в нашептываниях Змеиного Языка. Как жаль, что никакой лекарь, даже Гэндальф, не может исцелить от старости!

— Тогда пусть все, кто едет со мной, сейчас отдохнут, — сказал Гэндальф. — Отправимся под покровом вечерней тени. И хорошо, ибо совет мой таков: пусть все наши передвижения отныне совершаются по возможности тайно. Но не берите с собой много людей, Теоден. Мы едем на переговоры, а не на битву.

Тогда король отобрал воинов, не пострадавших в битве и имеющих резвых коней, и разослал их с вестью о победе во все долы Марки, а сверх того гонцы везли его приказ всем мужчинам, молодым и старым, спешно явиться в Эдорас. Там на второй день после полнолуния повелитель Марки собирал всех способных держать оружие. Для поездки в Исенгард король выбрал Эомера и двадцать человек своих челядинцев. С Гэндальфом собрались ехать Арагорн, Леголас и Гимли. Несмотря на рану, гном не пожелал остаться.

— Удар был несильный, шапка отразила его, — пояснил он. — Такая оркская царапина мне не помеха.

— Я займусь ею, пока вы будете отдыхать, — сказал Арагорн.

Король вернулся в Хорнбург и уснул – таким спокойным сном, какого не знал уже много лет. Те, кому предстояло сопровождать его, тоже отдыхали. Но прочие, все, кто не был ранен или покалечен, взялись за великий труд, ибо много всадников Марки пало в битве и лежало мертвыми на полях и в пропасти.

Ни один орк не уцелел, и трупы их невозможно было сосчитать. Но множество дикарей сдалось. Дрожа от страха, они молили о пощаде.

Люди Марки обезоружили их и приказали работать.

— Помогите исправить зло, которое вы причинили, — сказал Эркенбранд, — а после поклянитесь никогда не переходить через Исен с оружием и не вступать в союз с врагами людей. Тогда вы сможете свободно вернуться в свои земли. Ибо Саруман обманул вас. Наградой за доверие к нему для многих из вас стала смерть, но даже если бы вы победили, вам пришлось бы немногим легче.

Дунлендцы изумились: Саруман говорил им, что роханцы жестоки и живьем сжигают пленных.

Посреди поля перед Хорнбургом насыпали два кургана. Под ними похоронили всех всадников Марки, погибших при обороне, – людей из восточных долин в одном, вестфолдцев – в другом. В отдельной могиле в тени Хорнбурга лежал Хама, начальник королевской стражи. Он пал перед Воротами.

Трупы орков свалили в большие груды в стороне от погребальных курганов, ближе к лесу. И озаботились: мертвецов было слишком много, чтобы закопать их или сжечь. Дров не хватало, но никто не осмелился бы поднять топор на странные деревья, даже если бы Гэндальф не предупредил, что тот, кто повредит кору или ветвь, сильно рискует.

— Пусть лежат, — решил Гэндальф. — Утро вечера мудренее.

После полудня отряд короля приготовился к отъезду. Погребальные работы только начинались. Теоден, глубоко опечаленный гибелью Хамы, своего начальника стражи, бросил первую горсть земли на его могилу. — Поистине великий ущерб причинил Саруман мне и этой земле, — сказал он, — и я припомню это, когда мы встретимся.

Солнце уже клонилось к западным холмам, когда наконец Теоден, Гэндальф и их спутники двинулись вниз по склону от Прохода. Их провожала толпа – всадники и вестфолдцы, вышедшие из пещер, старые и молодые, женщины и дети. Ясными голосами затянули они песню победы, но, увидев лес, смолкли: они боялись деревьев и не знали, чего ожидать.

Всадники подъехали к лесу и остановились. Ни людям, ни коням не хотелось идти дальше. Деревья казались серыми и зловещими, их окутывал то ли сумрак, то ли туман. Концы длинных качающихся ветвей, свисавшие очень низко, напоминали шарящие пальцы, корни лезли из земли, точно щупальца невиданных чудовищ, и темные провалы открывались под ними. Но Гэндальф поехал вперед, увлекая за собой отряд, и там, где дорога на Хорнбург ныряла в лес, всадники заметили под могучими ветвями просвет, подобный большим воротам или арке. Гэндальф проехал в этот проход, и все последовали за ним. К своему удивлению, всадники увидели, что и дорога, и бегущий вдоль нее Глубокий ручей прорезают лес, а над дорогой сияет чистое небо, полное золотого света. Но с обеих сторон мрачной стеной стояли окутанные вечерним сумраком деревья, и было их столько, что они терялись в непроницаемой тьме. Всадники слышали треск и скрип ветвей, и далекие крики, и гневное невнятное бормотание. Ни орков, ни иных живых существ не было видно.

Леголас и Гимли ехали на одной лошади. Они держались поближе к Гэндальфу – Гимли побаивался деревьев.

— Здесь жарко, — заметил Леголас, обращаясь к чародею. — Я чувствую вокруг великий гнев. Разве вы не слышите, как гудит и трепещет воздух?

— Слышу, — ответил Гэндальф.

— Что стало с ничтожными орками? — спросил Леголас.

— Этого, я думаю, никто никогда не узнает.

Некоторое время ехали молча. Однако Леголас то и дело посматривал по сторонам и, если бы Гимли позволил, постоянно останавливался бы, прислушиваясь к звукам леса.

— Никогда не видел столь странных деревьев, — сказал эльф. — А ведь на моих глазах проросло из желудя и состарилось множество дубов. Жаль, нет времени побродить здесь: у этих деревьев есть голоса, и, может быть, со временем я научился бы понимать их мысли.

— Нет, нет! — возразил Гимли. — Ну их! Их мысли мне и так понятны: они ненавидят всех двуногих и толкуют о том, как рвать на куски и душить!

— Не всех, — возразил Леголас. — Я думаю, тут вы ошиблись. Они ненавидят орков, ибо родом не из здешних мест и мало знают об эльфах и людях. Долины, где выросли эти деревья, далеко. Мне кажется, Гимли, они пришли из глубоких лощин Фангорна – вот откуда.

— Тогда это самый опасный лес в Средиземье, — решил Гимли. — Я благодарен им за помощь, но они мне не по душе. Можете считать их дивом, но я видел в этом краю нечто куда более дивное и прекрасное, и мое сердце все еще полно им.

Странны людские обычаи, Леголас. Вот перед нами одно из чудес Северного мира, и как же о нем отзываются? Пещеры, говорят они. Пещеры! Норы, чтобы прятаться во время войны, чтобы хранить там корм для скота! Мой добрый Леголас, знаете ли вы, как велики и прекрасны подземелья в Пропасти Хельма? Если бы о них стало известно, бесконечные процессии гномов потянулись бы туда, посмотреть на это чудо. Да они платили бы чистым золотом за одну только возможность взглянуть!

— А я бы откупился золотом, чтобы меня избавили от этого! — сказал Леголас.

— Вы не видели их, а потому я прощаю вам насмешку, — ответил Гимли. — Но вы говорите, как глупец. Вы считаете прекрасными чертоги ваших королей под холмом в Мерквуде, которые в незапамятные времена им помогли построить гномы? Это просто лачуги в сравнении с подземельями, которые я видел здесь, – неизмеримо огромными залами, полными вечной музыки капель, падающих в озера прекрасные, как Кхелед-Зарам при свете звезд.

И, Леголас, когда по песку под гулкими сводами проносят горящие факелы, ах! тогда, Леголас, самоцветы, хрусталь и рудные жилы в гладких до блеска стенах сверкают, и свет преломляется в складчатом мраморе, подобном морским раковинам, прозрачном, как руки королевы Галадриели. А какие там колонны, Леголас, – белые, шафранные и розовые, как заря, витые и точеные, словно из сна; они восстают из многоцветного пола навстречу сверкающим в воздухе украшениям свода – крыльям, канатам, занавесям нежным, точно замерзшие облака, копьям, знаменам, башням парящих в воздухе дворцов! Спокойные озера отражают их. Сверкающий мир смотрит из темных бассейнов, поверхность которых подобна чистому стеклу. Города, равные которым и не снились Дюрину, уходят улицами и многоколонными галереями в темные глубины, куда не проникает свет. Бульк! – падает серебряная капля, и круги бегут по гладкой поверхности воды, заставляя башни раскачиваться и сгибаться подобно водорослям и кораллам в морском гроте. Потом наступает вечер: башни и дворцы тускнеют и исчезают – факелы переходят в другие залы, в другой сон. Там зал сменяется залом, Леголас, пещера открывается за пещерой, купол за куполом, лестница за лестницей. А извилистые тропы уводят в самое сердце горы. Пещеры! Подземелья Пропасти Хельма! Счастливый случай привел меня туда! Мне до слез жаль расставаться с ними!

— Тогда пусть судьба утешит вас, Гимли, — сказал эльф, — и, благополучно вернув вас с войны, вновь позволит увидеть все это. Но не проболтайтесь об этом своим родичам! Судя по вашему рассказу, для них там осталось немного работы. Людям этой земли, как видно, хватает ума помалкивать: одна семья хлопотливых гномов с молотком и зубилом способна разрушить больше, чем они создали.

— Нет, вы не понимаете, — горячился Гимли. — Ни один гном не останется равнодушным к такой красоте. Ни один потомок Дюрина не станет раскапывать эти пещеры ради камня или руды, даже если бы тут было золото и алмазы. Разве вы весной рубите цветущие рощи на дрова? Мы заботились бы об этих долинах цветущего камня, а не превращали бы их в каменоломни. Мы могли бы работать искусно и осторожно, легонько откалывая по крошке – да и то за целый хлопотный день, и с годами открывали бы новые пути, дальние чертоги, где еще царит тьма, те, что кажутся пока лишь бездной за расселинами в скале. И светильники, Леголас! Мы сделали бы светильники, такие, как когда-то сияли в Кхазад-Думе, и по своему желанию отгоняли бы ночь, которая обитает там с тех пор, как были созданы эти холмы, а, вздумав отдохнуть, позволяли бы ей вернуться.

— Вы растрогали меня, Гимли, — проговорил Леголас. — Я никогда раньше не слышал от вас таких речей. Вы чуть не заставили меня пожалеть, что я не видел этих пещер. Давайте договоримся: если мы оба благополучно пройдем через ожидающие нас опасности, то вместе отправимся в новое путешествие. Вы посетите со мной Фангорн, а потом я пойду с вами смотреть Пропасть Хельма.

— Я бы выбрал иной способ вернуться, — ответил Гимли, — но я стерплю Фангорн, если получу ваше обещание вернуться в пещеры и разделить со мной их чудеса.

— Обещаю, — сказал Леголас. — Но увы! Теперь нам придется на время оставить мысли о пещерах и о Фангорне. Смотрите! Мы подошли к окраине леса. Далеко ли до Исенгарда, Гэндальф?

— Около пятнадцати лиг по прямой, как летает Саруманово воронье, — ответил Гэндальф. — Пять от устья Дипингкума до брода, а затем еще десять до ворот Исенгарда. Но не обязательно проделывать весь путь нынче ночью.

— А когда мы придем туда, что мы увидим? — поинтересовался Гимли. — Вы, наверное, знаете, а я не могу догадаться.

— Я сам не знаю наверняка, — ответил чародей. — Я был там вчера вечером, но с тех пор многое могло случиться. Однако я думаю, вы не скажете, что наше путешествие было напрасным, пусть даже Сверкающие Пещеры Агларонда остались позади.

Наконец отряд выехал из чащи и оказался на дне Лощины, где дорога раздваивалась: одна ветка шла на восток, к Эдорасу, другая – на север, к Исенскому броду. Когда отряд миновал опушку леса, Леголас остановился и с сожалением оглянулся. И вдруг вскрикнул.

— Там глаза! Из тени под деревьями глядят глаза! Я никогда прежде не видел таких глаз.

Остальные, удивленные его возгласом, осадили коней и оглянулись, но Леголас уже повернул назад.

— Нет, нет! — воскликнул Гимли. — Творите что хотите в своем безумии, но сперва ссадите меня с этой лошади. Я не желаю видеть никаких глаз!

— Стойте, Леголас Зеленый Лист! — приказал Гэндальф. — Не возвращайтесь в лес, еще не время.

Не успел он закончить, как из-за деревьев выступили три странные фигуры. Они были высокими, как тролли, – двенадцати и больше футов ростом; их сильные тела, крепкие, точно молодые деревья, казалось, плотно облегали серо-коричневые одежды или шкуры. Руки и ноги у них были длинные, со множеством пальцев, волосы жесткие, бороды – серо-зеленые, как мох. Пришельцы смотрели серьезно и внимательно, но не на всадников: их взгляды были устремлены на север. Неожиданно они поднесли длинные руки ко ртам и издали звонкий клич, чистый, как звук рога, но более мелодичный. Им ответили, и всадники, вновь развернувшись, увидели, что по траве к ним приближаются другие создания того же рода. Они быстро шли с севера, переставляя ноги, как цапли на болоте, но куда быстрее, ибо их длинные ноги и размашистая походка позволяли обогнать и журавля в полете. Всадники испустили громкий крик удивления, а некоторые схватились за мечи.

— Оружие не понадобится, — вмешался Гэндальф. — Это всего лишь пастухи. Они не враги. Мы их в сущности даже не интересуем.

Казалось, так и есть: пока он говорил, высокие существа вошли в лес, даже не взглянув в сторону всадников, и исчезли в нем.

— Пастухи! — удивился Теоден. — Где же их стада? Кто они, Гэндальф? Ведь ясно, что уж вам-то они знакомы.

— Они пасут деревья, — пояснил Гэндальф. — Неужто вы так давно не слушали сказок у очага? В вашей стране найдутся дети, которые сумеют выудить из хитросплетений истории ответ на ваш вопрос. Вы видели энтов, о король, энтов из леса Фангорн, который на вашем языке называется Энтвуд. Вы думали, что это название дано лишь из праздного каприза? Нет, Теоден, это вы для них лишь случайный персонаж: все годы от Эорла Юного до Теодена Старого для них лишь незаметный промежуток, а все деяния вашего дома – пустяк.

Король молчал. — Энты! — повторил он наконец. — Вспоминая легенды, я, кажется, начинаю понимать чудо с деревьями. Я дожил до странных дней. Мы долго растили своих коней и возделывали поля, строили дома, делали утварь и инструменты или уезжали на помощь войскам Минас-Тирита. И это мы называли жизнью людей, жизнью всего мира. Нас мало волновало то, что лежит за границами нашей земли. У нас были песни об этих существах, но мы забываем их, передавая детям по бездумной привычке. А теперь песни ожили, пришли к нам из неведомых земель и живые ходят под солнцем.

— Радуйтесь, король Теоден, — сказал Гэндальф. — Ибо сейчас в опасности не только краткая людская жизнь, но и жизнь существ, которых вы считали сказочными. Радуйтесь, ибо у вас есть союзники, пусть вы и не знаете о них.

— Но мне следует и печалиться, — возразил Теоден. — Ибо счастье на войне изменчиво, и не может ли получиться так, что много прекрасного и удивительного навсегда исчезнет из Средиземья?

— Может быть, — согласился Гэндальф. — Невозможно полностью загладить зло, причиненное Сауроном, как невозможно сделать так, будто ничего не случилось. Но такова наша судьба. Продолжим же путь!

Отряд повернул от лощины и леса и двинулся к броду. Леголас неохотно последовал за товарищами. Солнце село; оно уже скрылось за краем земли, но, когда всадники выехали из тени холмов и посмотрели на запад, в сторону Роханского прохода, они увидели, что небо еще алеет, а из-под плывущих облаков пробивается обжигающий свет. На его фоне темной тучей кружило и носилось множество чернокрылых птиц. Некоторые с мрачными криками пролетали над головами всадников, возвращаясь к своим гнездам в скалах.

— Пожиратели падали нашли себе занятие на поле битвы, — сказал Эомер.

Теперь они ехали неторопливым шагом; окрестные равнины мало-помалу окутывала тьма. Медленно всходила почти полная луна, и в ее холодном серебряном свете трава на равнине волновалась, как бескрайнее сизое море. Примерно в четырех часах пути от развилки дорог всадники приблизились к бродам. Длинные склоны круто спускались к реке, текущей в каменистом русле меж высоких заросших травой берегов. Ветер донес волчий вой. Всадники ехали с тяжелым сердцем, вспоминая многих, павших в этих местах.

Дорога между зеленым дерном откосов шла под уклон, прорезая себе среди террас путь к реке, и взбиралась на противоположный берег. Там через поток были проложены три дорожки плоских камней, а между ними – броды для коней; они вели от обоих берегов к крошечному островку на середине реки. Всадники поглядели на переправу и увидели странную картину – у Брода, где всегда громко шумела и журчала вода, сейчас было тихо. Русло реки почти пересохло – голая галька да серый песок.

— Каким унылым стало это место, — удивился Эомер. — Что за недуг поразил реку? Много прекрасного уничтожил Саруман. Неужели он пожрал и Исенские источники?

— Кажется, так, — ответил Гэндальф.

— Увы! — усомнился Теоден. — Неужели нам непременно нужно пройти здесь, где стервятники пожрали столько добрых роханских всадников?

— Таков наш путь, — отозвался Гэндальф. — Сколь ни прискорбна гибель ваших людей, вы, по крайней мере, увидите, что горные волки не терзают рохирримов. Они пируют над телами своих приятелей орков – такова дружба этих племен. Вперед!

Они спустились к реке, и, когда подъехали, вой оборвался и волки бежали. Ужас охватил их при виде Гэндальфа и Обгоняющего Тень, серебром сверкавших в свете луны. Всадники переправились на островок, а из береговой тьмы за ними следили горящие глаза.

— Смотрите! — указал Гэндальф. — Здесь поработали друзья.

И они увидели посреди островка могильный курган, обложенный камнями и усаженный множеством копий.

— Здесь лежат все люди Марки, погибшие в этих местах, — пояснил Гэндальф.

— Пусть отдыхают! — вздохнул Эомер. — И пусть еще долго после того, как заржавеют и сгниют эти копья, будет стоять их могила, охраняя броды через реку!

— Это тоже ваша работа, Гэндальф, друг мой? — поинтересовался Теоден. — Вы многое успели за вечер и ночь.

— С помощью Обгоняющего Тень... и других, — ответил Гэндальф. — Много времени провел в разъездах. Но здесь, у могилы, я в утешение вам скажу: в битве у бродов пали многие, но меньше, чем утверждают слухи. Больше было рассеяно, чем убито. Я собрал всех, кого смог найти. Одних послал с Гримбольдом из Вестфолда на помощь Эркенбранду. Другим поручил устроить эту могилу. Теперь они присоединились к вашему маршалу Эльвхельму. Его со множеством всадников я отправил в Эдорас. Саруман, насколько мне известно, бросил против вас все свои силы, все его слуги оставили свои дела и поручения и направились к Пропасти Хельма. Казалось бы, земля очищена от врагов, и все же я опасался, как бы грабители и волчьи всадники не напали на Медусельд, пока он без охраны. Однако теперь, я думаю, вам нечего бояться: ваш дом благополучно ждет вашего возвращения.

— Буду счастлив увидеть его вновь, — сказал Теоден, — хотя не сомневаюсь, что мое пребывание там будет недолгим.

С этими словами отряд попрощался с островом и могилой на нем, пересек реку, поднялся на противоположный берег Исена и поехал дальше. Все были рады покинуть мрачный Брод. Когда отъехали, волчий вой возобновился.

От Исенгарда к броду вела древняя мощеная дорога. Некоторое время она тянулась вдоль реки, поворачивая вместе с ней на сперва восток, потом на север. Но вот, наконец, она отвернула от реки и направилась к воротам Исенгарда – под горный склон в западной части долины, самое малое в шестнадцати милях от ее устья. Ехали не по дороге, а рядом: земля здесь была ровной и твердой, на много миль поросшей короткой упругой травой. Всадники прибавили ходу и к полуночи удалились от Брода на пять с лишним лиг. Потом отряд остановился, закончив ночное путешествие, – король устал. Они приблизились к подножию Туманных гор, и навстречу им протянулись длинные отроги Нан-Гурунира. Впереди простиралась долина, тонувшая во тьме: луна на западе зашла, и холмы скрыли ее сияние. Но из глубин долины поднимался высокий столб дыма и пара. Поднимаясь, он расплывался под звездным небом мерцающими волнами, пронизанный светом заходящей луны.

— Что скажете, Гэндальф? — спросил Арагорн. — Можно подумать, Долина Колдуна горит.

— Над долиной теперь всегда поднимается дым, но такого я никогда не видел, — заметил Эомер. — Это скорее пар, чем дым. Саруман варит для нас какое-то колдовское зелье. Может быть, он вскипятил воду в Исене, потому река и пересохла.

— Может быть, — согласился Гэндальф. — Завтра узнаем, чем он занят. А теперь попробуем отдохнуть.

Они разбили лагерь близ русла Исена, по-прежнему безмолвного и пустого. Но среди ночи часовой поднял тревогу, и все вскочили. Луна зашла. Ярко светили звезды, но над землей ползла тень чернее ночи. Она ползла по берегам реки на север.

— Оставайтесь на месте! — приказал Гэндальф. — Не обнажайте оружия! Ждите, и она пройдет мимо.

Вокруг отряда сгустился туман. Наверху слабо сверкали редкие звезды, но со всех сторон поднялись стены непроницаемого мрака. Всадники оказались на узкой полосе между движущимися башнями Тьмы. Они услышали голоса, шепоты и стоны, похожие на бесконечный шумный вздох. Земля под ними дрожала. Им показалось, что они просидели, объятые страхом, целую вечность. Но наконец тьма и звуки исчезли, растаяли за горными отрогами.

Далеко к югу, над Хорнбургом, среди ночи послышался громкий шум, как будто в долине поднялся сильный ветер, земля задрожала, и все испугались, никто не посмел выйти посмотреть. Но утром люди вышли из крепости и поразились: убитые орки исчезли, исчезли и деревья. По всей долине трава была вытоптана и побурела, как будто пастухи-великаны провели там большие стада, а в миле от Хельмовых Ворот в земле кто-то вырыл огромную яму и нагромоздил над ней холм камней. Люди решили, что там похоронены убитые орки, но с ними ли те, что бежали в лес, никто не мог сказать – ни один человек не решился ступить на холм. Впоследствии его назвали Курганом Смерти, и никакая трава не росла на нем. Но странных деревьев в долине больше не видели – ночью те ушли в далекие темные лощины Фангорна. Так отомстили они оркам.

Той ночью король и его отряд не спали, но больше не видели и не слышали ничего странного, за одним исключением – река рядом с ними неожиданно ожила. Послышался бурный шум воды, торопливо бегущей по камням, а когда он смолк, Исен, как ни в чем не бывало, журча, привычно заструился в берегах.

На заре всадники приготовились выступить в путь. Пришел рассвет, серый и бледный, но восхода солнца они не увидели. Воздух был насыщен туманом, и над землей стояли испарения. Всадники ехали медленно, на этот раз по дороге. Она была широкой и твердой и хорошо сохранилась. Сквозь туман слева от себя они смутно видели длинные горные отроги. Отряд вступил в Нан-Гурунир – Долину Колдуна. Долина оказалась защищенной со всех сторон, вход в нее был открыт только с юга. Когда-то она была прекрасной и зеленой, и через нее протекал Исен, до выхода на равнины глубокий и сильный: его питало множество горных ручьев и речек, и по его берегам лежала богатая плодородная земля.

Теперь все изменилось. Под самыми стенами Исенгарда по-прежнему находились участки, возделываемые рабами Сарумана, но остальная – и большая – часть долины заросла сорняками. Колючки стлались по земле и, взбираясь на склоны, образовывали зеленые пещеры, где селились мелкие зверюшки. Здесь не росли деревья, но в буйной траве еще торчали пни – останки древних рощ, сожженных или вырубленных. Это была печальная страна, где ныне царило молчание, нарушаемое лишь шумом быстрых горных ручьев. Отовсюду, образуя непроницаемый облачный слой и залегая в ложбинах, поднимались дым и пар. Всадники молчали. Многие в глубине души усомнились, задумавшись о том, какой зловещий итог ждет их в конце путешествия.

Через несколько миль дорога превратилась в широкую мостовую, выложенную большими плоскими камнями, обработанными и пригнанными друг к другу с большим искусством. Между ними не найти было и стебелька травы. Вдоль обочин тянулись глубокие канавы, где тонкой струйкой текла вода. Неожиданно перед всадниками появился высокий столб. Он был черный, а на вершине его был установлен резной крашеный камень в виде большой Белой Руки. Ее палец указывал на север. Всадники поняли, что ворота Исенгарда недалеко, и на сердце им лег камень; но их взгляд не мог проникнуть сквозь туманы.

Под защитой горных отрогов, в глубине Долины Колдуна, с незапамятных времен стоял замок, который люди называли Исенгардом. Исенгард возник вместе с горами, но над ним немало потрудились и люди Древности; Саруман долго жил здесь – и не сидел сложа руки.

Вот каков был Исенгард в ту пору, когда Саруман пребывал на вершине славы и успеха и множество чародеев признавало его своим главой. Большая замкнутая каменная стена, подобная кольцу высоких утесов, окружала Исенгард, выступая из спасительной сени горного отрога и в нее же возвращаясь. В ней был проделан только один вход – большая арка в южной части стены. Там в черной скале прорубили глубокий туннель и перекрыли с обеих сторон мощными железными дверьми. Сделаны и навешены они были так: большие петли держались на мощных стальных столбах, врезанных в живой камень, так что не запертые на засов створки бесшумно открывались от легкого толчка. Тот, кто попадал внутрь и спустя немало времени выходил из гулкого туннеля, видел равнину – большой круг, отчасти вогнутый, словно огромная мелкая чаша. Между ее краями было не менее мили. Когда-то там зеленели аллеи и шелестели рощи плодовых деревьев, орошаемые ручьями, которые стекали с гор в озеро. Но в последние дни правления Сарумана зелень здесь повывелась. Дороги были выложены плоскими камнями, темными и твердыми, а по обочинам вместо деревьев тянулись длинные ряды соединенных тяжелыми цепями столбов, мраморных, медных или железных.

Изнутри в стене было высечено множество комнат, залов, проходов, так что со всех сторон глядели бесчисленные окна и темные двери. Здесь могли жить тысячи рабочих, слуг, рабов и воинов с огромными запасами оружия; в глубоких подземельях нижних уровней содержали и кормили волков. Вся равнина была перепахана и изрыта. Глубокие шахты уходили под землю, входы в них прикрывали низкие насыпи и каменные купола, так что в лунную ночь Кольцо Исенгарда напоминало кладбище беспокойных мертвецов – земля здесь ходила ходуном.

Подземные ходы множеством пролетов и винтовых лестниц уходили в глубокие подземелья – к сокровищнице Сарумана, его арсеналам, кладовым, кузницам и огромным печам. Бесконечно вертелись там железные колеса и гремели молоты. Ночью из вентиляционных отверстий вырывались столбы пара, подцвеченные снизу красным, голубым или ярко-зеленым отблеском.

Все обрамленные цепями дороги сходились к центру. Там стояла удивительная башня. Ее возвели строители древности, выровнявшие Кольцо Исенгарда, и все же она казалась не воздвигнутой искусством людей, но рожденной от плоти земли в пору древних мучений холмов. То была островерхая скала, черная, блестящая и твердая, а на ней остров – четыре могучих столба граненого камня сплетались воедино, но близ вершины разделялись на лепестки-рога с остриями, подобными наконечникам копий, и гранями, подобными лезвиям наточенных ножей. Между ними помещалась узкая площадка, вымощенная полированным камнем со странными изображениями, возносившая человека на пятьсот футов над равниной. Таков был Ортанк, цитадель Сарумана, и название это (случайно или нет) имело два значения: на языке эльфов оно означало Клык-гора, но на древнем языке людей Марки – Искушенный Разум.

В старину силен и дивен был Исенгард, и долго сохранял он свою красу. Здесь жили великие повелители, правители Западного Гондора, и мудрецы-звездочеты. Но Саруман мало-помалу приспособил его для своих переменчивых целей, улучшил – и в этом заблуждался, ибо все искусные и тонкие штучки, на которые он растратил свою былую мудрость и которые любовно полагал собственной выдумкой, пришли из Мордора. Его творение было ничем, крохотной копией, детской моделью или рабским подражанием огромной крепости, арсеналу, тюрьме, кузнице великой мощи – Барад-Дуру, Башне Тьмы, которая не терпела соперничества, смеялась над лестью, высокомерная в своей гордости и неизмеримой силе.

Такой слыла и крепость Сарумана, ибо на памяти людей Рохана никто не входил в ее ворота, за исключением разве что тех немногих, вроде Змеиного Языка, кто проникал туда тайно и никому не рассказывал о том, что видел.

Гэндальф подъехал к большому столбу, увенчанному Рукой, и миновал его; последовав его примеру, всадники с удивлением обнаружили, что Рука больше не кажется белой. Она как будто была вымазана засохшей кровью. Приглядевшись внимательнее, они увидели красные ногти. Не обращая на Руку внимания, Гэндальф въехал в туман, и всадники неохотно последовали за ним. Теперь вдоль дороги, словно после внезапного наводнения, потянулись бесчисленные лужи, заполняющие все углубления, а среди камней струились крошечные ручейки.

Наконец Гэндальф остановился и подозвал к себе остальных. Подъехав, они увидели, что туман впереди рассеивается и проглянуло бледное солнце. Полдень миновал. Они пришли к вратам Исенгарда.

Но створки ворот, сорванные и искореженные, лежали на земле. А повсюду вокруг были рассыпаны или навалены грудами камни, треснувшие или расколотые на бессчетные неровные куски. Большая арка сохранилась, но теперь открывалась в провал, лишенный кровли: туннель обнажился, в стенах-утесах по обе стороны от него зияли огромные бреши, башенки обратились в пыль. Если бы Великое Море гневно вздыбилось и бурей обрушилось на холмы, ему не удалось бы причинить большего разрушения.

Внутреннее кольцо заполняла дымящаяся вода – это был бурлящий котел, в котором плавали обломки балок и копья, ящики и разбитая утварь. Искривленные и покосившиеся колонны вздымали из воды свои расколотые стволы, все дороги были затоплены. Далеко впереди, наполовину затянутый клубящимися облаками пара, возвышался остров-скала. Башня Ортанка стояла мрачная и высокая, не тронутая бурей. У ее подножия плескались светлые воды.

Король и его спутники молча застыли в седлах, дивясь; они догадывались, что какая-то сила одолела Сарумана, но как – не могли понять. Затем всадники обратили взоры к арке и разрушенным воротам. Неподалеку они увидели большую груду обломков и внезапно разглядели, что на ней сидят две маленькие фигурки, одетые в серое и едва различимые среди камней. Рядом лежали бутылки, чашки, тарелки, словно эти двое только что знатно закусили и теперь отдыхают от трудов. Один, казалось, спал, другой, положив ногу на ногу и закинув руки за голову, привалился к обломкам скалы и пускал изо рта то длинные струйки, то колечки жидкого голубого дыма.

Мгновение Теоден, Эомер и все их люди с удивлением смотрели на них. Среди развалин Исенгарда это зрелище было странным – дальше некуда. Но прежде чем король заговорил, маленькая фигурка, пускавшая дым изо рта, внезапно обнаружила присутствие всадников, молча сидевших в седлах у края туманной завесы, и вскочила на ноги. На вид это был молодой человек, хотя ростом всего в половину роста взрослого; его каштановая курчавая голова была непокрыта, но сам он был в поношенном плаще того же цвета и кроя, что были на товарищах Гэндальфа, когда те приехали в Эдорас. Человечек низко поклонился, приложив руку к сердцу. Затем, по-видимому, не замечая чародея и его товарищей, повернулся к королю и Эомеру.

— Добро пожаловать в Исенгард, господа! — крикнул он. — Мы привратники. Меня зовут Мериадок, сын Сарадока, а мой товарищ, которого, увы, одолела усталость, — тут он пнул второго, — Перегрин, сын Паладина, из рода Туков. Родом мы с далекого Севера. Господин Саруман внутри, заперся с неким Змеиным Языком, иначе, несомненно, вышел бы приветствовать таких почетных гостей.

— Несомненно, вышел бы! — засмеялся Гэндальф. — А не Саруман ли приказал вам охранять его разрушенные двери и, уделяя внимание не только тарелкам да бутылкам, ждать прибытия гостей?

— Нет, добрый господин, не Саруман, — серьезно ответил Мерри. — Он был очень занят. Приказ отдал Древобородый – он взял на себя управление Исенгардом. Он-то и велел нам приветствовать повелителя Рохана подобающими словами. Я постарался сделать это как можно лучше.

— А как насчет ваших товарищей? Насчет нас с Леголасом? — воскликнул Гимли, не способный дольше сдерживаться. — Ах вы мошенники, ах вы мохноногие лохматые гулены! В хорошенькую гонку вы нас втравили! Двести лиг по болотам и по лесу, через битвы и смерть, чтобы освободить вас! И что же мы видим? Вы тут бездельничаете, пируете – и курите! Курите! Где вы раздобыли зелье, негодяи? Молот и клещи! Я так разрываюсь между гневом и радостью, что диво, если не лопну!

— Золотые слова, Гимли! — рассмеялся Леголас. — Хотя я, пожалуй, с большим удовольствием выяснил бы, откуда у них вино.

— Одного вы в своей гонке определенно не добыли – умной головы! — сказал Пиппин, открывая глаза. — Вы видите нас на поле победы, среди трофеев, и удивляетесь, что мы наслаждаемся заслуженным отдыхом!

— Заслуженным? — переспросил Гимли. — Не могу в это поверить!

Всадники засмеялись. — Несомненно, мы присутствуем при встрече добрых друзей, — сказал Теоден. — Так это и есть пропавшие члены вашего Товарищества, Гэндальф? Нынешним дням суждено полниться чудесами! Многое повидал я с тех пор, как покинул свой дом. И вот перед моими глазами новые герои легенд. Не коротыши ли это, кого у нас называют также холбитлами?

— Хоббитами, к вашим услугам, повелитель.

— Хоббитами? — переспросил Теоден. — Ваш язык странно изменился, но это название кажется мне подходящим. Хоббиты! То, о чем мне докладывали, не соответствует истине!

Мерри поклонился. Пиппин встал и тоже склонился перед королем. — Вы чрезвычайно любезны, повелитель, – во всяком случае, я надеюсь, что именно так следует толковать ваши слова, — сказал он. — Но тут и другое диво! Я с тех пор, как оставил свой дом, прошел множество земель, но еще не встречал никого, кто знал бы о хоббитах.

— Мой народ пришел с Севера очень давно, — заметил Теоден. — Впрочем, не стану вас обманывать: мы тоже ничего не знаем о хоббитах. У нас рассказывают только, что далеко отсюда, за бесчисленными реками и холмами, живут коротыши – народ, который селится в норах, вырытых в песчаных дюнах. Но у нас нет преданий об их делах, ибо говорят, будто они мало что делают и избегают попадаться людям на глаза, обладая способностью исчезать в мгновение ока и менять голос, подражая щебету птиц. Но, кажется, тут можно было бы сказать и больше.

— Поистине так, повелитель, — улыбнулся Мерри.

— Вот например, — заметил Теоден, — я не слыхал, что они пускают дым изо рта.

— Неудивительно, — ответил Мерри, — ведь этим искусством мы владеем лишь несколько поколений. Тобольд Хорнблауэр из Лонгботтома, что в Саутфартинге, первым вырастил на своем огороде настоящее трубочное зелье примерно в 1070 году по нашему летосчислению. Как старый Тоби отыскал это растение...

— Вы не замечаете подстерегающей вас опасности, Теоден! — перебил Гэндальф. — Если вы станете вдохновлять их своим чрезмерным терпением, эти хоббиты способны, усевшись на развалинах, обсуждать достоинства обеда или пустячные поступки своих отцов, дедов, прадедов и самой дальней родни в девятом колене. Как-нибудь в другой раз мы с удовольствием выслушаем историю табакокурения. Где Древобородый, Мерри?

— По-моему, на северной стороне. Отправился напиться – чистой воды. Большинство энтов с ним, они еще заняты своей работой, вон там. — Мерри махнул рукой в сторону курящегося паром озера. Взглянув туда, все услышали отдаленный грохот и треск, как будто с горы катилась лавина. Издалека, как победный рог, донеслось хум-хум.

— А Ортанк что же, не охраняется? — спросил Гэндальф.

— А вода на что? — ответил Мерри. — Но Быстрый и несколько других энтов караулят его. Не все колонны и столбы на равнине поставлены Саруманом. Быстрый, кажется, стоит на скале у основания лестницы.

— Да, там стоит высокий серый энт, — подтвердил Леголас, — но руки его опущены вдоль тела, и он стоит неподвижно, как дерево.

— Дело к вечеру, — сказал Гэндальф, — а мы с утра ничего не ели. Но я хочу поскорее увидеть Древобородого. Не передавал ли он мне чего, или эти тарелки и бутылки все вытеснили из вашей памяти?

— Передавал, — ответил Мерри, — и я все хочу перейти к этому, а вы отвлекаете меня уймой других вопросов. Я собирался сказать, что если повелитель Марки и Гэндальф проедут к северной стене, они найдут там Древобородого, который встретит их с радостью. Могу добавить, что они найдут там и лучшие яства, найденные и отобранные вашими скромными слугами. — Он поклонился.

Гэндальф рассмеялся. — Так-то лучше, — сказал он. — Ну, Теоден, поедете со мной на встречу с Древобородым? Придется дать крюку, но это недалеко. Увидев Древобородого, вы многое узнаете, ибо Древобородый и есть Фангорн, старейший из энтов. Заговорив с ним, вы услышите речь древнейшего из живых существ.

— Поеду, — ответил Теоден. — Прощайте, хоббиты! Пусть следующая наша встреча произойдет под моим кровом! Тогда вы сядете рядом со мной и станете рассказывать все, что душе угодно. Мы поговорим и о старом Тобольде, и о его растениях. Прощайте!

Хоббиты низко поклонились. — Так вот он какой, король Рохана! — тихо проговорил Пиппин. — Хороший старик. Очень вежливый.

Глава IX

Обломки крушения

Гэндальф и королевский отряд уехали, повернув на восток, чтобы обогнуть разрушенные стены Исенгарда. Но Арагорн, Гимли и Леголас остались. Пустив Арода и Хасуфеля на поиски травы, они подошли и сели рядом с хоббитами.

— Ну что же! Охота наконец закончилась, мы снова встретились – там, где никто из нас не надеялся побывать, — заговорил Арагорн.

— А теперь, когда великие отправились обсуждать важные дела, — сказал Леголас, — охотники, быть может, сумеют получить ответы на свои маленькие загадки. Мы дошли по вашему следу до леса, но есть многое, что мне хотелось бы уяснить.

— Мы тоже хотим многое узнать о вас, — ответил Мерри. — Кое-что мы узнали от Древобородого, старого энта, но этого мало.

— Всему свое время, — успокоил Леголас. — Мы – охотники, и вы первыми должны дать нам отчет.

— Лучше сначала поесть, — предложил Гимли. — У меня трещит голова, да и полдень давно минул. Вы, гулены, заплатите нам штраф, поделившись добычей, о которой говорили. Еда и питье отчасти погасят ваш долг передо мной.

— Стало быть, вы получите и то, и другое, — заулыбался Пиппин. — Изволите откушать прямо здесь или в местечке поуютнее, в развалинах караульной Сарумана – наверху, под самой аркой? Нам пришлось устроить пикник здесь, чтобы приглядывать за дорогой.

— Приглядывать? Громко сказано! — заявил Гимли. — Но я не пойду к оркам в дом и не притронусь к их мясу и вообще ни к чему из того, что они опоганили!

— А вас никто и не просит, — сказал Мерри. — Мы тоже довольно натерпелись от орков, по гроб жизни хватит. Но в Исенгарде было много другого народа. У Сарумана хватало ума не доверять оркам. Его ворота охраняли люди – наверное, из числа его самых верных слуг. Во всяком случае, их отличали и провизия у них хорошая.

— А трубочное зелье? — поинтересовался Гимли.

Мерри засмеялся: — Я бы не сказал! Но это уже другая история, она может подождать до конца трапезы.

— Тогда пойдем есть! — сказал гном.

Хоббиты пошли впереди. Миновав арку, они подошли к широкой двери слева, на верху лестницы. Дверь открывалась прямо в большую комнату, в глубине которой виднелись двери поменьше, а в боковой стене – очаг с дымоходом. Комната, вырубленная в скале, когда-то была темной, так как ее окна выходили только в туннель. Но теперь сквозь обрушившуюся крышу проникал свет. В очаге трещали дрова.

— Я развел огонь, — пояснил Пиппин. — С ним в тумане веселее. Здесь оставалось лишь несколько вязанок, а почти все дрова, какие мы нашли, были сырые. Но этот очаг создает отличную тягу: дымоход проходит через скалу, и, к счастью, его не завалило. Я поджарю вам хлеба. Боюсь только, он трех- или четырехдневной давности.

Арагорн и его товарищи сели в конце длинного стола, а хоббиты исчезли во внутренней двери.

— Здесь кладовая. К счастью, ее не затопило, — объяснил Пиппин, когда они вернулись, нагруженные тарелками, мисками, чашками, ножами и разнообразной едой.

— И нечего воротить нос от харчей, мастер Гимли, — проворчал Мерри. — Это не оркский корм, а людская пища, как говорит Древобородый. Что вы будете, вино или пиво? Там внутри есть бочонок – вино вполне сносное. А вот первосортная солонина. А могу отрезать несколько кусочков бекона и поджарить их, если хотите. К сожалению, никакой зелени нет: поставщикам в последние дни изрядно мешали! Не могу предложить больше ничего, кроме хлеба с маслом и медом. Вы довольны?

— Сказать по правде, да, — сказал Гимли. — Счет почти оплачен.

Вскоре три товарища занялись едой, и хоббиты, не смущаясь, присоединились к ним, чтобы пообедать вторично. — Надо же поддержать компанию, — объяснили они.

— Нынче утром вы сама учтивость, — засмеялся Леголас. — А если бы мы не прибыли, вы бы вновь составили компанию друг другу.

— Может быть. А почему нет? — парировал Пиппин. — Орки кормили нас препаршиво, а перед тем мы много дней жили впроголодь. Мы так давно не наедались вволю!

— Кажется, это вам не повредило, — заметил Арагорн. — Напротив, вы просто цветете.

— И верно, — согласился Гимли, поверх края чашки осматривая хоббитов с ног до головы. — Да что там, ваши волосы стали вдвое гуще и кудрявей, чем были, когда мы с вами расстались, и я готов поклясться, что вы подросли, если такое бывает с хоббитами ваших лет. По крайней мере, этот Древобородый не морил вас голодом.

— Конечно, нет, — сказал Мерри. — Но энты только пьют, а питьем сыт не будешь. Напиток у Древобородого питательный, но хочется чего-нибудь посущественней. Даже лембас – недурная перемена.

— Вы пили напиток энтов? — заинтересовался Леголас. — Ага. Тогда, я думаю, глаза не обманывают Гимли. Я слышал о напитках Фангорна странные песни.

— Много странных рассказов ходит об этой земле, — сказал Арагорн. — Я никогда в ней не бывал. Расскажите же о ней и об энтах!

— Энты, — начал Пиппин, — энты... Энты все отличаются друг от друга. Но глаза у них... Глаза у них очень странные. — Он попытался подобрать слова, потом замолчал. — Ну, — продолжал он, — вы уже видели некоторых издали – во всяком случае, они видели вас и сообщили, что вы приближаетесь, – и, наверное, увидите многих других, прежде чем уйдете отсюда. Вы сами составите представление о них.

— Погодите, погодите! — перебил Гимли. — Мы начали рассказ с середины. Я хочу прослушать его в должном порядке, начиная с того дня, когда распалось наше Товарищество.

— И прослушаете, если позволит время, — ответил Мерри. — Но сперва, если вы покончили с едой, набейте трубки и раскурите их. Тогда мы сможем хоть ненадолго представить себе, что благополучно вернулись в Бри или в Ривенделл.

Он достал маленький кожаный кисет с табаком. — Табака у нас полно; когда будем уходить, можете взять с собой сколько угодно. Мы с Пиппином сегодня утром вели спасательные работы. Тут плавало множество вещей. Пиппин нашел два небольших бочонка, должно быть, унесенных водой из какой-то кладовой или со склада. Когда мы их открыли, то обнаружили отличное трубочное зелье, ничуть не подмокшее.

Гимли взял щепотку табака, растер в пальцах и понюхал. — Вроде бы ничего, и пахнет приятно!

— Хорошее, хорошее! — заверил Мерри. — Дорогой Гимли, это лонгботтомский лист! На бочонке ясно видна торговая марка Хорнблауэров. Как оно попало сюда, не представляю. Вероятно, для личных надобностей Сарумана. Вот уж не знал, что его возят так далеко. Но сейчас оно нам пригодится?

— Пригодилось бы, — буркнул Гимли, — будь у меня трубка... Увы, я потерял ее в Мории, а то и раньше. Нет ли среди ваших трофеев трубки?

— Боюсь, что нет, — ответил Мерри. — Мы не нашли ни одной, даже в караульной. Саруман хранил эту роскошь для себя. Не думаю, что стоит стучаться в двери Ортанка и просить трубку. Воспользуемся нашими, как и подобает друзьям в трудную минуту.

— Минутку! — Пиппин, сунув руку за пазуху, извлек маленький мягкий мешочек на веревочке. — Парочку своих сокровищ я храню здесь, они для меня дороже Кольца. Вот одно: моя старая трубка. А вот и другое – новая, необкуренная. Я пронес ее через все земли, сам не знаю зачем. Я никогда по-настоящему не надеялся найти в дороге трубочное зелье, когда мои запасы кончатся. А вот ведь пригодились! — Он протянул Гимли маленькую трубку с широкой приплюснутой чашечкой. — Теперь мы квиты?

— Квиты?! — воскликнул Гимли. — Благороднейший хоббит, я перед вами в неоплатном долгу!

— Ну, а я отправляюсь на свежий воздух, к ветру и небу! — сказал Леголас.

— Мы с вами, — поднялся и Арагорн.

Они вышли и уселись на груде камней у дороги. Отсюда хорошо была видна долина: туман поднялся и улетел, унесенный ветром.

— Давайте-ка отдохнем здесь немного! — предложил Арагорн. — Посидим на развалинах и поболтаем, как выразился Гэндальф, пока сам он занимается делами. Я устал как никогда. — Он плотнее завернулся в серый плащ, укрыв кольчугу, и вытянул длинные ноги. Потом откинулся на спину и выпустил изо рта тонкую струйку дыма.

— Смотрите, вернулся Странник-скиталец! — сказал Пиппин.

— Он никуда не уходил, — возразил Арагорн. — Я Странник и Дунадан, я одновременно принадлежу и Гондору, и Северу.

Некоторое время они курили в молчании, греясь на солнышке, которое заглядывало в долину из-за белых высоких облаков на западе. Леголас лежал неподвижно, неотрывно глядя на небо и солнце и тихонько напевая. Наконец он сел. — Ну что ж, время уходит, и туман развеялся, если только вы, странный народ, не окутаетесь дымом. Как насчет рассказа?

— Что ж, мой рассказ начнется с пробуждения в темноте, — начал Пиппин. — Проснувшись, я обнаружил, что связан и лежу в оркском лагере. Сейчас соображу: какое сегодня число?

— Пятое марта, по счислению Шира, — ответил Арагорн. Пиппин произвел какие-то расчеты на пальцах. — Всего девять дней назад! — подсчитал он. [2] — А мне казалось, что с тех пор прошел целый год. Что ж, хотя половина этого срока напоминала дурной сон, по-моему, три самых ужасных дня были еще впереди. Мерри поправит меня, если я забуду что-нибудь важное. Не хочу вдаваться в подробности – хлысты, грязь, дурной запах и тому подобное. Все это не достойно упоминания. — И он начал рассказ о последней битве Боромира и переходе орков от Эмин-Муиля к лесу. Слушатели кивали – его рассказ во многом совпадал с их догадками.

— Вот кое-что ценное, что вы обронили, — сказал Арагорн. — Вы будете рады получить это обратно. — Он развязал под плащом пояс и снял с него два ножа в ножнах.

— Ну! — обрадовался Мерри. — Не думал, что снова увижу их! Своим ножом я пометил нескольких орков, но Углук отобрал их у нас. Как свирепо он смотрел! Я решил вначале, что он меня заколет, но он отшвырнул мой нож прочь, как будто тот жег ему руку.

— А вот и ваша застежка, Пиппин, — продолжал Арагорн. — Я сохранил ее – это большая ценность.

— Знаю, — сказал Пиппин. — Мне очень жаль было бросать ее, но что еще я мог сделать?

— Да ничего, — ответил Арагорн. — А тому, кто не может в случае необходимости расстаться с сокровищем, нечего надеяться на освобождение. Вы поступили правильно!

— Вы молодцы, что разрезали веревки на руках! — воскликнул Гимли. — Вам повезло, но можно сказать, что вы обеими руками ухватились за счастливый случай.

— И задали нам хитрую загадку, — добавил Леголас. — Я уж подумал, что у вас выросли крылья!

— К несчастью, нет, — вздохнул Пиппин, — но вы не знали о Гришнахе. — Он содрогнулся и замолчал, предоставив Мерри рассказывать о последних ужасных мгновениях: цепких пальцах, горячем дыхании и страшной силе волосатых рук Гришнаха.

— Все, что вы рассказываете об орках из Барад-Дура – Лугбурца, как они его называют, — очень тревожно, — заметил Арагорн. — Повелитель Тьмы узнал слишком много, и его слуги тоже. Очевидно, Гришнах после ссоры послал через реку какое-то сообщение. Красное Око устремлено теперь на Исенгард. Но как бы ни было, а Саруман угодил в собственную западню.

— Да, кто бы ни победил, Саруман в трудном положении, — согласился Мерри. — Дела его пошли плохо после того, как орки вторглись в Рохан.

— Мы мельком видели старого негодяя на краю леса – во всяком случае, на это намекал Гэндальф, — сказал Гимли.

— Когда это было? — спросил Пиппин.

— Пять ночей назад, — ответил Арагорн.

— Посмотрим, — сказал Мерри. — Пять ночей назад – значит, мы переходим к той части рассказа, о которой вы ничего не знаете. Наутро после битвы мы встретили Древобородого и ночь провели в Веллингхолле, одном из энтских домов. На следующее утро мы пошли на Энтмут – это собрание энтов, ничего более странного я в жизни не видел. Оно продолжалось весь тот день и весь следующий, а мы провели ночь с энтом по прозвищу Быстрый. Потом поздним утром на третий день собрания энты вдруг «проснулись». Это было поразительно. Лес притих, словно в нем назревала буря, и вдруг она разразилась. Хотел бы я, чтобы вы послушали песню, с которой они шли.

— Если бы Саруман ее услышал, он был бы уже за сотни миль отсюда, даже если ему пришлось бы бежать на своих двоих, — засмеялся Пиппин.

На Исенгард! Пусть окружен он каменной стеной,

Пусть крепок он, как сталь, и полон силы злой!

Мы идем, идем, идем воевать!

Камень в крошки разнести, дверь сломать!

— Там было еще много другого. Большая часть этой песни не имела слов и напоминала музыку рогов и барабанов. И здорово будоражила. Но я думал, что это всего лишь строевая песня, самая обычная – пока не пришел сюда. Теперь я многое понял.

— С приходом ночи мы спустились с последнего хребта сюда, в Нан-Гурунир, — продолжал Мерри. — Тогда я впервые почувствовал, что сам лес идет за нами. Я подумал, что сплю и вижу энтский сон, но Пиппину чудилось то же самое. Мы оба испугались, но позже ничего не смогли узнать о том, что происходило.

Это были хуорны – так энты называют их на «быстром» языке. Древобородый не захотел рассказывать о них, но я думаю, что это энты, почти превратившиеся в деревья, по крайней мере на вид. Они стоят тут и там в лесу или на его опушках, молча, неподвижно, и бесконечно наблюдают за деревьями. Я думаю, что в глубоких лесных лощинах их сотни и сотни.

В них великая сила, и они, по-видимому, способны окутывать себя тенью: трудно увидеть, как они движутся. Но в гневе они движутся – и очень быстро. Вы стоите, размышляя о погоде, или прислушиваетесь к шуму ветерка и вдруг обнаруживаете, что очутились в чащобе, а вокруг вас огромные деревья. У них по-прежнему сохранились голоса, и они могут разговаривать с энтами – Древобородый сказал, оттого их и зовут хуорнами, – но они одичали и стали странными. Опасными. Я страшно испугался бы встрече с ними, если б рядом не было настоящих энтов, которые умеют с ними управляться.

Ну вот, в начале ночи мы по длинному ущелью крадучись спустились к Долине Колдуна, к ее верхней оконечности, – энты, а за ними все их шелестящие хуорны. Мы их, конечно же, не видели, но повсюду слышались треск и скрип. Ночь была очень темная, облачная. Едва холмы остались позади, как хуорны пошли ужасно быстро, и шумели, и шелестели – казалось, поднялся сильный ветер. Луна не показывалась из-за облаков, и вскоре после полуночи весь северный конец Исенгарда был окружен высоким лесом. Врагов не было видно, никто не бросал нам вызов. Только в высоком окне башни горел огонь.

Древобородый и еще несколько энтов подобрались к самым воротам. Мы сидели на плечах Древобородого, и я чувствовал, как в нем нарастает напряжение. Но даже восставшие энты сохраняют крайнюю осторожность и терпеливость. Они стояли неподвижно, будто высеченные из камня, дышали и слушали.

Потом вдруг раздался громкий гул. Загремели трубы, и от стен Исенгарда отразилось эхо. Мы решили, что нас обнаружили и сейчас начнется битва. Но нет. Войска Сарумана в полном составе покидали Исенгард. Я мало знаю об этой войне и о всадниках Рохана, но, очевидно, Саруман решил покончить с королем и его людьми одним ударом. Он опустошил Исенгард. Я видел, как уходил враг: бесконечные ряды марширующих орков, огромные отряды всадников на больших волках. Батальоны людей. Многие несли факелы, и в их свете мне удавалось разглядеть лица. В основном это были обычные люди – довольно рослые, темноволосые, угрюмые, но в них не было никакой особенной злобы. Но попадались и страшилища: ростом с человека, но с лицами орков, желтокожие, косоглазые, алчные. Они напомнили мне того южанина из Бри, но он не так походил на орка, как эти.

— Я тоже подумал о нем, — заметил Арагорн. — Мы имели дело с этими полуорками в Пропасти Хельма. Теперь ясно, что тот южанин был шпионом Сарумана, но действовал он вместе с Черными Всадниками или в одиночку, не знаю. С этим коварным народом не разберешь, когда они заодно, а когда обманывают друг друга.

— Ну вот, вместе их было не менее десяти тысяч, — продолжал Мерри. — Им потребовался целый час, чтобы пройти через ворота. Одни отправились по мощеной дороге к Броду, другие повернули на восток. Там, примерно в миле отсюда, где река течет через очень глубокое ущелье, построен мост. Если вы встанете, то сможете отсюда разглядеть его. Все пели хриплыми голосами и смеялись, поднимая ужасный гам. Я решил, что Рохану придется туго. Но Древобородый не шелохнулся. Он сказал: «Сегодня мое дело – Исенгард, камень и скалы.»

Но, хоть в темноте и не было видно, что происходит, я решил, что, как только ворота вновь закрылись, хуорны двинулись к югу. Наверное, они занялись орками. К утру они далеко ушли по равнине. Во всяком случае, вдали виднелась непроницаемая тень.

Едва Саруман выслал свою армию, пробил час энтов. Древобородый ссадил нас на землю, подошел к воротам и заколотил в них, призывая Сарумана. Ответа не было, лишь со стены полетели стрелы и камни. Но стрелы бесполезны против энтов. Они, конечно, ранят их, но при этом приводят в бешенство, точно кусачие мухи. Энта можно утыкать оркскими стрелами, как подушечку для иголок, и не причинить ему серьезного вреда. Их нельзя отравить, а кожа у них очень толстая и крепче коры. Только очень сильный удар топором способен серьезно ранить энта. Топоров они не любят. Но нужно много людей с топорами, чтобы справиться с одним энтом: если человек нанес удар, то нанести второй он уже не успеет. Удар кулака энта пробивает железо, как тонкую жесть.

Когда в Древобородого воткнулось несколько стрел, энт определенно «разгорячился», по его выражению. Он испустил громкое хум-хум, и подбежала еще дюжина энтов. Разгневанные энты ужасны. Пальцы их рук и ног попросту примерзают к скале, а затем рвут ее, как хлебную корку. Как будто видишь многовековые труды древесных корней, сжатые до нескольких мгновений.

Они толкали, тянули, рвали, трясли и молотили — кленг-бенг, крак-крек, — и через пять минут огромные ворота лежали в развалинах, а кое-кто из энтов уже принялся подрывать стены, как кролики в песчаном карьере. Не знаю, что подумал Саруман о случившемся, но он точно не знал, что ему делать. Конечно, не исключено, что с недавних пор его чары утратили былую силу, но, как бы ни было, по-моему, когда он один в трудном положении без армии рабов, машин и прочих штучек, если вы меня понимаете, – ему не хватает духу, то есть обычной храбрости,

— Нет, — сказал Арагорн. — Когда-то он не только слыл, но и был великим. Знания его были глубоки, мысль тонка и изощренна, а руки необыкновенно искусны, и он властвовал над умами. Мудрых он мог убедить, народец помельче – запугать. И этой властью он несомненно обладает по-прежнему. Немногие в Средиземье могли бы без опаски беседовать с ним наедине даже теперь, когда он потерпел поражение, когда открылась его черная душа. Гэндальф, Эльронд, может быть, Галадриель, а больше, пожалуй, никто.

— Энты его не боятся, — вмешался Пиппин. — Он, похоже, однажды пробовал столковаться с ними, но только раз. Да он их и не понял. Он допустил большую ошибку в своих расчетах, не приняв энтов во внимание. В его замысле для них не нашлось места, а когда энты принялись за работу, не осталось времени что-либо придумывать. Как только мы напали, немногие оставшиеся в Исенгарде, побежали через все дыры, проделанные энтами, точно крысы. Энты позволили людям уйти, допросив их, – только на этой стороне их набралось две или три дюжины. Но не думаю, чтобы кто-нибудь из орков спасся от хуорнов: к тому времени они лесом стояли вокруг всего Исенгарда.

Когда энты превратили большую часть южной стены в обломки и все люди Сарумана, оставшиеся в живых, удрали, бросив своего господина, тот в панике бежал. По-видимому, когда мы нагрянули, он был у ворот – наверное, хотел посмотреть, как уходит его великолепная армия. Когда энты пробились внутрь, он поспешил ретироваться. Вначале энты его не заметили. Но тут облака разошлись, появилось множество ярких звезд – их света было вполне довольно для энтов, – и неожиданно Быстрый закричал: «Убийца деревьев, убийца деревьев!» Быстрый – доброе существо и потому яростнее всех ненавидит Сарумана: его народ жестоко пострадал от оркских топоров. Он спрыгнул с внутренних ворот на тропу – а когда он разгорячится, то летит, как ветер. Светлая фигура, мелькая в тени колонн, торопливо уходила прочь и почти достигла лестницы, ведущей к двери в башню. Быстрый так раскипятился, что Сарумана отделяли от поимки и удушения всего шаг или два, но колдун проскользнул в башню.

Едва Саруман спрятался под защитой Ортанка, он тотчас пустил в ход свои драгоценные машины. К тому времени многие энты оказались внутри Исенгарда: одни последовали за Быстрым, другие ворвались с севера и с востока. Они бродили повсюду, творя разгром. Вдруг из шахт и подземных проходов полыхнул огонь и повалил вонючий дым. Несколько энтов были обожжены и покрылись волдырями. Один из них – кажется, его звали Буковая Ветвь, очень высокий красивый энт, – попал в струю жидкого огня и вспыхнул, как факел. Ужасное зрелище!

Энты как с ума посходили. До этого я считал, что они в ярости, но ошибался. Наконец я увидел, что это такое. Ужас! Они ревели, трубили, рычали так, что от шума начали трескаться камни. Мы с Мерри лежали на земле, заткнув уши плащами. А энты все кружили и кружили подле Ортанка, словно штормовой ветер, обрушивая столбы, скидывая в шахты лавины валунов, подбрасывая в воздух, как листья, огромные каменные глыбы. Башня оказалась в середине бушующего смерча. Я видел, как железные столбы и куски стен стремительно взлетели в воздух на сотни футов и разнесли окна Ортанка. Но Древобородый сохранял хладнокровие. К счастью, он не получил ожогов. Он не хотел, чтобы его народ покалечился в припадке ярости, не хотел, чтобы Саруман в суматохе ускользнул через какую-нибудь дыру. Многие энты бросались на Ортанк, но не сумели ничего сделать. Скала очень гладкая и твердая, и есть в ней какое-то колдовство, более древнее, чем власть Сарумана. Энты не смогли ухватиться за нее, не сумели проделать ни щели, ни трещины, только поранились.

Тогда Древобородый вошел в их кольцо и закричал. Его громовой голос перекрыл весь шум. Внезапно наступила мертвая тишина. И мы услышали в высоком окне башни визгливый смех. Он произвел на энтов странное действие. Только что они бушевали, теперь стали угрюмы, холодны и спокойны. Со всей равнины собрались они вокруг Древобородого и замерли. Тот немного поговорил с ними на их языке – думаю, он посвящал их в свой план, уже давно созревший в его старой голове. Потом энты бесшумно исчезли в полутьме. К тому времени уже занимался день.

Я думаю, они оставили у башни наблюдателей, но те так ловко прятались в тени и сохраняли такую неподвижность, что я не мог их разглядеть. Остальные отправились на север. Весь день они не показывались. Большую часть времени мы провели в одиночестве. Это был утомительный день. Мы бродили поблизости, стараясь не показываться в виду окон башни: уж очень зловеще они на нас смотрели. Почти весь день мы искали, что бы поесть. А еще сидели и гадали, что же происходит на юге, в Рохане, и что могло случиться с остальными членами нашего Товарищества. Снова и снова слышали мы в отдалении грохот рушащихся скал и его громовое эхо в холмах.

В полдень мы обошли кольцо стены и отправились посмотреть, что происходит. У входа в долину стоял большой сумрачный лес хуорнов, а другой лес окружал северную стену. Мы не осмелились войти в него. Но изнутри доносились скрежет и треск – звуки тяжелой работы. Энты и хуорны копали большие ямы и каналы, устраивали пруды и дамбы, собирая воду Исена и впадающих в него рек и ручьев.

В сумерках Древобородый вернулся к воротам. Он что-то бормотал и басисто бубнил и казался довольным. Остановившись, он потянулся и глубоко вздохнул. Я спросил, не устал ли он. — Устал? — сказал он. — Устал? Нет, не устал – одеревенел. Мне нужен добрый глоток воды из Энтвоша. Мы славно поработали: раскололи камней и изгрызли земли больше, чем за все прежние долгие годы. Но работа почти закончена. Когда наступит ночь, не задерживайтесь у этих ворот или в старом туннеле. Сюда придет вода – и вода эта будет грязной, пока не вымоет всю Саруманову грязь. Тогда Исен вновь очистится. — И он начал обрушивать части стены, не спеша, как бы забавляясь.

Едва мы задумались, где бы спокойно провести ночь, как случилось самое поразительное. Послышался стук копыт. По дороге быстро приближался всадник. Мы с Мерри лежали тихо, а Древобородый встал за аркой ворот. Вдруг серебряной молнией пронесся большой конь. Уже стемнело, но я ясно разглядел всадника: его лицо словно бы сияло, а одежда сверкала белизной. Я сел, разинув рот. Хотел окликнуть всадника – и не смог.

Но в том не было необходимости. Он остановился рядом и посмотрел на нас. «Гэндальф!» — воскликнул я наконец, но с моих губ сорвался лишь шепот. Думаете, Гэндальф сказал: «Здравствуй, Пиппин! Какая приятная неожиданность!»? Ничего подобного. Он сказал: «Поднимайся, глупый Тук! Где, во имя чудес, в этих развалинах Древобородый? Он мне нужен. Живо!»

Древобородый услышал его голос и сразу вышел из тени. Это была поразительная встреча. Меня изумило то, что никто из них не удивился. Гэндальф, очевидно, знал, что найдет здесь Древобородого, а Древобородый, должно быть, специально ждал близ ворот, чтобы встретиться с ним. Впрочем, мы рассказали старому энту все о Мории. Но тут я припомнил, какой странный взгляд бросил он на нас тогда. Думаю, к тому времени он уже повидал Гэндальфа или получил какие-то вести о нем, но не спешил делиться ими. «Не нужно торопиться,» — это его любимые слова. Впрочем никто, даже эльфы, не в силах толком описать перемещения Гэндальфа, когда того нет рядом.

— Хум! Гэндальф! — бухнул Древобородый. — Я рад, что вы пришли. Я могу управлять деревом и водой, стволом и камнем. Но здесь нужен Чародей – вот он.

— Древобородый, — сказал Гэндальф, — мне нужна ваша помощь. Вы сделали много, но нужно сделать еще больше. Нужно одолеть десять тысяч орков.

— Они отошли в укромный уголок и посовещались. Наверное, Древобородому казалось, что все происходит с головокружительной быстротой, потому что Гэндальф страшно торопился и что-то затараторил, еще не успев отойти. Прошло всего несколько минут, может быть, с четверть часа. Потом Гэндальф вернулся к нам, почти веселый. У него точно камень с души свалился. Только тогда он сказал, что рад нас видеть.

— Но, Гэндальф! — воскликнул я. — Где вы пропадали? И видели ли остальных?

— Где бы я ни был, я вернулся, — ответил он в своей неподражаемой манере. — Да, я видел кое-кого из наших. Однако новости могут подождать. Впереди опасная ночь, и я должен спешить. Но, возможно, заря будет светлой, и, если так, мы встретимся вновь. Берегите себя и держитесь подальше от Ортанка! До свидания!

— Когда Гэндальф ускакал, Древобородый пребывал в глубокой задумчивости. Энт, очевидно, слишком многое узнал за короткое время и теперь переваривал новости. Он посмотрел на нас и сказал: «Хм, ну, я вижу, вы не такой торопливый народ, как я думал. Вы сказали мне гораздо меньше, чем могли, и не больше того, что следовало. Хм, вот уж действительно целая охапка новостей! Ну, теперь Древобородый должен снова взяться за дело.»

Прежде чем он ушел, мы кое-что узнали от него, и это нас совсем не ободрило. Но тогда мы больше думали о вас троих, чем о Фродо и Сэме или о бедном Боромире: мы узнали, что грядет или вот-вот начнется великая битва и что вы участвуете в ней и можете не выйти из нее живыми.

— Хуорны помогут, — сказал Древобородый. С этими словами он ушел, и мы не видели его до сегодняшнего утра.

Была глубокая ночь. Мы лежали на большой куче камней и ничего за ней не видели. Туман или сумрак закрыли все вокруг словно огромным одеялом. Воздух казался горячим и тяжелым. Он был полон шумов, шорохов, треска и бормотания, словно кто-то шел мимо. Я думаю, мимо нас проходили новые сотни хуорнов, спешащих на помощь сражающимся. Потом где-то на юге послышался удар грома, и над далеким Роханом засверкали молнии. Снова и снова высвечивались перед нами горные пики, черно-белые, отделенные от Исенгарда многими милями, и тут же исчезали во тьме. А позади нас, в холмах, тоже раздавался шум, похожий на гром, но все же другой. Порой эхо разносилось по всей долине.

Вероятно, было около полуночи, когда энты сломали запруду и пустили всю собравшуюся воду через брешь в северной стене вниз, в Исенгард. Хуорны прошли, и гром затих вдали. Луна садилась за горы на западе.

Исенгард мало-помалу заполняли черные потоки и озерца. Вода блестела в последних лучах луны. Вновь и вновь находила она путь под землю, в какую-нибудь шахту или ход. Со свистом вздымались белые столбы пара. Клубился дым. Гремели взрывы, из-под земли вырывались языки пламени. Из одной шахты пар хлестал такой сильной струей, что дважды обвился вокруг Ортанка и башня стала походить на горный пик, укутанный облаками, с огненным подножием и облитой лунным светом вершиной. А вода все продолжала прибывать, и наконец Исенгард стал похож на дымящуюся и булькающую огромную плоскую кастрюлю.

— Подойдя вчера ночью ко входу в Нан-Гурунир, мы видели облако дыма и пара, — вспомнил Арагорн. — Мы опасались, что это Саруман готовит против нас какое-то колдовство.

— Нет, куда ему! — ответил Пиппин. — Надо думать, он задыхался и ему было не до смеха. К утру – ко вчерашнему утру – вода заполнила все углубления, повсюду висел густой туман. Мы нашли убежище здесь, в караульной. Мы очень испугались. Вода продолжала прибывать, затопила старый туннель и залила ступени лестницы. Мы было подумали, что попались, как орки в норе, но в глубине кладовки обнаружили винтовую лестницу, которая привела нас на вершину арки. Мы еле выбрались – проходы рушились, все было завалено обломками камней. Мы сидели высоко над наводнением и смотрели, как тонет Исенгард. Энты продолжали гнать воду, пока все огни не погасли и все подземелья заполнились. Туман медленно собрался в огромный облачный зонтик, должно быть, в добрую милю высотой. Вечером над восточными холмами повисла большая радуга. Солнце садилось в густую дымку у горных склонов. Все замерло. Где-то вдали скорбно выли волки. Ночью энты остановили наводнение и пустили Исен по прежнему руслу. Тем все и кончилось.

— С тех пор вода постоянно спадает. Я думаю, где-то в пещерах должны быть подземные стоки. Если Саруман подглядывает в окошко, то видит грязь и мрачный хаос. Мы чувствовали себя очень одинокими. Не было видно ни одного энта – сплошные развалины, не с кем словом перемолвиться. И никаких новостей. Ночь мы провели здесь, над аркой. Было холодно и сыро, и мы не сомкнули глаз, чувствуя, что вот-вот может что-то произойти. Саруман по-прежнему в башне. Ночью что-то шумело, будто ветер пронесся над долиной. Я думаю, вернулись уходившие энты и хуорны. Но куда они делись сейчас, не знаю. Туманным серым утром мы спустились и огляделись. Никого не было видно. Вот и все. После того смятения, что мы пережили, все кажется достаточно мирным. И спокойным – ведь Гэндальф вернулся. Можно и поспать!

Некоторое время все молчали. Гимли снова набил трубку. — Вот еще что любопытно, — заметил он, раскуривая трубку при помощи своего огнива. — Змеиный Язык. Вы сказали Теодену, что он с Саруманом. Как он попал сюда?

— Ах да, я забыл о нем, — спохватился Пиппин. — Он объявился лишь сегодня утром. Мы только разожгли костер и позавтракали, как вновь появился Древобородый. Мы услышали, как он хмыкает и окликает нас.

— Пришел взглянуть, как вы поживаете, юноши, — сказал он, — и сообщить кое-какие новости. Хуорны вернулись. Все в порядке. — Он засмеялся и хлопнул себя по бедрам. — Нет больше орков в Исенгарде, нет больше топоров! И прежде чем день состарится, с юга кое-кто придет... кое-кто, кого вы будете рады видеть.

— Едва он сказал это, как на дороге послышался стук копыт. Мы кинулись к воротам, и я выглянул наружу, ожидая увидеть Странника и Гэндальфа во главе армии. Но из тумана выехал странный кривобокий человек на старой усталой лошади. Больше никого не было. Выехав из тумана, старик неожиданно увидел все эти развалины и разруху, остановился и, позеленев лицом, уставился на разгром. Он был так поражен, что вначале не заметил нас. А заметив, вскрикнул и хотел развернуть лошадь и ускакать. Но Древобородый сделал три больших шага, протянул к нему длинную руку и вынул из седла. Лошадь в ужасе умчалась, а старик пал ниц на землю. Он сказал, что его зовут Грима, что он друг и советник короля Теодена и послан с важным сообщением к Саруману.

— Никто больше не осмелился ехать через открытую местность, кишащую грязными орками, — сказал он, — поэтому послали меня. Путешествие было опасным, я голоден и устал. Пришлось сделать большой крюк к северу – меня преследовали волки.

— Я поймал косой взгляд, который он бросил на Древобородого, и сказал себе: «Врет.» Древобородый несколько минут не сводил с Гримы внимательного неторопливого взгляда, и наконец этот жалкий старик заерзал по земле. Энт сказал: «Хм, хм, я ждал вас, мастер Змеиный Язык». При звуке этого имени человек вздрогнул, а Древобородый продолжал: «Гэндальф успел сюда первым. Поэтому я знаю о вас все что нужно и знаю, как с вами поступить. „Посадите всех крыс в одну яму“, — советовал Гэндальф. Я так и сделаю. Я теперь хозяин Исенгарда, а Саруман заперт в своей башне. Можете отправиться туда и передать ему любые известия, какие захотите».

— Пустите меня, пустите! — прошептал Змеиный Язык. — Я знаю дорогу.

— Не сомневаюсь, — согласился Древобородый, — но положение слегка изменилось. Ступайте посмотрите.

— Он отпустил Змеиного Языка, тот проковылял под арку – мы шли за ним по пятам, – оказался внутри кольца и увидел сколько воды лежит между ним и Ортанком. Тогда он повернулся к нам.

— Позвольте мне уйти! — проскулил он. — Позвольте мне уйти. Мое известие теперь уже бесполезно.

— Несомненно, — согласился Древобородый. — Но у вас есть выбор между двумя возможностями: остаться с нами и дождаться приезда Гэндальфа и своего господина или перебраться к башне. Что вы выберете?

Человек задрожал при упоминании о его хозяине, сунул ногу в воду – и сразу отдернул. — Я не умею плавать, — сказал он.

— Здесь неглубоко, — успокоил Древобородый. — Вода грязная, но не повредит вам, мастер Змеиный Язык. Идите!

— И негодяй бросился в воду, которая поднялась ему почти до шеи раньше, чем он удалился за пределы видимости. Когда я видел его в последний раз, он цеплялся за какой-то бочонок или обломок дерева. Но Древобородый брел за ним и следил за его продвижением.

— Ну, он в башне, — сказал он, вернувшись к нам. — Я видел как он карабкался по ступенькам, словно вымокшая крыса. Кто-то в башне есть: из двери высунулась рука и втащила его. Итак, он там, и, надеюсь, прием окажется ему по вкусу. А теперь я должен пойти отмыться от грязи. Если кто-нибудь захочет меня видеть, я буду на северной стороне. Здесь нет достаточно чистой воды, чтобы энт мог напиться или выкупаться. Поэтому я попрошу вас подождать у ворот и встретить приезжающих. Заметьте: приедет повелитель роханских полей! Встретьте его как можно лучше: его люди выиграли у орков большую битву. А может, вы лучше энтов знаете, какими словами приветствовать такого человека? В мое время на этих зеленых полях перебывало множество властителей, но я так и не выучил ни их наречия, ни их имен. Они захотят той пищи, какую едят люди, в чем вы, должно быть, отлично разбираетесь. Стало быть, если сможете, найдите для короля подходящую еду... — Вот и все, — заключил хоббит. — Хотя я хотел бы узнать, кто же такой Змеиный Язык? Действительно ли он королевский советник?

— Он был им, — объяснил Арагорн, — а еще он был шпионом Сарумана в Рохане. Судьба воздала ему по заслугам. Видеть развалины того, что считал таким неколебимым и сильным, – само по себе достаточное наказание. Но, боюсь, его ожидает худшее.

— Да, думаю, Древобородый послал его в Ортанк не по доброте, — заметил Мерри. — Он, кажется, угрюмо наслаждался происходящим и, отправляясь купаться и пить, смеялся про себя. А мы потом были ужасно заняты – обшаривали обломки, плавающие в воде, и окрестные помещения. Нашли поблизости пару кладовок выше уровня наводнения. Но Древобородый послал вниз энтов, и они принесли много всякого добра.

«Нужна пища для двадцати пяти человек,» — сказали энты – видно, кто-то еще до вашего прибытия сосчитал, сколько вас. Очевидно, предполагалось, что вы трое поедете с изрядным сопровождением. Но лучшего стола вы бы не нашли. Обещаю, что мы накормим вас так, как вы кормили нас. Даже лучше – потому что горячительного не будет.

«Как насчет питья?» — спросили мы у энтов.

«Вода в Исене, — ответили они, — достаточна хороша и для энтов, и для людей». Но, надеюсь, у энтов нашлось время изготовить из воды горных ручьев свое питье, и, когда Гэндальф вернется, мы увидим, как закурчавилась его борода. После ухода энтов мы ощутили усталость и голод. Но мы не стали сетовать и ворчать – наши труды были достойно вознаграждены. Именно при поисках еды для людей Пиппин отыскал среди плавучего мусора настоящее сокровище – хорнблауэровские бочонки. «Трубочное зелье особенно приятно после еды,» — заявил Пиппин. Вот так сейчас обстоят дела.

— Теперь все понятно, — сказал Гимли. — Кроме одного, — добавил Арагорн. — Лист из южного Шира в Исенгарде! Чем больше я думаю над этим, тем более любопытным нахожу. Я никогда прежде не бывал в Исенгарде, но путешествовал в этих землях и хорошо знаю пустыни, лежащие между Роханом и Широм. Ни бродяги, ни купцы уже много лет не пересекали их в открытую. Я думаю, Саруман состоял в тайных сношениях с кем-то в Шире. Как видно, не только во дворце короля Теодена можно встретить «змеиные языки». Стояла ли на бочонках дата?

— Да, — сказал Пиппин. — урожай 1417 года, значит, прошлогодний... нет, конечно, позапрошлогодний: замечательный год.

— Ну что ж, какое бы зло там ни орудовало, с ним, я надеюсь, покончено... или мы пока не в состоянии ничего изменить, — констатировал Арагорн. — Но, думаю, об этом следует рассказать Гэндальфу, пусть это может показаться мелочью в сравнении с его великими делами.

— А кстати, что он поделывает? — сказал Мерри. — Полдень миновал. Пойдемте осмотримся! Теперь вы можете войти в Исенгард, Странник. Если хотите. Но зрелище вас ждет не очень приятное.

Глава X

Голос Сарумана

Они прошли через разрушенный туннель, вскарабкались на груду камней, и перед ними открылась темная скала Ортанка со множеством окон, среди запустения по-прежнему таивших угрозу. Вода почти схлынула. Лишь кое-где стояли мутные озерца, покрытые грязной пеной и обломками, но большая часть плоского круга вновь обнажилась и представляла собой илистую пустыню, в беспорядке усеянную камнями, изрытую почернелыми ямами и утыканную покосившимися в разные стороны столбами. Вдоль края разбитой чаши Исенгарда образовалось множество огромных курганов и насыпей — словно сильная буря разметала черепицу, а за ним к длинному ущелью меж темных отрогов гор убегала зеленая заросшая долина. Через пустыню, осторожно выбирая дорогу, ехали всадники; они двигались с севера и уже подъезжали к Ортанку.

— Это Гэндальф, и Теоден, и его люди! — заметил Леголас. — Пойдемте им навстречу!

— Будьте осторожны! — предупредил Мерри. — Плиты выбиты из гнезд: они могут повернуться под вами и сбросить в яму.

Путники направились по разрушенной дороге от ворот к Ортанку, медленно, потому что каменные плиты растрескались и были покрыты илом. Всадники, заметив их приближение, остановились в тени скалы и ждали. Гэндальф выехал друзьям навстречу.

— Что ж, мы с Древобородым содержательно побеседовали и кое-что придумали, — сказал он. — К тому же все мы получили столь необходимый нам отдых. Теперь вновь пора в путь. Надеюсь, все вы тоже подкрепились и отдохнули?

— Да, — ответил Мерри. — Но наш разговор начался и закончился в дыму. Впрочем, с некоторых пор мы более снисходительны к Саруману.

— Неужели? — удивился Гэндальф. — Ну, а я нет. До отъезда мне нужно сделать еще одно, последнее, дело: нанести Саруману прощальный визит. Опасный и, вероятно, бесполезный — но обязательный. Кто хочет, может пойти со мной. Но берегитесь. И не ерничать! Сейчас не время для шуток.

— Я пойду, — вызвался Гимли. — Хочу взглянуть на него и проверить, похож ли он на вас.

— А как вы узнаете это, мастер гном? — поинтересовался Гэндальф. — Саруман мог бы прикинуться мной, если бы его цели в отношении вас того требовали. И достанет ли вам мудрости проникнуть под все его личины? Что ж, посмотрим. Возможно, он не захочет показываться на глаза сразу множеству разных зрителей. Но я приказал энтам держаться там, где их не будет видно, так что, возможно, мы убедим его выйти.

— А в чем опасность? — спросил Пиппин. — Он станет в нас стрелять или прольет из окон огонь? А может, на расстоянии наложит на нас заклятие?

— Вполне возможно, если вы явитесь к его дверям, забыв об осторожности, — отрезал Гэндальф. — Но неизвестно, что он может или будет делать. Опасно приближаться к дикому зверю, загнанному в угол. А у Сарумана есть власть, о которой вы и не догадываетесь. Опасайтесь его голоса!

Они подошли к подножию Ортанка. Черный камень влажно блестел. У его бесчисленных граней были острые края, словно их недавно обработали резцом. Ярость энтов оставила на нем лишь несколько подпалин, да на земле лежали маленькие, похожие на хлопья осколки.

На восточной стороне, высоко над землей, в углу между двумя устоями находилась большая дверь, а над ней — закрытое ставнями окно, выходившее на огражденный железными перилами балкон. К порогу взбирался пролет из двадцати семи широких ступеней, высеченных чьим-то неведомым искусством из того же черного камня. Это был единственный вход в башню, но в уходящих ввысь стенах было прорезано множество глубоких амбразур, а за ними — высокие окна. Самые верхние казались маленькими глазками, заглядывающими в суровые лица каменных рогов.

У подножия лестницы Гэндальф и король спешились. — Я поднимусь, — сказал Гэндальф. — Я бывал в Ортанке и знаю, в чем опасность.

— Поднимусь и я, — отозвался король. — Я стар и не страшусь никакой опасности. Хочу поговорить с врагом, который причинил мне столько зла. Эомер пойдет со мной и присмотрит, чтобы мои старые ноги не споткнулись.

— Как угодно, — проворчал Гэндальф. — Со мной пойдет Арагорн. Остальные пусть ждут у подножия лестницы. Они довольно увидят и услышат, если будет что видеть и слышать.

— Нет! — сказал Гимли. — Мы с Леголасом хотим взглянуть на него поближе. Мы одни представляем наши народы. Мы пойдем за вами.

— Так идите! — согласился Гэндальф и с этими словами начал подниматься по ступенькам, и Теоден рядом с ним.

Всадники Рохана, охваченные тревогой, сидели на лошадях по обе стороны лестницы и мрачно смотрели вверх, на огромную башню, терзаясь страхом за своего повелителя. Мерри и Пиппин сели на нижнюю ступеньку, охваченные ощущением собственной ничтожности и предчувствием близкой опасности.

— Отсюда до ворот полмили липкой грязи! — пробормотал Пиппин. — Хотел бы я незаметно улизнуть обратно в караульную! Зачем мы пришли? Нас не звали.

Гэндальф остановился перед дверями Ортанка и ударил в них посохом. Двери гулко загудели. — Саруман! Саруман! — вскричал Гэндальф громко и повелительно. — Саруман, выходите!

Некоторое время ответа не было. Наконец окно над дверью приоткрылось, но в его темном проеме никого не было видно.

— Кто там? — послышался голос. — Что вам нужно?

Теоден вздрогнул. — Я знаю этот голос, — сказал он, — и проклинаю день, когда впервые услышал его.

— Идите и приведите Сарумана, раз уж вы стали его лакеем, Грима, Змеиный Язык! — приказал Гэндальф. — И не тратьте нашего времени впустую!

Окно закрылось. Все ждали. Неожиданно послышался другой голос, низкий и мелодичный. Каждый его звук очаровывал. Те, кто имел неосторожность слушать этот голос, редко могли вспомнить услышанные слова, а вспомнив, удивлялись, ибо в них не было никакой особенной силы. Но обычно в памяти оставались лишь радость и счастье слушать этот голос: все, что он говорил, казалось необыкновенно мудрым и разумным, и в глубине души пробуждалось желание немедленным согласием доказать собственную мудрость. Другие голоса в сравнении с этим казались резкими и грубыми, и если кто-то возражал ему, в сердцах слушателей вспыхивал гнев. Для одних очарование длилось, лишь пока голос говорил с ними, и когда он обращался к другому, прежний слушатель лукаво улыбался, точно человек, разглядевший, в чем хитрость фокусника, покуда прочие смотрят, разинув рот. Многим довольно было самого звука этого голоса, чтобы оставаться во власти чар, а те, кого этот голос покорял безраздельно, не могли стряхнуть чары Сарумана даже за тридевять земель от него и постоянно слышали его мягкий и властный шепот. Но никто не оставался равнодушным, никто не мог сопротивляться его просьбам и приказам без напряжения разума и воли, если только хозяин голоса сохранял над ними власть.

— Ну? — мягко произнес этот голос. — Зачем вам непременно понадобилось мешать моему отдыху? Почему вы не даете мне покоя ни днем, ни ночью? — Это было сказано тоном добряка, огорченного незаслуженным оскорблением.

Они задрали головы, изумленные, ибо никто не услышал его приближения, и увидели фигуру, которая, опираясь на перила, глядела на них сверху вниз — это был старик, закутанный в просторный плащ, цвет которого трудно было определить сразу, потому что он менялся, если перевести взгляд или если старик шевелился. У старика было продолговатое лицо, высокий лоб и глубокие темные глаза, почти непроницаемые, однако смотрел он серьезно, благожелательно и чуть устало. Волосы и бороду убелила седина, но в бровях и на висках еще проглядывали черные пряди.

— Похож и в то же время непохож, — пробормотал Гимли.

— Но продолжим, — сказал мягкий голос. — По крайней мере двоих из вас я знаю по именам. Гэндальф знаком мне слишком хорошо, чтобы надеяться, что он ищет здесь помощи или совета. Но вы, Теоден, повелитель Марки Рохана, известный своими благородными помыслами и еще более славный благородством дома Эорлов... О достойный сын Тенгеля Триждыпрославленного! Почему вы не пришли сюда раньше и как друг? Как я хотел повидаться с вами, могущественнейший король Западных земель, и особенно в эти последние годы, дабы упасти от окружавших вас неразумных и злых советчиков! Но разве я опоздал? Несмотря на причиненное мне зло, к чему — увы! — приложили руку и роханцы, я еще мог бы помочь вам, спасти от неминуемой и близкой гибели, которая ждет вас, если вы и дальше пойдете избранной вами дорогой. Я один могу помочь вам сейчас.

Теоден открыл рот, словно собираясь заговорить, но ничего не сказал. Он вгляделся в склоненное к нему лицо Сарумана, в его темные серьезные глаза, потом в стоявшего рядом Гэндальфа. Казалось, король колеблется. Гэндальф не подал никакого знака — он стоял молча, как камень, как человек, терпеливо ожидающий запаздывающего зова. Всадники поначалу зашевелились, встречая слова Сарумана одобрительным ропотом, но потом тоже смолкли, очарованные. Им казалось, что Гэндальф никогда не говорил с их повелителем так прекрасно и достойно. Грубыми и высокомерными казались теперь все его речи, обращенные к Теодену. И в сердца воинов прокралась тень, страх перед великой опасностью, перед гибелью Марки во тьме, куда вел их Гэндальф — в то время как Саруман стоял у двери к спасению и, держа ее полуоткрытой, впускал луч света. Наступило тяжелое молчание.

Его внезапно нарушил гном Гимли. — У этого колдуна все шиворот-навыворот, — рявкнул он, стиснув рукоять топора. — На языке Ортанка помощь означает разрушение, а спасение — рабство, это ясно. Но мы пришли сюда не просить да умолять.

— Спокойствие! — сказал Саруман, и на краткий миг голос его утратил прежнюю мягкость и вкрадчивость, а в глазах блеснул и пропал огонек. — Пока я говорю не с вами, Гимли, сын Глойна! Ваш дом далеко, и вас мало касаются тревоги и заботы этих земель. Но вы вмешались во все это не по собственному умыслу, а посему я не ставлю вам в вину ту роль, что вы сыграли, — сыграли доблестно, вне всяких сомнений. Но прошу вас: позвольте мне вначале поговорить с королем Рохана, моим соседом и некогда другом.

Что скажете, король Теоден? Сохраните ли вы мир со мной, и тогда все мои знания, накопленные за много лет, будут к вашим услугам? Объединим ли мы мудрость против черных дней и загладим взаимные оскорбления такой приязнью, что наши земли расцветут пуще прежнего?

Теоден по-прежнему не отвечал. С чем он боролся, с гневом или сомнением, никто не мог сказать. Заговорил Эомер.

— Повелитель, выслушайте меня! Вот опасность, о которой нас предупреждали. Неужто мы добились победы, чтобы в изумлении стоять перед старым лжецом, с чьего раздвоенного языка капает мед? Так говорил бы с гончими загнанный волк, если бы умел. Какую помощь он сможет оказать вам? Он хочет лишь выпутаться из трудного положения. Неужели вы станете вести переговоры с этим архипредателем и убийцей? Вспомните Теодреда у Бродов и могилу Хамы в Пропасти Хельма!

— Если речь зашла о ядовитых языках, что же сказать о вашем, юный аспид? — крикнул Саруман, и в его голосе все ясно услышали прорвавшийся на миг гнев. — Но подождите, Эомер, сын Эомунда! — продолжал он снова мягким голосом. — Каждому свое. Ваш удел — ратная доблесть, она принесет вам славу и почет. Убивайте тех, кого ваш господин назовет врагами, и довольствуйтесь этим. Не вмешивайтесь в политику, которой не понимаете. Но, может быть, если вы станете королем, вы поймете, что правитель должен тщательно выбирать себе друзей. Дружбу Сарумана и могущество Ортанка не так легко отвергнуть, какие бы обиды, подлинные или мнимые, ни встали между нами. Вы выиграли сражение, но не войну. В следующий раз вы можете обнаружить Тень Леса у своих дверей: он своенравен, бесчувствен и не любит людей.

Однако, повелитель Рохана, нужно ли называть меня убийцей, если в битве пали доблестные воины? Коль скоро вы решились воевать — без нужды, ибо я не желал войны! — воины будут гибнуть и впредь. Но если это делает меня убийцей, то и весь род Эорла запятнан невинной кровью: ваши предки вели множество войн и истребили тьмы противников. Однако не всех: кое с кем они потом заключили мир — не худшее проявление прозорливости! Вот мое слово, король Теоден: пусть между нами будут мир и дружба. Это нам решать.

— Будет мир, — хрипло и с усилием сказал наконец Теоден. В рядах всадников послышались радостные клики. Теоден поднял руку. — Да, между нами будет мир, — повторил он, и теперь его голос был ясен и чист, — когда вы сгинете вместе со всеми своими тварями... и всеми тварями вашего мрачного хозяина, которому вы хотели предать нас. Вы лжец, Саруман, и растлитель человеческих душ. Вы протягиваете мне руку, а я вижу лишь когтистую лапу Мордора. Какая жестокость, какое лицемерие! Даже если бы вы вели со мной справедливую войну — а это не так: будь вы хоть в десять раз мудрее, это не дает вам права распоряжаться мной и тем, что мне принадлежит, по своему желанию и к своей корысти, — как вы оправдали бы факелы в Вестфолде и гибель детей, что лежат там мертвыми? Ваши слуги изрубили перед воротами Хорнбурга тело Хамы уже после его смерти. Только когда вы с петлей на шее повиснете в собственном окне пищей для ворон, лишь тогда я заключу мир с вами и с Ортанком. Я говорю от имени всего дома Эорла. Пусть я недостойный потомок великих властителей, но мне нет нужды лизать вам руки. Ищите других. Впрочем, боюсь, что ваш голос утратил свое очарование.

Всадники изумленно смотрели на Теодена, словно внезапно очнулись от сна. После музыки слов Сарумана голос повелителя звучал в их ушах хриплым карканьем старого ворона. Но и Саруман так разъярился, что вышел из себя. Он перегнулся через перила, словно хотел ударить короля посохом. Многим показалось, что они видят змею, изготовившуюся для прыжка.

— Виселицы и вороны! — прошипел он, и все содрогнулись от столь отвратительной перемены. — Старый дурак! Что такое дом Эорла, как не крытый соломой вонючий сарай, где пирует шайка пьяных в дым разбойников, а их отродье возится на полу с собаками? Слишком долго они сами уходили от петли! Но она приближается — пусть медленно, зато крепкая и тугая. Все вы будете висеть в ней! — Голос Сарумана изменился: колдун мало-помалу справился с собой. — Не знаю, откуда я беру терпение говорить с вами. Ибо мне не нужен ни ты, ни кучка твоих рассыльных, которые отступают не менее резво, чем наступают, Теоден Лошадник. Когда-то давно я предлагал вам великолепие не по вашим заслугам и уму. И повторил предложение, чтобы те, кого вы ведете неверной дорогой, могли ясно увидеть выбор пути. В ответ я услышал похвальбу и брань. Да будет так. Убирайтесь к своим лачугам!

А вы, Гэндальф! Ваш позор наполняет мое сердце горечью. Как дошло до того, что вы оказались способны терпеть такое общество? Ведь вы горды, Гэндальф, — и не без причины, у вас благородный ум и глаза, способные видеть далеко и глубоко. Неужели и сейчас вы не прислушаетесь к моему совету?

Гэндальф пошевелился и посмотрел наверх. — Что вы скажете такого, чего не сказали во время нашей последней встречи? — поинтересовался он. — Или вы хотите взять свои слова обратно?

Саруман помолчал. — Взять обратно? — задумчиво протянул он, словно бы недоумевая. — Взять обратно? Я ради вашего же блага пытался дать вам совет, но вы не пожелали слушать. Вы горды и не любите советов: с вас довольно собственной мудрости. Но в тот раз вы дали маху, намеренно неверно толкуя мои намерения — так я думаю. Боюсь, что в стремлении переубедить вас я потерял терпение. И искренне сожалею об этом. Ведь я не желаю вам зла; не желаю даже сейчас, хоть вы и вернулись в обществе грубых невежд. Да и с какой стати? Разве мы оба не члены высшего и древнего ордена, самого замечательного в Средиземье? Дружба была бы равно выгодна нам обоим. Мы могли бы по-прежнему во многом действовать вместе, изглаживать изъяны мира. Давайте поймем друг друга и забудем о низших племенах! Пусть ждут наших решений! Ради общего блага я намерен забыть прошлое и вновь принять вас. Неужели вы не переговорите со мной? Неужели не подниметесь ко мне?

Столь велика была сила голоса Сарумана, вложенная в это последнее усилие, что никто из слышавших его не остался равнодушным. Но теперь очарование голоса стало иным. Теперь все услышали, как добрый король мягко увещевает заблудшего, но любимого министра, однако сами оставались вне беседы, словно подслушивали у запертой двери слова, предназначенные не им, — так невоспитанные дети или олухи-слуги подслушивают непонятную беседу старших и гадают, как она скажется на их участи. Оба чародея были из иного, лучшего теста: мудрые и внушающие почтение. Их союз был неизбежен. Гэндальф поднимется в башню, чтобы в высоких горницах Ортанка обсудить глубокие мысли, недоступные пониманию прочих. Дверь закроется, а они останутся снаружи ждать назначенной работы или наказания. Даже в мозгу Теодена возникла тень сомнения: «Он предаст нас, он пойдет — мы пропали».

И вдруг Гэндальф рассмеялся. Наваждение рассеялось, как дым.

— Саруман, Саруман! — проговорил Гэндальф, смеясь. — Вы ошиблись в выборе поприща. Вам следовало стать королевским шутом и зарабатывать свой хлеб — и колотушки, — передразнивая королевских советников. — Он помолчал, пытаясь справиться с весельем. — Понять друг друга? Боюсь, вам меня никогда не понять. Но вас, Саруман, я понимаю теперь слишком хорошо. Ваши доводы и поступки я помню лучше, чем вы полагаете. Когда я в последний раз приходил к вам, вы были тюремщиком на службе Мордора, куда должны были отправить и меня. Нет, гость, сбежавший с крыши, дважды подумает, прежде чем снова прийти через дверь. Вряд ли я поднимусь к вам. Но послушайте меня, Саруман, в последний раз! Не угодно ли вам спуститься? Исенгард оказался не столь силен, как вы воображали и рассчитывали. То же может оказаться справедливо и относительно иных ваших убеждений. Не лучше ли хоть на время оставить их? Быть может, повернуться к новому? Подумайте как следует, Саруман! Вы не спуститесь?

Тень пробежала по лицу Сарумана, он смертельно побледнел. Прежде чем он сумел справиться с собой, все увидели за маской чародея муки терзаемого сомнением разума: Саруману отчаянно не хотелось оставаться в башне, но он страшился выйти из убежища. Мгновение колдун колебался. Все затаили дыхание. Потом Саруман заговорил, и голос его звучал пронзительно и холодно. Высокомерие и ненависть брали верх.

— Не спущусь ли я? — фыркнул он. — Разве безоружные спускаются к грабителям и убийцам для бесед? Я отлично слышу вас и отсюда. Я не дурак и не верю вам, Гэндальф. Эти дикие лесные демоны не стоят открыто на моей лестнице, но я знаю, где они скрываются в ожидании вашего приказа.

— Предатели всегда недоверчивы, — устало ответил Гэндальф. — Но можете не бояться за свою шкуру. Коль скоро вы и впрямь понимаете меня, то должны знать, что я не хочу ни убить вас, ни навредить вам. К тому же в моей власти защитить вас. Я даю вам последнюю возможность. Можете оставить Ортанк, если хотите. Вам не станут чинить препятствий.

— Звучит славно, — усмехнулся Саруман. — Вполне в духе Гэндальфа Серого — этак снисходительно и ласково. Не сомневаюсь, что вы сочтете Ортанк просторным и удобным, а мой уход — своевременным. Но зачем мне уходить? И что, по-вашему, значит «не станут чинить препятствий»? Полагаю, есть условия?

— Причины для ухода вы можете увидеть из окна, — ответил Гэндальф. — А о других причины с легкостью догадаетесь. Ваши слуги истреблены или рассеяны, соседей вы превратили во врагов, а нового хозяина обманули или пытались обмануть. И когда его око обратится сюда, это будет багровое око гнева. Но коль я говорю «не станут чинить препятствий», я имею в виду именно это — ни уз, ни цепей; вы будете вольны пойти куда вздумается, Саруман, даже... даже в Мордор, если угодно. Но вначале вы отдадите мне Ключ от Ортанка и свой посох. Они будут залогом вашего разумного поведения — впоследствии я верну вам их, если заслужите.

Лицо Сарумана мертвенно побледнело и перекосилось от ярости, а в глазах вспыхнул красный огонь. Колдун свирепо рассмеялся. — Впоследствии! — воскликнул он, и его голос поднялся до вопля. — Впоследствии! Да, когда вы приберете к рукам и ключи от Барад-Дура, и венцы Семи Королей, и жезлы Пяти Колдунов, а сами вознесетесь на недосягаемую высоту, не сравнимую с вашим нынешним положением! Скромный замысел. Едва ли требующий моей помощи! У меня есть чем заняться. Не будьте глупцом. Если хотите иметь со мной дело, пока есть такая возможность, уходите — и возвращайтесь, когда образумитесь! Да не берите с собой головорезов и мелкий сброд, что таскается за вами по пятам! До свидания! — Колдун повернулся, намереваясь уйти с балкона.

— Назад, Саруман! — повелительно сказал Гэндальф. К общему удивлению, Саруман повернулся и, словно против воли, медленно подошел к железным перилам и облокотился на них, тяжело дыша. Лицо его исказилось и сморщилось. Скрюченные пальцы судорожно сжимали тяжелый черный посох.

— Я не давал вам позволения уйти, — строго сказал Гэндальф. — Я еще не закончил. Вы поглупели, Саруман, и все же мне жаль вас. Вы еще можете отвернуться от безумия и зла и послужить добру. Но вы выбрали другое — остаться и тщиться осуществить свои прежние планы. Оставайтесь! Но предупреждаю: вырваться отсюда будет нелегко! Даже если к вам протянутся темные руки с востока. Саруман! — воскликнул он, и его голос зазвучал властно и повелительно. — Смотри, я не Гэндальф Серый, которого ты предал. Я Гэндальф Белый, преодолевший смерть. А у тебя отныне нет цвета, и я изгоняю тебя из Совета и из ордена!

Чародей поднял руку и медленно проговорил ясным холодным голосом: — Саруман, твой посох сломан! — Послышался треск, и посох в руках Сарумана раскололся. Его верхушка упала к ногам Гэндальфа. — Прочь! — сказал Гэндальф. Саруман с воплем повергся ниц и пополз к дверям. В этот миг сверху упал тяжелый сверкающий предмет, пущенный неведомой рукой. Он отскочил от перил балкона в миг, когда Саруман оторвался от них, и, пролетев рядом с головой Гэндальфа, ударил в ступеньку, на которой тот стоял. Железные перила зазвенели и переломились. Ступенька треснула и разлетелась сверкающими осколками. Но сам предмет остался невредим. Это был хрустальный шар, темный, но сверкающий изнутри красным пламенем. Он скатился по лестнице и взял курс на глубокую лужу. Пиппин кинулся вдогонку и подхватил его.

— Мошенник! — воскликнул Эомер. Но Гэндальф не шелохнулся. — Нет, это бросил не Саруман, — сказал он, — и даже, я думаю, не по его просьбе. Шар вылетел из окна высоко вверху. Прощальный подарок мастера Змеиного Языка, как мне кажется, но плохо нацеленный.

— Быть может, он плохо прицелился оттого, что не мог решить, кого ненавидит сильнее, вас или Сарумана, — предположил Арагорн.

— Возможно, — согласился Гэндальф. — Этой парочке общество друг друга доставит мало приятного: им не миновать грызни. И поделом! Если Змеиный Язык когда-нибудь выйдет из Ортанка живым, это будет непомерно щедрая награда.

Эй, сынок, дай-ка сюда! Я не просил тебя хватать его, — воскликнул он, резко оборачиваясь: Пиппин медленно поднимался по ступеням, словно нес тяжелый груз. Гэндальф торопливо спустился навстречу хоббиту, забрал у него темный шар и закутал в плащ. — Я позабочусь об этом, — сказал он. — Не думаю, чтобы Саруман хотел выбросить эту вещь.

— Но у него может найтись что-нибудь другое, — заметил Гимли. — Если разговор окончен, то пойдемте отсюда, пока нас не забросали камнями.

— Разговор окончен, — согласился Гэндальф. — Идемте.

Они повернули от дверей Ортанка и сошли вниз. Всадники приветствовали короля радостными криками, а Гэндальфу салютовали. Чары Сарумана были разрушены: все видели, как он явился по приказу Гэндальфа и по его же соизволению униженно уполз.

— Ну, с этим покончено, — сказал Гэндальф. — Теперь я должен увидеться с Древобородым и рассказать ему, как обстоят дела.

— Он, конечно же, догадывается? — сказал Мерри. — Разве мог разговор закончиться иначе?

— Едва ли, — ответил Гэндальф, — хотя все висело на волоске. Но у меня были причины стараться — из жалости и не только. Сперва Саруману показали, что власть его голоса слабеет. Нельзя быть сразу и тираном, и советником. Когда заговор созрел, он не может оставаться тайной. И все же Саруман угодил в ловушку и попытался опутать свои жертвы по одной, пока остальные слушали. Потом я предоставил Саруману последнюю прекрасную возможность — отказаться и от Мордора, и от собственных замыслов и, помогая нам, загладить свою вину. Он знает, что нам нужно. И мог бы принести большую пользу. Но Саруман предпочел отказаться и сохранить за собой Ортанк. Он не хочет слушать, хочет только приказывать и распоряжаться. Он живет теперь в ужасе перед тенью Мордора, но все еще надеется обуздать бурю. Несчастный глупец! Он погибнет, если могущественный Восток потянется к Исенгарду. Мы не можем разрушить Ортанк извне, но Саурон... кто знает, на что он способен?

— А если Саурон не победит? Что вы сделаете с Саруманом? — спросил Пиппин.

— Я? Ничего! — ответил Гэндальф. — Я ничего с ним не сделаю. Мне не нужна власть. Что станет с Саруманом? Не знаю. Мне горько, что в этой башне гниет столько хорошего. Но наши дела пока идут неплохо. Повороты судьбы непредсказуемы! Нередко ненависть сама себя разит. Думаю, даже если бы мы вошли в Ортанк, то вряд ли нашли бы что-нибудь ценнее шара, брошенного в нас Змеиным Языком.

Из открытого окна в вышине донесся пронзительный вопль, внезапно оборвавшийся.

— Кажется, Саруман согласен со мной, — усмехнулся Гэндальф. — Идемте! Оставим их.

Они вернулись к развалинам ворот. И не успели пройти под аркой, как из тени меж грудами камней вышли стоявшие там Древобородый и еще дюжина энтов. Арагорн, Гимли и Леголас с удивлением воззрились на них.

— Вот три моих товарища, Древобородый, — сказал Гэндальф. — Я рассказывал о них, но вы еще не знакомы. — И он представил их одного за другим.

Старый энт смотрел на них долго и внимательно и переговорил с каждым. В последнюю очередь он обратился к Леголасу. — Значит, вы пришли из Мерквуда, мой славный эльф? Когда-то это был очень большой лес!

— Он по-прежнему велик, — сказал Леголас. — Но не настолько, чтобы мы, его обитатели, утомились от вида новых деревьев. Я бы очень хотел побывать в лесу Фангорн. Я прошел только по его опушке, но мне очень не хотелось уходить от него.

Глаза Древобородого довольно блеснули. — Надеюсь, ваше желание осуществится раньше, чем эти холмы состарятся, — сказал он.

— Я приду, если судьбе будет угодно, — пообещал Леголас. — Я договорился со своим другом, что если все кончится хорошо, мы с ним вместе посетим Фангорн — с вашего позволения.

— Любого эльфа, пришедшего с вами, ждет радушный прием, — сказал Древобородый.

— Друг, о котором я говорю, не эльф, — уточнил Леголас. — Я вот о нем — о Гимли, сыне Глойна. — Гимли низко поклонился, и топор, выскользнув у него из-за пояса, лязгнул о землю.

— Хум, хм! Вон что! — сказал Древобородый, мрачно глядя на Гимли. — Гном с топором! Хум! Я хорошо отношусь к эльфам, но вы просите слишком много! Что за странная дружба!

— Может, и странная, — согласился Леголас, — но пока Гимли жив, я не приду в Фангорн один. Его топор предназначен не для деревьев, а для оркских шей, О Фангорн, хозяин леса Фангорн! Сорок два орка зарубил он в битве.

— Ху! Это более приятная новость! — обрадовался Древобородый. — Ну, ну, пусть все идет своим чередом, незачем торопить события. А сейчас мы должны на некоторое время расстаться. День на исходе, однако Гэндальф говорит, что вы должны уйти до наступления ночи, а повелитель Марки хочет поскорее вернуться в свой дом.

— Да, мы должны идти, и сейчас же, — подтвердил Гэндальф. — Боюсь, нам придется забрать у вас хранителей ворот. Но вы отлично справитесь и без них.

— Может, и справлюсь, — сказал Древобородый, — но мне будет их не хватать. Мы так быстро подружились, что мне показалось, будто я стал торопыгой — а может, впал в детство. Но ведь они первая новость, какую я увидел под солнцем и луной за много-много лет. Я их не забуду. Я внес их имена в длинный список. И энты будут их помнить:

Энты рождены из земли, стары как горы,

Они шагают широко и пьют воду.

Голодны, как охотники, хоббиты-дети,

Смешливый народ, маленькие люди.

— Они останутся нашими друзьями, пока будут обновляться листья. Прощайте! Но если узнаете в вашей приятной земле, в Шире, новости, пошлите мне весточку! Вы знаете, о чем я: что-нибудь об энтинках. Приходите сами, если сможете.

— Придем! — хором пообещали Мерри и Пиппин и торопливо отвернулись. Древобородый некоторое время молча смотрел на них, задумчиво покачивая головой. Потом обернулся к Гэндальфу.

— Значит, Саруман не уйдет? — сказал он. — Я так и думал. Его сердце прогнило, как у черного хуорна. И все же будь я побежден, а все мои деревья уничтожены, и я не вышел бы, покуда оставалась бы хоть одна темная нора, чтобы прятаться.

— Да. Но ведь вы не замышляли заполонить весь мир своими деревьями и задушить всякую иную жизнь, — сказал Гэндальф. — Саруман остается лелеять свою ненависть и плести новые сети, какие удастся. У него Ключ от Ортанка. Но нельзя позволить ему сбежать.

— Конечно, нет! Энты за этим присмотрят, — сказал Древобородый. — Саруман не сможет ступить за пределы башни без моего позволения. Энты будут караулить его.

— Прекрасно! — согласился Гэндальф. — На это я и рассчитывал. Теперь я могу заняться другими делами, сняв с себя эту заботу. Но будьте бдительны! Вода сошла. Боюсь, что теперь недостаточно будет просто расставить часовых вокруг башни. Я не сомневаюсь, что под Ортанком прорыты глубокие подземные ходы и что Саруман надеется вскорости выбраться незамеченным. Если вы не против, прошу вас вновь пустить воду и проделывать это, покуда Исенгард не превратится в непроточный пруд или пока вы не найдете стоки. Когда все подземные проходы будут затоплены, а выходы перекрыты, Саруману поневоле придется сидеть в башне и смотреть из окна.

— Предоставьте это энтам! — сказал Древобородый. — Мы обыщем всю долину с начала до конца и заглянем под каждый камешек. Здесь вновь поселятся деревья — старые деревья, дикие деревья. Мы назовем этот лес Сторожевым. Ни одна белка не проберется сюда без моего ведома. Положитесь на энтов. Пройдет семижды столько времени, сколько он мучил нас, прежде чем мы устанем сторожить Сарумана.

Глава ХI

Палантир

Солнце спускалось за длинный западный отрог гор, когда Гэндальф с товарищами и король со своими всадниками выехали из Исенгарда. Гэндальф посадил себе за спину Мерри, а Арагорн – Пиппина. Два королевских воина поскакали вперед по долине и быстро скрылись из вида. Остальные ехали не торопясь.

Энты, словно ряд изваяний, торжествено стояли у ворот, воздев длинные руки, но не издавая ни звука. Проехав немного по петляющей дороге, Мерри и Пиппин оглянулись. Небо еще светилось, но через Исенгард протянулись длинные тени, серые развалины погрузились во тьму. Теперь там стоял один лишь Древобородый, издали похожий на большой пень. Хоббиты вспомнили свою первую встречу с ним на залитом солнцем уступе, далеко отсюда, на краю леса Фангорн.

Они подъехали к столбу с Белой Рукой. Столб стоял, как стоял, но резная рука была сброшена и разбита на мелкие куски. Прямо посреди дороги лежал длинный указательный палец, в сумерках белый. Красный ноготь на нем медленно чернел.

— Энты ничего не упускают из вида! — сказал Гэндальф.

Они проехали мимо, и на долину опустился вечер.

— Мы будем ехать всю ночь, Гэндальф? — спросил Мерри спустя некоторое время. — Не знаю, как вы чувствуете себя, когда за вами по пятам таскается мелкий сброд. Но сброд устал и с радостью перестал бы таскаться и лег полежать.

— Значит, ты слышал? — спросил Гэндальф. — Не терзайся. Будь благодарен, что эти слова уже не были нацелены в тебя. Саруман положил на вас глаз. Если это успокоит твою гордость, могу сказать, что сейчас вы с Пиппином занимаете его больше всех нас. Кто вы, как оказались здесь и почему, что знаете, попадали ли в плен и, если так, каким образом спаслись, коль скоро все орки погибли, – именно эти маленькие загадки тревожат сейчас великий ум Сарумана. Его насмешка лестна, Мериадок... если считать честью, что он задумался о вас.

— Спасибо! — ответил Мерри. — Но куда большая честь – таскаться по пятам за вами, Гэндальф. Прежде всего потому, что это дает возможность переспрашивать. Мы будем ехать всю ночь?

Гэндальф засмеялся. — Неукротимый хоббит! Каждому Чародею следовало бы опекать одного-двух хоббитов, дабы растолковывать им смысл слов и исправлять их промахи. Прошу прощения. Однако я не оставил без внимания даже такой простой вопрос. Мы будем ехать несколько часов, не торопясь, пока не окажемся в конце долины. Завтра поедем быстрее.

Вначале, когда мы только прибыли сюда, мы думали прямо из Исенгарда направиться через равнины в королевский дворец в Эдорасе. Поездка заняла бы несколько дней. Но потом мы изменили план. Вперед, к Пропасти Хельма, высланы гонцы – предупредить, что завтра король возвращается. Оттуда он со множеством воинов поедет по горным тропам в Дунхарроу. Отныне мы будем ехать не таясь лишь по двое или по трое, не более, будь то днем или ночью.

— Совсем не помогать или помогать вдвойне – вот ваш обычай! — сказал Мерри. — Боюсь, дальше нынешнего ночного привала я не загадывал. Где Пропасть Хельма и что это такое? Я ничего не знаю об этой стране.

— Тогда, если хотите понять, что происходит, вам нужно кое-что узнать. Но не сейчас и не от меня: мне нужно подумать о более важных вещах, а их слишком много.

— Хорошо, у костра на привале я возьмусь за Странника: он не такой раздражительный. Но к чему вся эта таинственность? Я думал, мы выиграли битву!

— Да, мы победили, но это лишь первая победа, и она еще более усугубила опасность. Между Исенгардом и Мордором существовала некая связь, которую я пока не установил. Не знаю точно, как они обменивались новостями, но они это делали. Я думаю, Око Барад-Дура нетерпеливо озирает долину Колдуна и Рохан. Чем меньше он увидит, тем лучше.

Дорога тянулась медленно, спускаясь извилистой лентой по долине. Исен тек в своем каменистом русле, то отдаляясь, то приближаясь. С гор спустилась ночь. Туман бесследно рассеялся. Подул холодный ветер. Заметно округлившаяся луна заливала небо на востоке бледным холодным светом. Горные отроги справа постепенно превратились в голые холмы. Перед всадниками открылась широкая серая равнина.

Наконец они остановились и свернули от большой дороги в душистые зеленые травы нагорья. Проехав на запад около мили, всадники очутились в небольшой лощине. На юге она переходила в склон круглого Дол-Барана, последнего холма северной гряды, с зеленым подножием и вересковой вершиной. Края поляны заросли прошлогодним папоротником, в гуще которого кое-где пробивались из душистой земли весенние, туго скрученные листья. Низкие склоны заросли густым терновником; под ним примерно за два часа до полуночи и расположились лагерем путники. Они развели костер в углублении меж корней большого куста боярышника, высокого, как дерево, кривого от старости, но крепкого и здорового. На каждой его веточке набухли почки.

Решили дежурить по двое. После ужина все, кроме часовых, завернулись в плащи и одеяла и уснули. Хоббиты легли отдельно, в уголке, на охапке старого папоротника. Мерри одолевал сон, но Пиппину, как ни странно, не спалось. Он вертелся и копошился, а папоротник под ним трещал и шуршал,.

— В чем дело? — рассердился Мерри. — Ты что, улегся на муравейник?

— Нет, — ответил Пиппин, — но мне почему-то неудобно. Интересно, давно это я не спал в постели?

Мерри зевнул. — Посчитай на пальцах, — сказал он. — Но нужно знать, давно ли мы вышли из Лориена.

— Ах, это! — сказал Пиппин. — Я имел в виду настоящую постель в спальне.

— Ну, тогда из Ривенделла, — пробормотал Мерри. — А вот я сегодня готов уснуть где угодно.

— Тебе повезло, Мерри, — тихонько произнес Пиппин после долгого молчания. — Ты ехал с Гэндальфом.

— Ну так что же?

— Ты узнал от него какие-нибудь новости или хоть что-нибудь?

— Да, и немало. Больше, чем обычно. Но все это или большую часть ты слышал. Ты ехал близко, а мы говорили, не таясь. Но ты можешь поехать с ним завтра, если думаешь, что узнаешь от него больше, – и если он захочет ехать с тобой.

— Правда? Здорово! Но он ведь очень скрытный, правда? Совсем не изменился.

— Изменился, да еще как! — сказал Мерри, отчасти просыпаясь и начиная гадать, что беспокоит его товарища. — То ли подрос, то ли что. Я думаю, он может быть и добрей и строже, и веселее и торжественней, чем раньше. Он изменился, но мы еще не знаем насколько. Вспомни-ка, чем закончилось с Саруманом! Ты не забыл, что когда-то Саруман стоял над Гэндальфом и был Главой Совета, что бы это ни означало? Он был Саруманом Белым. А теперь Гэндальф – Белый. Саруман пришел по его приказу и лишился жезла, а потом его просто отослали, и он ушел!

— Ну, если Гэндальф и изменился, так стал еще более скрытным, вот и все, — возразил Пиппин. — Взять, например, этот... стеклянный шар. Похоже, старик страшно доволен. Он что-то знает о нем или о чем-то догадывается. Но объяснил ли он нам что-нибудь? Нет, ни слова. А ведь это я подобрал шар, это я спас его, не дал закатиться в лужу. «Дай-ка сюда, сынок,» — и все. Интересно, что это такое? Такой ужасно тяжелый... — голос Пиппина стал очень тихим, как будто хоббит говорил сам с собой.

— Здрасте! — фыркнул Мерри. — Так вот что тебя беспокоит? Ну, Пиппин, дружище, не забывай присловье Гильдора – то, которое частенько поминал Сэм: «Не суй нос в дела чародеев, ибо вспыльчивы и лукавы».

— Но наша жизнь на протяжении многих месяцев была сплошным вмешательством в дела колдунов, — возразил Пиппин. — Я хотел бы не только встречаться с опасностью, но и кое-что узнавать. Мне хочется еще раз взглянуть на шар.

— Спи! — сказал Мерри. — Рано или поздно ты все узнаешь. Мой дорогой Пиппин, до сих пор ни одному Туку не удавалось превзойти любознательностью Брендибака – но, может быть, время пришло, а?

— Ладно! Что плохого в том, что я признался тебе, чего мне хочется – взглянуть на камень? Я знаю, что не могу этого сделать, потому что старый Гэндальф сидит на нем, как курица на яйце. Но от твоих «тебе-его-не-получить-так-что-спи» помощи немного.

— А что я еще могу сказать? — удивился Мерри. — Мне жаль, Пиппин, но тебе действительно придется подождать до утра. После завтрака я проявлю столько любопытства, сколько ты скажешь, и попробую помочь уговорить Гэндальфа. А сейчас я больше не могу. Если зевну еще раз, у меня рот лопнет до ушей. Доброй ночи!

Пиппин затих. Теперь он лежал спокойно, но сон к нему по-прежнему не шел, и его не особенно вдохновляло тихое посапывание Мерри, который уснул через несколько секунд после того, как пожелал ему спокойной ночи. Чем спокойнее становилось вокруг, тем навязчивей делалась мысль о темном шаре. Пиппин снова ощущал в руках его тяжесть, видел его таинственные красные глубины, куда на мгновение заглянул. Хоббит повернулся на другой бок и постарался найти иной предмет для размышлений.

Наконец он понял, что больше не выдержит, встал и огляделся. Было прохладно, и он плотнее завернулся в плащ. Над лощиной сияла белая холодная луна, кусты отбрасывали черные тени. Все вокруг спали. Караульных не было видно: возможно, они поднялись на холм или укрылись в зарослях. Влекомый непонятным порывом, Пиппин осторожно подошел к лежащему Гэндальфу и посмотрел на него. Чародей как будто бы спал, но веки его были сомкнуты не плотно, за длинными ресницами блестели глаза. Пиппин торопливо сделал шаг назад. Однако Гэндальф не шелохнулся, и Пиппин, едва ли не вопреки собственной воле, вновь подкрался к чародею и встал над его головой. Гэндальф был завернут в одеяло, а поверх укрыт плащом; рядом, между правым боком чародея и его согнутой рукой, возвышалось что-то круглое, обернутое в темную ткань. Рука Гэндальфа только что соскользнула с этого предмета на землю.

Едва дыша, Пиппин шаг за шагом подбирался ближе. Наконец он опустился на колени, воровато протянул руки к свертку и медленно поднял его. Тот оказался не таким тяжелым, как ожидал хоббит. «Наверное, просто узел с разными пустяками», — подумал Пиппин со странным облегчением, но сверток на место не вернул. Мгновение он стоял, сжимая его в руках. Затем его осенило. Он на цыпочках отбежал, нашел большой камень и вернулся.

Хоббит быстро снял ткань, в которую был завернут шар, завернул в нее камень и, опустившись на колени, положил под руку чародею. Потом наконец взглянул на извлеченный из ткани предмет. Это был он – у колен хоббита лежал ничем не прикрытый гладкий хрустальный шар, сейчас темный и мертвый. Пиппин поднял его, торопливо укутал в собственный плащ и повернулся, чтобы идти к свой постели. В этот миг Гэндальф во сне пошевелился и пробормотал несколько слов на каком-то незнакомом языке; рука его зашарила по земле и нащупала сверток с камнем. Гэндальф вздохнул и больше не шевелился.

— Ослиная башка! — выругал себя Пиппин. — Ты наживешь большие неприятности. Положи на место! — Но вдруг он почувствовал, что колени его дрожат и он не смеет приблизиться к чародею, чтобы подменить сверток. «Теперь мне не удастся положить его обратно, не разбудив Гэндальфа, — подумал Пиппин, — по крайней мере пока я немного не успокоюсь. Лучше уж вначале взглянуть на шар. Но только не здесь!» Он крадучись отошел в сторону и сел на зеленую кочку неподалеку от своего папоротникового ложа. Через край лощины заглядывала луна.

Пиппин уселся, высоко подняв колени, и зажал между ними шар. Низко склонившись над ним, хоббит вдруг стал похож на жадного мальчишку, склонившегося в уголке, тайком от всех, над тарелкой с едой. Он раздвинул складки плаща и посмотрел на шар. Воздух вокруг, казалось, загустел и застыл. Вначале шар был темным, черным, как агат, лишь лунный свет блестел на его поверхности. Затем в его глубине что-то слабо засветилось и зашевелилось, и взгляд Пиппина намертво прикипел к шару. Вскоре все внутри хрустальной сферы было охвачено огнем; шар завертелся – или это вращалось пламя у него внутри. Неожиданно огни погасли. Пиппин задрожал и хотел выпрямиться, но не сумел и согнулся над шаром, сжимая его обеими руками. Он наклонялся все ниже и вдруг замер, губы его беззвучно зашевелились. Внезапно Пиппин со сдавленным криком повалился навзничь и остался лежать неподвижно.

На его пронзительный крик по откосам сбежали караульные. Вскоре весь лагерь был на ногах.

— Значит, вот кто вор! — сказал Гэндальф и торопливо набросил на шар свой плащ. — Но ты, Пиппин! Какой печальный поворот событий! — Он опустился на колени у тела Пиппина: хоббит неподвижно лежал на спине, устремив незрячие глаза в небо. — Дьявольщина! Какой вред он причинил – себе и всем нам? — Лицо чародея было угрюмым и изможденным.

Он взял Пиппина за руку и наклонился к его лицу, прислушиваясь к дыханию, потом положил ладонь хоббиту на лоб. Пиппин вздрогнул. Глаза его закрылись. Он вскрикнул – и сел, недоуменно оглядывая бледные в лунном свете лица собравшихся вокруг него.

— Это не для вас, Саруман! — выкрикнул он пронзительным мертвым голосом, отшатываясь от Гэндальфа. — Я пошлю за ним немедленно. Понимаете? Скажите! — он попытался было вскочить и убежать, однако Гэндальф мягко, но крепко удержал его.

— Перегрин Тук! — велел он. — Вернись!

Хоббит обмяк и упал на землю, не отпуская руки чародея.

— Гэндальф! — воскликнул он. — Гэндальф! Простите!

— Простить? — переспросил чародей. — Вначале расскажите мне, что вы натворили.

— Я... я взял шар и заглянул в него, — запинаясь, проговорил Пиппин, — и увидел страшные вещи. И испугался. Я хотел уйти, но не смог. А потом пришел Он и начал меня расспрашивать. И Он глядел на меня и... и... Это все, что я помню.

— Так не пойдет, — строго сказал чародей. — Что ты увидел и чего наговорил?

Пиппин закрыл глаза и задрожал, но ничего не сказал. Все, кроме отвернувшегося Мерри, молча смотрели на него. Лицо Гэндальфа оставалось суровым. — Говори! — приказал он.

И Пиппин заговорил – тихо, запинаясь, но постепенно его речь становилась все яснее и выразительнее. — Я увидел темное небо и высокую крепость, — заговорил он, — и крошечные звезды. Все это казалось очень далеким и очень древним, но ясным и четким. Тут звезды заморгали – их затмили крылатые существа. Наверное, очень большие. Но в стекле они были похожи на летучих мышей, вьющихся вокруг башни. Их было, кажется, девять. Одно полетело прямо на меня, становясь все больше и больше. Это было ужасно – нет, нет! Я не могу говорить!

Я хотел убежать: мне показалось, что сейчас оно вылетит. Но, закрыв собой весь шар, оно исчезло. Потом пришел Он. Он не говорил... словами. Он просто смотрел, и я его понимал.

«Так ты вернулся? Почему не докладывал так долго?»

Я смолчал. Он спросил: «Кто ты?» Я по-прежнему не отвечал, но это причиняло мне ужасную боль. Он не отставал, и я ответил: «Хоббит!»

Неожиданно он словно увидел меня и рассмеялся. Это был жестокий смех. Меня точно резало ножами. Я боролся. Но он сказал: «Подожди, мы еще встретимся. Скажи Саруману, что это лакомство не для него. Я немедленно пошлю за ним. Ты понял? Скажи!»

Он пожирал меня глазами. Я чувствовал, что распадаюсь на кусочки. Нет! Нет! Я больше не могу говорить. Я больше ничего не помню!

— Посмотри на меня! — воскликнул Гэндальф.

Пиппин посмотрел прямо ему в глаза. Чародей некоторое время молча выдерживал его взгляд. Потом лицо его смягчилось, и на нем появилась тень улыбки. Он ласково положил руку на голову Пиппина.

— Ладно! — сказал он. — Больше ничего не говори! Вопреки моим опасениям, в твоих глазах нет лжи. Он недолго говорил с тобой. Дураком ты был, дураком остался, Перегрин Тук, но ты честный дурак. Умник, возможно, на твоем месте навредил бы сильнее. Но запомни! Ты и твои друзья спаслись благодаря редкостной удаче. Ты не можешь рассчитывать на то же вторично. Если бы он расспрашивал тебя дольше, ты на погибель всем нам рассказал бы все, что знаешь. Но он был чересчур нетерпелив. Ему нужны были не только сведения, ему нужен был ты, и немедленно – он хотел не торопясь поговорить с тобой в Башне Тьмы. Не дрожи! Если лезешь в дела колдунов, будь готов думать и о таких вещах. Но довольно! Я прощаю тебя. Успокойся! Дело обстоит не так плохо, как могло бы.

Он осторожно поднял Пиппина и отнес на постель. Мерри пошел следом и сел рядом с другом. — Лежи и отдыхай, если можешь, Пиппин, — сказал Гэндальф. — Верь мне. Если снова почувствуешь зуд в руках, скажи! Такие вещи излечимы. Но, как бы ни было, хоббит, голубчик, впредь не суй мне камней под бок! А теперь я ненадолго оставлю вас вдвоем.

С этими словами Гэндальф вернулся к остальным – те по-прежнему стояли в тревожной задумчивости вокруг камня из Ортанка. — Опасность приходит ночью, когда ее меньше всего ждут, — сказал Гэндальф. — Мы едва спаслись!

— Как хоббит – Пиппин? — спросил Арагорн.

— Думаю, теперь все будет хорошо, — ответил Гэндальф. — Он недолго подвергался испытанию, а у хоббитов поразительная способность забывать плохое. Вероятно, память о случившемся или ужас перед ним быстро поблекнут. Может быть, слишком быстро. Не возьмете ли камень Ортанка на хранение, Арагорн? Это опасное поручение.

— Конечно, опасное, но не для всех, — ответил Арагорн. — Есть тот, кто может заявить права на этот шар. Ибо это, несомненно, ортанкский палантир из сокровищницы Элендиля, доставленный туда королями Гондора. Мой час близок. Я возьму шар.

Гэндальф взглянул на Арагорна. Затем, к удивлению прочих, поднял завернутый камень и с поклоном протянул Арагорну.

— Примите его, господин! — сказал он, — в залог всего, что еще должно быть возвращено вам. Но если мне будет позволено дать совет, не пользуйтесь этим шаром – до поры! Будьте осторожны!

— Когда это я, кто столько лет ждал и готовился, проявлял поспешность или неосмотрительность? — спросил Арагорн.

— До сих пор никогда. Так не споткнитесь же в конце пути, — ответил Гэндальф. — По крайней мере, храните эту вещь в тайне. Это касается и всех прочих, стоящих здесь! Прежде всего: хоббит Перегрин не должен знать, где этот камень. Его вновь может обуять зло. Ибо, увы! он держал его и глядел в него, что никак не должно было случиться! Еще в Исенгарде ему ни в коем случае не следовало притрагиваться к Камню, а мне надо было проявить чуть больше проворства. Но я думал о Сарумане и потому не сразу догадался о природе Камня. А потом я устал, и, когда лег поразмыслить, сон овладел мной. Но теперь я знаю!

— Да, сомнений быть не может, — сказал Арагорн. — Теперь мы знаем, как поддерживалась связь между Исенгардом и Мордором. Многое объяснилось.

— У наших врагов диковинные силы и диковинные слабости! — сказал Теоден. — Но уже давно сказано: часто зло вредит злу.

— Это мы видели не раз, — согласился Гэндальф. — Но в этот раз нам удивительно повезло. Возможно, этот хоббит спас меня от грубой ошибки. Я раздумывал, не исследовать ли Камень самому, чтобы узнать, на что он годен. Сделай я это, я обнаружил бы себя перед врагом. Я не готов к такому испытанию, если вообще когда-нибудь созрею для него. Но если бы у меня и хватило сил отпрянуть, оторваться, ужасно было бы, если б он увидел меня теперь, прежде чем тайна утратила смысл.

— Думаю, этот час настал, — заметил Арагорн.

— Пока нет, — повторил Гэндальф. — Саурон еще будет сомневаться – недолго, но мы должны это использовать. Враг – это ясно – думает, что камень в Ортанке: почему нет? Стало быть, и хоббит там же, в плену, а смотреть в стекло его заставил Саруман. Теперь мрачный разум врага заполнят воспоминания о голосе и лице хоббита – и ожидание: он не сразу поймет ошибку. Нужно использовать это время. Мы излишне медлили. Нельзя сидеть на месте. К тому же соседство с Исенгардом – не лучшее место для отдыха. Я немедленно выезжаю вперед с Перегрином Туком. Для него это будет лучше, чем лежать во тьме, пока остальные спят.

— Я оставлю при себе Эомера и десять всадников, — сказал король. — Они выедут со мной на рассвете. Остальные могут отправиться с Арагорном когда угодно.

— Как хотите, — согласился Гэндальф. — Но постарайтесь как можно скорее добраться до убежища в холмах, до Пропасти Хельма.

В этот миг их накрыла тень. Яркий лунный свет внезапно словно что-то заслонило. Несколько всадников закричали и, скорчившись, прикрыли руками головы, точно спасаясь от удара сверху: слепой страх и смертельный холод охватили их. Загораживаясь, они взглянули вверх. Огромная крылатая тень черным облаком скользнула по луне. Она развернулась и быстрее всех ветров в Средиземье устремилась на север. Звезды перед ней блекли. Тень улетела.

Всадники выпрямились и словно окаменели. Гэндальф же, замерев неподвижно и вытянув перед собой руки ладонями вниз, смотрел на небо.

— Назгул! — воскликнул он. — Посланец Мордора. Буря приближается. Назгул пересек Реку! Вперед! Ждать рассвета нельзя! Пусть быстрые не ждут медлительных! В путь!

И чародей умчался прочь, на бегу призывая Обгоняющего Тень. Арагорн за ним. Подбежав к Пиппину, Гэндальф подхватил его на руки. — На этот раз ты поедешь со мной, — сказал он. — Обгоняющий Тень покажет тебе, на что он способен. — И он побежал к тому месту, где спал. Там уже поджидал Обгоняющий Тень. Забросив на плечо маленькую сумку, вмещавшую все его пожитки, чародей вскочил на коня. Арагорн поднял закутанного в плащ и одеяло Пиппина и посадил его перед Гэндальфом.

— Прощайте! Поскорее поезжайте за мной! — воскликнул Гэндальф. — Вперед, Обгоняющий Тень!

Огромный конь вскинул голову. Его струящийся хвост мелькнул в лунном свете. Оттолкнувшись от земли, скакун устремился вперед и исчез, точно северный ветер с гор.

— Прекрасная спокойная ночь! — сказал Мерри Арагорну. — Некоторым удивительно везет. Ему не спалось, зато хотелось ехать с Гэндальфом – и что же, пожалуйста! Вместо того, чтобы окаменеть и вечно стоять тут в знак предупреждения.

— А если бы не он, а вы первым подняли ортанкский камень, что тогда? — спросил Арагорн. — Вы могли бы наделать больших бед. Как знать... Но боюсь, сейчас вам предстоит ехать со мной. Немедленно. Ступайте соберитесь и прихватите все, что оставил Пиппин. Да побыстрее!

Обгоняющий Тень летел по равнине; его не нужно было подстегивать, им не нужно было править. И часа не прошло, а они уже достигли Исенских Бродов и переправились. Перед ними темнела могила всадников.

Пиппину полегчало. Он согрелся, а дующий в лицо ветер освежал. К тому же рядом был Гэндальф. Ужас, внушенный хоббиту камнем и отвратительной тенью, скользнувшей по луне, таял, словно события этой ночи остались в туманах за горами или в минувшем сне. Хоббит глубоко вздохнул.

— Я не знал, что вы ездите без седла, Гэндальф, — сказал он. — У вас и уздечки нет!

— Я не езжу на эльфийский манер, только на Обгоняющем Тень, — ответил Гэндальф. — Он не признает упряжи. На нем не скачешь – он либо согласен нести тебя, либо нет. Если согласен, этого довольно. Тогда его дело следить, чтобы всадник усидел у него на спине.

— Он быстро скачет? — спросил Пиппин. — Судя по ветру, быстро, но аллюр очень ровный. И как легко он ступает!

— Он бежит сейчас быстрее самой резвой лошади, — ответил Гэндальф, — но для него это не предел. Здесь местность немного поднимается и менее ровная, чем у реки. Но смотри, как приближаются Белые горы под звездным небом! Вон там черными копьями поднимаются пики Трихирна. Вскоре мы достигнем развилки дорог и прибудем в Дипингкум, где два дня назад гремела битва.

Пиппин некоторое время молчал. Он слышал, как Гэндальф, покуда Обгоняющий Тень промахивает милю за милей, тихонько мурлычет обрывки песенок на разных языках. Наконец чародей запел песню, из которой Пиппину удалось разобрать с десяток слов. Сквозь шум ветра он расслышал несколько строк:

Высокие корабли и высокие короли —

Трижды три, —

Что привезли они из-за пенного моря,

Из Затонувшей земли?

Семь Звезд, Семь Камней

И Белое Дерево...

— Что вы там бормочете, Гэндальф? — спросил Пиппин.

— Я просто вспоминал Песни-Предания, — ответил чародей. — Хоббиты, вероятно, их забыли, даже если и знали когда-то.

— Нет, не все, — возразил Пиппин. — К тому же у нас есть много своих, которые вас, возможно, не заинтересуют. Но эту я никогда не слышал. О чем она – что это за Семь Звезд и Семь Камней?

— О палантирах королей древности, — ответил Гэндальф.

— А что это такое?

— Слово «палантир» означает «тот, что глядит далеко». Камень Ортанка – один из них.

— Значит, он сделан не... сделан... — Пиппин заколебался. — ...не Врагом?

— Нет, — сказал Гэндальф. — И не Саруманом. Это не под силу ни ему, ни Саурону. Палантиры пришли с далекого Запада, из Эльдамара. Сделали их нолдоры. Возможно, их создали сами феаноры – так давно, что это время не измерить годами. Но нет ничего, что Саурон не смог бы обратить во зло. Увы Саруману! В этом, как я сейчас понимаю, и кроется причина его падения. Всякому опасно пользоваться творениями мастера, превосходящего его мастерством. И все же Саруман виноват. Глупец! хотел сохранить палантир в тайне и использовать лишь для себя. Он ни разу ни словом не обмолвился о Камне на Совете. Мы и не задумывались о судьбе гондорского палантира, хоть там и бушевали разрушительные войны. Люди почти совершенно забыли о них. Даже в Гондоре это была тайна, известная лишь немногим; а в Арноре память о них сохранилась лишь в песнях дунаданов.

— Для чего их использовали люди древности? — поинтересовался Пиппин, обрадованный и удивленный тем, что получил ответы на такое множество вопросов, и задумался, сколько еще удастся узнать.

— Чтобы видеть далеко и мысленно беседовать друг с другом, — объяснил Гэндальф. — Благодаря палантирам они долго сохраняли королевство Гондор единым. Они установили эти Камни в Минас-Аноре, в Минас-Итиле и в Ортанке, в Кольце Исенгарда. Главный палантир держали в Звездном Куполе Осгилиата до его разрушения. Три остальных – далеко на Севере. В доме Эльронда говорят, что палантиры были и в Аннуминасе и на Амон-Суле, а Камень Элендиля хранился на Башенных холмах, которые смотрят на Митлонд, на залив Луне, где покоятся серые корабли.

Каждый палантир мог отвечать другим, и все гондорские Камни всегда были открыты для Камня из Осгилиата. Похоже, Ортанк выстоял в буре времен и уберег свой палантир. Но в одиночку палантир способен лишь видеть маленькие изображения далеких предметов и далеких дней. Несомненно, он был очень полезен Саруману, но, кажется, тот не удовольствовался этим. Он заглядывал все дальше и дальше, пока не высмотрел Барад-Дур. Тут он и попался!

Кто знает, где теперь лежат пропавшие Камни из Арнора и Гондора, погребены они в земле или утоплены в водной пучине? Но Саурон завладел по крайней мере одним из них и приспособил для своих целей. Я думаю, это Камень из Итиля, ибо Саурон давно захватил Минас-Итиль и превратил его в оплот зла. Теперь он зовется Минас-Моргул.

Легко догадаться, как быстро поймали и удержали блуждающий взгляд Сарумана, как с тех пор издалека пошли непрестанные уговоры и увещания, а когда увещания не помогали – принуждение. Кусающий укушен, ястреб угодил в когти к орлу, паук запутался в стальной паутине! Хотел бы я знать, давно ли его вынудили постоянно приходить к Камню для допросов и приказов, коль скоро Камень из Ортанка теперь так настроен на Барад-Дур, что кто бы ни взглянул в него – если только его воля не тверже алмаза, – Камень вмиг завладеет его разумом и взглядом. А как он притягивает! Разве я не почувствовал это? Даже сейчас сердце мое стремится к Камню, мне хочется испытать свою волю, проверить, смогу ли я устоять против него и увидеть то, что захочу, – морские просторы и времена Тириона Прекрасного, постичь невообразимое искусство и душу феаноров за работой, когда еще цвели Белое и Золотое Деревья! — Гэндальф вздохнул и замолчал.

— Мне бы знать это раньше, — вздохнул Пиппин. — Я сам не знал, что делаю.

— Нет, знал, — возразил Гэндальф. — Ты знал, что поступаешь дурно и глупо и сказал себе об этом, но не пожелал слушать. Я прежде не рассказывал тебе об этом, потому что, лишь обдумав случившееся, сам понял все до конца. Но даже если бы я заговорил раньше, это не уменьшило бы твоего желания, не облегчило бы борьбу. Напротив! Нет, нужно обжечься, чтобы научиться чему-то. Только тогда советы насчет огня доходят до сердца.

— Да, — сказал Пиппин, — если бы сейчас передо мной положили все Семь Камней, я закрыл бы глаза и сунул руки в карманы.

— Вот и славно! — отозвался Гэндальф. — На это я и надеялся.

— Но мне хотелось бы знать... — начал было Пиппин.

— Пощады! — вскричал Гэндальф. — Если твою любознательность можно унять лишь ответами на твои вопросы, я проведу за этим занятием остаток своих дней. Что еще ты хочешь знать?

— Названия всех звезд, и всех живых существ, и всю историю Средиземья, и небес, и морей, конечно же! — засмеялся Пиппин. — Чего мелочиться? Но сегодня я не спешу. Сейчас мне хочется узнать лишь о Черной Тени. Я слышал, вы крикнули «вестник Мордора». Кто это? Что ему надо в Исенгарде?

— Это крылатый Черный Всадник, назгул! — ответил Гэндальф. — Он мог унести тебя в Башню Тьмы.

— Но не мог же он прилететь за мной? — запинаясь проговорил Пиппин. — То есть, он же не знает, что я...

— Конечно, нет, — сказал Гэндальф. — От Барад-Дура до Ортанка больше двухсот лиг по прямой, и даже назгулу требуется несколько часов, чтобы пролететь такое расстояние. Но, посылая орков в набег, Саруман, несомненно, заглядывал в камень, и в Барад-Дуре прочли больше его тайных мыслей, чем ему хотелось бы. Вестника послали вызнать, чем он занят. А после того, что случилось нынче ночью, прилетит другой, и, я думаю, скоро. Тиски, в которые Саруман сунул руку, окончательно сомкнутся. У него нет пленника, чтобы отправить его в Мордор. У него нет Камня, чтобы видеть и отвечать на вызовы. Саурон сочтет, что Саруман прячет пленника и отказывается использовать камень. Саруману не поможет, если он расскажет вестнику правду. Хоть Исенгард и разрушен, Саруман по-прежнему благополучно сидит в Ортанке. Поэтому, хочет он того или нет, он будет казаться мятежником. И все же он отверг мое предложение, словно хотел избежать именно этого! Что он будет делать в таком положении, не представляю. Пока он сидит в Ортанке, у него, наверное, хватит силы сопротивляться Девяти Всадникам. Он может рискнуть. Он может попытаться захватить назгула или хотя бы убить существо, на котором назгул летает. В таком случае пусть Рохан бережет коней!

Но я не знаю, чем это обернется для нас, добром или злом. Возможно, замыслы Врага будут спутаны или его гнев на Сарумана задержит их исполнение. Возможно, он узнает, что я побывал там и стоял на ступеньках Ортанка – вместе с хоббитами. Или что потомок Элендиля жив и стоял рядом со мной. Если роханский доспех не обманул Змеиного Языка, тот запомнил Арагорна и объявленный им титул. Вот чего я опасаюсь. И вот мы бежим – не от опасности, а навстречу еще большей опасности. С каждым мигом Обгоняющий Тень приближает нас к земле Тени, Перегрин Тук.

Пиппин ничего не ответил, лишь плотнее завернулся в плащ, как будто вдруг озяб. Под ними летела серая земля.

— Смотри-ка! — сказал Гэндальф. — Перед нами открываются долины Вестфолда. Мы возвращаемся на восточную дорогу. Вон та темная тень – вход в лощину Дипингкум. В той стороне лежат Агларонд и Блистающие Пещеры. Не спрашивай меня о них. Спроси Гимли, если вы встретитесь вновь, и впервые получишь ответ более длинный, чем хотелось бы. Сам ты не увидишь этих пещер, по крайней мере во время этого путешествия. Скоро они останутся далеко позади.

— Я думал, вы собираетесь остановиться в Пропасти Хельма! — сказал Пиппин. — Куда же вы направляетесь?

— В Минас-Тирит, пока к нему не подступили волны войны.

— Ох! А далеко это?

— Еще ехать и ехать! — ответил Гэндальф. — Втрое дальше, чем до чертогов короля Теодена, до которых посланцам Мордора пришлось бы пролететь больше ста миль к востоку. Обгоняющему Тень придется бежать дольше. Кто окажется быстрее?

Мы будем скакать до рассвета. Осталось несколько часов. Потом даже Обгоняющему Тень потребуется отдохнуть где-нибудь в лощине меж холмов: надеюсь, в Эдорасе. Спи, если можешь! Возможно, первые лучи зари явятся тебе отблеском на золотой кровле чертогов дома Эорла. А еще через два дня ты увидишь пурпурную тень горы Миндоллуин и белые в утреннем свете стены башни Денетора.

Вперед, Обгоняющий Тень! Беги, великодушный, мчись так, как никогда не мчался раньше. Мы приближаемся к земле, где ты вырос, где тебе знаком каждый камень. Беги же! Надежда наша – в скорости!

Обгоняющий Тень вскинул голову и громко заржал, как будто труба позвала его в бой. Затем он устремился вперед. Искры сыпались из-под его копыт, и ночь улетала назад.

Медленно засыпая, Пиппин испытывал странное чувство: как будто они с Гэндальфом неподвижно сидят на изваянии, изображающем мчащегося коня, а земля под громкий шум ветра уносится назад из-под ног.

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

Глава I

Приручение Смеагола

— Ну, хозяин, попали мы в переплет, это уж точно, — сказал Сэм Гэмджи. Он уныло стоял рядом с Фродо, ссутулив плечи, и насупясь вглядывался в сумрак.

По подсчетам хоббитов, был третий вечер со дня их побега от товарищей – друзья едва не потеряли счет часам, пока, выбиваясь из сил, лезли по голым склонам и скалам Эмин-Муиля, порой возвращаясь, если дальше не было пути, порой обнаруживая, что ходят по кругу и уже побывали на этом месте несколько часов назад. Но в общем хоббиты упрямо пробивались на восток, держась как можно ближе к внешнему краю этой необычной, запутанной, холмистой страны. И всякий раз оказывалось, что внешние отвесные склоны высоки, неприступны и хмуро смотрят вниз на равнину, а за их неровным обрывом лежат мертвые гнилые болота, где не видно даже птиц.

Хоббиты стояли теперь на краю высокого утеса, голого и мрачного; его подножие окутывал туман. Позади, под плывущими по небу облаками, раскинулось неровное нагорье. С востока дул холодный ветер. Впереди, перекрашивая бесформенные участки земли из нездорово-зеленых в мрачно-бурые, сгущалась ночь. Андуин, прежде изредка взблескивавший в лучах солнца далеко справа, теперь терялся в тени. Но беглецы не смотрели за реку, на Гондор, на земли людей, где остались их друзья. Взгляды хоббитов были устремлены на юго-восток, где у границ сгущающейся ночи темнела какая-то полоска – то ли горы, то ли неподвижное облако дыма. Там, на краю земли и неба, вновь и вновь вспыхивала крошечная красная искорка.

— Ну и дела! — сказал Сэм. — Вот единственное место во всех известных нам землях, на которое мы не хотели бы взглянуть поближе, – так именно туда мы и стараемся попасть! И никак не можем это сделать. Похоже, мы выбрали не ту дорогу. Спуститься мы не можем, а если и спустимся, так окажемся в отвратительном болоте, ей же ей. Тьфу! Чувствуете запашок? — он шумно потянул носом.

— Да, чувствую, — ответил Фродо, но не шелохнулся и не отвел неподвижного взгляда от темной полоски и вспыхивающего там пламени. — Мордор! — пробормотал он себе под нос. — Если уж мне непременно надо идти туда, то лучше бы побыстрее добраться до места и покончить со всем этим! — Он вздрогнул. Холодный ветер густо пропитывали запахи гнили. — Что ж, — сказал наконец Фродо, — как бы ни было, мы не можем сидеть здесь всю ночь. Нужно найти защищенное место и еще раз устроиться на ночлег. Быть может, завтра мы отыщем тропу.

— Или послезавтра, или послепослезавтра, или послепослепослезавтра, — пробурчал Сэм, — а то и никогда. Мы заплутали.

— Как знать, — сказал Фродо. — Я думаю, это моя судьба – идти во Тьму, так что путь должен сыскаться. Но кто укажет мне его, добро или зло? Вся наша надежда была на быстроту. Промедление играет на руку Врагу... и вот уже три дня мы топчемся на месте. Неужто нами управляет Башня Тьмы? Что бы я ни решил, вечно ошибаюсь. Мне давно следовало покинуть отряд и уйти с севера на юг, взять к востоку от реки и Эмин-Муиля и по Равнине Битвы выйти к проходам в Мордор. А теперь нам не найти обратный путь: весь восточный берег кишит орками! Каждый прошедший день – потеря драгоценного времени. Я устал, Сэм, и не знаю, что делать. Что у нас осталось из еды?

— Только этот... как его?.. лембас, мастер Фродо. Отличная еда. Все-таки куда лучше, чем ничего. Хотя когда я впервые вонзил в него зубы, я думал, что уже никогда не захочу ничего другого. А теперь вот захотел. Кусок обычного хлеба и кружку, даже полкружки эля – да и пиво пошло бы неплохо. Я тащу свою кухонную утварь аж от последнего лагеря, а что толку? Начнем с того, что не из чего развести костер. И нечего сварить, нет даже травы!

Хоббиты повернули обратно и спустились в каменную лощину. Заходящее солнце спряталось за тучи, быстро стемнело. Спали путники в убежище среди огромных обветренных скал, мерзли, ворочались с боку на бок. Но здесь они по крайней мере были защищены от восточного ветра.

— Вы их больше не видели, мастер Фродо? — спросил Сэм, когда холодным серым утром они, озябшие и одеревеневшие, жевали хрустящие пластинки лембаса.

— Нет, — ответил Фродо. — Я уже две ночи ничего не слышал и не видел.

— И я, — сказал Сэм. — Брр! Эти глаза заставили меня поворочаться! Но, может, мы наконец сбили этого несчастного воришку со следа. Голлум! Я ему этот голлум в глотку вобью, дайте только добраться до его шеи!

— Надеюсь, обойдется без этого, — сказал Фродо. — Не знаю, как он отыскивал наш след. Но, быть может, он и вправду снова потерял его. В этом сухом мрачном краю мы оставляем немного следов и запахов – даже для его чуткого носа.

— Надеюсь, что так, — согласился Сэм. — Как мне хочется навсегда избавиться от него!

— И мне, — заметил Фродо, — но не он моя главная забота. Я хочу уйти от этих холмов! Я сыт ими по горло. Здесь, на восточной стороне, где мы застряли, я чувствую себя голым – между мной и Тенью нет ничего, кроме мертвых равнин. А в этой Тени – Око. Идем! Сегодня мы обязательно должны спуститься!

Но минул полдень, приблизился вечер, а друзья по-прежнему блуждали среди скал и не находили выхода.

Порой в тиши этих бесплодных земель им чудились за спиной негромкие звуки: падение камня или воображаемое шлепанье ног. Но, остановившись и напрягая слух, хоббиты не могли уловить ничего, кроме вздохов ветра среди камней, да и этот звук напоминал им дыхание, с тихим свистом вырывающееся сквозь острые зубы.

На протяжении всего дня внешняя гряда Эмин-Муиля, по которой с трудом пробирались путники, постепенно отклонялась к северу. Вдоль ее края теперь простиралась широкая неровная полоса обломанных и выветренных скал, во многих местах пересеченная похожими на рвы оврагами, чьи склоны почти отвесно спускались в глубокие скалистые ущелья. Чтобы отыскать дорогу в этих расселинах, которые становились все глубже и встречались все чаще, Фродо и Сэму пришлось взять левее, довольно далеко отойти от края обрыва – и они не заметили, что на протяжении нескольких последних миль местность постепенно понижалась: вершины утесов мало-помалу сглаживались, нисходя в низину.

Наконец путникам пришлось остановиться. Гряда очень круто поворачивала на север, и ее перерезало на редкость глубокое ущелье. На другой его стороне гряда вновь единым махом возносилась на много саженей: перед хоббитами возвышался большой серый утес, отвесный, словно отсеченный ударом ножа. Дальше дороги не было, требовалось повернуть на запад или на восток. Но западное направление сулило лишь новый трудный путь и новую задержку: так хоббиты возвратились бы в сердце холмов. На востоке лежал обрыв.

— Остается одно – спуститься в ущелье, Сэм, — вздохнул Фродо. — Посмотрим, куда оно ведет!

— Готов поклясться, к неприятностям! — буркнул Сэм.

Расселина была длиннее и глубже, чем казалось издали. Спустившись немного, хоббиты заметили несколько корявых чахлых деревьев. Это были первые деревья, увиденные ими за последние дни, в основном кривые березы да кое-где лиственницы. Попадалось много иссохших, мертвых, до сердцевины исхлестанных восточными ветрами. Когда-то, в не столь суровые времена, в ущелье, должно быть, вставали густые заросли, но теперь уже через каких-нибудь пятьдесят ярдов деревья заканчивались, хотя старые обломанные пни подбирались почти к краю утеса. Дно оврага, пролегавшего вдоль старого скального разлома, было усеяно обломками скал и камней и круто уходило под уклон. Когда хоббиты добрались до его конца, Фродо наклонился и заглянул вперед.

— Послушай-ка! — сказал он. — Мы, должно быть, забрались очень глубоко – или утес ушел в землю. Похоже, здесь обрыв гораздо ниже и по нему легче спуститься.

Сэм стал на колени рядом с Фродо и неохотно заглянул за край. Потом покосился на огромный утес, поднимавшийся слева. — Легче! — буркнул он. — Уж конечно, спускаться всегда легче, чем подниматься. Кто не умеет летать, может спрыгнуть!

— И прыжок вышел бы изрядный, — заметил Фродо, — саженей этак... — мгновение он мерил расстояние взглядом, — саженей этак восемнадцать. Не больше.

— Вполне достаточно! — фыркнул Сэм. — Брр! Как я ненавижу смотреть с высоты! И все же смотреть лучше, чем спускаться.

— Все равно, — настаивал Фродо, — я думаю, мы могли бы здесь спуститься, и считаю, что надо попробовать. Смотри, скала здесь совсем другая, чем за несколько миль отсюда. Она растрескалась и обветрилась.

Наружный склон действительно больше не был отвесным и чуть-чуть отклонялся от вертикали. Он напоминал большой крепостной вал или дамбу, основание которой сдвинулось, так что пласты перекосились и нарушились, образовав большие щели и длинные уступы, кое-где шириной со ступеньку лестницы.

— И если мы хотим попробовать спуститься, лучше начать немедленно. Темнеет рано. Мне кажется, будет гроза.

Дымная расплывчатая полоса гор на востоке скрылась в глубокой мгле, которая уже тянула на запад длинные щупальца. Поднявшийся ветер донес отдаленное ворчание грома. Фродо потянул носом, принюхиваясь, и с сомнением посмотрел на небо. Он потуже затянул поверх плаща пояс и закрепил на спине легкую котомку. Потом подошел к краю обрыва. — Рискну, — сказал он.

— Замечательно! — мрачно буркнул Сэм. — Только я пойду первым.

— Ты? — спросил Фродо. — Что заставило тебя передумать?

— Я не передумал. Просто так лучше: тому, кто из низов, легче оступиться. Я вовсе не хочу упасть на вас и столкнуть вниз. Зачем помирать двоим вместо одного?

И прежде чем Фродо смог его остановить, Сэм сел, свесил ноги с обрыва, развернулся и стал пальцами ног нащупывать опору. Едва ли ему случалось поступать отважнее – или опрометчивей.

— Нет, нет! Сэм, старый ты осел! — закричал Фродо. — Если ты будешь вот так очертя голову кидаться с обрыва, то наверняка убьешься! Вернись! — Он схватил Сэма под мышки и втянул наверх. — Подожди немного, имей терпение! — Фродо лег на землю, высунулся за край обрыва и посмотрел вниз, но, хотя солнце еще не село, вокруг быстро смеркалось. — Я думаю, получится, — сказал наконец Фродо. — У меня точно, да и у тебя тоже, если не будешь терять голову и осторожно пойдешь за мной.

— Не знаю, откуда у вас такая уверенность, — проворчал Сэм. — Ишь! При таком свете дна не видать. Что, если вас занесет туда, где не будет никакой опоры для рук и ног?

— Должно быть, вскарабкаюсь обратно, — ответил Фродо.

— Легко сказать, — возразил Сэм. — Лучше подождать до утра. Тогда будет светлее.

— Нет! Я больше не могу ждать! — сказал Фродо с внезапной и странной горячностью. — Мне жаль каждого часа, каждой минуты. Я рискну. А ты не вздумай лезть за мной, пока я не вернусь или не позову.

Крепко ухватившись за каменистый край обрыва, он осторожно стал опускаться и, когда его руки вытянулись почти на всю длину, ногами нащупал опору. — Первый шаг сделан! — сказал он. — Кстати, этот уступ расширяется вправо. Здесь можно стоять не держась. Я... — И тут голос Фродо оборвался.

Набрав огромную скорость, буря налетела с востока и затмила небо. Над самой головой сухо затрещал гром. В холмы ударили жгучие молнии. Налетел свирепый порыв ветра, а с ним, вплетаясь в его рев, – пронзительный тонкий вопль. Хоббиты уже слышали такой крик в далеком Мэрише, когда бежали из Хоббитона, и даже там, в лесах Шира, он заледенил им кровь. Здесь, в дикой пустыне, рожденный этим воплем ужас оказался неизмеримо сильнее: он пронзал хоббитов холодными клинками страха и отчаяния, останавливая дыхание и сердце. Сэм ничком распластался на земле. Фродо невольно отпустил опору, чтобы закрыть голову и уши. Он покачнулся, оступился и с отчаянным криком соскользнул вниз.

Сэм услышал это и с усилием подполз к краю обрыва. — Хозяин, хозяин! — звал он. — Хозяин!

Ответа не было. Сэм весь дрожал, но, собравшись с силами, снова крикнул: «Хозяин!» Ветер, казалось, вталкивал слова обратно в горло, но, когда шквал с ревом унесся в лощину и дальше, за холмы, до Сэма долетел слабый ответный крик:

— Все в порядке, все в порядке! Я здесь. Но я ничего не вижу.

Голос Фродо звучал слабо. В действительности хоббит был совсем недалеко. Сорвавшись, он не упал вниз, а неуклюже приземлился несколькими ярдами ниже на более широкий твердый выступ. К счастью, поверхность скалы в том месте заметно отклонялась назад, а ветер с силой прижал хоббита к камню и прервал его падение. Фродо устроился чуть устойчивее, прижимаясь лицом к холодному камню и слушая биение собственного сердца. Но то ли сгустилась кромешная тьма, то ли его глаза утратили способность видеть – все вокруг него было черно. Хоббит вообразил, что ослеп от удара, и у него перехватило дыхание.

— Назад! Возвращайтесь! — донесся сверху, из черноты, голос Сэма.

— Не могу! — крикнул Фродо. — Я ничего не вижу! Не могу найти никакой опоры! Не могу шелохнуться!

— Что мне делать, мастер Фродо? Что же мне делать? — закричал Сэм, опасно наклоняясь над обрывом. Почему его хозяин ничего не видит? Конечно, света мало, но еще не совсем стемнело. Он видел внизу Фродо – серую одинокую фигурку, прильнувшую к скале. Но он был так далеко, что протянуть ему руку помощи было невозможно.

Послышался новый удар грома, и хлынул дождь. Он обрушился на утес ледяной слепящей завесой пополам с градом.

— Я спускаюсь к вам! — закричал Сэм, хотя не сумел бы объяснить, чем надеется помочь хозяину.

— Нет, нет! Постой! — отозвался Фродо уже более уверенно. — Мне лучше. Погоди! Ты ничего не сможешь сделать без веревки.

— Веревка! — вскричал Сэм и от облегчения и волнения несвязно заговорил сам с собой: — Ну, если тебя не стоит вздернуть на ней в назидание всем олухам! Дурачина ты, простофиля, Сэм Гэмджи, вот что частенько говорил мне Дед, это его словечко. Веревка!

— Перестань болтать! — вскричал Фродо, найдя в себе довольно сил для удивления и раздражения. — Оставь в покое своего старика! Ты что же, хочешь сказать, что у тебя в кармане припасена веревка? Так доставай!

— Да, мастер Фродо, она у меня в мешке! Я тащил ее сотни миль и умудрился напрочь о ней забыть!

— Тогда опускай ее побыстрее!

Сэм живо скинул со спины мешок и стал рыться в нем. На дне действительно нашелся моток серебристо-серой веревки из Лориена. Сэм бросил ее конец хозяину. Тьма как будто бы начала отступать от глаз Фродо – или к нему возвращалось зрение. Он различил спустившуюся сверху серую веревку, и ему почудилось, будто она излучает слабое серебристое сияние. Теперь, когда во тьме обнаружилась точка, на которой можно было сосредоточить взгляд, голова у Фродо кружилась меньше. Хоббит подался вперед, крепко обвязал веревку вокруг пояса и ухватился за нее обеими руками.

Сэм попятился и уперся ногами в пень в паре ярдов от обрыва. Подтягиваясь и карабкаясь, Фродо поднялся наверх и растянулся на земле.

Гремел гром, лил дождь, по-прежнему частый. Хоббиты отползли обратно в ущелье, но и там не нашли убежища. По дну расселины побежали ручейки; вскоре они превратились в поток, который бурля и пенясь помчался меж камней, чтобы хлынуть через край обрыва, точно из гигантского водосточного желоба на необозримой крыше.

— Меня там затопило бы, а то и вовсе смыло, — заметил Фродо. — Какое счастье, что у тебя оказалась веревка!

— Лучше бы я подумал о ней раньше, — ответил Сэм. — Может, вы помните, как, когда мы отправлялись, нам в лодку положили веревку – еще в эльфийской стране. Мне она пришлась по душе, и я спрятал моточек в свой мешок. Кажется, с тех пор прошло много лет. «Она не раз выручит вас», — так сказал Халдир или еще кто из эльфов. И сказал правду.

— Жаль, я не догадался прихватить еще кусок, — сказал Фродо, — но я ушел из отряда в ужасной спешке и смятении. Будь у нас достаточно длинная веревка, мы могли бы спуститься с ее помощью. У тебя веревка длинная, Сэм?

Сэм измерил веревку руками и медленно посчитал: — Пять, десять, двадцать, тридцать, да, тридцать эллов, — сказал он.

— Надо же! — воскликнул Фродо.

— Да уж! — сказал Сэм. — Эльфы – удивительный народ, Веревка на вид тонковата, но весьма прочная. Мягкая на ощупь, точно молоко! И места занимает всего ничего, и легкая, как свет! Удивительный народ!

— Тридцать эллов! — задумчиво сказал Фродо. — Думаю, этого хватит. Если до наступления ночи буря утихнет, я попробую.

— Дождь-то скоро кончится, — сказал Сэм, — но не вздумайте рисковать в сумерках, мастер Фродо! К тому же, не знаю как вы, а я еще не пришел в себя от того вопля, что донес к нам ветер. Похоже на Черного Всадника, только в воздухе, как будто Всадники умеют летать. Я думаю, лучше до утра залечь в этой расселине.

— А я думаю, что ни минуты лишней не проторчу на этом карнизе, где на нас через болота глазеет Страна Тьмы, — ответил Фродо.

С этими словами он встал и вновь спустился на дно ущелья. Там он осмотрелся. Небо на востоке понемногу вновь расчищалось. Граница грозовых туч, рваная и набухшая влагой, поднималась ввысь; главное поле боя унеслось к Эмин-Муилю, где ненадолго задержалась мрачная мысль Саурона, и простерло над ним огромные крылья. Оттуда буря повернула к долине Андуина и, осыпав ее градом и молниями, закрыла своей тенью Минас-Тирит, грозя войной. Затем, спустившись к горам и пробираясь между их вершинами, она медленно прокатилась над Гондором и окраинами Рохана, и в конце концов роханские всадники, двигаясь на запад по далекой равнине, увидели, как за солнцем плывут ее темные облачные башни. Но здесь, над пустыней и зловонными топями, вновь открылось темно-синее вечернее небо и проступили редкие бледные звезды – маленькие белые дырочки в балдахине над лунным серпом.

— Как хорошо снова видеть! — сказал Фродо, глубоко дыша. — А знаешь, ненадолго мне показалось, будто я ослеп – то ли от молнии, то ли от чего-то похуже. Я ничего не видел, совсем ничего, пока ко мне не спустилась серая веревка. Мне показалось, она светилась.

— Да, в темноте она похожа на серебро, — согласился Сэм. — Никогда не замечал этого раньше. А впрочем, я не доставал веревку с тех пор, как сунул ее в мешок. Но если вы непременно хотите спускаться, мастер Фродо, чем же она может вам пригодиться? Тридцать эллов – это около восемнадцати саженей. По вашим прикидкам, тютелька в тютельку высота этой скалы.

Фродо немного подумал. — Обвяжи ее вокруг пня, Сэм! — сказал он. — А потом, пожалуй, твое желание все-таки исполнится – ты пойдешь первым. Я спущу тебя, и тебе нужно будет лишь придерживаться за скалу руками и упираться ногами. Хотя, если ты будешь опираться о выступы и дашь мне возможность отдохнуть, это будет очень кстати. Когда спустишься, я последую за тобой. Я уже почти пришел в себя.

— Вот и славно, — тяжело вздохнул Сэм. — Если так нужно, пусть уж все поскорее кончится! — Он взял веревку и обвязал ею пень у обрыва. Другой конец веревки он обвил вокруг пояса. Обреченно повернулся и во второй раз приготовился спуститься с обрыва.

Однако все оказалось куда проще, чем он ожидал. Веревка, казалось, придала хоббиту уверенности, хоть Сэм и не раз зажмуривался, глянув под ноги. Одно место оказалось трудным для спуска: там не было выступов, а скала отвесно уходила вниз и на небольшом участке даже словно бы прогибалась; там Сэм сорвался и повис на серебряной веревке. Но Фродо медленно и ровно спускал его, пока Сэм вновь не нашел опору. Он больше всего боялся, что веревка кончится, когда он будет еще высоко, но, когда оказался на дне и крикнул: «Я уже внизу!» — в руках у Фродо еще оставался изрядный ее кусок. Голос Сэма доносился отчетливо, но его самого было не разглядеть: серый эльфийский плащ делал Сэма невидимым в сумерках.

Самому Фродо для спуска понадобилось несколько больше времени. Он прочно обвязал веревку вокруг талии и укоротил ее, чтобы она удерживала его, пока он не достигнет земли, но все же не хотел подвергаться риску падения и не вполне разделял веру Сэма в прочность серой бечевы. Тем не менее в двух местах ему пришлось полностью положиться на веревку: это были гладкие ровные поверхности, где даже сильным пальцам хоббита не за что было уцепиться, а выступы отстояли далеко один от другого. Но наконец спустился и он.

— Что ж! — воскликнул он. — Готово! Мы вышли из Эмин-Муиля! Что дальше? Может, скоро мы пожалеем, что не ощущаем под ногами прочной твердой скалы?

Но Сэм не ответил: он остекленело смотрел на обрыв. — Простофиля! — сказал он. — Балда! Моя прекрасная веревка! Она там, привязана к пню, а мы на дне! Отличную лестницу мы оставили для этого мерзкого Голлума. Все равно что поставить указатель: мы прошли вон туда! То-то мне казалось, что уж больно все гладко складывается!

— Если придумаешь способ, как нам обоим спуститься и захватить с собой веревку, можешь обозвать меня простофилей или любым другим словечком Деда, — сказал Фродо. — Возвращайся и отвяжи веревку, если уж так хочется, а потом спускайся.

Сэм почесал в затылке. — Нет, прошу прощения, не придумаю, — сознался он. — Но оставлять ее мне не хочется, факт! — и он слегка потянул за веревку. — Трудно расставаться с тем, что принесли из страны эльфов. Может, сама Галадриель сплела ее. Галадриель! — задумчиво повторил Сэм, скорбно покачивая головой. Потом посмотрел вверх и на всякий случай еще раз дернул за веревку.

К полнейшему удивлению обоих хоббитов, она подалась. Сэм упал, а серая веревка бесшумно соскользнула сверху и свернулась на нем длинными петлями. Фродо засмеялся. — Кто привязывал веревку? — спросил он. — Хорошо, что она продержалась столько, сколько продержалась! Подумать только, я всецело полагался на этот узел!

Но Сэм не смеялся. — Может, я не мастак лазить по горам, мастер Фродо, — проговорил он обиженно, — но в веревках и узлах я кое-что смыслю. Можно сказать, это у нас семейное. Да что там – мой дед, а после дядя Энди, старший брат Деда, много лет держали близ Тайфилда веревочную мастерскую. И вряд ли кто в Шире или где-нибудь еще завяжет веревку крепче, чем я завязал эту вокруг пня.

— Значит, веревка разорвалась — должно быть, перетерлась об острый край, — предположил Фродо.

— Держу пари, нет! — возразил Сэм еще более обиженно. Он наклонился и осмотрел концы. — И в самом деле нет! Ни одной прядки не порвано.

— Тогда, боюсь, виноват узел, — вздохнул Фродо.

Сэм покачал головой и не ответил. Он задумчиво пропускал веревку сквозь пальцы. — Думайте что хотите, мастер Фродо, — проговорил он наконец, — а я считаю, что веревка отвязалась сама – когда я ее позвал. — Он свернул веревку и любовно спрятал ее в мешок.

— Она действительно отвязалась, и это главное, — сказал Фродо. — Но пора подумать о следующем шаге. Скоро ночь. Как прекрасны эти звезды – и луна!

— Сердце радуется, верно? — Сэм тоже задрал голову. — Какие-то эльфийские. А луна прибывает. Из-за облаков мы не видели ее уже две ночи. Светит очень даже ярко.

— Да, — согласился Фродо, — но до полнолуния еще несколько дней. Пожалуй, мы пока не пойдем через болота.

Под покровом первой ночной тени хоббиты начали новый отрезок дороги. Через некоторое время Сэм обернулся и окинул взглядом пройденный путь. На тусклом фоне скалы зарубкой чернел вход в ущелье. — Я рад, что у нас была с собой эльфийская веревка, — сказал он. — Мы отчасти собьем с толку этого воришку. Пусть опробует своими противными плоскими лапами эти уступы!

Хоббиты направились в сторону от утеса, через нагромождение валунов и обломков скал, влажных и скользких от сильного дождя. Земля продолжала резко опускаться. Пройдя еще немного, они оказались перед большой расселиной, внезапно черной пастью разверзшейся у них под ногами. Расселина была не очень широка, но все же перепрыгнуть через нее в тусклом свете было трудно. Хоббитам послышалось, будто в глубине ее журчит вода. Расселина поворачивала в сторону от обрыва, на север, и значит, по крайней мере до рассвета преграждала хоббитам путь в том направлении.

— Я думаю, лучше попробовать пройти на юг вдоль утесов, — сказал Сэм. — Может, найдем какое-нибудь убежище или даже пещеру.

— Давай, — согласился Фродо, — я устал и сегодня вряд ли смогу еще долго брести по камням, хоть мысль о промедлении мне и противна. Я хотел бы, чтобы перед нами лежала ровная дорога – тогда я шел бы и шел, пока несут ноги.

Идти вдоль изломанного подножия Эмин-Муиля оказалось не легче. Сэм не нашел ни убежища, ни пещеры: лишь голые скалы хмуро нависали над обрывом, который здесь был гораздо выше и круче. В конце концов совершенно измученные хоббиты попросту рухнули на землю под защитой огромного камня неподалеку от подножия обрыва. Некоторое время они угрюмо сидели там, безуспешно пытаясь бороться со сном в холодной неподвижной ночи. Ярко светила луна, высоко взобравшаяся на небосклон. Ее призрачный белый свет озарял каменистые склоны и проникал в каждую трещинку крутого обрыва холодной угрюмой скалы, превращая темную громаду в ледяную бледно-серую с подпалинами черных теней.

— Ладно! — сказал Фродо, вставая и плотнее запахивая плащ. — Поспи, Сэм. Возьми мое одеяло. А я похожу, покараулю. — Неожиданно он насторожился и, пригнувшись, схватил Сэма за рукав. — Что это? — прошептал он. — Смотри, вон там, на утесе!

Сэм взглянул и резко втянул воздух сквозь зубы. — С-с-с! — сказал он. — Вот оно что! Голлум! Змейки-гадючки! Подумать только, я воображал, будто нашим спуском мы собьем его со следа! А поглядите-ка! Ползет, как мерзкий паук по стене.

Вниз по стене пропасти, отвесной и почти гладкой в бледном лунном свете, двигалась, растопырив руки и ноги, черная фигурка. Может быть, ее мягкие цепкие пальцы находили щели и опору там, где никакой хоббит ничего не увидел бы и не нащупал, но казалось, что она ползет по стене на липких присосках, как крупное насекомое. Вдобавок фигурка спускалась головой вперед, как бы вынюхивая дорогу. Время от времени она медленно поднимала голову на длинной тощей шее и крутила ею, и тогда хоббиты мельком видели два бледных поблескивающих огонька – глаза существа, которые на миг обращались к луне и тут же вновь закрывались.

— Вы думаете, он может нас увидеть? — спросил Сэм.

— Не знаю, — спокойно ответил Фродо, — но думаю, что нет. Даже дружескому взору трудно разглядеть эти эльфийские плащи: в сумраке я не вижу тебя и за несколько шагов. К тому же я слышал, что Голлум не выносит света солнца и луны.

— Тогда почему он лезет именно сюда?

— Спокойно, Сэм! — отозвался Фродо. — Возможно, он чует нас. И, сдается мне, слух у него не менее острый, чем у эльфов. Вероятно, он что-то услышал: должно быть, наши голоса. Мы здесь недавно шумели, да и минуту назад говорили слишком громко.

— Как хотите, а мне он отошнел, — заявил Сэм. — Уж слишком часто он стал появляться, и я намерен потолковать с ним, если получится. Тем более, что теперь нам вряд ли удастся улизнуть. — Глубоко надвинув на лицо серый капюшон, Сэм стал подбираться к утесу.

— Осторожно! — прошептал Фродо, идя за ним. — Не спугни его! Он гораздо опаснее, чем кажется.

Черная фигура проделала ползком уже три четверти пути вниз, и не более пятидесяти футов отделяло ее от подножия утеса. Неподвижно присев в тени большого валуна, хоббиты следили за ней. Казалось, Голлум попал на трудный участок или его что-то встревожило. Хоббиты слышали сопение и резкое свистящее дыхание, похожее на проклятия. Голлум поднял голову, и хоббитам показалось, будто он сплюнул. Потом двинулся дальше. Теперь Фродо и Сэму был слышен его хриплый, присвистывающий голос.

— Ах, ссс! Осторожно, сокровище мое! Тишше едешшь, дальшше будешь! Нам нельззя рисковать своей шеей, сокровище мое. Нет, сокровище – голлум! — он снова поднял голову, взглянул на луну и быстро закрыл глаза. — Мерззкий, мерззкий свет... Ссс... Он шпионит за нами, сокровище мое... Он делает больно нашим глазам.

Голлум спустился еще ниже, и его шипение зазвучало резче и отчетливее. — Где оно, где оно, сокровище мое... с-с-сокровище мое? Оно наше, наше, нам без него нельзя. Воры, воры, грязные воришшки. Где они с моим Сокровищем? Будь они прокляты! Ненависстные!

— Похоже, он не знает, где мы, — прошептал Сэм. — А что это за сокровище такое? Неужто он про...

— Тшш! — выдохнул Фродо. — Он теперь слишком близко и может услышать шепот.

Действительно, Голлум вдруг вновь остановился, и его большая голова на тощей шее закачалась из стороны в сторону, словно он прислушивался. Бледные глаза были полузакрыты. Сэм сдержался, хотя руки у него чесались. Глаза хоббита с гневом и отвращением неотрывно следили за жалким созданием, которое возобновило движение, по-прежнему бормоча что-то свистящим шепотом.

Наконец Голлум оказался не более чем в дюжине футов от земли, как раз над головами у хоббитов. Дальше скала отвесно обрывалась, чуть-чуть отклоняясь внутрь, и даже Голлум не мог найти там опоры. Он как будто бы попытался развернуться, но вдруг с коротким резким криком сорвался вниз. Падая, он подогнул под себя руки и ноги, как паук, чья нить порвалась.

Сэм мгновенно выскочил из убежища и в два прыжка оказался у подножия утеса. Прежде чем Голлум смог встать, Сэм бросился на него. И тут же обнаружил, что с Голлумом, даже захваченным врасплох, не так-то легко справиться. Не успел Сэм схватить его, как длинные руки и ноги обхватили его, прижав руки хоббита к бокам, и мягкие, но страшно сильные объятия сдавили его, точно медленно затягивающиеся шнуры; холодные и влажные пальцы подбирались к горлу. Потом острые зубы вонзились Сэму в плечо. Все, что Сэм смог сделать, – ударить противника круглой твердой головой в лицо. Голлум зашипел, сплюнул, но не выпустил его.

Сэму пришлось бы худо, будь он один. Но подскочил Фродо и выхватил из ножен Жало. Ухватив Голлума левой рукой за тонкие прямые волосы, он запрокинул ему голову, открыв длинную шею и заставляя взглянуть бледными злобными глазами в небо.

— Пусти! Голлум, — сказал он. — Это Жало. Ты его однажды уже видел. Отпусти или в этот раз познакомишься с ним. Я перережу тебе горло.

Голлум обмяк и повалился наземь. Сэм встал, ощупывая плечо. Глаза его гневно горели, но он не мог отомстить за себя: его враг лежал у камней и жалко хныкал.

— Не трогайте нас! Не позволяй им обижать нас, сокровище мое. Они не повредят нам, правда, славные маленькие хоббиты! Мы не делали им ничего плохого, а они прыгнули на нас, как кошка на бедную мышку, да, сокровище мое. А мы так одиноки, голлум. Мы будем хорошими с ними, очень хорошими, если они будут к нам добры, да, да!

— Ну что с ним делать? — спросил Сэм. — Связать, что ли, чтобы не мог за нами шпионить?

— Но это убьет нас, убьет, — захныкал Голлум. — Злые маленькие хоббиты! Связать нас в этой холодной жестокой земле и бросить, голлум, голлум... — В горле у него забулькали всхлипы.

— Нет, — сказал Фродо. — Если убивать его, так уж сразу. Но мы не можем этого сделать. Бедняга! Он не причинил нам вреда.

— Да ну! — возразил Сэм, потирая плечо. — Все равно, не причинил, так собирался – и собирается, я не я буду! Задушить нас во сне – вот что он задумал.

— Да уж, — сказал Фродо. — Но что он собирается делать – другой вопрос. — Он задумчиво помолчал. Голлум лежал неподвижно, но хныкать перестал. Сэм сердито смотрел на него.

Фродо показалось, будто он очень отчетливо, но как бы издалека, слышит голоса из прошлого.

«Какая жалость, что Бильбо не убил это подлое создание, когда у него была такая возможность!»

«Жалость? Да, его руку остановила жалость. Жалость и милосердие: не убивать без надобности.»

«Я не чувствую никакой жалости к Голлуму. Он заслуживает смерти.»

«А некоторые умершие заслуживают жизни. Можешь ты дать им ее? В таком случае, не спеши, осуждая на смерть. Даже мудрец не может предвидеть всех последствий.»

— Ладно! — вслух произнес Фродо, опуская меч. — Но я по-прежнему боюсь. И все же, как видите, не трону это создание, потому что теперь, разглядев его, я его пожалел.

Сэм недоуменно таращил глаза на хозяина, который, казалось, разговаривал с кем-то, кого рядом с ними не было. Голлум поднял голову.

— Да, мы жалки, сокровище мое, — захныкал он. — Жалки и несчассстны! Хоббиты не убьют насс, сславные хоббиты!

— Нет, не убьем, — сказал Фродо. — Но и уйти не позволим. Ты полон злобы и подлости, Голлум. Ты пойдешь с нами, а мы за тобой присмотрим. Но ты должен помочь нам, если сумеешь. Долг платежом красен.

— Да, да, — сказал Голлум, садясь. — Славные хоббиты! Мы пойдем с ними. Найдем для них безопасные дороги в темноте, да, найдем. А куда же они идут по этим холодным суровым землям, да, куда? — Он посмотрел на хоббитов, и на мгновение в его бледных мигающих глазах слабо блеснул хитрый огонек.

Сэм нахмурился и шумно втянул воздух сквозь зубы, но, по-видимому, уловив в поведении хозяина некую странность, понял, что спорить с Фродо бесполезно. Тем не менее, ответ Фродо его изумил.

Фродо посмотрел Голлуму прямо в глаза. Тот вздрогнул и отвел взгляд. — Ты знаешь или догадываешься об этом, Смеагол, — сказал хоббит спокойно и строго. — Разумеется, в Мордор. И я считаю, что ты знаешь туда дорогу.

— Ах! С-с-с! — Голлум зажал уши руками, как будто такие прямота и откровенность причиняли ему боль. — Мы догадывалисссь, да, мы догадывалиссь, — прошептал он, — и мы не хотим, чтобы они шли туда. Нет, сокровище мое, нет, славные хоббиты. Угли, зола и пыль, и жажда, и ямы, ямы, ямы и орки, тысячи орков. Славным хоббитам нельзя... с-с-с... идти в такое место.

— Значит, ты побывал там? — настаивал Фродо. — И тебя опять тянет туда?

— Да. Да. Нет! — взвизгнул Голлум. — Только раз, совсем случайно, верно, сокровище мое? Да, случайно. Но мы не хотим возвращаться туда, нет, нет! — Неожиданно его голос изменился, Голлум всхлипнул и заговорил, обращаясь к кому-то другому. — Оставьте же меня, голлум! Мне больно. О мои бедные, бедные руки, голлум! Я... мы... я не хочу возвращаться. Я не могу найти его. Я устал. Я... мы не можем его найти, голлум, голлум, нет, нигде. Они никогда не спят. Гномы, люди, эльфы, ужасные эльфы с горящими глазами. Я не могу его найти. Ах! — Он встал и, сжав длиннопалую руку в костлявый тощий кулак, погрозил востоку. — Мы не станем! — закричал он. — Не для вас. — Он снова рухнул. — Голлум, голлум, — заскулил он, прижимаясь лицом к земле. — Не смотри на нас! Уйди! Усни!

— Он не уснет и не уйдет по твоему приказу, Смеагол, — сказал Фродо. — Но если ты действительно хочешь освободиться от него, ты должен помочь мне. А это, боюсь, означает, что нужно найти дорогу к нему. Но тебе не придется идти до конца, ты можешь остаться у ворот в его землю.

Голлум опять сел и посмотрел на Фродо из-под полуопущенных век. — Он там, — хихикнул он. — Всегда там. Орки доставят вас на место. К востоку от реки легко найти орка. Не просите Смеагола. Бедный, бедный Смеагол, он давным-давно ушел. У него отобрали его Сокровище, и он пропал.

— Может, мы снова найдем его, если ты пойдешь с нами, — сказал Фродо.

— Нет, нет, никогда! Он потерял свое Сокровище! — повторил Голлум.

— Вставай! — приказал Фродо.

Голлум встал и попятился к обрыву.

— Ну! — сказал Фродо. — Когда тебе легче искать тропу, днем или ночью? Мы устали. Но если ты выберешь ночь, мы тронемся в путь нынче же ночью.

— От больших огней болят глаза, да, да, — захныкал Голлум. — Не под Белой Рожей, нет. Она скоро зайдет за холмы, да. Вначале немного отдохните, славные хоббиты!

— Тогда сиди, — приказал Фродо, — и не двигайся.

Хоббиты уселись по обе стороны от Голлума, привалились спинами к каменной стене и вытянули ноги. Уговариваться не потребовалось: они знали, что сейчас нельзя спать. Медленно заходила луна. С холмов наползли тени, стало темно. Ярко вспыхнули над головой звезды. Никто не шевелился. Голлум сидел, подтянув колени к подбородку, плоские ладони и ступни прижимались к земле, глаза были закрыты. Но он казался настороженным, словно о чем-то думал или к чему-то прислушивался.

Фродо посмотрел на Сэма. Взгляды хоббитов встретились, и они поняли друг друга. Они расслабились, закинув головы и как будто бы закрыв глаза. Скоро послышались звуки ровного дыхания. Руки Голлума едва заметно вздрогнули. Он тайком повернул голову влево, вправо, чуть-чуть приоткрыл один глаз, потом другой. Хоббиты не шевелились.

Вдруг с поразительным проворством, прямо от земли, как кузнечик или лягушка, Голлум скакнул в темноту. Но Фродо и Сэм ожидали этого. Не успел Голлум сделать и двух шагов, как на него навалился Сэм. Фродо схватил Голлума сзади, за ноги, и повалил на землю.

— Твоя веревка опять может пригодиться, Сэм, — сказал он.

Сэм достал веревку. — Куда же вы отправились по этой холодной и суровой земле, мастер Голлум? — рявкнул он. — Мы удивлены, да, удивлены. Наверняка поискать своих друзей-орков. Ах ты мерзкий предатель! У тебя на шее – вот где самое место веревке, да чтоб петля была потуже.

Голлум лежал спокойно и больше не пытался бежать. Он не ответил Сэму, только бросил на него быстрый ненавидящий взгляд.

— Все, что нам нужно, – это чем-то удержать его, — сказал Фродо. — Нам надо, чтобы он мог идти, поэтому связывать ему ноги нельзя. И руки тоже: он использует их не реже ног. Привяжи веревку к его лодыжке, а другой конец держи покрепче.

Он стоял над Голлумом, пока Сэм завязывал узел. Результат удивил их обоих. Голлум разразился истошными пронзительными воплями, слушать которые было очень тяжело. Он корчился, стараясь добраться ртом до лодыжки и перекусить веревку. И не умолкал.

Наконец Фродо поверил, что Голлум действительно испытывает боль, но виной тому был не узел. Фродо сам осмотрел его: не слишком тугой. Сэм был жесток лишь на словах. — В чем дело? — спросил Фродо. — Раз ты пытаешься убежать, тебя приходится связывать. Но мы не хотим причинять тебе боль.

— Нам больно, нам больно, — стонал Голлум. — Она кусает нас, морозит! Эльфы сплели ее, будь они прокляты! Гадкие злые хоббиты! Потому мы и старались убежать, конечно, поэтому, сокровище мое. Мы догадались, что хоббиты жестокие. Они гостили у эльфов, свирепых эльфов с горящими глазами. Снимите с меня это! Нам больно.

— Нет, не сниму, — сказал Фродо. — Разве что... — он задумчиво помолчал, — разве что ты дашь обещание, которому я мог бы верить.

— Мы поклянемся делать то, что он хочет, да, да, — сказал Голлум, по-прежнему корчась и хватаясь за лодыжку. — Нам больно!

— Клянешься? — спросил Фродо.

— Смеагол, — неожиданно ясным голосом проговорил Голлум, широко открывая глаза и странно глядя на Фродо, — Смеагол поклянется на Сокровище.

Фродо выпрямился и вновь удивил Сэма своими словами и строгим голосом. — На Сокровище? Да как ты смеешь? — сказал он. — Подумай.

Одно Кольцо, чтоб ими управлять, Одно Кольцо, чтобы их всех связать.

Ради этого ты готов связать себя обещанием, Смеагол? Оно не отпустит тебя. Но оно коварнее тебя: может исказить твои слова. Берегись!

Голлум съежился. — На Сокровище! На Сокровище! — твердил он.

— В чем же ты поклянешься? — спросил Фродо.

— Быть очень, очень хорошим, — сказал Голлум. Он подполз к ногам Фродо, распростерся перед ним и хрипло зашептал, содрогаясь всем телом, словно каждое слово до самых костей пронизывало его страхом. — Смеагол поклянется никогда, ни за что не отдавать Ему свое сокровище. Никогда! Смеагол сбережет его. Но он должен поклясться на Сокровище.

— Нет, — сказал Фродо, глядя на него сверху вниз с суровой жалостью. — Ты хочешь только одного: увидеть его и, если удастся, притронуться к нему, хоть и знаешь, что это сведет тебя с ума. Нет, на Сокровище ты клясться не будешь. Поклянись им, если хочешь, ведь теперь ты знаешь, где оно. Да, знаешь, Смеагол. Оно перед тобой.

На мгновение Сэму показалось, что его хозяин вырос, а Голлум съежился: высокая строгая тень, могучий повелитель, скрывающий свою мощь под серым одеянием, а у его ног —скулящая собачонка. Но этих двоих что-то объединяло и роднило – они понимали друг друга. Голлум приподнялся и стал ласкаться к Фродо, обнимая его за ноги.

— Наземь! Прочь! — велел Фродо. — Ну же, клянись!

— Мы обещаем, да, я обещаю! — проскулил Голлум. — Я буду служить хозяину Сокровища. Хороший хозяин, хороший Смеагол... голлум, голлум! — Неожиданно он всхлипнул и вновь впился зубами в веревку.

— Сними веревку, Сэм! — велел Фродо.

Сэм неохотно повиновался. Голлум немедленно встал и начал приплясывать вокруг, как побитая дворняжка, которую приласкал хозяин. С этой минуты он на некоторое время изменился. Он меньше присвистывал и хныкал и говорил со своими спутниками, обращаясь непосредственно к ним, а не к своей драгоценной особе. Он вздрагивал и съеживался, если хоббиты подходили к нему или делали резкое движение, и избегал прикосновения эльфийских плащей, но был настроен дружески и так хотел услужить, что вызывал неподдельную жалость. Он хихикал и выделывал коленца при каждой шутке или ласковом слове и плакал, если Фродо упрекал его. Сэм мало разговаривал с Голлумом. Он подозревал его пуще прежнего, и, если такое возможно, новый Голлум – Смеагол – нравился ему еще меньше прежнего.

— Ну, Голлум или как там тебя, — сказал Сэм, — вперед! Луна зашла, и ночь проходит. Пора в путь.

— Да, да, — согласился Голлум, приплясывая. — Уходим! Есть только один путь с севера на юг. Я нашел его. Орки там не ходят, они не знают его. Орки не ходят через болота, они их обходят, дают много миль крюку. Как вам повезло, что вы нашли Смеагола, да! Следуйте за Смеаголом.

Он сделал несколько шагов и вопросительно оглянулся, как собака, приглашающая хозяина на прогулку. — Погоди, Голлум! — воскликнул Сэм. — Не очень-то удаляйся! Я пойду за тобой по пятам и буду держать веревку под рукой.

— Нет, нет! — сказал Голлум. — Смеагол обещал!

Глубокой ночью под неласковыми яркими звездами они вышли в путь. Голлум повел их обратно на север дорогой, которой они пришли, и, повернув вправо от отвесного края Эмин-Муиля, пустился вниз по разбитым каменистым склонам к бескрайним болотам. Путники быстро и тихо растворились во тьме. Над всем обширным пространством до самых ворот Мордора воцарились чернота и тишина.

Глава II

Через болота

Голлум двигался быстро, вытянув шею, при ходьбе часто помогая себе руками. Фродо и Сэм с трудом поспевали за ним. Но он, по-видимому, больше не думал о бегстве и, если хоббиты отставали, оборачивался и ждал. Через некоторое время Голлум привел их на край узкого ущелья, которое они однажды уже преодолевали, но в этот раз дальше от холмов.

— Вот! — воскликнул он. — Там внутри, внизу, дорога, да. Сейчас мы пойдем по ней – туда, туда, вон туда! — Голлум указал на юго-восток, на трясины. Тяжелые болотные испарения, отвратительные даже в холодном ночном воздухе, ударили хоббитам в ноздри.

Голлум забегал по краю ущелья из стороны в сторону и наконец подозвал своих спутников. — Тут! Тут можно спуститься. Смеагол однажды проходил этой дорогой, я проходил здесь, когда прятался от орков.

Он пошел первым, и хоббиты спустились за ним в полутьму. Это оказалось нетрудно: глубина ущелья здесь не превышала пятнадцати, а ширина – двенадцати футов. По дну текла вода. В сущности, это ущелье было руслом одной из бесчисленных речушек, сбегавших с холмов и питавших стоячие озера и болота в низине. Голлум повернул направо, более или менее придерживаясь южного направления, и зашлепал плоскими ступнями по мелкому каменистому ручью. Казалось, вода доставляет ему огромную радость, он хихикал и порой даже хрипло напевал что-то вроде песни.

Холодная и жесткая земля

Кусает наши ручки и грызет,

Когда идем мы по пустым полям,

Она, словно огонь, нам ножки жжет.

А эти камни так пусты и гадки,

Как будто кости тех, кто умер в схватке,

Но пруд и быстрая вода ручья

Прекрасны и прохладны, как всегда.

Теперь же только пожелаю я...

— Ха, ха! Чего же мы хотим? — спросил он, искоса поглядывая на хоббитов. — Мы скажем вам, — прохрипел он, — он давно догадался, Бэггинс, догадался. — Глаза его сверкнули, и их блеск в темноте пришелся Сэму не по душе.

Без воздуха живет она

И, как могила, холодна,

Не пьет, хотя в воде сидит,

В броне, хотя и не звенит.

Ей остров кажется горой,

Ей ветром кажется фонтан,

Ей суша кажется чужой,

Ее стихия – океан.

Теперь же только пожелаю я

Рыбешку скушать около пруда.

Эти слова окончательно убедили Сэма в том, что следует поскорее решить проблему, которая не давала ему покоя с той минуты, как он понял, что хозяин собирается сделать Голлума проводником: проблему еды. Сэму не приходило в голову, что этот вопрос может занимать хозяина, но он полагал, что Голлум – другое дело. Действительно, чем питался Голлум в своих долгих одиноких странствиях? «Не больно-то сытно, — подумал Сэм. — Он кажется совсем заморенным. Не будет рыбы, так он, чего доброго, вздумает попробовать, каковы на вкус хоббиты – если застанет нас спящими. Нет, не выйдет: с Сэмом Гэмджи точно не выйдет».

Они долго и с трудом пробирались по длинному извивающемуся ущелью – так, во всяком случае, казалось усталым ногам Фродо и Сэма. Ущелье повернуло на восток и постепенно становилось шире и мельче. Наконец небо наверху посветлело: близилось утро. Голлум, до этих пор не проявлявший никаких признаков усталости, взглянул наверх и остановился.

— Скоро день, — прошептал он, как будто день был хищником, который мог услышать и прыгнуть на него. — Смеагол останется здесь, и Желтая Рожа меня не увидит.

— Мы были бы рады увидеть солнце, — сказал Фродо, — но тоже останемся здесь: мы слишком устали, чтобы идти дальше.

— Неразумно радоваться Желтой Роже, — проговорил Голлум, — она предательница. Славные умные хоббиты останутся со Смеаголом. Кругом орки и прочие гадкие твари, очень зоркие. Оставайтесь и прячьтесь со мной!

Втроем они устроились на отдых у подножия каменистой стены ущелья. Теперь она была ненамного выше человеческого роста, а у ее подножия вперед выдавались широкие и плоские сухие каменные карнизы; по канавке под другой стеной бежал ручей. Фродо и Сэм сбросили с плеч мешки и присели на один из выступов, давая отдых спинам. Голлум плескался и барахтался в ручье.

— Надо бы перекусить, — сказал Фродо. — Хочешь есть, Смеагол? Еды у нас мало, но мы поделимся с тобой.

При слове «есть» в бледных глазах Голлума вспыхнул зеленоватый свет, и хоббитам показалось, что они, и без того выпученные, вот-вот выскочат из орбит на этом изможденном лице. На миг Голлум впал в прежнюю манеру разговора. — Мы голодны, мы умираем с-с голоду, да, сокровище мое, — сказал он. — Что это они едят? Может, у них е-с-с-с-ть рыба? — Высунувшийся из-за острых желтых зубов язык облизнул бесцветные губы.

— Нет, рыбы у нас нет, — ответил Фродо. — У нас есть только это, — он показал кусок лембаса, — и вода, если только эта вода пригодна для питья.

— Да, да, хоро-ш-ш-ш-ая вода, — сказал Голлум. — Пить, пить, пока можно! Но что это у них, сокровище мое? Это съедобно? Это вкусно?

Фродо отломил кусочек от завернутого в лист хлебца и на обертке протянул его Голлуму. Тот понюхал лист, и лицо его перекосилось: на нем появились гримаса отвращения и тень прежней злобы. — Смеагол чует! — фыркнул он. — Листья из страны эльфов, ха! Они воняют. Смеагол взбирался там на деревья и потом не мог отмыть запах с рук, с моих славных рук. — Выбросив лист, Голлум взял лембас и откусил уголок. Он сплюнул и захлебнулся кашлем.

— Ах, нет! — плевался он. — Вы хотите удавить бедного Смеагола. Пыль и зола, он не может это есть. Но Смеаголу все равно. Славные хоббиты! Смеагол обещал. Он умрет с голоду. Он не может есть хоббичью еду. Умрет с голоду. Бедный тощий Смеагол!

— Извини, — сказал Фродо, — но, боюсь, я ничем не могу тебе помочь. Я считаю, что эта еда пошла бы тебе на пользу, если бы ты попробовал. Но, возможно, ты пока еще не можешь попробовать.

Хоббиты молча жевали свой лембас. Сэм подумал, что эльфийские хлебцы отчего-то стали вкуснее, чем раньше: поведение Голлума заставило его вновь воздать должное их вкусу. Но ему было неуютно. Каждый кусок, который хоббиты подносили ко рту, Голлум провожал глазами, точно голодный пес у стула обедающего. Только когда они поели и приготовились отдыхать, он, по-видимому, убедился, что от него не утаили лакомства, которые он мог бы съесть. Тогда он отошел на несколько шагов, сел и немного поскулил. — Послушайте! — прошептал Сэм, обращаясь к Фродо, но не слишком тихо: его мало заботило, услышит ли его слова Голлум. — Нам надо поспать, только не обоим сразу, покуда поблизости этот голодный негодяй, что бы он ни наобещал. Смеагол или Голлум, он не изменит свои привычки в два счета, попомните мои слова. Спите, мастер Фродо, а я вас разбужу, когда почувствую, что глаза слипаются. Будем спать по очереди, пока он тут крутится.

— Возможно, ты и прав, Сэм, — громко ответил ему Фродо. — Он изменился, но я пока не знаю, как именно и насколько глубоко. Хотя, если серьезно, я думаю, что опасаться нечего – пока. Впрочем, посторожи, если хочешь. Дай мне два часа, не больше, а потом разбуди.

Фродо так устал, что едва успел договорить, как голова его упала на грудь и он уснул. Голлум, казалось, больше не боялся. Он свернулся клубком и тоже быстро уснул. Вскоре послышалось его тихое дыхание, свист воздуха, проходящего сквозь стиснутые зубы. Лежал он неподвижно, как камень. Через некоторое время, опасаясь, что уснет, если и дальше будет прислушиваться к дыханию своих спутников, Сэм встал и тихонько притронулся к Голлуму. Руки Голлума разжались и задергались, но и только. Сэм наклонился и произнес над самым его ухом: «Рыба». Ответа не было, даже дыхание Голлума осталось ровным.

Сэм почесал в затылке. — Должно быть, и впрямь спит, — пробормотал он. — И будь я подобен Голлуму, он никогда бы не проснулся. — Сэм отогнал мысли о мече и веревке, отошел и уселся рядом с хозяином.

Когда он проснулся, небо над головой было тусклым, темнее, чем когда они завтракали. Сэм вскочил. В основном по ощущению бодрости и сильному чувству голода он понял, что проспал целый день, не менее девяти часов. Фродо крепко спал, лежа на боку. Голлума не было видно. В голову Сэму полезли разнообразные нелестные эпитеты в собственный адрес, почерпнутые из обширного отцовского словаря. Потом он сообразил, что хозяин был прав: пока что караулить незачем. Оба они целы и невредимы.

— Бедняга! — с сожалением сказал он. — Интересно, куда он подевался?

— Недалеко, недалеко! — послышалось наверху. Сэм поднял голову и на фоне вечернего неба увидел большую, лопоухую голову Голлума.

— Эй, ты что там делаешь? — вскричал Сэм, чьи подозрения вспыхнули с новой силой, едва он увидел этот силуэт.

— Смеагол хочет ессть, — сказал Голлум. — Он скоро придет.

— Сию минуту вернись! — закричал Сэм. — Эй! Вернись!

От Сэмова крика Фродо проснулся и сел, протирая глаза. — Привет! — сказал он. — Что-нибудь случилось? Который час?

— Не знаю, — ответил Сэм. — Солнце уже село, так мне кажется. А этот ушел. Сказал, что хочет есть.

— Не волнуйся! — сказал Фродо. — Тут уж ничем не поможешь. Но он вернется, вот увидишь. Обещание будет удерживать его до поры. И уж во всяком случае он не захочет покинуть свое сокровище.

Фродо ничуть не рассердился, узнав, что они несколько часов спали рядом с Голлумом – очень голодным и совершенно свободным Голлумом. — Не думай о нелестных прозвищах, которыми наградил бы тебя твой старик, — сказал он, — ты умаялся, а обернулось это во благо: мы оба отдохнули. Нас ведь ждет очень трудная дорога, самая трудная за все время.

— Кстати насчет еды, — сказал Сэм. — Долго ли нам еще трудиться? И что потом? Этот дорожный хлеб отлично держит на ногах, хоть сытости в нем никакой, если вы меня понимаете – во всяком случае, на мой вкус, не в обиду эльфийским пекарям будь сказано. Но есть нужно каждый день, а наши запасы, понятно, не растут. Я думаю, нам хватит его еще недели на три, да и то придется туже затянуть пояса. До сих пор мы не очень-то экономили.

— Не знаю, долго ли идти до... до конца, — сказал Фродо. — Слишком уж мы задержались в холмах. Но, Сэмвайс Гэмджи, мой славный хоббит, друг из друзей, мне кажется, нам не стоит думать о том, что будет после того, как дело будет сделано. Сделать дело – есть ли у нас надежда на это? А если и есть, кто знает, что из этого выйдет? Если Одно отправится в Огонь, когда мы будем рядом? Я спрашиваю тебя, Сэм, понадобится ли нам когда-нибудь снова хлеб? Думаю, нет. Самое большее, что мы можем, – живыми добраться до Горы Судьбы. Но, боюсь, мне и это не под силу.

Сэм молча кивнул. Он взял руку хозяина и наклонился над ней. Не поцеловал – оросил слезами. Потом отвернулся, вытер нос рукавом, встал и заходил вокруг, пытаясь насвистывать. Между попытками он приговаривал: — Где этот проклятый Голлум?

Голлум появился очень скоро, но так тихо, что хоббиты ничего не услышали, пока он не встал перед ними. Его пальцы и лицо были перемазаны черным илом. Он что-то жевал, облизываясь. Они не спросили, что он жует, да и не хотели об этом думать.

«Червей, жуков или что-нибудь скользкое из нор, — подумал Сэм. — Брр! Отвратительное существо! Бедняга!»

Голлум не проронил ни слова, пока не напился и не вымылся в ручье. Потом подошел, облизывая губы. — Теперь лучше, — сказал он. — Мы отдохнули? Готовы идти? Славные хоббиты, они прекрасно выспались. Теперь поверили Смеаголу? Очень, очень хорошо.

Новый этап путешествия очень походил на предыдущий. Они шли, ущелье становилось все мельче, а склоны его – более пологими. Дно стало менее каменистым, под ногами появилась земля, а стены мало-помалу превращались в обычные речные берега. Ущелье начало петлять. Ночь подходила к концу, но луну и звезды скрывали облака, и о приближении дня путники догадывались лишь по слабо забрезжившему серому свету.

В холодный предрассветный час они подошли туда, где русло обрывалось. Речные берега превратились в поросшие мхом пригорки. Ручей журча сбегал с последнего выступа гниющего камня и терялся в буром болоте. Сухие тростники шумели и шуршали, хотя ветра не было.

Куда ни глянь – по сторонам, впереди, на юге и на востоке – в тусклой полумгле лежали обширные болота. Над темными зловонными омутами курился туман. Тяжелые испарения висели в воздухе. Очень далеко, почти точно на юге, вставала мордорская горная цепь, похожая на черную гряду разорванных туч, плывущую над опасным туманным морем в болотистых берегах.

Хоббиты теперь были всецело в руках Голлума. Они не знали и не могли догадаться при мглистом свете, что находятся в сущности лишь на северной окраине болот, простирающихся далеко на юг. Будь местность им знакома, они ценой небольшой задержки могли бы пройти немного назад и, повернув на восток, выбраться по твердым дорогам на голые равнины Дагорлада – поля древней битвы перед вратами Мордора. Но нельзя сказать, чтобы такой путь много обещал. На каменистой равнине негде было укрыться, и вдобавок по ней пролегал главный тракт орков и вражьих солдат. Даже плащи из Лориена не спрятали бы там путников.

— Как пойдем, Смеагол? — спросил Фродо. — Нам надо пересечь эти зловонные болота?

— Нет, вовсе нет, — отвечал Голлум. — Нет и нет, если хоббиты хотят добраться до темных гор и побыстрее увидеть Его. Чуть назад, чуть в обход, — он махнул тощей рукой на северо-восток, — и вы сможете выйти на холодную твердую дорогу к самым воротам Его страны. Его люди будут ждать там гостей и с великой радостью отведут их прямо к Нему, о да! Его Око неустанно следит за этой дорогой. Он поймал там Смеагола – очень давно. — Голлум задрожал. — Но с тех пор Смеагол смотрел в оба. Да, я смотрел в оба, и поработал ногами и носом, и с тех пор узнал другие пути. Более трудные, не такие короткие. Но они лучше, если вы не хотите, чтобы Он вас заметил. Идите за Смеаголом! Он проведет вас через болота, через туманы, через густые, приятные туманы. Идите за Смеаголом, очень осторожно, и, может быть, успеете уйти далеко, очень далеко, прежде чем Он схватит вас, да.

Безветренное хмурое утро почти истекло, болотные испарения стлались тяжелой пеленой. Солнце не проникало сквозь низкие тучи, и Смеаголу хотелось немедленно отправиться в путь. Поэтому после короткого отдыха путники вновь снялись с места и вскоре запропали в сумрачном молчаливом мире, потеряв из вида и холмы, откуда пришли, и горы, к которым направлялись. Шли медленно, гуськом: Голлум, Сэм, Фродо.

Фродо, казалось, устал больше всех и, хотя шли не спеша, часто отставал. Хоббиты вскоре поняли: то, что казалось одним обширным болотом, на самом деле было бесконечной сетью омутов, кочек, луж и петляющих полузаросших ручьев. Отыскать среди них дорогу могли лишь острый глаз и осторожная нога. Голлум несомненно владел этим искусством, и оно потребовалось ему в полной мере. Голова его на длинной тощей шее то и дело поворачивалась то в одну сторону, то в другую; он принюхивался и что-то бормотал про себя. Иногда он поднимал руку, останавливая хоббитов, а сам проходил вперед, низко пригибаясь к земле, и осторожно прощупывал почву пальцами рук или ног или просто прижимался ухом к земле.

Дорога была унылой и утомительной. Холодная сырая зима еще властвовала над этой забытой страной. Единственной зеленью была пена бледных водорослей на темной, грязной поверхности мрачной воды. Мертвые травы и гниющие тростники поднимались в тумане, как истрепанные тени давно забытого лета.

Утро перешло в день, немного посветлело, а туман поднялся, поредел, стал прозрачнее. Высоко над гнилью и испарениями в безмятежном белопенном краю плыло золотое солнце, но хоббиты видели снизу лишь его ускользающий призрак, блеклое расплывчатое пятно, не дарящее ни красок, ни тепла. Но и это бледное напоминание о присутствии светила заставило Голлума заскулить и задрожать. Он остановил продвижение, и путники устроились на отдых, усевшись на корточках у границы бурых зарослей камыша, словно загнанные зверушки. Стояла мертвая тишина, лишь изредка слышался шорох высохших стеблей, слабая дрожь тревожила обломанные султаны, давно высеявшие свои семена, да сломанные травинки вздрагивали от пустячных движений воздуха, которых не могли ощутить хоббиты.

— Ни единой птицы! — тоскливо сказал Сэм.

— Да, никаких птиц, — согласился Голлум. — Птицы ссславные! — Он облизнулся. — Здесь нет птиц. Есть змеи, черви, существа в омутах. Много отвратительных существ. А птиц нет, — заключил он печально. Сэм посмотрел на него с отвращением.

Так прошел третий день путешествия с Голлумом. Прежде чем вечерние тени удлинились, хоббиты снова пустились в путь и с короткими остановками шли вперед. Остановки делали не столько для отдыха, сколько для того, чтобы помочь Голлуму: даже ему теперь приходилось идти очень осторожно и часто останавливаться в затруднении. Они забрели в самое сердце Мертвых болот, а уже смеркалось. Хоббиты шли гуськом – медленно, пригнувшись, держась близко друг к другу, внимательно повторяя каждое движение Голлума. Вода прибывала: часто попадались широкие стоячие озера, среди которых все труднее было отыскивать твердую почву, где нога не погружалась бы в булькающую грязь. К счастью, путешественники весили мало, иначе вообще не смогли бы пройти.

Вскоре окончательно стемнело: воздух казался черным, его трудно было вдыхать. Когда появились огни, Сэм протер глаза, полагая, что сошел с ума. Вначале он краем глаза уловил слева бледное свечение, которое тотчас поблекло, но вскоре возникли новые огни: одни походили на тускло светящиеся дымы, другие – на туманные языки пламени, медленно мерцающие над невидимыми светильниками. Они колыхались повсюду, точно призрачные полотнища, развертываемые невидимыми руками. Но никто из путников не проронил ни слова.

Наконец Сэм не выдержал. — Что это, Голлум? — шепотом спросил он. — Что за огни? Они вокруг нас. Мы в ловушке? Кто это?

Голлум поднял голову. Впереди была темная вода, и он ползал по земле, сомневаясь в выборе пути. — Да, они вокруг нас, — прошептал он. — Обманчивые огни. Покойницкие свечки, да, да. Пусть их! Не смотрите! Не ходите за ними! Где хозяин?

Сэм обернулся и обнаружил, что Фродо снова отстал. Его не было видно. Тогда Сэм сделал несколько шагов назад во тьму, не осмеливаясь ни отойти подальше, ни окликнуть Фродо в полный голос, и хриплым шепотом позвал. Неожиданно он наткнулся на Фродо – погруженный в глубокую задумчивость, тот стоял и глядел на бледные огоньки. Негнущиеся руки хоббита висели вдоль тела, с них капали вода и ил.

— Идемте, мастер Фродо! — сказал Сэм. — Не смотрите на них. Голлум говорит, на них нельзя смотреть. Давайте догоним его и поскорее выберемся из этого проклятого места – если сможем!

— Хорошо, — пробормотал Фродо, словно пробуждаясь от сна. — Иду. Ступай!

Вновь поспешив вперед, Сэм споткнулся о какой-то старый корень или кочку. Он тяжело упал на руки, которые глубоко погрузились в липкий мягкий ил, и лицо его приблизилось к поверхности озера. Послышалось слабое шипение, отвратительно запахло, огни замерцали, заплясали, закружились. Вода на мгновение превратилась в окно, покрытое будто бы запачканным стеклом. Сэм с воплем вскочил, выдирая руки из трясины. — Там мертвецы, в воде мертвые лица! — закричал он в ужасе. — Мертвые лица!

Голлум засмеялся. — Мертвые болота, да, да, так они называются, — хихикал он. — Не следует заглядывать в них, когда зажглись свечи.

— Кто это? Что они такое? — с дрожью спросил Сэм, оборачиваясь к Фродо, который наконец нагнал его.

— Не знаю, — безжизненным голосом ответил тот. — Но я тоже их видел. В воде, когда зажглись свечи. Они лежат во всех озерах и омутах, с бледными лицами, глубоко-глубоко под темной водой. Я видел их: угрюмые лица и злые, благородные и печальные. Много гордых и прекрасных лиц, и водоросли в их серебряных волосах. Но все истлевшие, все гниющие, все мертвые. В них есть что-то ужасное. — Фродо прикрыл глаза рукой. — Я не знаю, кто они, но мне показалось, что среди них я вижу и людей, и эльфов, и орков.

— Да, да, — согласился Голлум. — Все мертвые, все гниют. И эльфы, и люди, и орки. Мертвые болота. Давным-давно здесь была Великая Битва, да, так говорили, когда Смеагол был молод, когда я был молод, до того, как появилось Сокровище. Была Великая Битва. Высокие люди с длинными мечами, и ужасные эльфы, и вопящие орки. Дни и ночи, целые месяцы они сражались на равнине у Черных Ворот. Но с тех пор Болота разрослись и поглотили могилы – они все расползаются, расползаются...

— Но с тех пор прошло немерено лет, — сказал Сэм. — Здесь не может быть мертвецов! Это какая-то дьявольщина, придуманная в Черной земле?

— Кто знает? Не Смеагол, — ответил Голлум. — Вы не можете достать их, не можете их коснуться. Мы однажды пытались, да, сокровище мое. Я однажды пробовал, но их не достать. Их можно только видеть, потрогать нельзя. Нет, сокровище мое! Все мертвы.

Сэм мрачно взглянул на него и вновь содрогнулся от догадки, зачем Голлуму вздумалось их трогать. — Что ж, я не хочу их видеть, — сказал он. — Вообще! Нельзя ли уйти отсюда?

— Да, да, — сказал Голлум. — Но медленно, очень медленно. Очень осторожно! Не то хоббиты уйдут вниз к мертвецам и зажгут свои маленькие свечки. Следуйте за Смеаголом! Не смотрите на огни!

Он отполз вправо, выискивая, как обойти озеро. Хоббиты шли сразу за ним, наклоняясь и часто опираясь на руки, как Голлум. «Если так и дальше пойдет, получится трое прелестных маленьких Голлумов, ползущих гуськом,» — подумал Сэм.

Наконец они подошли к оконечности черного озера и с риском для жизни перебрались через него, переползая или перепрыгивая с одной коварной кочки-островка на другую. Частенько путники спотыкались и падали на руки в зловонную, точно в выгребной яме, воду – и вскоре с головы до ног перемазались илом и грязью и нестерпимо воняли.

Поздней ночью они наконец-то снова добрались до твердой земли. Голлум шептал и бормотал что-то себе под нос, но похоже было, что он доволен: казалось, он непостижимым образом, благодаря какому-то невероятному чутью – смеси осязания, обоняния и необыкновенной памяти на очертания в темноте – понял, где они находятся, и не сомневался в выборе пути.

— Мы идем дальше, — сказал он. — Славные хоббиты! Смелые хоббиты! Конечно, очень, очень усталые, ну так мы все устали, сокровище мое. Но мы должны увести хозяина от этих злых огней, да, должны... — С этими словами он чуть не рысцой двинулся вперед по длинной полосе среди высоких камышей, и хоббиты, спотыкаясь, как могли быстро побрели за ним. Но очень скоро Голлум неожиданно остановился и с сомнением принюхался, пришепетывая, как будто был чем-то недоволен или обеспокоен.

— В чем дело? — проворчал Сэм, неправильно истолковавший его поведение. — К чему тут принюхиваться? Вонь такая, что с ног сбивает. Ты воняешь, и хозяин воняет... тут везде воняет!

— Да, да, и Сэм воняет! — ответил Голлум. — Бедный Смеагол чует это, но славный Смеагол терпит. Помогает доброму хозяину. Но дело не в том. Воздух движется, что-то меняется. Смеагол удивлен, ему это не нравится.

Голлум пошел дальше, но его беспокойство росло, он то и дело останавливался, выпрямлялся во весь рост, и, вытягивая шею, поглядывал на восток и на юг. Некоторое время хоббиты ничего не слышали и не понимали, что его тревожит. Затем все трое неожиданно остановились и оцепенели, прислушиваясь. Фродо и Сэму почудился где-то вдалеке протяжный вой, высокий, тонкий и жестокий. Они содрогнулись. И в тот же миг ощутили движение воздуха, ставшего очень холодным. Насторожившись, хоббиты различили шум, похожий на далекий ветер. Туманные огни задрожали, потускнели и погасли.

Голлум точно прирос к месту. Он стоял, трясясь и что-то бормоча, и наконец на них обрушился ветер, со свистом и ревом несшийся над болотами. Тьма поредела, и хоббиты разглядели (или смутно разглядели) бесформенные полотнища тумана, которые наплывали на них, вихрясь и клубясь. Подняв головы, хоббиты увидели, что облака расступаются и рвутся в клочья, и вот на юге, высоко в небе, в разрывы летящих туч проглянула луна.

На мгновение ее свет порадовал сердца хоббитов, но Голлум съежился, бормоча проклятия Белой Роже. А потом Фродо и Сэм, которые глядели в небо и полной грудью вдыхали посвежевший воздух, увидели небольшое облако, летевшее от недоброй памяти холмов, Черную Тень, выпущенную из Мордора, крылатую зловещую фигуру. Она пронеслась на фоне луны и с мертвящим грозным криком исчезла на западе, обгоняя ветер.

Путники упали ничком, бездумно прижимаясь к холодной земле. Но ужасный призрак вернулся и пролетел прямо над ними, разгоняя крыльями болотные миазмы. И исчез, убрался в Мордор с быстротой Сауронова гнева, а за ним умчался и ревущий ветер, оставив Мертвые болота голыми и мрачными. Нагую пустыню вплоть до зловещих гор заливал теперь зыбкий лунный свет.

Фродо и Сэм встали, протирая глаза, как дети, которые, пробудившись от кошмара, видят над миром прежнюю знакомую ночь. Но Голлум продолжал лежать, точно парализованный. Хоббиты с трудом подняли его, но некоторое время он не желал вставать и упирался локтями и коленями в грязь, прикрывая голову большими плоскими ладонями.

— Духи! — скулил он. — Крылатые Духи! Сокровище – их хозяин! Они видят все... все. Ничего нельзя от них спрятать. Будь проклята Белая Рожа! Они все расскажут Ему. Он видит, Он знает. Ах, голлум, голлум, голлум!

Лишь когда луна далеко на западе зашла за Тол-Брандир, Голлум нашел в себе силы встать и идти.

С тех пор Сэму стало казаться, что он заметил в Голлуме перемену. Голлум больше прежнего подлизывался и старался показать свое дружелюбие, но порой Сэм ловил в его глазах странное выражение, особенно когда Голлум смотрел на Фродо. К тому же Голлум все чаще и чаще обращался к прежней манере говорить. У Сэма был и другой повод для растущего беспокойства. Фродо казался усталым, усталым до изнеможения. Он мало говорил – в сущности, он почти все время молчал, не жаловался, но брел словно под бременем непосильной и все более тяжкой ноши. Фродо плелся все медленнее, так что Сэму частенько приходилось просить Голлума подождать и не бросать хозяина.

Дело было вот в чем: с каждым шагом к вратам Мордора Фродо чувствовал, как тяжелеет Кольцо, висящее на цепочке у него на шее. Тяжесть Кольца начинала ощутимо пригибать его к земле. Но еще больше хоббита беспокоило Око – так он называл его про себя. Именно Око, а не тяжесть Кольца заставляло Фродо сутулиться и сжиматься при ходьбе, Око – ужасное нарастающее ощущение враждебной воли, которая со страшной силой стремится проникнуть сквозь любые облака, сквозь землю, сквозь плоть, дабы увидеть тебя и пригвоздить неподвижного, нагого смертоносным взглядом. Очень тонкими, тонкими и хрупкими стали покровы, которые еще хоть как-то защищали Фродо. Он теперь знал, где сосредоточена и обитает эта воля, как человек и с закрытыми глазами знает, в какой стороне солнце. Он шел ей навстречу и всем своим существом ощущал ее мощь.

Голлум, вероятно, чувствовал нечто в том же роде. Но хоббиты не могли догадаться, что творится в его жалком сердце, рвущемся между покорностью Оку, алчным стремлением к Кольцу, которое так близко, и раболепно данным обещанием. Фродо не думал об этом, а мысли Сэма занимало главным образом состояние хозяина. Пренебрегая беспокойством, снедавшим его собственное сердце, он шел теперь за Фродо, бдительно следя за каждым движением хозяина, поддерживая его, когда тот спотыкался, и неуклюже стараясь подбодрить.

Наконец рассвело, и хоббиты с удивлением увидели, насколько приблизились зловещие горы. Воздух стал чище и холоднее, а стены Мордора, по-прежнему далекие, уже не казались грозной тучей у горизонта, а возвышались за краем хмурой пустыни, словно черные угрюмые башни. На смену топям постепенно приходили мертвые торфяники и обширные плоские участки сухой растрескавшейся грязи. Впереди земля длинными пологими склонами, голыми и суровыми, поднималась к пустыне, расстилавшейся перед воротами Саурона.

В серых сумерках, покуда не взошло солнце, путники, точно черви, заползли под большой черный камень и съежились там на случай, если Крылатый Ужас вновь пролетит, высматривая их безжалостным взором. Оставшуюся часть пути омрачила тень растущего страха, где не находила отдохновения память. Еще две ночи хоббиты пробирались по унылому бездорожью. Воздух, как им казалось, стал суше, он был полон горьких испарений, от которых перехватывало дыхание и жгло во рту.

Наконец на пятое утро после встречи с Голлумом путники вновь остановились. Перед ними, темные в предрассветный час, вздымали вершины к дымно-облачному своду большие горы. Их подножия выдавались вперед огромными контрфорсами, переходящими в разрушенные холмы, до которых теперь оставалось едва ли больше дюжины миль. Фродо в ужасе огляделся. Земля, которую мало-помалу открывал испуганному взору неспешно разгорающийся день, пугала не меньше Мертвых болот и безводных нагорий Номанленда и была во много крат отвратительнее. Даже Озеро Мертвых посещал жалкий призрак зеленой весны, но сюда ни весне, ни лету не было возврата. Здесь не было ничего живого, даже растений-паразитов, питающихся гнильем. Водоемы были забиты золой, пеплом и засохшей грязью, нездорово-белой и серой, точно горы изрыгнули на эту землю все нечистоты из своего нутра. Свет неохотно открывал высокие насыпи из битого и измельченного камня, большие конусы обожженной и отравленной земли, как непристойные надгробия, стоявшие бесконечными рядами.

Путники подошли к лежащей перед Мордором пустыне, – вечному свидетельству мрачного труда его рабов, которое будет существовать и тогда, когда все цели обратятся в ничто, – к оскверненным и неизлечимо больным землям. Ничто не могло исцелить их, разве что великое море ворвалось бы сюда и предало их забвению. — Какой ужас, — произнес Сэм. Фродо молчал.

Некоторое время они стояли словно у границ сна, где таятся кошмары, силясь отогнать его, но зная, что единственный путь к утру ведет через сумрак. Свет прибывал. Зияющие ямы и отравленные курганы обрели отвратительную четкость. Среди облаков и длинных столбов дыма взошло солнце, но даже его свет казался здесь опоганенным. Хоббиты не обрадовались этому свету – он казался неласковым и обнажал их беспомощность, беспомощность маленьких писклявых призраков, блуждающих среди груд пепла в земле Повелителя Тьмы.

Слишком усталые, чтобы идти дальше, путники осмотрелись в поисках места, где можно было бы отдохнуть. Некоторое время они молча сидели в тени горы шлака, но отвратительный горький дым, поднимавшийся из груды, вызывал кашель и удушье. Голлум встал первым. Шипя и бранясь, он поднялся и, даже не взглянув на хоббитов, пополз на четвереньках прочь. Фродо и Сэм поползли за ним и ползли, пока не увидели широкую круглую яму с высокой насыпью на западном крае. В яме было холодно и мрачно, а на ее дне притаилась целая клоака маслянистой многоцветной грязи. В этой зловонной норе они спрятались, надеясь в ее тени укрыться от внимания Ока.

День тянулся медленно. Путников мучила сильная жажда, но они отпили лишь по нескольку капель из бутылок, заполненных в последний раз в ущелье, которое сейчас, когда хоббиты мысленно оглядывались назад, казалось им царством мира и красоты. Дежурили по очереди. Вначале, несмотря на усталость, никто не мог уснуть. Но когда солнце скрылось за медленно плывущим облаком, Сэм задремал. Пришла очередь Фродо караулить. Он прилег на склон ямы, но это не ослабило ощущения тяжкого бремени. Фродо посмотрел в дымное небо и увидел странных призраков, темные движущиеся фигуры, лица из далекого прошлого. Он потерял счет времени и балансировал между сном и бодрствованием, пока забытье не охватило его.

Сэм внезапно проснулся: ему показалось, что его зовет хозяин. Был вечер. Фродо не мог звать его – он спал, соскользнув почти на самое дно ямы. Рядом с ним был Голлум. На мгновение Сэму показалось, что Голлум хочет разбудить Фродо, но потом он понял, что это не так. Голлум разговаривал сам с собой. Смеагол спорил с другим существом, которое скрывалось в нем, говорило его голосом, только более пронзительным и свистящим. Во время разговора в его глазах чередовались бледный и зеленый свет.

— Смеагол обещал, — сказал первый.

— Да, да, сокровище мое, — послышался ответ, — мы обещали спасти наше Сокровище, не дать Ему завладеть им – никогда. Но оно идет к нему, да, ближе с каждым шагом. Интересно, что хоббиты собираются с ним делать, да, интерессно.

— Я не знаю. И ничего не могу сделать. Сокровище у хозяина. Смеагол обещал помочь хозяину.

— Да, да, помочь хозяину — хозяину Сокровища. Но если бы мы были хозяином, мы могли бы помочь себе и при этом сдержать обещание.

— Но Смеагол сказал, что будет очень-очень хорошим. Славный хоббит! Он снял злую веревку с ноги Смеагола. Он по-доброму разговаривал со мной.

— Очень-очень хорошим, да, сокровище мое? Мы будем хорошим, славным, как рыбка, сладким, но только по отношению к себе. И не станем вредить хорошему хоббиту, конечно, нет, нет.

— Но Сокровище – порука обещания, — возразил голос Смеагола.

— Так забери его, — сказал другой голос, — пусть будет у нас! Тогда мы будем хозяин, голлум! Заставим другого хоббита, мерсского, подозрительного хоббита, прессмыкаться в страхе, да, голлум!

— А славного хоббита – нет?

— О, нет, нет, если это нам не нравится. И все же он Бэггинс, сокровище мое, да, Бэггинс. Бэггинс украл его. Нашел и ничего мне не сказал, ничего. Мы ненавидим Бэггинсов.

— Нет, не этого Бэггинса.

— Да, всякого Бэггинса. Всех, у кого Сокровище. Мы должны завладеть им!

— Но Он увидит. Он узнает. Он отнимет его у нас!

— Он видит. Он знает. Он слышит, как мы даем глупые обещания вопреки Его воле, да. Надо забрать его. Духи ищут. Надо забрать его.

— Не для Него!

— Нет, моя радость. Понимаешь, сокровище мое: если оно будет у нас, мы сможем спастись даже от Него. Может, мы станем очень сильными, сильнее Духов. Повелитель Смеагол? Голлум Великий? Голлум Единственный! Будем есть рыбу каждый день, три раза в день, свежую рыбу из моря. Бесценнейший Голлум. Мы должны завладеть Сокровищем. Мы хотим получить его, хотим... Хотим!

— Но их двое. Они очень быстро проснутся и убьют нас, — в последнем усилии заскулил Смеагол. — Не сейчас. Еще не время.

— Мы хотим получить Сокровище! Но... — Наступила долгая пауза, как будто говорившему пришла в голову новая мысль. — Еще не время? Может быть. Она поможет, да. Поможет нам.

— Нет, нет! Не нужно! — взвыл Смеагол.

— Да! Мы хотим получить Сокровище! Хотим!

Всякий раз, как раздавался второй голос, длинная рука Голлума медленно тянулась к Фродо – и вновь отдергивалась, едва начинал говорить Смеагол. Наконец обе руки Голлума с согнутыми дергающимися пальцами протянулись к шее Фродо.

Сэм лежал неподвижно, захваченный этим спором, но из-под полуприкрытых век следил за каждым движением Голлума. Сэм рассуждал просто. Он считал, что главная опасность – это голод Голлума, его желание попросту съесть хоббитов. Теперь он понял, что это не так: Голлум чувствовал страшный зов Кольца. Им был, конечно, Повелитель Тьмы. Но Сэму хотелось узнать, кто такая она. Вероятно, кто-то из гнусных приятелей, найденных этим жалким отродьем в скитаниях, решил Сэм. И тут же забыл об этом, ибо дело зашло слишком далеко и принимало опасный оборот. Он ощущал во всем теле огромную тяжесть, но с большим трудом проснулся окончательно и сел. Что-то подсказывало ему: нужно проявить осторожность и не подавать вида, что он слышал спор. И Сэм громко вздохнул и зевнул.

— Который час? — сонно спросил он.

Голлум протяжно зашипел сквозь зубы. На мгновение он застыл, напряженный и угрожающий, потом опустился на четвереньки и отполз к краю ямы. — Славные хоббиты! Славный Сэм! — прошипел он. — Сони, да, сони! Оставили славного Смеагола караулить! Но уже вечер. Темнеет. Время идти.

«Самое время! — хмыкнул про себя Сэм. — И еще время расстаться». Но вдруг он подумал: а не станет ли Голлум еще опаснее, если пойдет отдельно, без присмотра. «Да чтоб он удушился, проклятый!» — пробормотал Сэм. Спотыкаясь, он спустился по откосу и разбудил хозяина.

Как ни странно, Фродо чувствовал себя посвежевшим. Он славно поспал. Черная тень прошла, и в этом больном краю хоббита посетило во сне прекрасное видение. Он ничего не запомнил, но в сердце осталось ощущение радости и легкости. Ноша казалась не такой тяжелой. Голлум обрадовался ему, как собачонка. Он хихикал и бормотал, прищелкивая длинными пальцами и хватаясь за колени Фродо. Тот улыбнулся.

— Успокойся! Ты хорошо и честно вел нас, — сказал он. — Это последняя часть пути. Отведи нас к воротам и ступай куда хочешь – только не к нашим врагам.

— К воротам, да? — пискнул удивленный и напуганный Голлум. — К воротам, говорит хозяин! Да, вот что он говорит. И хороший Смеагол сделает то, о чем его просят, о да. Но когда мы подойдем ближе, мы посмотрим, да, посмотрим. Это будет совсем нехорошо! О нет! О нет!

— Пошли! — перебил Сэм. — Давайте побыстрее покончим с этим!

В сгущающихся сумерках они выбрались из ямы и медленно побрели по мертвой земле. Но не успели отойти далеко, как снова почувствовали тот же ужас, что охватил их в болотах, когда над ними пролетела Крылатая Тень. Они остановились и припали к вонючей земле, но в сумрачном вечернем небе ничего не было видно, и скоро угроза миновала. Тень пролетела высоко над их головами, видимо, по какому-то срочному поручению из Барад-Дура. Через некоторое время Голлум встал и снова двинулся вперед, дрожа и что-то бормоча.

Примерно во втором часу ночи на путников в третий раз нахлынул ужас, но не столь сильный, как прежде, – теперь тень стремительно пронеслась намного выше облаков, направляясь куда-то на запад. Голлум, однако, обессилел от страха: он был убежден, что об их приближении узнали и что их разыскивают.

— Три раза! — скулил он. — Три раза – это опасно. Они чуют нас, чуют Сокровище. Сокровище – их хозяин. Мы не можем идти этой дорогой дальше, нет. Это бесполезно, бесполезно!

Просьбы и уговоры на него больше не действовали. Лишь только когда Фродо сердито приказал ему встать, положив руку на рукоять меча, Голлум поднялся и, поскуливая, поплелся впереди, как побитая собака.

Так они устало брели ночь напролет – и до наступления нового страшного дня шли молча, понурив головы, ничего не видя и не слыша, кроме шума ветра в ушах.

Глава III

Черные Ворота закрыты

Прежде, чем забрезжил новый день, поход в Мордор окончился. Болота и пустыни остались позади. Перед хоббитами, темнея на фоне бледного неба, угрожающе вздымали вершины огромные горы.

На западе лежал угрюмый хребет Эфель-Дуат, Горы Тени, на севере – неровные пики и голые кряжи Эред-Литуи, серые, как пепел. Но, сближаясь, эти горные цепи, будучи не чем иным, как частями единой огромной стены, окольцевавшей равнины скорби Литлад и Горгорот и горькое внутреннее море Нурнен, простирали на север длинные отроги, между которыми зияло глубокое ущелье. То был Кирит-Горгор, Проход Призраков, вход в землю Врага. С обеих сторон к ущелью спускались высокие утесы, а из его устья выдавались два крутых холма, черных и нагих. На них стояли Мордорские Клыки – две высокие, крепкие башни. В дни далекого прошлого гордые и сильные гондорцы возвели их после свержения и бегства Саурона, чтобы тот не вздумал вновь искать прибежища в своем королевстве. Но сила Гондора истаяла, люди уснули вечным сном, и башни долгие годы пустовали. Тогда Саурон вернулся. Сторожевые башни, начинавшие разрушаться, были восстановлены, и в них разместились огромные арсеналы и неусыпно-бдительные стражи. Темные прорези окон смотрели из каменных стен на север, на восток и на запад, и за каждым окном скрывалось множество недреманных очей.

Поперек входа в ущелье Повелитель Тьмы построил от одного утеса до другого каменную стену. В ней были единственные железные ворота, над которыми на укреплениях стены непрерывно ходили часовые. За стеной в холмах были прорыты сотни пещер и нор: в них затаилось войско орков, готовое по сигналу ринуться вперед, как воинственные черные муравьи. Никто не мог миновать Мордорских Клыков, не познав их укуса – разве что тот, кого вызвал сам Саурон или кто знал тайное слово, открывавшее Мораннон – черные врата этой земли.

Хоббиты в отчаянии смотрели на башни и стену. Даже на расстоянии и в полутьме видно было движение черных силуэтов стражников на стене и патрулей перед воротами. Путники залегли в огромной тени самого северного укрепления Эфель-Дуата и теперь заглядывали за край каменистой лощины. Место, где они прятались, отделяло от черной вершины ближайшей башни не более четверти мили по прямой. Над башней курился жидкий дымок, как будто внутри холма тлел огонь.

Наступил день, и над безжизненными хребтами Эред-Литуи поднялось буро-желтое солнце. Вдруг зычно и хрипло запела медь: в сторожевых башнях заревели трубы, и где-то далеко, в убежищах, скрытых в холмах, откликнулись другие, и тогда по гулкой лощине разнеслось далекое, но басистое и зловещее эхо могучих рогов и барабанов Барад-Дура. В Мордор пришел новый день страха и изнурительной работы, и ночной дозор отзывали в подземелья и вырытые глубоко в земле залы, а дневные стражи, свирепые, со злыми глазами, отправлялись на посты. На укреплениях тускло блестела сталь.

— Ну, вот мы и на месте! — сказал Сэм. — Вот они, Врата, но по-моему, ближе нам уже не подобраться. Ей-ей, Дед нашел бы что сказать, если б увидел меня сейчас! Он частенько говаривал, что я плохо кончу, если не буду смотреть, куда иду. Но теперь я уж и не надеюсь вновь увидеть старика. Жаль, но у него больше не будет возможности сказать: «Говорил я тебе, Сэм!» Если б только снова повидать старикана! Пусть уж пилил бы меня, пока не надоест. Но сначала пришлось бы умыться, не то он не признал бы меня...

Верно, без толку спрашивать, куда мы двинемся дальше? Идти вперед мы не можем – разве только попросим орков впустить нас.

— Нет, нет! — сказал Голлум. — Бесполезно. Дальше нам не пройти. Смеагол говорил! Он говорил: мы придем к воротам, и тогда посмотрим. И вот мы видим. Да, сокровище мое, видим. Смеагол знал, что хоббиты не смогут здесь пройти. О да, Смеагол знал.

— Тогда какого дьявола ты привел нас сюда? — рассвирепел Сэм, не испытывая ни малейшего желания быть справедливым или хотя бы рассудительным.

— Хозяин так сказал. Хозяин сказал: веди к Вратам. Смеагол так и сделал, Смеагол хороший. Хозяин так велел, мудрый хозяин.

— Да, я так велел, — подтвердил Фродо. Лицо его было печальным и угрюмым, но решительным. Хоббит был грязен, оборван, страшно устал, но больше не боялся, и взгляд у него был ясный. — Я сказал так, потому что намерен войти в Мордор, а другого пути не знаю. Поэтому я пойду здесь. И никого не прошу идти со мной.

— Нет, нет, хозяин! — взвыл Голлум, в отчаянии цепляясь за Фродо. — Бесполезно идти этим путем. Бессмысленно! Не отдавайте Ему Сокровище! Он сожрет нас всех, если получит его, сожрет весь мир. Берегите Сокровище, добрый хозяин, и будьте добры к Смеаголу. Не позволяйте Ему завладеть Сокровищем. Или уходите, уходите туда, где приятно и хорошо, а сокровище верните маленькому Смеаголу. Да, да, хозяин: верните, а? Смеагол сбережет его, он сделает много добра, особенно славным хоббитам. Хоббиты, идите домой. Не ходите к воротам!

— Мне приказано пройти в Мордор, и значит, я пойду, — сказал Фродо. — Если туда ведет единственная дорога, я должен идти по ней. Будь что будет.

Сэм ничего не сказал. Всего раз взглянув в лицо Фродо, он понял, что любые слова бесполезны. В конце концов, с самого начала путешествия он ни на что не надеялся, но его неунывающая натура не нуждалась в надежде, пока можно было отодвигать минуту отчаяния. Теперь надвигалась горестная развязка. Но Сэм по-прежнему держал сторону хозяина – главным образом для того он и пустился в путь. Он останется с Фродо. Его хозяин не пойдет в Мордор один. Сэм будет с ним... и, во всяком случае, они избавятся от Голлума.

Голлум, однако, пока не хотел, чтобы от него избавлялись. Он валялся в ногах у Фродо, ломал руки и скулил. «Не этой дорогой, хозяин! — молил он. — Есть другой путь! О да, есть. Другой путь, более темный, более тайный, его трудно отыскать. Но Смеагол знает его. Позвольте Смеаголу показать его вам!»

— Другой путь! — с сомнением проговорил Фродо, вопросительно глядя на Голлума.

— Да! Да! Был другой путь! Смеагол его нашел. Давайте пойдем и посмотрим, сохранился ли он!

— Ты никогда не упоминал о нем.

— Нет. Хозяин не спрашивал. Хозяин не говорил, что он хочет делать. Он ничего не рассказывал бедному Смеаголу. Он говорил: «Смеагол, отведи меня к воротам, и до свидания! Смеагол сможет убежать и быть хорошим». Но теперь хозяин говорит: «Я намерен войти в Мордор вот этим путем». Поэтому Смеаголу очень страшно. Он не хочет потерять доброго хозяина. И он обещал... хозяин заставил его пообещать спасти Сокровище. Но хозяин отнесет Сокровище к Нему, прямо в черные руки, если пойдет этим путем. Смеагол должен спасти их обоих. Он вспомнил о другом пути, который был когда-то. Хороший хозяин. Смеагол очень хороший, всегда помогает.

Сэм нахмурился. Если бы он мог пробуравить Голлума взглядом, в том уже зияли бы дыры. Сэма одолевали сомнения. По всей видимости, Голлум неподдельно огорчился и очень хотел помочь Фродо. Но Сэм, памятуя о подслушанном споре, не мог поверить, что давным-давно подмятый Голлумом Смеагол выбрался на поверхность: во всяком случае, его голос не сказал в споре последнего слова. Сэм предполагал, что половинки мерзкой твари – Смеагол и Голлум (или, как он называл их про себя, Воришка и Вонючка) – заключили перемирие и временный союз: обоим не хотелось, чтобы Враг захватил Кольцо, оба хотели спасти Фродо от плена и присматривать за ним, пока это возможно – пока Вонючке не получит возможность наложить лапы на Кольцо, свое «сокровище». Сэм сомневался, существует ли в действительности другой путь в Мордор.

«Хорошо, что ни одна из половин старого негодяя не знает, что собирается делать хозяин, — подумал Сэм. — Если бы он узнал, что мастер Фродо хочет навсегда покончить с его сокровищем, не сомневаюсь, что очень скоро у нас возникли бы трудности. Во всяком случае, старый Вонючка так боится Врага – и действует или действовал по какому-то Его приказу, – что предпочтет выдать нас, чем попасться на том, что помогает нам, и уж точно – чем дать расплавить Сокровище. По-моему, так. Надеюсь, хозяин все тщательно обдумает. Он не глупее других, но мягкосердечен, вот в чем штука. Никакому Гэмджи не угадать, что он сделает в следующий миг».

Фродо ответил Голлуму не сразу. Пока в неторопливом, но проницательном уме Сэма роились приведенные выше сомнения, второй хоббит созерцал темные утесы Кирит-Горгора. Углубление, в котором прятались путники, было выкопано на склоне низкого холма, чуть повыше длинной долины, похожей на ров и лежавшей между ним и внешними отрогами гор. Посреди долины поднималось черное основание западной сторожевой башни. В утреннем свете были ясно видны пыльные дороги, расходившиеся от Врат Мордора: одна, петляя, убегала на север, другая уходила на восток и пропадала в туманах у подножия Эред-Литуи, третья направлялась прямо к путникам. Обогнув башню у самого подножия, она ныряла в узкое ущелье и пролегала чуть ниже углубления, где стоял Фродо. На западе, справа от него, дорога поворачивала, огибая отроги гор, уходила на юг в глубокую тень, окутывавшую западные склоны Эфель-Дуата, и уже за пределами видимости шла по узкой полосе земли между горами и Великой Рекой.

Разглядывая равнину, Фродо вдруг понял, что там происходит какое-то непрерывное перемещение. Казалось, пришли в движение целые армии, хотя большую их часть скрывали испарения и дым, поднимавшиеся от болот и пустынь. Фродо то и дело ловил блеск копий и шлемов, а на ровных участках близ дорог повсюду виднелись конные разъезды. Он вспомнил свое видение на Амон-Хене всего несколько дней назад, хотя казалось, что с тех пор прошло много лет. Теперь хоббит понял, что надежда, на одно безумное мгновение вспыхнувшая в нем, напрасна. Трубы выпевали не вызов, а приветствие. Не гондорцы, мстительными призраками поднявшиеся из древних могил былой доблести, напали на Повелителя Тьмы – люди иной расы, обитатели обширных равнин Востока, шли на зов своего верховного владыки. Это армии, простоявшие ночь лагерем у ворот, шли на соединение с растущими силами Тьмы. Фродо, словно вдруг полностью осознав опасность положения (одинокие путники при свете разгорающегося дня, так близко от этой беспредельной угрозы) быстро натянул на голову тонкий серый капюшон и спустился в углубление. Он повернулся к Голлуму.

— Смеагол, — сказал он, — я еще раз доверюсь тебе. Похоже, я не могу поступить иначе и мой жребий – получать помощь от тебя, там, где я искал бы ее в последнюю очередь, а твоя участь – помогать мне, тому, кого ты так долго преследовал со злыми намерениями. До сих пор ты верно служил мне и честно держал слово. Я говорю «честно» и именно это имею в виду, — добавил он, покосившись на Сэма, — потому что с тех пор мы дважды оказывались в твоей власти и ты не причинил нам никакого вреда. И не пытался забрать у меня то, что когда-то искал. Пусть третий раз подтвердит лучшее! Но предупреждаю тебя, Смеагол, ты в опасности.

— Да, да, хозяин, — сказал Голлум. — Ужасная опасность! Смеагол весь дрожит при мысли о ней, но он не убегает. Он должен помочь славному хозяину.

— Я не о той опасности, что грозит всем нам, — возразил Фродо. — Я об опасности, что грозит тебе одному. Ты поклялся на том, что называешь Сокровищем. Помни об этом! Сокровище заставит тебя держать слово – но оно же и попытается увести тебя с верного пути. Ты уже сбит с толку. Только что ты проговорился. «Верните его Смеаголу,» — сказал ты. Забудь эти слова! Не позволяй этой мысли окрепнуть. Ты никогда не получишь Сокровище назад. Но желание завладеть им может погубить тебя. Ты никогда не получишь Сокровище. В самом крайнем случае Сокровище, которое давно правит тобой, надену я. И если я с Сокровищем на пальце что-нибудь прикажу, тебе придется повиноваться, даже если я велю тебе броситься в пропасть или прыгнуть в огонь. Ибо именно таков будет мой приказ. Поэтому берегись, Смеагол!

Сэм смотрел на хозяина с одобрением, но и с удивлением: в лице и голосе Фродо ему почудилось нечто доселе незнакомое. Он всегда верил, что доброта мастера Фродо так велика, что граничит со слепотой. Конечно, вместе с тем Сэм питал непоколебимую уверенность в том, что мастер Фродо умнее всех на свете (возможно, кроме старого мастера Бильбо да Гэндальфа, но и только). Не избежал похожей ошибки и Голлум, хотя до крайности непродолжительное знакомство с Фродо извиняло его в большей степени: он тоже на свой лад путал доброту хоббита со слепотой. Во всяком случае, речь Фродо привела Голлума в замешательство и напугала. Он распростерся на земле и не мог вымолвить ничего вразумительного, только бормотал: «Хороший хозяин».

Фродо некоторое время терпеливо ждал, потом снова заговорил, на этот раз менее строго: — А теперь, Голлум или Смеагол, как тебе угодно, расскажи мне про другой путь и докажи, если сможешь, дает ли он надежду, которая оправдала бы изменение моих планов. Я тороплюсь.

Но на Голлума жалко было смотреть, угрозы Фродо не на шутку вывели его из равновесия. Было очень трудно выудить что-либо вразумительное из его бесконечного бормотания и хныканья; к тому же он то и дело умолкал, чтобы, ползая по земле, умолять обоих хоббитов не обижать «бедняжечку Смеагола». Через некоторое время он немного успокоился, и Фродо постепенно понял, что если пойти по дороге, которая ведет к западу от Эфель-Дуата, рано или поздно окажешься на перекрестке в кольце темных деревьев. Правая дорога пойдет к Осгилиату и мостам через Андуин, средняя поведет на юг.

— Далеко, далеко, далеко, — сказал Голлум. — Мы никогда не ходили по этой дороге, но говорят, она тянется на сотни лиг, до самой Большой воды, которая не знает покоя. Там очень много рыбы, и большие птицы едят эту рыбу, вкуссные птицы. Но мы никогда не бывали там, увы, нет! Не довелось. А еще дальше лежат обширные земли, но говорят, Желтая Рожа там очень жжет, и облака на небе бывают редко, а люди там свирепые, с черными лицами. Мы не хотим видеть эту землю.

— Нет! — сказал Фродо. — Но не отвлекайся. Куда ведет третья дорога?

— О да, о да, есть и третья, — сказал Голлум. — Та, что слева. Она сразу идет в гору и, петляя, поднимается, пока не войдет в тень. Когда она обогнет черную скалу, вы увидите ее, неожиданно увидите ее над собой и захотите спрятаться.

— Увидим «ее»? Кого «ее»?

— Старую крепость, очень старую, а теперь очень страшную. Когда Смеагол был молод, очень давно, мы часто слушали рассказы о Юге. О да, мы часто рассказывали истории по вечерам, сидя на берегах Великой Реки, в ивняке, и река тогда тоже была моложе, голлум, голлум. — Он принялся всхлипывать и бормотать. Хоббиты терпеливо ждали.

— Истории с Юга, — продолжал наконец Голлум, — о высоких людях с сияющими глазами, и их домах, подобных каменным холмам, и о серебряном венце их короля, и о его Белом Дереве – удивительные рассказы. Те люди строили высоченные башни, и одна башня была серебряно-белой, а в ней камень, подобный луне, и вокруг этой башни стояли высокие белые стены. Да, о Лунной Башне ходило много рассказов.

— Должно быть, это Минас-Итиль, построенный Исильдуром, сыном Элендиля, — сказал Фродо. — Это Исильдур отрубил палец Врагу.

— Да, у Него на черной руке лишь четыре пальца, но и этого достаточно, — с содроганием вспомнил Голлум. — Он ненавидит город Исильдура.

— А что он вообще любит? — заметил Фродо. — Но какое отношение к нам имеет Лунная Башня?

— Что ж, хозяин, там они были и там они есть – высокая башня, и белые дома, и стена, но теперь не хорошие, не прекрасные. Он захватил их очень давно. Сейчас это ужасное место. Путники, завидев его, дрожат, уползают подальше, бегут его тени. Но хозяину придется пройти этим путем. Это единственный путь кроме ворот. Горы там ниже, а старая дорога идет вверх, пока не достигнет темного прохода на вершине, и оттуда спускается – все ниже, ниже... в Горгорот. — Голос упал до шепота, и Голлум вздрогнул всем телом.

— Но чем это нам поможет? — спросил Сэм. — Враг наверняка все знает о своих горах, и та дорога охраняется так же надежно, как и эта. Ведь башня-то не пустует?

— О нет, не пустует! — прошептал Голлум. — Она кажется пустой, но на самом деле она не пуста. О нет! Там живут страшные существа! Орки, да, вечные орки, но и твари хуже орков, гораздо хуже. Дорога проходит под самой башней, в ее тени, и мимо ворот. Никто не пройдет по дороге так, чтобы они не узнали. Твари в башне – Безмолвные Наблюдатели – знают.

— Значит, ты советуешь нам опять долго идти на юг, чтобы угодить в переплет еще хуже этого? — сказал Сэм.

— Нет, нет, — заспешил Голлум, — хоббиты должны понять, должны постараться понять. Он не ждет нападения с той стороны. Его Око шарит повсюду, но одним землям уделяет больше внимания, чем другим. Он не может видеть все сразу, пока еще не может. Понимаете, Он захватил всю землю вниз по Реке к западу от гор Тени и теперь удерживает мосты. Он считает, что никто не может подобраться к Лунной Башне, не выиграв большую битву у мостов или не раздобыв множество лодок, которые не спрячешь.

— Ты, кажется, немало знаешь о его делах и мыслях, — сказал Сэм. — Ты что, разговаривал с ним недавно? А может, якшался с орками?

— Плохой хоббит, глупый, — сказал Голлум, бросая на Сэма гневный взгляд и поворачиваясь к Фродо. — Да, конечно, до того, как встретить хозяина, Смеагол разговаривал с орками – да и со многими другими: он забредал очень далеко. И то, что он сейчас говорит, говорят многие. Самая большая опасность грозит Ему и нам отсюда, с севера. Однажды Он выйдет из Черных ворот, и этот день скоро наступит. Только здесь могут пройти большие армии. Но за свою западную границу Он спокоен – там есть Безмолвные Наблюдатели.

— Как просто! — скривился Сэм, не желая сдаваться. — Стало быть, надо постучаться в ворота и спросить, не это ли дорога в Мордор? Или они такие безмолвные, что не ответят? Чепуха. С таким же успехом мы могли бы сделать это и здесь. По крайней мере избавим себя от долгого изнурительного пути.

— Не шутите над этим, — прошипел Голлум, — это не смешно, о нет! Не смешшно. В стремлении идти в Мордор вообще нет смысла. Но если хозяин говорит: «Я должен идти, и я пойду», – значит, он должен испробовать какой-то путь. Но ему нельзя ходить в страшный город, о нет, конечно, нет. Здесь-то и поможет Смеагол, славный Смеагол, хотя никто ему ничего не объясняет. Смеагол снова поможет. Он нашел. Он знает.

— Что ты нашел? — спросил Фродо.

Голлум присел на корточки, согнулся и снова перешел на шепот. — Маленькую тропку, ведущую наверх, в горы, и потом лестницу. О да, очень длинную и узкую. И еще очень много ступенек. А дальше, — он еще понизил голос, — туннель, темный туннель. И наконец маленькую расселину и проход, высоко над главным проходом. Этим путем Смеагол выбрался из тьмы. Но это было много лет назад. Тропа могла исчезнуть. А может, и нет, а может, и нет.

— Мне это совсем не нравится, — сказал Сэм. — Уж слишком легко все получается на словах. Если тропа сохранилась, она, конечно, тоже под охраной. Разве ее не стерегли, Голлум? — И он заметил (или ему почудился) зеленый блеск в глазах Голлума. Голлум что-то забормотал, но не ответил.

— Тропа не охраняется? — строго спросил Фродо. — Да и сбежал ли ты из тьмы, Смеагол? Или тебе позволили уйти, чтобы исполнить какое-то поручение? Так по крайней мере думал Арагорн, несколько лет назад отыскавший тебя у Мертвых болот.

— Ложжжь! — прошипел Голлум, услышав имя «Арагорн», и в его глазах вспыхнул злобный огонек. — Он оболгал меня, да, оболгал. Я бежал, бежал один, бедняжечка. Да, мне было приказано отыскать Сокровище, и я искал его, конечно, искал. Но не для Черного. Сокровище наше, оно мое, говорю вам. Я бежал.

Фродо почувствовал странную уверенность, что Голлум не так уж далек от истины, как можно было подозревать, и что он каким-то образом отыскал путь из Мордора или верил, что сделал это благодаря своей хитрости. Фродо заметил, что Голлум употребил местоимение «я», а это обычно означало, что на редкий миг в его душе победили прежняя правдивость и искренность. Но даже если в этом Голлуму можно было доверять, Фродо не мог забыть об уловках Врага. Побег могли разрешить или организовать, и о нем хорошо знали в Башне Тьмы. И вообще, Голлум явно многое не договаривал.

— Я снова спрашиваю тебя, — повторил Фродо, — охранялся ли этот тайный путь?

Но имя Арагорна привело Голлума в мрачное настроение. У него был вид оскорбленного лжеца, который единственный раз сказал правду или хотя бы часть правды, а ему не поверили. И он не ответил.

— Он не охраняется? — еще раз спросил Фродо.

— Да, да, возможно. В этой стране нет безопасных мест, — угрюмо ответил Голлум. — Нет безопасных мест. Но хозяин должен рискнуть или уйти восвояси. Других путей нет. — Больше хоббиты ничего от него не добились. Назвать опасное место и прохода в горах Голлум не хотел или не мог. Оно звалось Кирит-Унгол, и это имя внушало ужас. Возможно, Арагорн вспомнил бы его и объяснил его смысл, а Гэндальф непременно предостерег бы хоббитов. Однако Арагорн был далеко, а Гэндальф, стоя среди развалин Исенгарда, боролся с Саруманом, теряя на предателя время. Но в тот миг, когда Гэндальф бросил Саруману последние слова и палантир ударился о ступени Ортанка, мысли чародея устремились к Фродо и Сэмвайсу. За множество лиг от них он, полный надежд и жалости, пытался постичь, что же с ними происходит.

Может быть, сам того не сознавая, Фродо, хоть и считал, что Гэндальф погиб, навсегда сгинул во тьме далекой Мории, почувствовал это, как случилось с ним на Амон-Хен. Он долго молча сидел на земле, опустив голову, и старался припомнить все, что говорил ему Гэндальф. Но не смог вспомнить ничего, что помогло бы ему сделать выбор. Поистине, Гэндальф оставил их чересчур скоро, слишком скоро, когда Земля Тьмы была еще очень далеко. Как в нее войти, он не говорил. Быть может, не мог сказать. Сам чародей некогда побывал в северной крепости Врага, Дол-Гулдуре. Но бывал ли он в Мордоре, в Барад-Дуре, у Горы Огня после того, как Повелитель Тьмы вновь обрел силу? Фродо думал, что не бывал. И теперь он, маленький «коротыш» из Шира, простой хоббит из тихой деревеньки, должен был отыскать дорогу там, где не могли или не смели пройти великие мудрецы и воины. Какая злая участь! Но он сам покорился ей в собственной гостиной далекой весной минувшего года, теперь такой далекой, что она казалась главой из истории о юности земли, когда еще цвели Серебряные и Золотые Деревья. Ему предстоял трудный выбор. Какой путь он изберет? И если обе дороги ведут к ужасу и смерти, что толку выбирать?

День шел своим чередом. В небольшом углублении, где в опасной близости от границ земли Ужаса укрывались путники, царила глубокая тишина – тишина осязаемая, словно толстой завесой отделившая их от остального мира. Наверху был купол бледного неба, исполосованного плывущими дымами, но он казался очень далеким и высоким, словно был виден сквозь огромную толщу воздуха, пропитанного печальными мыслями.

Даже орел, неподвижно паривший на фоне солнечного диска, не заметил бы сидевших в ложбинке хоббитов, придавленных бременем судьбы, молчаливых, неподвижных, закутанных в тонкие серые плащи. Он мог бы задержаться на мгновение, чтобы получше разглядеть Голлума – распростертую на земле крошечную фигурку. Возможно, он принял бы его за скелет умершего голодной смертью человеческого детеныша в изорванной одежде, с руками и ногами белыми и тонкими почти как кости: мяса не хватит даже на один клевок.

Голова Фродо клонилась к коленям, но Сэм откинулся назад, заложив руки за голову, и смотрел из-под капюшона в пустое небо. По крайней мере, оно долго оставалось пустым. Но вот Сэму показалось, что темный, похожий на птицу силуэт, кружа в небе, показался в поле его зрения, завис там и вновь улетел. За ним появились еще два, потом еще четыре. Они были очень маленькие, и их трудно было разглядеть, но Сэм откуда-то точно знал, что они огромны, с богатырским размахом крыльев, и летят на большой высоте. Он закрыл глаза и пригнулся, стремясь укрыться. Его охватил тот же предостерегающий страх, какой он пережил в присутствии Черных Всадников, – беспомощный ужас, нахлынувший с принесенным ветром криком, хотя на сей раз не столь всесокрушающий и непреодолимый: слишком далека была угроза. Но угроза была. Фродо тоже ее почуял. Ход его мыслей нарушился. Он пошевелился и вздрогнул, но не поднял головы. Голлум съежился рядом, как загнанный в угол паук. Крылатые существа покружили в небе и, стремительно снижаясь, улетели обратно в Мордор.

Сэм перевел дух. — Всадники снова здесь, в воздухе, — сказал он хриплым шепотом. — Я их разглядел. Как по-вашему, они нас заметили? Они были очень высоко. А если это все те же Черные Всадники, то днем они мало что видят, верно?

— Должно быть, так, — отозвался Фродо. — Но зато их кони хорошо видят. А уж крылатые твари, на которых они теперь разъезжают, вероятно, зорче всех. Как большие стервятники. Они что-то ищут – боюсь, Враг насторожился.

Чувство ужаса прошло, но тишина была нарушена. Прежде путники были отрезаны от мира, словно на невидимом острове, но теперь возвратились к реальности, одинокие и беззащитные. Опасность вернулась. Однако Фродо по-прежнему молчал: он еще не сделал выбор. Глаза хоббита были закрыты, словно он спал или глядел в себя, себе в душу и память. Наконец он пошевелился и встал, как будто готов был объявить о своем решении. Но он сказал: — Слушайте! Что это?

На путников нахлынул новый страх. Они услышали пение и хриплые крики. Вначале шум доносился издалека, но постепенно приблизился – его источник перемещался в сторону хоббитов. Им тотчас пришло в голову одно и то же: Черные Всадники выследили их и послали за ними вооруженных солдат – никакое проворство не казалось чрезмерным для этих ужасных слуг Саурона. Хоббиты пригнулись к земле и прислушались. Голоса, лязг оружия и сбруи звучали теперь совсем рядом. Фродо и Сэм достали из ножен свои маленькие мечи. Бегство было невозможно.

Голлум медленно поднялся и, как насекомое, подполз к краю углубления. Очень осторожно, дюйм за дюймом, он приподнялся и выглянул в щель между двумя выступами на поверхности неровно обломанного камня. Некоторое время он смотрел, не шевелясь и не издавая ни звука. Вскоре голоса вновь начали удаляться и постепенно затихли вдали. Где-то далеко в укреплениях Мораннона протрубил рог. Тогда Голлум бесшумно оторвался от камня и вернулся на дно углубления.

— Опять люди, они идут в Мордор, — сообщил он тихо. — Темные лица. Мы не видели таких людей раньше, нет, Смеагол не видел. Они ужасны. У них черные глаза, и длинные черные волосы, и золотые кольца в ушах, да, много дивного золота. У некоторых щеки в красной краске, и красные плащи, и красные флаги и наконечники копий, а щиты у них круглые, желтые и черные, с большими шипами. Нехорошие, очень злые и жестокие люди. Почти такие же плохие, как орки, и намного выше ростом. Смеагол думает, что они с юга, из-за устья Великой Реки – они идут по той дороге. Они уже прошли к Черным воротам, но за ними могут прийти другие.

— А были там олифонты? — спросил Сэм, забывая о своем страхе из-за жгучего желания узнать новости из неведомых краев.

— Нет, олифонтов не было. А что такое олифонты? — спросил Голлум.

Сэм встал, заложил руки за спину (как он всегда делал, читая стихи) и начал:

Я старый олифонт, я серый, будто волк,

Я вижу далеко; как башня, я высок,

Мой рот с двумя рогами, мой нос висит, как змей,

Я хлопаю ушами, я больше всех зверей.

В моих слезах озера, живу на юге я,

Я разрушаю горы, я царь всего зверья.

И я живу здесь вечно, я смерти не боюсь

И даже темной ночью на землю не ложусь.

Я старый олифонт, я самый старый зверь,

Врагов я не боюсь – я всех зверей сильней.

И если никогда не видел ты меня,

Ты примешь мой рассказ за сказку у огня.

Но если встретишь ты меня в моем краю,

Ты будешь вспоминать меня всю жизнь свою.

— Это стихотворение, — пояснил Сэм, закончив читать, — у нас в Шире знают все. Может быть, это вздор, а может, нет. Но и у нас есть свои рассказы про Юг, и к нам доходят оттуда новости. В старину хоббитам по временам случалось путешествовать. Не многие возвращались, и не все, о чем они рассказывали, достойно доверия. Новости из Бри, а не верно, как в Шире, если вспомнить пословицы. Но я слышал рассказы о Рослом народе из Солнечных земель. В наших историях это племя называют свертингами... говорят, на бой они выезжают на олифонтах. Они строят на спинах олифонтов дома и башни, а олифонты швыряют друг в друга скалы и деревья. Поэтому когда ты сказал «люди с юга, все в красном и золотом», я спросил, не было ли с ними олифонтов. Потому что, если бы они были, я все равно взглянул бы на них, несмотря на риск. Но теперь я думаю, что никогда не увижу олифонта. Может быть, такого зверя и на свете-то нет. — Он вздохнул.

— Нет, олифонтов не было, — повторил Голлум. — Смеагол о них не слыхал. Он не хочет их видеть. Он не хочет, чтобы они были. Смеагол хочет уйти отсюда и спрятаться в более безопасном месте, Смеагол хочет, чтобы хозяин тоже ушел. Славный хозяин... разве он не пойдет со Смеаголом?

Фродо встал. Несмотря на озабоченность, он смеялся про себя, слушая, как Сэм читает старый детский стишок «Олифонт», и смех развеял его сомнения. — Хотел бы я, чтоб у нас была тысяча олифонтов, а впереди на белом олифонте ехал бы Гэндальф, — вздохнул он. — Тогда мы, может быть, пробились бы в эту землю зла. Но у нас есть только наши усталые ноги. Что ж, Смеагол, третья попытка может оказаться самой удачной. Я пойду с тобой.

— Хороший хозяин, мудрый хозяин, славный хозяин! — в восторге воскликнул Смеагол, обхватывая колени Фродо. — Хороший хозяин! Тогда, славные хоббиты, отдохните в тени камней, поближе к камням. Отдыхайте и лежите тихо, пока Желтая Рожа не спрячется. А потом скоренько пойдем. Мы должны быть быстрыми и тихими, как тени!

Глава IV

О травах и тушеном кролике

Несколько часов, оставшихся до темноты, они отдыхали, перемещаясь вместе с тенью вслед за солнцем, пока наконец тень западного края ложбинки не вытянулась и темнота не заполнила все их убежище. Тогда хоббиты перекусили и экономно напились. Голлум ничего не ел, но с радостью принял воду.

— Скоро будет много воды, — пообещал он, облизывая губы. — В землях, куда мы идем, к Великой Реке бежит ручьями хорошая вода, славная водица. Может, Смеагол тоже найдет там еду. Он очень голоден, да, голлум! — Он положил широкие плоские ладони на сморщенный живот, и в его глазах вспыхнул бледный зеленый свет.

Было уже темно, когда они, осторожно перебравшись через западный край углубления, пустились в путь и как призраки затерялись на неровной земле у края дороги. До полнолуния оставалось три ночи, но луна до полуночи не показывалась из-за гор, и было очень темно. Высоко на одном из Клыков горел одинокий красный огонь, но не было ни видно, ни слышно никаких иных признаков бессонной вахты в Моранноне.

Казалось, на протяжении многих миль Багряное Око неотступно следило, как путники спотыкаясь бегут по бесплодной каменистой земле. Они не осмеливались идти по дороге, но держались поблизости, справа от нее, по возможности следуя ее курсу. Наконец, когда ночь подходила к концу, а сами они выбились из сил, потому что сделали лишь один короткий привал, Око превратилось в маленькую огненную точку, а потом исчезло: путники обогнули темный северный отрог низких гор и двинулись на юг.

Тогда, чувствуя странное облегчение, они вновь решились отдохнуть, но недолго. Их медленное передвижение не устраивало Голлума. По его расчетам, Мораннон отделяло от перекрестка дорог у Осгилиата около тридцати лиг, и он надеялся покрыть это расстояние за четыре перехода. Поэтому вскоре хоббиты снова двинулись в путь и шли, пока по обширной серой пустыне не начал медленно разливаться рассвет. К этому времени они покрыли почти восемь лиг и были не в силах идти дальше, даже если бы не боялись.

Разгорающийся свет открыл им уже не столь голую и разоренную землю. Горы по-прежнему зловеще маячили слева, но гораздо ближе путники увидели Южную дорогу, которая отвернула от черных подножий холмов на запад. За ней на пологих склонах росли угрюмые деревья, подобные темным облакам, но вокруг, куда ни глянь, расстилались неровные пустоши, покрытые вереском, ракитником, кизилом и прочими кустарниками, названий которых хоббиты не знали. Кое-где стояли купы высоких сосен. Несмотря на усталость, хоббиты вновь немного приободрились: воздух был свежим, душистым и напоминал о далеких равнинах Нортфартинга. Приятно было получить отсрочку, пройтись по земле, которая лишь недавно подпала под власть Повелителя Тьмы и еще не успела прийти в полное запустение. Но путники не забывали ни об опасности, ни о Черных воротах – те, хоть и скрытые за сумрачными горами, по-прежнему были слишком близко. Хоббиты принялись за поиски убежища, где можно было бы дотемна скрываться от злых глаз.

День тянулся бесконечно. Фродо, Сэм и Голлум лежали в зарослях вереска и отсчитывали медленно ползущие часы, которые, казалось, почти не приносили перемен – путники по-прежнему находились близ Эфель-Дуата. Солнце было затянуто дымкой. Фродо то и дело засыпал и спал крепко и мирно, то ли поверив Голлуму, то ли чересчур усталый, чтобы тревожиться из-за него. Но Сэм обнаружил, что способен только дремать, даже когда Голлум крепко спал, всхлипывая и вздрагивая в своих тайных снах. Вероятно, больше чем осторожность Сэму мешал голод: он тосковал по хорошей домашней пище, чему-нибудь «с пылу, с жару».

Едва вечерние сумерки превратили землю в нечто безликое и серое, путники пошли дальше. Вскоре Голлум вывел их на Южную дорогу, и там они прибавили шагу, хотя риск увеличился. Они то и дело прислушивались, ожидая услышать на дороге впереди или позади топот копыт или шаги, но ночь прошла, а они не услышали ни всадника, ни пешехода.

Дорогу проложили в незапамятные времена и недавно привели в порядок ее участок протяженностью примерно в тридцать миль вниз от Мораннона, но южнее она терялась в дикой местности. На прямой надежной полосе дороги и ровных обочинах еще сохранились следы трудов людей Древности – порой она прорезала склоны холмов или перемахивала через ручьи по широким, выгнутым дугой пролетам крепкой каменной кладки, – но в конце концов всякие признаки строительства исчезли, и лишь кое-где торчала из кустов сломанная колонна или среди мха и травы проглядывал притаившийся там старый плоский камень мостовой. Склоны заросли вереском, папоротником и деревьями, растительность нависала над дорогой или наползала на ее поверхность. Сама же дорога окончательно превратилась в почти заброшенный деревенский проселок, но по-прежнему не петляла: она держалась своего курса и вела путников кратчайшим путем.

Так они оказались в северных границах той земли, которую люди некогда называли Итилиеном, в прекрасном краю лесистых холмов и быстрых рек. Ночь под звездным небом и круглой луной была восхитительной, и хоббитам казалось, что чем дальше они продвигаются вперед, тем более ароматным становится воздух. По фырканью и бормотанию Голлума было ясно, что и он это заметил – и не одобрил. Едва забрезжил рассвет, путники вновь остановились. Они подошли к концу длинной выемки, в середине глубокой и с отвесными стенами: по ней дорога одолевала каменистый кряж. Путники поднялись на западный откос и огляделись.

В небе разгорался день, и путники увидели, что горы теперь гораздо дальше от них – они длинной туманной дугой уходили на восток, постепенно понижаясь и исчезая вдали. На западе, когда хоббиты повернулись в ту сторону, открылись пологие склоны, сбегающие в мглистую дымку далеко внизу. Куда ни глянь зеленели небольшие вечнозеленые леса – ели, кедры, кипарисы и другие, неизвестные в Шире породы деревьев, а между ними широкие поляны, и повсюду буйство душистых трав и кустарничков. Долгая дорога из Ривенделла завела хоббитов на юг, далеко от родной земли, но лишь здесь, в более защищенном месте, путники заметили перемену климата. Здесь уже вовсю хлопотала весна: мох и прель пронзали молодые побеги папоротника, кончики ветвей у лиственниц зеленели, в траве развертывали лепестки маленькие цветы, пели птицы. Итилиен, сад Гондора, ныне заброшенный, хранил свою дикую прелесть.

С юга и запада эти места открывались в теплые низины Андуина, с востока их, не затеняя, защищал Эфель-Дуат, а с севера – Эмин-Муиль. Теплый южный воздух и влажные ветры с далекого Моря свободно проникали сюда. Тут росло великое множество огромных деревьев, посаженных много веков назад и переживающих беспризорную старость среди буйной поросли беззаботных отпрысков; тут поднимались густые заросли тамариска и едко пахнущего, душистого терпентинного дерева, олив и лавра, можжевельника и мирта, чабреца, который рос кустиками или одевал камни гобеленом деревянистых ползучих стеблей. Шалфей множества разновидностей выбрасывал синие, красные и бледно-зеленые цветы; и тут же росли майоран, и свежая петрушка, и множество трав, ни вид, ни запах которых ничего не говорил Сэму-садовнику. Гроты и скалистые стены густо заткала камнеломка и другие ползучие растения. В орешнике проснулись первоцветы и анемоны. В траве кивали полуоткрытыми венчиками нарциссы, у омутов, где на пути к Андуину отдыхали в прохладе быстрые ручьи, зеленела густая трава.

Путешественники сошли с дороги и стали спускаться с холма. Они прокладывали себе путь среди трав и кустов, и душистые ароматы разливались вокруг. Голлум кашлял и давился, но хоббиты дышали полной грудью, и вдруг Сэм захохотал – не для того, чтобы повеселить хозяина, а потому, что на сердце стало легко. Они пошли по течению ручья, быстро сбегавшего вниз. Вскоре ручей привел их к чистому озерцу в неглубокой лощине; оно лежало среди развалин древнего каменного бассейна, резные края которого почти совсем заросли мхом и кустами роз. Вокруг рядами стояли ирисы, а на темной, слегка колышущейся поверхности воды плавали листья кувшинок. Но озеро было глубоким, а вода свежей; она то и дело мягко выплескивалась через каменный край на дальнем конце водоема.

Здесь путники умылись и вволю напились из ручья, впадавшего в озеро. Затем принялись искать убежище, где можно было бы отдохнуть: эта земля, хоть и прекрасная, сейчас принадлежала Врагу. Путники недалеко ушли от дороги, но даже отсюда видны были шрамы былых войн и более свежие раны, нанесенные орками и другими подлыми слугами Повелителя Тьмы: ямы, полные грязи, бесцельно срубленные и брошенные гнить деревья с вырезанными на стволах рунами зла или изображениями Ока, нанесенными грубой рукой.

Сэму, который, забыв на время о Мордоре, лазил у устья озера, нюхая и трогая незнакомые травы и деревья, действительность вдруг напомнила о постоянной опасности. Он наткнулся на выжженный круг, в центре которого лежала груда обугленных и расколотых костей и черепов. Свежая поросль шиповника, эглантерии и ломоноса уже набросила покров на следы бойни и страшного пира, но следы эти были недавние. Сэм поспешил к своим спутникам, но ничего не сказал им: костям лучше покоиться с миром, чтобы Голлум их не трогал.

— Давайте отыщем место, где можно полежать, — предложил Сэм. — Но мне кажется, лучше немного подняться.

Чуть в стороне от озера они нашли толстый коричневый слой прошлогоднего папоротника. Вокруг была чаща темнолиственных лавров, взбиравшихся на крутой откос, увенчанный старыми кедрами. Здесь хоббиты решили отдохнуть и провести день, который уже обещал быть ясным и теплым. Хороший день для прогулки по рощам и долинам Итилиена, но, хоть орки и стремятся избегать солнечного света, тут оставалось слишком много мест, где они могли затаиться, – да и другие злые глаза смотрели зорко: у Саурона было множество слуг. Голлум вообще отказывался идти при Желтой Роже: вскоре она поднимется над темными хребтами Эфель-Дуата, и Голлум начнет обмирать и прятаться от света и жара.

Сэм по дороге все время размышлял о еде. Теперь, когда отчаяние, вызванное неприступностью Врат, утихло, он, в отличие от хозяина, не намеревался после окончания их дела начисто забыть о пропитании. Во всяком случае, ему казалось, что разумно будет как можно дольше беречь эльфийский дорожный хлеб. Прошло уже шесть дней с тех пор, как Сэм подсчитал, что их скудных запасов едва хватит на три недели.

«Нам повезет, если за это время мы доберемся до Горы Огня! — подумал он. — А после того нам захочется вернуться. Обязательно захочется!» — К тому же к концу долгого ночного перехода, выкупавшись и напившись, Сэм ощущал голод острее обычного. Ужин или завтрак у огня в старой кухне на Бэгшот-Роу – вот чего он больше всего хотел. У него родилась мысль, и он повернулся к Голлуму. Тот как раз начал вынюхивать что-то свое и куда-то отползал на четвереньках.

— Эй, Голлум! — окликнул Сэм. — Куда ты? На охоту? Ну так послушай, нюхалка, – тебе не по вкусу наша еда, да и я не возражал бы против перемены. Ты все твердишь: «всегда готов помочь». Может, найдешь что-нибудь пригодное для голодного хоббита?

— Да, может быть, да, — отозвался Голлум. — Смеагол всегда помогает, если его просят – просят по-хорошему.

— Верно! — сказал Сэм. — Я и прошу. А если этого мало, умоляю.

Голлум исчез. Некоторое время он отсутствовал. Фродо, проглотив несколько кусочков лембаса, глубоко зарылся в бурый папоротник и уснул. Сэм посмотрел на него. Утренний свет только начинал рассеивать тень под деревьями, но Сэм очень ясно видел лицо хозяина и его руки, спокойно лежащие на земле. Сэм внезапно вспомнил, как Фродо, смертельно раненный, лежал без памяти в доме Эльронда. Тогда, дежуря у постели хозяина, Сэм заметил, что по временам лицо Фродо озарял слабый внутренний свет, и вот сейчас этот свет стал как будто бы сильнее и ярче. Лицо Фродо было мирным – следы страха и беспокойства исчезли, – но казалось немолодым, немолодым и прекрасным, словно труды времени-скульптора проявились теперь во множестве тонких и прекрасных штрихов и линий, прежде скрытых, хотя черты и не изменились. Сэм покачал головой и пробормотал: «Я люблю его. Он такой, и порой это проступает. Но все же я люблю его».

Голлум бесшумно вернулся и тронул Сэма за плечо. Взглянув на Фродо, он закрыл глаза и отполз, не издав ни звука. Спустя несколько мгновений Сэм присоединился к нему и обнаружил, что Голлум что-то жует и бормочет. На земле рядом с ним лежали два маленьких кролика, на которых он жадно поглядывал.

— Смеагол всегда помогает, — сказал он. — Он принес кроликов, хороших кроликов. Но хозяин уснул, и, может, Сэм тоже хочет спать. Кролики сейчас не нужны? Смеагол старается помочь, но он не может за минуту поймать кроликов.

Сэм, однако, ничего не имел против кроликов, о чем и сказал. Во всяком случае, против вареных, тушеных или жареных кроликов. Разумеется, все хоббиты умеют готовить – они начинают учиться этому искусству раньше, чем грамоте (которую, кстати, многим так и не удается осилить), но Сэм даже по хоббичьим меркам был хорошим поваром, а за время путешествий приобрел еще и большой опыт готовки на костре. Он по-прежнему с надеждой таскал в своем мешке кухонную утварь: маленькие огниво и кремень, две небольшие мелкие кастрюли (меньшая умещалась внутри большей), куда были сложены деревянная ложка, короткая двузубая вилка и несколько небольших вертелов, а на самом дне мешка в маленьком плоском деревянном ящичке было спрятано мало-помалу тающее главное сокровище – соль. Но Сэму нужен был огонь и кое-что еще. Он ненадолго задумался, а тем временем достал, вычистил и наточил нож и принялся разделывать кроликов. Он не собирался ни на минуту оставлять спящего Фродо в одиночестве.

— А теперь, Голлум, — сказал он, — у меня есть для тебя новая работа. Сходи наполни эти кастрюли водой и принеси сюда!

— Смеагол принесет воду, да, — ответил Голлум. — Но для чего хоббиту вода? Ведь он напился и умылся.

— Не твое дело, — ответил Сэм. — Если не можешь догадаться, то скоро увидишь. И чем скорее ты принесешь воду, тем скорее узнаешь. И не попорти мне кастрюли, не то я из тебя котлету сделаю.

Пока Голлум ходил за водой, Сэм снова пригляделся к Фродо. Тот по-прежнему спокойно спал, но теперь Сэма поразила главным образом худоба его лица и рук. «Ишь как исхудал и измучился, — пробормотал он. — И на хоббита-то не похож. Как приготовлю кролика, разбужу».

Сэм набрал груду сухого папоротника и принес со склонов лощины сухих ветвей и коры; подобранная с земли ветвь кедра, венчавшая охапку, обеспечивала приличный запас топлива. У подножия склона, сразу за границей зарослей папоротника, Сэм вырезал несколько квадратов дерна и в образовавшееся небольшое углубление уложил дрова. Обращаться с огнивом он умел и вскоре развел небольшой костер, который почти не дымил, зато распространял приятный запах. Сэм как раз склонился над огнем, защищая его и подкладывая куски дров побольше, когда вернулся Голлум, осторожно неся кастрюли и что-то сердито бормоча.

Поставив кастрюли, он вдруг увидел, что делает Сэм. Голлум пронзительно вскрикнул; казалось, он одновременно испугался и рассердился. — Ах! Ссс... Нет! — воскликнул он. — Нет! Глупые хоббиты, дурачины, да, дурачины! Нельзя!

— Что нельзя? — удивленно поинтересовался Сэм.

— Нельзззя разжигать эти отвратительные красссные языки, — шипел Голлум. — Огонь, огонь! Опассность, да, опассность! Он обжигает, он убивает. И приведет врагов. Да, приведет.

— Вряд ли, — возразил Сэм. — С чего бы? Разве что ты бросишь туда сырой травы и задымишь всю округу. А и приведет, так приведет. Как бы ни было, я собираюсь рискнуть. Хочу потушить этих кролей.

— Потушить кроликов! — в отчаянии взвыл Голлум. — Испортить прекрасное мясо, которое принес Смеагол, бедный, голодный Смеагол! И для чего? Для чего, глупый хоббит? Они молодые, нежные, вкусные. Ешь их, ешь! — Он схватил ближайшего кролика, уже освежеванного и лежавшего у огня.

— Ну, ну! — прикрикнул Сэм. — Каждому свое. Тебе не лезет в глотку наш хлеб, а мне сырые кроли. Раз ты отдал мне кролей, они мои, понятно? И я могу приготовить их, если захочу. А я хочу. И нечего подглядывать за мной. Иди поймай другого кролика и ешь его так, как тебе нравится, – где-нибудь подальше от меня. Тогда ты не будешь видеть огонь, а я не буду видеть тебя, и мы оба будем довольны. Я прослежу, чтоб костер не дымил, если это тебя беспокоит.

Голлум, ворча, отполз в папоротники. Сэм занялся кастрюлями. — Что нужно хоббиту к крольчатине? — спросил он вслух. — Травки и корешки, особенно картохи, – ну и, само собой, хлеб. Похоже, травы здесь можно раздобыть.

— Голлум! — негромко позвал он. — Где два раза, там и третий. Мне нужны травы. — Голлум высунул голову из папоротника, но смотрел он недружелюбно. — Несколько лавровых листков и понемножку чабреца и шалфея, – пока вода не закипела, — сказал Сэм.

— Нет! — сказал Голлум. — Смеаголу это не нравится. И Смеагол не любит пахучих листьев. Он не ест траву и корни, нет, сокровище мое, не ест, пока не начнет умирать с голоду или не заболеет, бедный Смеагол.

— Смеагол на своей шкуре испробует горячую воду, когда она закипит, если не будет делать то, о чем его просят, — рявкнул Сэм. — Сэм клянется в этом головой, да, сокровище мое. Да я заставил бы Смеагола искать репу, морковь и картошку, будь подходящий сезон. Ручаюсь, тут растет дичком немало добра. Много бы я отдал за полдюжины картошек!

— Смеагол не пойдет, о нет, сокровище мое, не сейчассс, — шепелявил Голлум. — Он боитсся, он очень устал, а хоббит нехороший, совсем гадкий. Смеагол не станет рыться и искать корешки, морковку и... картохи. Что такое картохи, сокровище мое, что это за картохи?

— Кар-тош-ка, — отчеканил Сэм. — Радость Деда и на редкость славная начинка для пустого живота. Но ты все равно не найдешь, так что и искать нечего. Будь умницей, Смеагол, – принеси мне травы, и я буду лучше думать о тебе. Больше того, если ты исправишься, да навсегда, я когда-нибудь наварю для тебя картох. Да, и угощу жареной рыбой и цыплятами, приготовленными С. Гэмджи. Тогда уж ты не откажешься.

— Нет, нет, мы откажемся! Портить хорошую рыбу, жечь ее! Дай мне рыбы сейчас и забери свою противную картошку.

— Ох, ты безнадежен, — сказал Сэм. — Иди спать!

В конце концов Сэму самому пришлось искать то, что требовалось, но он не хотел уходить далеко и терять из вида место, где спал хозяин. Некоторое время Сэм сидел, раздумывая, и подкладывал ветви в костер, пока не закипела вода. День разгорался, становилось тепло, с травы и листьев исчезла роса. Вскоре порезанные на куски кролики лежали в кастрюлях с пучками травы. Время шло, Сэма неодолимо клонило в сон. Он тушил кроликов около часа, время от времени тыкая в них вилкой и пробуя похлебку.

Решив, что все готово, он снял кастрюли с огня и осторожно подошел к Фродо. Когда он остановился возле хозяина, тот приоткрыл глаза и очнулся от видений – неповторимого мирного сна.

— Привет, Сэм, — сказал он. — Не спишь? Что-нибудь случилось? Который час?

— Пару часов как рассвело, — ответил Сэм, — по часам Шира что-нибудь около половины восьмого. Но все в порядке. Хотя не хватает бульона, лука и картошки. Я тут сготовил вам жаркое с подливкой, мастер Фродо. Вам пойдет на пользу. Ешьте прямо из своей кружки или из кастрюли, когда немного остынет. Я не захватил ни мисок, ни тарелок.

Фродо зевнул и потянулся. — Тебе надо было отдохнуть, Сэм, — сказал он. — К тому же опасно разжигать здесь костер. Но я действительно голоден. Гмм! Я и отсюда чувствую запах! Что ты приготовил?

— Подарок от Смеагола, — ответил Сэм, — пару молодых кролей. Хотя, мне кажется, Голлум уже жалеет о них. Но, к сожалению, приправ нет, лишь немного травы.

Сэм и его хозяин уселись под папоротниками и съели жаркое из кастрюль, поочередно пользуясь старой вилкой и ложкой. Они позволили себе по полкусочка эльфийского дорожного хлеба. Получился настоящий пир.

— Эй! Голлум! — позвал Сэм и негромко свистнул. — Иди сюда! Еще не поздно передумать. У нас немного осталось, попробуй тушеного кроля, если хочешь. — Ответа не последовало.

— Ну ладно, небось, пошел поискать чего-нибудь для себя. Что ж, доедим сами, — сказал Сэм.

— А потом ты должен будешь немного поспать, — заметил Фродо.

— Глядите сами не засните, пока я буду дремать, мастер Фродо. Я ему не больно-то верю. В нем все еще много от Вонючки – плохого Голлума, если вы меня понимаете, – и он опять набирает силу. Но, думаю, теперь он сперва попытается задушить меня. Мы пришлись друг дружке не по душе, и он очень недоволен Сэмом, о нет, сокровище мое, страшшно недоволен.

Друзья закончили трапезу, и Сэм отправился к ручью мыть посуду. Когда он выпрямился, чтобы идти обратно, взгляд его упал на верхнюю часть склона. В этот миг солнце вышло из тумана, а может, темной тени или дымки, затянувшей весь восток, и озарило золотыми лучами деревья и окрестные поляны. И Сэм заметил тонкую спираль голубовато-серого дыма, ясно видную на солнце: она поднималась из зарослей наверху. Он с испугом понял, что это дымит его костерок, который он не потрудился погасить.

— Так не пойдет! Никогда бы не подумал, что он будет так дымить! — пробормотал Сэм и поспешил обратно. Неожиданно он остановился и прислушался. Что это было, свист? Или крик незнакомой птицы? Если свист, то он доносился не с той стороны, где остался Фродо. Вот опять, но с другого места! Сэм со всех ног бросился вверх по склону.

И обнаружил, что маленькая головешка на краю костра, сгорев до конца, подожгла папоротник, а от вспыхнувшего папоротника затлела трава. Сэм торопливо затоптал костер, разбросал пепел и уложил дерн обратно в яму. Потом он подполз к Фродо.

— Вы слышали свист и другой свист, ответный? — спросил он. — Пару минут назад. Надеюсь, это была птица, но не похоже, скорее кто-то подражал птичьему свисту. И боюсь, мой костер все же немножко дымил. Если из-за меня у нас будут неприятности, я этого себе никогда не прощу. Да и возможности такой у меня, может, уже не будет!

— Тшш! — прошептал Фродо. — Мне кажется, я слышу голоса.

Хоббиты увязали свои котомки, подготовились к бегству и глубже забрались в папоротники. Там они притаились, прислушиваясь.

Сомнений не было: они слышали голоса. Голоса звучали тихо и приглушенно, но близко и все больше приближались. Потом вдруг один голос прозвучал ясно и совсем рядом.

— Здесь! Дым шел отсюда! Они где-то тут. Наверняка в папоротниках. Мы возьмем их, как кроликов в силках. Потом посмотрим, кто это.

— Да, и выпытаем, что им известно! — добавил второй голос.

И из папоротника с разных сторон одновременно вышли четверо людей. Поскольку дольше скрываться или бежать было невозможно, Фродо и Сэм вскочили на ноги, прижались спина к спине и обнажили маленькие мечи.

Если они удивились увиденному, то их противники удивились еще больше. В папоротниках стояло четверо высоких людей. Двое держали в руках копья с широкими сверкающими наконечниками. У двоих были большие, почти в рост человека, луки и большие колчаны, полные длинных стрел с зеленым оперением. У каждого висел у пояса меч. Все были одеты в зеленое и коричневое различных оттенков, словно чтобы ходить по полянам Итилиена незамеченными. Зеленые перчатки скрывали руки, а лица прятались в капюшонах и были вымазаны зеленью – выделялись лишь зоркие, яркие глаза. Фродо сразу вспомнил о Боромире: эти люди походили на него статью, выправкой и манерой говорить.

— Мы нашли не то, что искали, — сказал один. — Но что мы нашли?

— Не орков, — ответил другой, отпуская рукоять меча, за которую он схватился, увидев блеск Жала в руке Фродо.

— Эльфов? — с сомнением спросил третий.

— Нет! Не эльфов, — сказал четвертый, самый высокий и, по-видимому, главный. — Теперь в Итилиене нет эльфов. К тому же эльфы, по слухам, на диво прекрасны.

— А мы, значит, нет, так я вас понимаю, — хмыкнул Сэм. — Покорно благодарю. Когда закончите нас обсуждать, то, может быть, скажете, кто вы такие и почему мешаете отдыхать двум усталым путникам?

Высокий человек в зеленом угрюмо рассмеялся. — Я Фарамир, воевода из Гондора, — сказал он. — Но в этой земле не бывает путников – только слуги Башни Тьмы или Белой Башни.

— Мы ни те, ни другие, — сказал Фродо. — Мы путники, что бы ни утверждал военачальник Фарамир.

— Тогда поскорее расскажите о себе и о своем деле, — приказал Фарамир. — Нам недосуг, и тут не место для загадок и переговоров. Ну! Где третий?

— Третий?

— Да, тот крадущийся молодчик, которого мы видели внизу у озера. Сидит, сунув нос в воду. Он показался нам подозрительным. Я решил, что это какая-то тварь, выведенная орками, чтобы шпионить. Но он ускользнул от нас, как лиса.

— Не знаю, где он, — сказал Фродо. — Это лишь случайный попутчик, встреченный в дороге, и я за него не отвечаю. Если встретите его, пощадите. Приведите или отошлите его к нам. Это уродливое жалкое существо, но мне оно не безразлично. Что же касается нас, мы хоббиты из Шира, что лежит далеко на северо-западе, за многими реками. Меня зовут Фродо, сын Дрого, а со мной Сэмвайс, сын Хэмфаста, достойный хоббит у меня на службе. Мы пришли издалека – из Ривенделла, или Имладриса, как называют его некоторые... — При этих словах Фарамир насторожился и стал слушать внимательнее. — Нас было девять. Одного мы потеряли в Мории, с остальными расстались у Парт-Галена, над Рауросом: среди них было двое моих сородичей, один гном, один эльф и двое людей, Арагорн и Боромир, который говорил, что пришел из южного города Минас-Тирита.

— Боромир! — воскликнули все четверо.

— Боромир, сын повелителя Денетора? — переспросил Фарамир, и у него на лице появилось странное суровое выражение. — Вы пришли с ним? Вот уж действительно новость, если только это правда. А известно ли вам, маленькие незнакомцы, что Боромир, сын Денетора, был Верховным Стражем Белой Башни и нашим верховным командующим? Нам его очень не хватает. Кто же вы и что вас связывает с ним? Говорите быстрей: солнце уже высоко!

— Вы знаете загадку, которую Боромир принес в Ривенделл? — спросил Фродо.

Ищи меч, который сломан:

Он в Имладрисе.

— Знаем, — в изумлении произнес Фарамир. — То, что и вы ее знаете, отчасти доказывает, что вы не лжете.

— Упомянутый мной Арагорн – хозяин Меча-Который-Был-Сломан, — сказал Фродо. — А мы те самые коротыши, о которых говорится в стихах.

— Это я вижу, — задумчиво сказал Фарамир. — Или мне так кажется. А что такое Проклятие Исильдура?

— Пока это скрыто от нас, — ответил Фродо, — но, несомненно, со временем выяснится и это.

— Мы должны узнать больше и об этом, — заметил Фарамир, — и о том, что привело вас так далеко на юг, в Тень этого... — он указал, но не назвал имени. — Но не сейчас. У нас срочное дело. Вы в опасности и сегодня ни полем, ни дорогой далеко не уйдете. Еще до исхода дня здесь начнется жестокая битва. Потом – смерть или быстрое отступление к Андуину. Я оставлю двоих охранять вас ради вашего и моего блага. Мудрый человек не верит случайным встречам в этой земле. Если вернусь, поговорю с вами подробнее.

— Прощайте! — сказал Фродо, низко кланяясь. — Думайте, что хотите, но я друг всех врагов Врага. Мы пойдем с вами, если есть надежда, что коротыши смогут пригодиться таким отважным и сильным людям, какими кажетесь вы, и если позволит мое дело. Пусть свет блестит на лезвиях ваших мечей!

— Коротыши – учтивый народ, каковы бы они ни были в иных отношениях, — сказал Фарамир. — Прощайте!

Хоббиты вновь опустились на траву, но не стали делиться друг с другом своими мыслями и сомнениями. Неподалеку, в пятнистой тени темного лавра, расположились стражники. Время от времени они снимали маски, чтобы было прохладней, – день становился по-настоящему жарким, – и Фродо увидел, что это красивые люди с бледной кожей, темными волосами, серыми глазами и печальными гордыми лицами. Они негромко переговаривались, вначале на вестроне, старомодном, пришедшем из прошлого, затем перешли на другое наречие, свое собственное. Но Фродо, вслушиваясь, сообразил, что это эльфийский или какой-то очень на него похожий язык, и удивленно посмотрел на стражников, так как понял, что это дунаданы Юга, прямые потомки повелителей Запада.

Через некоторое время он заговорил с воинами, но те были неторопливы и осторожны в ответах. Они назвались Маблунгом и Дамродом, гондорскими ратниками, и оказались итилиенскими Скитальцами – потомками народа, населявшего Итилиен до того, как его захватил Враг. Из таких людей властитель Денетор набирал летучие отряды, которые тайно пересекали Андуин (как и где, воины не сказали) и наносили удары по оркам и другим врагам, кишевшим между Эфель-Дуатом и Рекой.

— Отсюда до восточного берега Андуина примерно десять миль, — сказал Маблунг, — и мы редко заходим так далеко. Но сейчас у нас особое задание: подстеречь в засаде харадцев. Будь они прокляты!

— Да, будь прокляты южане! — подхватил Дамрод. — Говорят, в древности Гондор торговал с королевствами Харада на далеком юге, хотя дружбы между ними никогда не было. В те дни наши южные границы заходили за устье Андуина, и Умбар, ближайшее из харадских государств, признавал нашу власть. Но это в далеком прошлом. Уже много поколений меж нами нет никаких связей. Только теперь и, увы, слишком поздно узнали мы о том, что Враг побывал на юге и южане приняли его сторону или вернулись к нему – они всегда охотно исполняли его волю, как многие другие на Востоке. Не сомневаюсь, что дни Гондора сочтены и стены Минас-Тирита обречены, так велики Его сила и злоба.

— И все-таки мы не станем сидеть сложа руки и не позволим Ему творить что вздумается, — сказал Маблунг. — Эти проклятые южане идут теперь по древним дорогам на соединение с ордами Башни Тьмы. Да, по тем самым дорогам, что созданы искусством Гондора. И мы узнали, что идут они все беспечнее, уверенные, будто сила их нового хозяина столь велика, что сама тень Его холмов защитит их. Мы хотим преподать им другой урок. Несколько дней назад нам донесли, что на север движутся большие силы южан. Один из отрядов, по нашим расчетам, сегодня в полдень должен пройти здесь по верхней дороге через ущелье. Они не пройдут! Не пройдут, пока нас ведет Фарамир. Он сейчас возглавляет все опасные вылазки. Но он словно заговорен от смерти – или же судьба хранит его для иной участи.

Беседа иссякла, сменившись настороженным молчанием. Казалось, все вокруг замерло и прислушалось. Сэм, пригибаясь к земле у края зарослей, выглянул наружу. Острые глаза хоббита разглядели вокруг множество людей. Они крались вверх по склону поодиночке или длинными вереницами, постоянно прячась в тени густых кустов или деревьев, или ползли, едва видные в своей коричнево-зеленой одежде на фоне травы и папоротника. Все были в капюшонах и масках, на руках перчатки, все вооружены подобно Фарамиру и его товарищам. Вскоре они исчезли. Солнце поднималось к зениту. Тени съежились.

«Интересно, где этот проклятущий Голлум? — подумал Сэм, забираясь поглубже в тень. — У него появилась прекрасная возможность быть насаженным на копье в качестве орка или поджаренным Желтой Рожей. Но, я думаю, он себя в обиду не даст». — Сэм лег рядом с Фродо и задремал.

Проснулся он оттого, что ему почудился рев рогов. Сэм сел. Был полдень. Стражники напряженно и насторожено застыли в тени деревьев. Вдруг рога затрубили вновь, громче прежнего; их рев несомненно доносился сверху, с вершины склона. Сэму почудились крики и дикие возгласы, но такие слабые, будто они доносились из далекой пещеры. Однако вскоре звуки битвы послышались совсем рядом, над самым укрытием хоббитов. Сэм ясно различил лязг и звон стали, удары меча о железные шлемы, глухой стук клинков о щиты, крики и вопли и один громкий и ясный клич: «Гондор! Гондор!»

— Будто сотня кузнецов разом ударила молотами, — сказал Сэм, обращаясь к Фродо. — Лишь бы ближе не подошли!

Однако шум приближался. — Идут! — воскликнул Дамрод. — Смотрите! Некоторые южане вырвались из ловушки, они бегут с дороги. Они бегут сюда! За ними наши люди, и впереди – Фарамир!

Сэм, страстно желая увидеть как можно больше, присоединился к стражникам. Он взобрался на нижние ветви большого лавра. На миг хоббит мельком увидел поодаль смуглых людей в красном, бегущих вниз по склону; за ними, настигая и рубя на бегу, гнались воины в зеленом. В воздухе свистели тучи стрел. Вдруг прямо через край приютившего их косогора, с треском ломая тонкие стройные деревца, чуть ли не на голову хоббитам свалился человек. Он упал в нескольких шагах от них лицом вниз и затих. Из его шеи пониже золотого ожерелья-ошейника торчала зеленая стрела. Алые одежды были изорваны, кольчуга из перекрывающихся бронзовых колец – измята и изрублена, черные волосы, заплетенные в косы вместе с золотыми нитями, слиплись от крови. Коричневые руки сжимали рукоять сломанного меча.

Сэм впервые увидел, как люди сражаются с людьми, и это ему не понравилось. Он был рад, что не видит мертвого лица. Он задумался, как звали этого человека, и откуда он, и действительно ли у него было злое сердце или, может быть, лишь угрозы или обман заставили его уйти так далеко от дома, а сам он предпочел бы мирно жить в родном краю – все это стремительно промелькнуло в голове у Сэма и было забыто. Ибо едва Маблунг подступил к упавшему телу, как раздался новый шум. Громовые вопли и крики. Среди них Сэм различил визгливый рев или голос труб. А потом глухой топот и стук, словно в землю ударяли огромные тараны.

— Берегись! Берегись! — закричал Дамрод товарищу. — Да уведет его прочь Валар! Мумак! Мумак!

К своему изумлению, ужасу и неизбывному восторгу Сэм увидел, как, ломая на своем пути деревья, вниз по склону несется нечто огромное. Огромное, как дом, нет, куда больше дома – движущийся серый холм! Возможно, у страха глаза велики, но зверь мумак из Харада был действительно огромен. Подобных ему давно не осталось в Средиземье – его сородичи, дожившие до последних дней, лишь бледное воспоминание о мощи и размерах мумака. Он двигался прямо на хоббитов, но вдруг стремительно свернул в сторону и, сотрясая землю, пробежал в считанных ярдах от них: толстые, как древесные стволы, ноги, огромные паруса ушей растопырены, длинный хобот вздыблен, как большущая змея, готовая напасть, маленькие красные глазки горят яростью. Загнутые кверху рогоподобные бивни были перевиты золотыми лентами и испачканы кровью. Изорванные ало-золотая попона и сбруя неистово развевались. На крутой спине лежали остатки боевой башни, разбитой во время яростного бега по лесу, а высоко над землей за загривок отчаянно цеплялась крошечная фигурка – могучий воин, великан среди свертингов.

Огромный зверь, ослепленный гневом, несся по чаще и озерам. Стрелы отскакивали от его толстой шкуры, не в силах пробить ее. Люди обеих армий разбегались перед ним, но многих он догонял и втаптывал в землю. Вскоре зверь исчез из вида, хотя издалека еще долго долетали трубные звуки и топот его ног. Что с ним стало, Сэм так и не узнал: возможно, мумак убежал в пустыню, где, проблуждав некоторое время, погиб вдали от дома, а может, упал в какую-нибудь глубокую яму, откуда не смог выбраться или же в ярости добежал до Великой Реки и нырнул в ее воды, поглотившие его.

Сэм сделал глубокий вдох. — Это был олифонт! — сказал он. — Значит, олифонты существуют, и я видел одного из них. Вот это жизнь! Но дома мне никто не поверит. Ну что ж, если все позади, я бы вздремнул.

— Спи, пока можно, — сказал Маблунг. — Но командир вернется, если он невредим. А когда он вернется, мы тут же уйдем. Как только известие о нашем нападении достигнет ушей Врага, за нами пустят погоню, и очень скоро.

— Уйдете потихоньку, когда придет время! — сказал Сэм. — Незачем тревожить мой сон. Я всю ночь провел в дороге.

Маблунг рассмеялся. — Не думаю, что командир оставит вас здесь, мастер Сэмвайс, — сказал он. — Но посмотрим.

Глава V

Окно на запад

Сэму показалось, что он дремал лишь несколько минут, когда, проснувшись, он обнаружил, что день на исходе и что вернулся Фарамир со множеством людей. По сути, на соседнем склоне собрались все уцелевшие после набега. Их было сотни две-три. Они расположились широким полукругом, а между рогами этого полумесяца сидел на земле Фарамир. Перед ним стоял Фродо. Все это удивительно напоминало суд над пленником.

Сэм выбрался из папоротника, но никто не обратил на него внимания, и хоббит устроился сбоку от рядов людей, откуда мог все видеть и слышать. Смотрел и слушал он внимательно, готовый, если понадобится, броситься хозяину на выручку. Он видел лицо Фарамира, на котором теперь не было маски, строгое и властное. В вопрошающем взгляде светился острый ум. Серые глаза смотрели на Фродо пристально и с сомнением.

Скоро Сэм понял, что не все ответы Фродо устроили командира: какую роль хоббит играл в отряде, вышедшем из Ривенделла, почему расстался с Боромиром, куда идет сейчас. Особенно часто Фарамир возвращался к Проклятию Исильдура. Он вне всяких сомнений понял, что Фродо скрывает от него какое-то дело чрезвычайной важности.

— Но именно приход коротыша может разбудить Проклятие Исильдура, во всяком случае так можно истолковать загадку, — настаивал он. — Если ты и есть тот самый коротыш, о котором идет речь, ты непременно должен был принести с собой эту вещь, чем бы она ни была, на Совет, о котором вы говорили, и Боромир должен был увидеть ее. Ты отрицаешь это?

Фродо смолчал. — Так! — воскликнул Фарамир. — Тогда я хочу узнать от тебя больше – все, что касается Боромира, касается и меня. Исильдура сразила стрела орка, говорится в старых преданиях. Но оркских стрел множество, и одну из них Боромир не счел бы знамением судьбы. Вы сохранили эту вещь? Вы говорите, она спрятана, но не потому ли, что вы решили ее прятать?

— Нет, так решил не я, — ответил Фродо. — Она не принадлежит мне. Она не принадлежит никому из смертных, великих или малых. Хотя, если бы кто-то и мог предъявить на нее права, то лишь упомянутый мной Арагорн, тот, кто вел наш отряд от Мории до Рауроса.

— А почему не Боромир, наследник правителя Города, заложенного сыновьями Элендиля?

— Потому что по прямой линии, от отца к отцу, Арагорн ведет свой род от самого Исильдура, сына Элендиля. И меч, которым он владеет, – меч Элендиля.

Ропот изумления пробежал по кольцу собравшихся. Послышались громкие восклицания: «Меч Элендиля! Меч Элендиля идет в Минас-Тирит! Великие новости!» Но лицо Фарамира осталось неподвижным.

— Возможно, — сказал он. — Но столь важное утверждение должно иметь под собой основания, и даже если бы Арагорн явился в Минас-Тирит, ему пришлось бы предъявить неопровержимые доказательства. Но когда я выступил шесть дней назад, его еще не было, не было и никого из вашего Отряда.

— Боромиру оказалось довольно слова Арагорна, — заметил Фродо. — Будь Боромир здесь, он ответил бы на все ваши вопросы. И поскольку много дней назад он был с нами у Рауроса и собирался идти прямо в ваш Город, вернувшись, вы, возможно, все узнаете. Он, как и прочие, знал о моей роли в отряде, ибо на эту роль меня избрал в Имладрисе перед всем Советом сам Эльронд. Это дело и привело меня в ваши края, однако я не в праве объяснять его суть кому бы то ни было вне нашего Товарищества. Но те, кто объявляют себя противниками Врага, хорошо сделают, если не будут мне препятствовать.

Фродо, что бы он ни чувствовал в этот миг, говорил гордо, и Сэм это одобрил. Но Фарамир не унимался.

— Вот как! — сказал он. — Вы предлагаете мне заняться собственными делами и убраться восвояси, а вас оставить в покое. Дескать, Боромир все расскажет, когда вернется. Когда вернется, говорите вы! Вы друг Боромира?

Фродо живо припомнил, как Боромир напал на него, и на мгновение заколебался. Взгляд неотрывно следившего за ним Фарамира посуровел. — Боромир был доблестным членом нашего отряда, — сказал наконец Фродо. — Да, я считал его другом.

Фарамир угрюмо улыбнулся. — Тогда вам горько будет узнать, что Боромир мертв.

— Да, поистине горько, — сказал Фродо. Но, подметив выражение глаз Фарамира, запнулся. — Мертв? — переспросил он. — Вы хотите сказать, что он мертв и вы знаете об этом? Вы хотите поймать меня на слове, играете со мной? Или хотите с помощью лжи запутать меня?

— Я даже орка не стал бы запутывать при помощи лжи, — возразил Фарамир.

— Как же он умер и откуда вы знаете об этом? Вы ведь сказали, что до вашего ухода никто из нашего Товарищества не приходил в Город.

— Что касается его смерти, то я надеялся, что его товарищ и спутник расскажет мне, как это произошло.

— Но, когда мы расстались, он был жив и в полном здравии. Насколько я знаю, он жив и сейчас. Хотя, конечно же, в мире много опасностей.

— Поистине много, — согласился Фарамир, — и предательство – не последняя из них.

Сэма во время этого разговора все пуще разбирали нетерпение и гнев. Последних слов он уже не снес и, вылетев в круг, подбежал к хозяину.

— Прошу прощения, мастер Фродо, — сказал он, — будет с вас. Он не имеет права так разговаривать с вами. После всего, что вы перенесли ради всех нас, в том числе ради него и этих верзил!

Послушайте, воевода! — Он встал перед Фарамиром, широко расставив ноги, уперев руки в бока и придав лицу такое выражение, словно говорил с наглым юным хоббитом, который, будучи спрошен, что делал в чужом саду, предложил Сэму, что называется, «барашка в бумажке». В рядах зашептались, но появились и усмешки: уж очень необычно выглядел командир, сидящий на земле нос к носу с разгневанным молодым хоббитом. — Послушайте! — повторил Сэм. — К чему вы клоните? Давайте доберемся до сути дела раньше, чем сюда набегут все орки Мордора. Если вы думаете, что мой хозяин убил этого Боромира, а потом убежал, то вы сошли с ума – но скажите прямо, и баста! А потом объясните, что намерены делать по этому поводу. Жаль только, что народ, который столько говорит о борьбе с Врагом, мешает бороться другим. Враг был бы очень доволен, если бы увидел вас сейчас. Он бы решил, что у него появился новый друг.

— Терпение! — без гнева воскликнул Фарамир. — Не влезай в разговор вперед хозяина, у которого ума побольше, чем у тебя. Я не нуждаюсь в поучениях. Даже при существующем положении я могу уделить немного времени, чтобы решить дело по совести. Если бы я торопился, как вы, то давно приказал бы убить вас, потому что мне приказано убивать всех, кого я встречу в этой земле и у кого не будет охранной грамоты от повелителя Гондора. Но я не убиваю без крайней необходимости ни людей, ни зверей, а когда приходится, не испытываю радости. И не болтаю без дела. Поэтому успокойся. Сядь рядом с хозяином и помолчи!

Сэм тяжело опустился на землю. Лицо его пылало. Фарамир снова повернулся к Фродо. — Ты спросил, откуда я знаю, что сын Денетора мертв. У вестей о смерти много крыльев. Ночь частенько приносит новости близким родичам, говорят у нас. Боромир – мой брат.

Тень печали прошла по его лицу. — Ты не вспомнишь ничего приметного среди снаряжения властительного Боромира?

Фродо на мгновение задумался, опасаясь угодить в новую ловушку и гадая, чем может завершиться этот разговор. Он едва спас Кольцо от могучих рук Боромира и не знал, как теперь уберечь его среди стольких воинственных и сильных людей. Но он чувствовал, что Фарамир, хоть и очень похожий на брата, не столь самоуверен и в то же время более сдержан и мудр. — Я помню, что у Боромира был рог, — ответил он наконец.

— Верно. Похоже, ты и впрямь видел его, — кивнул Фарамир. — Тогда, возможно, ты мог бы представить его себе – большой рог дикого быка с Востока, украшенный серебром и исписанный древними рунами. На протяжении многих поколений этим рогом владеет старший сын в нашем роду, и говорят, будто если в минуту опасности затрубить в него в пределах Гондора, в его старых границах, его голос непременно услышат.

За пять дней до начала этого похода или одиннадцать дней тому назад, примерно в это же время мне послышался рог Боромира. Его голос доносился как будто бы с севера, но звучал очень глухо, словно эхо в моем мозгу. Мы с отцом сочли это дурным предзнаменованием, ибо со времени ухода Боромира не имели от него никаких известий и ни один наблюдатель на границах не видел, чтобы он проходил. А на третью ночь после этого мне выпало быть свидетелем другого, еще более странного явления.

Я сидел ночью близ андуинских вод, в серой тьме под бледной молодой луной, и глядел на неустанно струящуюся Реку. Печально шуршали камыши. Мы всегда следим за берегом у Осгилиата: часть его удерживают наши враги и оттуда учиняют набеги на наши земли. Но в ту ночь все было спокойно. И вот я увидел – или мне показалось – лодку, плывущую по воде, серебристо-серую маленькую лодку необычного вида с высоким носом, и в ней никого не было.

Меня объял трепет, ибо лодку окружало бледное сияние. Но я встал, подошел к берегу и вошел в воду – что-то тянуло меня к лодке. Тогда она повернула ко мне и медленно проплыла мимо, близко, только протяни руку, но я не осмелился притронуться к ней. Лодка глубоко сидела в воде, как будто была тяжело нагружена, и, когда проплывала мимо меня, мне показалось, что она почти доверху полна чистой водой, от которой исходил свет. Погруженный в эту воду, лежал спящий воин.

На коленях у него покоился сломанный меч. Я увидел, что воин весь изранен. Это был Боромир, мой брат. Мертвый. Я узнал одежду, меч, родное лицо. Одного я не увидел, его рога. И лишь одна вещь была мне незнакома: прекрасный пояс вокруг его талии, словно сплетенный из золотых листьев. «Боромир! — воскликнул я. — Где твой рог? Куда ты плывешь, о Боромир?» Но он уже исчез. Лодка повернула по течению и, сверкая, уплыла в ночь. Это было похоже на сон, но не было сном, ибо пробуждения не последовало. Посему я не сомневаюсь, что Боромир мертв и что это он проплыл мимо меня по Реке к Морю.

— Увы! — сказал Фродо. — Это и впрямь был Боромир. Золотой пояс подарила ему в Лориене госпожа Галадриель. Она же дала нам серую эльфийскую одежду, которую вы на нас видите. Вот застежка той же работы. — Он коснулся серебряного листа, скреплявшего ворот плаща у шеи.

Фарамир внимательно осмотрел застежку. — Дивная вещица, — сказал он. — Да, работа та же. Значит, вы прошли через Лориен? Лорелиндоренаном называли его в старину, но уже давно люди ничего о нем не знают, — добавил он негромко, с новым удивлением взглянув на Фродо. — Теперь я начинаю понимать многое из того, что показалось мне в вас странным. Расскажите мне больше. Тяжело думать, что Боромир погиб на родной земле.

— Я не могу рассказать больше, чем уже рассказал, — ответил Фродо. — Хотя ваша история вызывает во мне дурные предчувствия. Я думаю, это было лишь видение, тень прошлого или будущего несчастья. Если только это не какая-нибудь уловка Врага. Я видел лица прекрасных воинов, спящих под водой в Мертвых болотах. Но, может быть, это лишь видение, созданное Его подлым искусством.

— О нет, это не так, — возразил Фарамир. — Его дела наполняют сердце отвращением, а мое сердце переполнилось горем и жалостью.

— Но как же такое могло быть наяву? — спросил Фродо. — Ни одной лодке не преодолеть порогов за Тол-Брандиром. К тому же Боромир намеревался вернуться домой через Энтвош и роханские поля. Как вообще могло судно, каким бы оно ни было, да еще полное воды, пройти бурные пороги и не утонуть в кипящих омутах?

— То мне не ведомо, — сказал Фарамир. — Но откуда приплыла эта лодка?

— Из Лориена, — ответил Фродо. — В трех таких лодках мы спустились по Андуину до порогов. Они тоже эльфийской работы.

— Вы прошли через Скрытую Землю, — сказал Фарамир, — но, похоже, так и не осознали ее могущества. Кто имеет дело с Волшебной Хозяйкой из Золотого леса, должен ожидать удивительных происшествий. Ибо смертным опасно забредать туда, куда не проникает наше солнце, и мало кто из побывавших там в старину оставался прежним.

Боромир, о Боромир! — воскликнул он. — Что сказала она тебе, бессмертная Госпожа? Что разглядела? Что проснулось тогда в твоем сердце? Зачем ты пошел в Лорелиндоренан, зачем не пошел своей дорогой, не прискакал домой поутру на роханском коне?

Затем, снова повернувшись к Фродо, Фарамир вновь заговорил более спокойно: — Я думаю, Фродо, сын Дрого, ты сумеешь хоть как-то ответить на эти вопросы. Но, пожалуй, не здесь и не сейчас. А чтобы вы не считали мое видение обманкой, я расскажу еще вот что. Рог Боромира и в самом деле вернулся. Рог вернулся, но расколотый надвое, словно ударом меча или топора. Обломки его по отдельности прибило к берегу: один нашли в камышах, где скрывались гондорские стражники, на северной границе, ниже того места, где в Реку впадает Энтвош. Другой выловили во время разлива Реки. Недаром говорят: все тайное становится явным.

И теперь на коленях Денетора, что ждет на своем высоком престоле новостей, лежат обломки рога, недавно принадлежавшего его старшему сыну. И ты ничего не можешь рассказать мне о том, как был разбит этот рог?

— Нет, этого я не знаю, — покачал головой Фродо. — Но день, когда вы услышали его голос, если ваши подсчеты верны, был днем нашего расставания – в тот день мы с моим слугой покинули отряд. И теперь ваш рассказ наполняет меня ужасом. Ибо, если Боромир оказался в опасности и погиб, я боюсь, что и все остальные мои товарищи погибли. А это были мои родичи и друзья.

Может быть, вы отбросите подозрения и позволите мне уйти? Я устал и полон печали и страха. Но я должен выполнить или попытаться выполнить свой долг прежде, чем буду убит. И если мы, двое коротышей, остались одни из всего отряда, нам тем более нужно торопиться.

Возвращайтесь, Фарамир, доблестный военачальник из Гондора, и защищайте свой город, пока можете, а мне дайте идти навстречу моей судьбе.

— Наша беседа не принесла мне утешения, — сказал Фарамир, — но ты определенно испугался сильнее, чем следует. Если только не появились жители Лориена, кто нарядил Боромира словно для погребения? Не орки и не слуги Неназываемого. Я думаю, кто-то из членов вашего отряда еще жив.

Но, что бы ни произошло на северных берегах, в тебе, Фродо, я больше не сомневаюсь. Если в эти трудные дни я научился судить о людях по их словам и лицам, думаю, что смогу судить и о коротышах. Хотя, — тут Фарамир улыбнулся, — в вас есть что-то странное, Фродо, быть может, что-то эльфийское. Но у нас больше общего, чем я думал вначале. Тебя теперь следовало бы отвести в Минас-Тирит, держать ответ перед Денетором. Если я сейчас выберу путь, который приведет наш город к беде, меня справедливо лишат жизни. Поэтому я не стану решать второпях. Однако отсюда придется уйти немедленно.

Он вскочил и отдал несколько приказов. И тотчас люди, собравшиеся вокруг него, разбились на небольшие группы и, разойдясь в разные стороны, быстро исчезли в тени деревьев и скал. Скоро с хоббитами остались лишь Маблунг и Дамрод.

— А вы, Фродо и Сэмвайс, пойдете со мной и с моими воинами, — сказал Фарамир. — Идти по Южной дороге, если таково ваше намерение, нельзя. В ближайшие дни она будет небезопасна, а уж после нашего набега за ней станут следить тщательней прежнего. К тому же, я думаю, сегодня вы далеко не уйдете: вы устали. Устали и мы. Отправимся в тайное убежище – до него отсюда менее десяти миль. Орки и шпионы Врага еще не обнаружили его, а если обнаружат, там можно противостоять целой армии. Там мы отдохнем и выспимся, и вы с нами. Утром я решу, как лучше поступить – и мне, и вам.

Фродо оставалось только выполнить эту просьбу – или приказ. Однако предложение Фарамира казалось вполне разумным, особенно теперь, когда нападение гондорцев на южан сделало дальнейшее путешествие по Итилиену еще более опасным.

Выступили немедленно: Маблунг с Дамродом чуть впереди, а следом Фарамир с Фродо и Сэмом. Обогнув тот край озерца, где хоббиты мылись, они пересекли ручей, поднялись по длинному отлогому склону и оказались в зеленом сумраке леса, раскинувшегося вниз по течению и к западу. Соразмеряя быстрый шаг с возможностями хоббитов, они разговаривали приглушенными голосами.

— Я прервал беседу, — сказал Фарамир, — не только потому, что время не ждет, как напомнил мне мастер Сэмвайс, но и потому, что она коснулась того, что на людях лучше не обсуждать открыто. Именно по этой причине я прервал разговор о Проклятье Исильдура и заговорил о брате. Ты был со мной не вполне откровенным, Фродо.

— Я не лгал и сказал всю правду, какую мог, — ответил Фродо.

— Я не порицаю тебя, — сказал Фарамир. — Мне показалось, что в трудном положении ты держался достойно и мудро. Но по тебе я узнал или догадался о большем, чем из твоих слов. Вы с Боромиром не были друзьями – или расстались не по-дружески. У тебя, да и у мастера Сэмвайса, я думаю, были причины огорчаться. Я горячо любил своего брата и охотно отомстил бы за его смерть, но я хорошо знал его. Проклятие Исильдура... я рискнул бы предположить, что Проклятие Исильдура стало между вами, вызвало раздор в вашем отряде. Очевидно, это какое-то могущественное наследство, а такие вещи не взращивают мира среди союзников. Я не прав?

— Почти, — ответил Фродо, — но не совсем. В нашем отряде не было раздора, хотя были сомнения – сомнения насчет того, какой дорогой идти от Эмин-Муиля. Но оставим это – древние сказания учат нас, что опасно говорить о вещах вроде... наследства.

— Так я и думал: сложности возникли у вас только с Боромиром. Он хотел доставить эту вещь в Минас-Тирит. Увы! злая судьба запечатала уста тебе, тому, кто последним видел его, и скрывает от меня то, что я жажду знать: что было у брата на уме и на сердце в его последний час. Допустил он ошибку или нет, в одном я уверен: Боромир пал достойно, во имя добра. В той лодке его лицо было прекрасней, чем при жизни.

Но, Фродо, поначалу я очень настойчиво расспрашивал тебя о Проклятие Исильдура. Прости! Это было неразумно в таком месте и в такое время. Я не успел сообразить. Мы выдержали жестокую битву, и мне было о чем думать. Но, заговорив с вами, я близко подобрался к цели и потому сознательно увел разговор в сторону. Знайте же, что среди правителей города сохраняются старинные предания, неизвестные другим. Мы, наш род, не прямые потомки Элендиля, хотя в нас есть и кровь Нуменора. Но мы возводим свой род к Мардилю, королевскому наместнику, который правил страной, когда король отправлялся на войну. Этим королем был Эарнур, последний и бездетный потомок Анариона, и он не вернулся. С тех пор городом правит наместник, хотя сменилось уже много поколений.

И я вспомнил, что, когда мы с Боромиром в детстве учили историю наших предков и города, его всегда раздражало, что его отец не король. «Сколько нужно столетий, чтобы наместник стал королем, если король не возвращается?» — спрашивал он. — «Вероятно, в местах менее царственных – немного, — отвечал отец. — А в Гондоре не хватит и десяти тысяч лет». Увы! Бедный Боромир. Разве это не говорит вам кое-что о нем?

— Говорит, — сказал Фродо. — Но Боромир всегда относился к Арагорну с уважением.

— Не сомневаюсь, — ответил Фарамир. — Если он поверил утверждениям Арагорна, как вы говорите, то должен был проникнуться к нему глубоким уважением. Но ведь крайний случай еще не настал. Они еще не достигли Минас-Тирита и не стали соперниками в войне.

Впрочем, я отвлекся. Мы в доме Денетора знаем много древних преданий, и еще больше спрятано в наших сокровищницах – книги, свитки древнего пергамента, записи на камне, на золотых и серебряных листах. Многие сделаны неизвестными письменами – прочесть их невозможно. Многие свитки никогда никто не разворачивал. Я могу их читать с пятого на десятое, потому что учился. Именно эти записи привели к нам Серого Пилигрима. Впервые я увидел его еще ребенком, и с тех пор он два или три раза бывал у нас.

— Серый Пилигрим? — переспросил Фродо. — У него было имя?

— Мы называли его на эльфийский манер Митрандиром, — сказал Фарамир, — и он был доволен. «У меня много имен в разных землям, — говорил он. — Я зовусь Митрандиром среди эльфов, Таркуном – среди гномов. На Западе, в дни моей юности, ныне забытые, я звался Олорином, на Юге меня хорошо помнят как Инкануса, на Севере – как Гэндальфа, а на Востоке я не бываю».

— Гэндальф! — воскликнул Фродо. — Я так и думал, что это он. Гэндальф Серый, лучший из советчиков. Вождь нашего отряда. Он погиб в Мории.

— Митрандир погиб! — опечалился Фарамир. — Кажется, злой рок преследовал ваш отряд. Поистине трудно поверить, что обладатель такой великой мудрости и могущества – много удивительных дел совершил он! – погиб и мир лишился стольких знаний. Вы уверены, что он действительно погиб, а не ушел от вас куда-нибудь?

— Увы, да! — сказал Фродо. — Я видел, как он рухнул в бездну.

— Я вижу, за этими словами кроется жуткая история, — сказал Фарамир, — которую ты, может статься, поведаешь мне вечером. Этот Митрандир, как я теперь догадываюсь, был не просто знатоком древних легенд – он был могучим вдохновителем славных деяний наших дней. Будь он среди нас, мы могли бы спросить его о суровых словах из нашего сна, он объяснил бы их, и гонец не понадобился бы. Но, может быть, он не стал бы этого делать, и путешествие Боромира было предначертано судьбой. Митрандир никогда не рассказывал нам о том, что будет, и не раскрывал своих целей. Он – как, не знаю – получил позволение Денетора взглянуть на тайны нашей сокровищницы, и я кое-что узнавал от него, когда ему приходила охота учить меня (что бывало очень редко). Он вечно разыскивал сведения и расспрашивал обо всем, что касалось Великой Битвы у Дагорлада, когда зачинался Гондор и был свергнут тот, кого мы не упоминаем. И особенно он интересовался Исильдуром, хотя о нем мы могли рассказать меньше: никто из нас не знал о его гибели ничего определенного.

Голос Фарамира упал до шепота: — Но вот что я узнал или домыслил и с тех пор храню эту тайну в моем сердце: Исильдур снял что-то с руки Неназываемого и ушел из Гондора, и с тех пор его не видел никто из смертных. Здесь, думалось мне, кроется ответ на вопросы Гэндальфа. Но, казалось, эта история была интересна лишь любителям древних преданий. Даже когда мы обсуждали смысл загадочных слов из нашего сна, мне не пришло в голову, что, может быть, Проклятие Исильдура и есть та самая вещь. Ибо согласно единственной известной нам легенде, Исильдур попал в засаду и был сражен оркской стрелой, и Митрандир никогда не рассказывал мне иного.

Я пока не могу догадаться, что это была за вещь. Вероятно, опасное наследие Великой Власти. Страшное оружие, изобретенное, может быть, Повелителем Тьмы. Если эта вещь дает преимущество в битве, я без труда поверю, что Боромир, гордый и бесстрашный, часто безрассудный, всегда пекущийся о победе Минас-Тирита (и, значит, о собственной славе) мог возжелать ее для себя, поддаться искушению. Какая жалость, что он отправился с таким поручением! Отец и старейшины выбрали бы меня, но он выступил вперед и заявил, что как старший и более решительный (и то, и другое верно) сделает это сам и никто его не удержит.

Но более не бойтесь! Я не взял бы эту вещь, даже валяйся она на дороге. Даже если бы Минас-Тириту грозило разрушение и только я мог бы спасти его, употребив оружие Повелителя Тьмы во благо родному городу и к своей славе. Нет, я не хочу таких побед, Фродо, сын Дрого.

— Этого не хотел и Совет, — заметил Фродо. — И я. Я вообще предпочел бы не иметь дела с подобными вещами.

— Что касается меня, — продолжал Фарамир, — я хотел бы вновь увидеть при королевском дворе Белое Дерево в цвету, возвращение Серебряной Короны и мир в Минас-Тирите... Минас-Анор, полную света, как встарь, высокую и прекрасную, прекрасную как королева меж других королев, не госпожу среди множества рабов, нет, даже не добрую хозяйку добровольных рабов. Без войны не обойтись, покуда мы защищаем свои жизни от разрушителя, который стремится поглотить все, но я не из тех, кто любит блестящий меч за его остроту, стрелу – за ее быстроту, а воина – за его славу. Я люблю лишь то, что они защищают: город нуменорцев, его древность, живущие в нем воспоминания, его красоту и мудрость.

А посему не бойтесь меня! Я не прошу вас рассказать мне больше. Я даже не прошу сказать, близки ли к истине мои догадки. Но если вы доверитесь мне, то я, может быть, сумею дать вам совет, в чем бы ни состояла цель вашего нынешнего странствия, – да, и даже помочь вам.

Фродо не отвечал. Он боролся с желанием получить помощь и совет, со стремлением поведать этому серьезному молодому человеку, чьи слова казались столь мудрыми и прекрасными, все, что накопилось у него в душе. Но что-то удерживало его. На сердце у него было тяжело от страха и печали: если из Девяти Путников и впрямь остались лишь они с Сэмом (а казалось, так и есть), значит, он один отвечает за то, чтобы сохранить их дело в тайне. Лучше незаслуженное недоверие, чем поспешные слова. К тому же, когда Фродо смотрел на Фарамира и слушал его голос, в его памяти живо воскресало воспоминание о Боромире, об опасной перемене, вызванной в нем Кольцом-искусителем: братья были не похожи друг на друга – и в то же время очень похожи.

Некоторое время все шли в молчании, серо-зелеными тенями скользя под старыми деревьями; ступали бесшумно, в кронах пели многочисленные птицы, и солнце отражалось в глянцевом пологе темной листвы вечнозеленых лесов Итилиена.

Сэм не принимал участия в разговоре, хотя слушал внимательно. В то же время его острый хоббичий слух вбирал все негромкие лесные звуки, раздававшиеся вокруг. Он заметил, что за весь разговор ни разу не всплыло имя Голлума. И был рад этому, хотя чувствовал: не следует надеяться на то, что он никогда не услышит его снова. Вскоре хоббит убедился в том, что хотя они шли особняком, поблизости было множество людей – не только Дамрод и Маблунг, то на миг показывавшиеся из тени впереди, то вновь нырявшие в нее, но и другие, повсюду; все они тайно и быстро пробирались в какое-то условленное место.

Один раз, словно слабая щекотка подсказала ему, что за ним следят, Сэм неожиданно оглянулся, и ему почудилось, будто за дерево скользнула маленькая темная фигурка. Он открыл было рот, чтобы сказать об этом, и снова закрыл его. «Я в этом не уверен, — сказал он себе, — зачем же напоминать о старом негодяе, если они предпочитают забыть о нем? Я и сам хочу забыть о нем!»

Так они шли, пока деревья не поредели, а под ногами не начался крутой спуск. Тогда они снова повернули, направо, и вскоре подошли к речке в узкой расселине – это был тот же ручей, что высоко наверху вытекал из круглого озера, только выросший в бурный поток, низвергавшийся по бесчисленным каменистым уступам глубокого русла под сенью ветвей падуба и бука. На западе виднелись в дымке низины и широкие луга, а еще дальше закатное солнце играло на широких водах Андуина.

— Увы! Здесь придется обойтись с вами неучтиво, — сказал Фарамир. — Надеюсь, вы простите того, кто до сих пор уступал учтивости в ущерб королевским приказам, не убивая и не связывая вас. Но никто, даже наши союзники-роханцы, не должен видеть тропу, по которой мы пойдем. Я должен завязать вам глаза.

— Сколько угодно, — ответил Фродо. — Даже эльфы поступают так при необходимости, и границу прекрасного Лориена мы пересекли с завязанными глазами. Гном Гимли был этим недоволен, но хоббиты восприняли спокойно.

— Там, куда я вас отведу, не так красиво, — сказал Фарамир. — Но я рад, что вы добровольно позволите завязать вам глаза и нам не придется применять силу.

Он тихонько позвал, и из-за деревьев тотчас появились Маблунг и Дамрод. — Завяжите глаза нашим гостям, — распорядился Фарамир. — Тщательно, но так, чтобы не причинять им неудобства. Но не связывайте им рук. Они дадут слово не подглядывать. Я мог бы положиться на их обещание идти с закрытыми глазами, но если они споткнутся, глаза могут открыться сами собой. Ведите наших гостей так, чтобы они не спотыкались.

Охранники завязали хоббитам глаза зелеными шарфами и надвинули капюшоны чуть ли не до губ, взяли каждого за руку и быстро повели вперед. Все, что узнали Сэм и Фродо об этой последней миле их пути, было лишь догадками. Через некоторое время они почувствовали, что идут по круто спускающейся под гору тропе; вскоре она стала такой узкой, что они пошли цепочкой, задевая за каменные стены. Охранники шли сзади и направляли движение хоббитов, положив руки им на плечи. Время от времени попадались труднопроходимые места, тогда хоббитов на некоторое время приподнимали над землей, а затем вновь ставили на ноги. Вода все время шумела справа от них, все ближе и громче. Наконец они остановились. Маблунг и Дамрод несколько раз быстро развернули хоббитов на месте, и те совершенно утратили представление о направлении. Они еще немного прошли вверх: похолодало, и шум воды притих. Потом их подняли и понесли вниз по лестнице со множеством ступеней и за поворот. Неожиданно снова послышался шум воды, громкий плеск быстрого течения. Он доносился отовсюду, и хоббиты почувствовали на щеках и руках мелкие брызги. Наконец их снова поставили на ноги. Несколько мгновений они стояли слегка испуганные, с завязанными глазами, не ведая, куда попали; все молчали.

Наконец позади, совсем близко, раздался голос Фарамира: «Развяжите им глаза!» Капюшоны были сдернуты, шарфы сняты, хоббиты заморгали – и ахнули.

Они стояли на влажном отполированном камне у грубо высеченных в скале ворот, распахивавшихся в темноту. Но перед ними, так близко, что Фродо мог коснуться ее вытянутой рукой, висела тонкая водяная пелена. Ворота выходили на запад, и алые низкие лучи заходящего солнца играли на водном пологе, дробясь и вспыхивая множеством переливчатых лучиков. Люди и хоббиты стояли словно перед окном эльфийской башни, занавешенным золотыми и серебряными нитями, унизанными рубинами, сапфирами и аметистами, горевшими негасимым огнем.

— Наконец-то благодаря счастливому случаю пришел час вознаградить вас за терпение, — объявил Фарамир. — Это Окно Заката, Хеннет-Аннун, прекраснейший из водопадов Итилиена, земли множества водопадов. Мало кто из чужеземцев видел его. Но за ним, увы, не царские чертоги. Входите и увидите!

Не успел он договорить, как солнце скрылось за горизонтом и блеск падающей воды померк. Хоббиты повернулись, прошли под низкой непривлекательной аркой в ворота и сразу же оказались в грубо высеченном в скале помещении, просторном, с неровным наклонным потолком. Горели факелы, отбрасывая на поблескивающие стены тусклый свет. В пещере уже собралось множество людей. Через узкий темный вход в стене по двое и по трое продолжали прибывать остальные. Когда глаза привыкли к полутьме, хоббиты увидели, что пещера просторнее, чем им показалось вначале, и вмещает большой запас оружия и продовольствия.

— Что ж, вот наше убежище, — сказал Фарамир. — Не слишком уютное место, но зато здесь вы сможете спокойно провести ночь. По крайней мере тут сухо и есть еда, хотя нет огня. Когда-то вода заполняла пещеру и вытекала через эту арку, но потом – это было давно – русло реки выше по ущелью изменили, и с тех пор горный поток низвергается с двойной высоты. Затем все входы в этот грот, за исключением одного, замуровали на случай вторжения воды и не только воды. Теперь отсюда можно уйти лишь двумя путями: через тот проход, по которому вы прошли с завязанными глазами, и сквозь Водяной Занавес, через глубокий омут с острыми камнями на дне. А теперь отдохните, пока готовится ужин.

Хоббитов отвели в уголок и указали им низкое ложе, где они при желании могли бы лечь. Тем временем в пещере быстро, но аккуратно собирали ужин. От стен принесли легкие столы, установили на козлах и уставили посудой, по большей части простой, без украшений, но добротной – круглыми тарелками, чашками и подносами, ровными и гладкими, из глазированной глины или самшита. Кое-где виднелись кубки или миски из полированной бронзы, а посреди самого большого стола, напротив места командира, поставили серебряную чашу.

Фарамир расхаживал по пещере, негромко расспрашивая о чем-то каждого вновь прибывшего. Одни возвращались после погони за южанами. Другие, оставленные у дороги в качестве разведчиков, пришли последними. Обо всех южанах доложили, неведомой оставалась лишь участь громадины-мумака. Никаких передвижений врага не заметили, не было даже оркских шпионов.

— Ты ничего не слышал и не видел, Анборн? — спросил Фарамир у последнего из пришедших.

— Нет, господин, — ответил тот, — во всяком случае, орков я не видел. Однако я приметил кое-что довольно странное. А может, мне показалось. Уже совсем свечерело, а в темноте предметы кажутся больше, чем они есть на самом деле. Может быть, это была обычная белка, — тут Сэм навострил уши, — но в таком случае это была черная белка, и хвоста у нее я не заметил. Что-то похожее на тень шмыгнуло за дерево, когда я подошел поближе, и по-беличьи быстро скользнуло вверх по стволу. Вы приказали нам не убивать диких зверей без надобности, поэтому я не пустил стрелу. К тому же было очень темно, а это существо в мгновение ока скрылось среди листвы. Но я все-таки постоял там немного, потому что мне это показалось странным, а потом поспешил обратно. А когда уходил, высоко вверху мне почудилось шипение. Должно быть, большая белка. Быть может, мерквудские звери двинулись из тени Неназываемого в наши леса. Говорят, там водятся черные белки.

— Возможно, — сказал Фарамир. — Но в таком случае это дурной знак. Нам в Итилиене не нужны беженцы из Мерквуда. — Сэму показалось, что при этих словах Фарамир бросил быстрый взгляд на хоббитов, но он смолчал. Некоторое время они с Фродо лежали, глядя на факелы и людей, которые расхаживали по пещере, негромко переговариваясь. Потом Фродо неожиданно уснул.

Сэм боролся с собой, выдвигая то одни, то другие доводы. «Может, все хорошо, — думал он, — а, может, и нет. Красивая речь может скрывать подлое сердце, — он зевнул. — Я мог бы проспать целую неделю, и это пошло бы мне на пользу. Да и к чему гнать от себя сон – я один, а вокруг столько Рослых. Ты ничего не сможешь сделать, Сэм Гэмджи, но ты все равно не будешь спать». Это ему непостижимым образом удалось. Свет за входом в пещеру потускнел, серая завеса падающей воды в сгущающейся тьме стала невидимой. Вода продолжала журчать, ровно, непрерывно, днем, утром или ночью – все равно. Эти звуки навевали сон. Сэм тер кулаком глаза.

Зажгли еще несколько факелов. Распечатали бочку вина. Открыли бочонки для хранения воды и подставили под водопад. Гондорцы мыли руки в тазах. Фарамиру принесли широкий медный таз и белое полотенце, и он умылся.

— Разбудите наших гостей, — сказал он, — и принесите им воды. Пора ужинать.

Фродо сел, зевнул и потянулся. Сэм, не привыкший, чтобы его обслуживали, с некоторым удивлением смотрел на высокого человека, который, согнувшись в почтительном поклоне, протягивал ему таз с водой.

— Поставьте на землю, мастер, пожалуйста! — взмолился хоббит. — Облегчите жизнь себе и мне! — Затем, к общему удивлению, он сунул голову в холодную воду и вымыл шею и уши.

— Обычай вашей земли – мыть голову перед ужином? — спросил человек, принесший хоббитам воду.

— Нет, перед завтраком, — ответил Сэм. — Но если сильно хочешь спать, нужно обдать голову холодной водой: она освежает, точно дождик – привядший салат. Ну вот! Теперь я успею поесть прежде, чем меня сморит.

Их провели к местам рядом с Фарамиром: сиденьями служили бочки, накрытые шкурами, для удобства хоббитов более высокие, чем скамьи людей. Прежде чем приступить к трапезе, Фарамир и все его люди повернулись на запад и несколько мгновений молчали. Фарамир знаком показал, чтобы Фродо и Сэм последовали их примеру

— Мы всегда так делаем, — объяснил он, когда все сели, — обращаем взоры в сторону прежнего Нуменора, и нынешней обители эльфов за ним, и того, что есть и всегда пребудет за этой обителью. У вас есть такой обычай?

— Нет, — ответил Фродо, чувствуя себя, как ни странно, деревенщиной. — Но в гостях мы кланяемся хозяину, а, поднявшись из-за стола, благодарим его.

— Так поступаем и мы, — сказал Фарамир.

После долгого путешествия в дикой пустыне ужин показался хоббитам истинным пиром – бледно-желтое вино, холодное и ароматное, хлеб с маслом, солонина, сушеные фрукты и добрый красный сыр, чистые руки и чистые тарелки! Фродо и Сэм с охотой принимали все, что им предлагали, и добавку, и добавку к добавке. Вино растеклось по их жилам и членам, им стало легко на сердце и радостно, как не бывало с самого Лориена.

После трапезы Фарамир отвел их в отгороженный занавеской укромный уголок в глубине пещеры. Сюда принесли стул и две табуретки. В нише горела маленькая глиняная лампа.

— Вы, должно быть, скоро захотите спать, — заметил Фарамир, — особенно добрый Сэмвайс, который нипочем не хотел сомкнуть глаз до ужина – то ли из боязни притупить благородный голод, то ли из страха передо мной, не знаю. Но вредно сразу ложиться спать, наевшись мяса, да еще после длительного поста. Побеседуем немного. Вероятно, вам есть что рассказать о путешествии из Ривенделла. И, может быть, вам захочется что-нибудь узнать о нас и о землях, куда попали. Расскажите мне о моем брате Боромире, о старике Митрандире и о прекрасных жителях Лориена.

Фродо больше не чувствовал сонливости и охотно принял приглашение. Но хотя еда и питье привели его в хорошее настроение, он не утратил осторожности. Сэм сиял и что-то мурлыкал себе под нос, но, когда Фродо заговорил, поначалу довольствовался ролью слушателя, лишь изредка осмеливаясь издать одобрительное восклицание.

И Фродо поведал многое, но постоянно уводил рассказ в сторону от цели странствия Товарищества и от Кольца, намеренно подчеркивая доблестное участие Боромира во всех их приключениях: в битве с пустынными волками, в снегах под Карадрасом и в подземельях Мории, где пал Гэндальф. Фарамира глубоко взволновал рассказ о битве на мосту.

— Боромира наверняка бесила необходимость бежать от орков, — сказал он, — и даже от этого страшилища, от Балрога, хоть мой брат и шел последним.

— Он шел последним, — сказал Фродо, — но Арагорну пришлось увести нас. После гибели Гэндальфа он один знал дорогу. Но не будь там нас, малого народца, о котором они пеклись, я думаю, ни Арагорн, ни Боромир не побежали бы.

— Может быть, для Боромира лучше было бы пасть вместе с Митрандиром, — сказал Фарамир, — и не ходить навстречу участи, которая подстерегала его над водопадами Рауроса.

— Может быть. Но расскажите теперь о своей судьбе, — попросил Фродо, вновь уводя разговор в сторону. — Я бы хотел больше узнать о Минас-Итиле, Осгилиате и бессмертном Минас-Тирите. Какие надежды в долгой войне вы возлагаете на этот город?

— Какие надежды? — переспросил Фарамир. — У нас давно нет никаких надежд. Меч Элендиля, если он действительно вернется, мог бы возродить их, но, думаю, он лишь отодвинет горестный день, если только не придет неожиданная помощь от эльфов или людей. Ибо силы Врага растут, а наши тают: мы – вымирающее племя, осень, за которой не будет весны.

Нуменорцы далеко и широко расселились в Великих Землях по взморью, но почти все впали в зло и безумие. Многие захотели служить Тьме и чернокнижию, иные полностью предались безделью и лени или сражались друг с другом, пока их, обессилевших, не победили дикари.

Нигде не сказано, что в Гондоре когда-либо занимались чернокнижием или что там когда-либо почитали Неназываемого. Древние мудрость и красота, принесенные с Запада, долго жили в королевстве сыновей Элендиля Прекрасного и до сих пор там известны. И все же Гондор сам виновен в своем запустении, ибо постепенно дряхлел разумом, полагая, будто Враг спит, в то время как тот был лишь изгнан, но не уничтожен.

Смерть всегда была рядом с нами – как и в своем старом королевстве, что и привело к его утрате, нуменорцы неизменно жадно стремились к вечной жизни. Короли сооружали гробницы, великолепием превосходившие дома живых, и охотнее перечитывали в свитках имена покойных предков, чем произносили имена своих сыновей. Бездетные владыки, сидя в обветшалых чертогах, размышляли о геральдике. Увядшие старики составляли в потайных горницах сильнодействующие эликсиры или вопрошали звезды в высоких и холодных башнях. А последний король из рода Анариона не имел наследника.

Но наместники были мудрее и удачливее. Мудрее, ибо набирали рать из крепких и выносливых жителей морских берегов и суровых горцев Эред-Нимрайса. И заключили перемирие с гордыми народами Севера, прежде часто нападавшими на нас, людьми бесстрашными и свирепыми, в отличие от необузданных жителей Востока или жестоких харадримов, нашими древними родичами.

И вот в дни Кириона, двенадцатого наместника (а мой батюшка – двадцать шестой наместник), эти люди пришли нам на помощь и на огромном поле Келебранта уничтожили наших врагов, захвативших северные провинции. Это были рохирримы, как мы их называем, повелители лошадей, и в благодарность мы уступили им поля Каленардона, которые с тех пор зовутся Роханом: к тому времени эти области давно оскудели людьми. Так рохирримы стали нашими союзниками и с тех пор верны нам, помогая буде нужда и охраняя наши северные границы и Роханский проход.

Из наших сказаний и обычаев они узнали все, что хотели знать, и их повелители при необходимости говорят на нашем языке, но все же в основном они придерживаются образа жизни своих предков и говорят меж собой на родном северном наречии. Нам любы эти высокие мужчины и прекрасные женщины, одинаково доблестные, золотоволосые, ясноглазые и сильные; они напоминают нам о юном человечестве, каким оно было в Древние Дни. И впрямь, в наших сказаниях говорится, что эти люди – наши древние родичи и происходят от тех же трех кланов, что и нуменорцы: пусть не от Хадора Золотоволосого, друга эльфов, но от тех его сыновей или подданных, что, отвергнув зов, не ушли через Море на Запад.

И потому наша история учит: есть Люди, именуемые Высокородными, или Людьми Запада, – это нуменорцы, есть Средние Племена, или Сумеречники, – это рохирримы и их родичи, все еще живущие на далеком севере, и есть Дикари, Тьманники.

Но если с течением времени рохирримы во многом стали походить на нас приверженностью искусствам и мягкостью, то и мы во многом уподобились им и едва ли можем и далее претендовать на звание Высших. Мы превратились в Средний народ, в Сумеречников, но хранящих память об ином. Ибо теперь мы, подобно рохирримам, питаем любовь к войне и доблести как к благу, как к возможности блеснуть и принять смерть; и хотя мы по-прежнему придерживаемся того, что воину более потребны знания и ловкость, нежели искусство владеть оружием и убивать, мы тем не менее ставим ратников выше тех, кто занимается иными ремеслами. Так диктует время. Вот и мой брат Боромир благодаря своей удали слыл первым человеком в Гондоре. Воистину, он был храбрец из храбрецов: долгие годы никто из наследников Минас-Тирита не трудился столь истово, не бился столь неукротимо и не трубил столь мощно в Великий Рог. — Фарамир вздохнул и умолк.

— Вы мало говорите об эльфах, сударь, — внезапно заметил Сэм, внезапно осмелев. Он понял, что Фарамир относится к эльфам с почтением, и это в большей степени, чем его учтивость и яства, внушило Сэму уважение и успокоило подозрения.

— Вы правы, мастер Сэмвайс, — сказал Фарамир, — я плохо знаю историю эльфов. Но тут вы затронули иной предмет, от коего мы уклонились, перейдя от Нуменора к Средиземью. Коль скоро Митрандир был вашим товарищем и вы беседовали с Эльрондом, вы, вероятно, знаете, что эдайны, праотцы нуменорцев, сражались в первых войнах рядом с эльфами и в награду получили королевство посреди Моря, в виду эльфийской Обители. Однако в дни тьмы пути людей и эльфов в Средиземье разошлись. Виной тому были козни врага и медленные перемены, что несет с собой время: оба племени все дальше уходили каждый своей дорогой, отдаляясь. Люди ныне боятся эльфов, не верят им и мало что о них знают. И мы в Гондоре похожи на остальных людей, похожи на роханцев: даже они, противники Повелителя Тьмы, сторонятся эльфов и со страхом говорят о Золотом Лесе.

Однако и сейчас среди нас есть такие, кто при возможности ведет дела с эльфами, и нет-нет, а кто-нибудь да отправится в Лориен – всегда без возврата. Но не я. Мне кажется, что смертным в наши дни опасно намеренно искать встреч с Древними Народами. И все же я завидую вам: ведь вы говорили с Белой Госпожой!

— Госпожа Лориена! Галадриель! — воскликнул Сэм. — Видели бы вы ее, cударь, видели бы вы ее! Я всего лишь хоббит, садовник, сударь, и, если вы меня понимаете, не силен в поэзии – чтоб стихи складывать, такого нет... разве только иногда смешной стишок, а настоящей поэзией и не пахнет, – поэтому не могу объяснить вам, о чем я. Тут требуется песня. А стало быть, нужен Странник, это значит Арагорн, или старый мастер Бильбо. Но я хотел бы сочинить песню о ней. Как она прекрасна, сударь! Чудо! Иногда похожа на большое дерево в цвету, иногда на белый нарцисс, маленький и хрупкий. Твердая, как алмаз, нежная, точно лунный свет, теплая, как солнечный луч, холодная, как звездная изморозь, гордая и далекая, как снежная гора, и веселая, как дитя с маргаритками в волосах весенней порой. Впрочем, все это ерунда, и я никак не могу сказать то, что хочу.

— Коли так, должно быть, она и впрямь хороша, — сказал Фарамир, — опасна и прекрасна.

— Ничего не знаю об опасности, — сказал Сэм. — Мне кажется, люди сами приносят опасность с собой в Лориен и потому находят ее там. Но, может быть, госпожу Галадриель и можно назвать опасной, ведь у нее великая сила. Можно разбиться о нее, как корабль о скалы, и утонуть, как хоббит в реке. Но ни скала, ни река не виноваты. Вот и Боро... — он осекся и покраснел.

— Да? У вас едва не вырвалось «Вот и Боромир»? — спросил Фарамир. — Что вы хотели сказать? Он принес с собой опасность?

— Да, сударь, прошу прощения, ваш брат был хороший человек, если позволите сказать. Но вы с ходу угодили в яблочко. Я не спускал глаз с Боромира и держал ухо востро от самого Ривенделла – ясное дело, пекся о хозяине, а вовсе не в обиду Боромиру – и скажу, что в Лориене он впервые ясно понял то, о чем и я вскоре догадался, – понял, чего хочет. Едва он его увидал, он захотел получить его... Кольцо Врага.

— Сэм! — в ужасе ахнул Фродо. Он на некоторое время глубоко задумался и очнулся внезапно и слишком поздно.

— Ах батюшки! — Сэм побелел, потом вспыхнул. — Опять! «Как разинешь рот, так сразу и заткни его ногой,» — всегда советовал мой старик и был совершенно прав. Дурень я, дурень!

Послушайте, сударь! — собрав всю свою храбрость, он повернулся к Фарамиру. — Не причиняйте вреда моему хозяину только за то, что его слуга – болван и олух. Вы очень складно говорили, об эльфах и о прочем, вот я сдуру возьми да и проболтайся. Но, как говорится, вашими бы устами да мед пить... Вот вам возможность показать, что вы за птица.

— Пожалуй, — сказал Фарамир медленно, очень тихо и со странной улыбкой. — Так вот разгадка всех загадок! Одно Кольцо, которое считалось исчезнувшим с лица земли! И Боромир пытался силой завладеть им? А вы бежали? И столько пробежали – ко мне в руки! Вы в дикой пустыне, в моей власти – два коротыша, а рядом сотни людей, готовых выполнить мой приказ, и Кольцо Колец. Какая удача! Какая возможность для Фарамира, гондорского военачальника, проявить себя! Ха! — Он выпрямился во весь рост, его серые глаза сверкали.

Фродо и Сэм вскочили с табуреток и прижались спинами к стене, пытаясь вытащить мечи. Наступило молчание. Люди в пещере прекратили разговоры и с удивлением смотрели на них. Но Фарамир снова сел и тихонько рассмеялся. Потом вновь стал серьезным.

— Увы Боромиру! Это было слишком тяжкое испытание! — сказал он. — Сколь умножили вы мою печаль, странники из далекой земли, носители Угрозы Человечеству! Но вы хуже знаете людей, чем я коротышей. Мы, гондорцы, верны своему слову. Мы редко хвастаем, но держим слово любой ценой, даже ценой гибели. Я сказал: «Валяйся оно на дороге, я и тогда не подобрал бы его». Даже если бы я страстно желал завладеть этим кольцом и даже если, говоря это, не вполне понимал, о чем речь, я все равно считал бы эти слова клятвой, и они связали бы меня.

Но мне не нужно Кольцо. Я достаточно умен, чтобы понимать: есть такие опасности, от которых человек должен бежать. Успокойтесь и сядьте! Утешься, Сэмвайс! Коль ты и ошибся, считай, что это судьба. Сердце у тебя проницательное и верное, оно видит лучше глаз. Может, тебе это покажется странным, но ты без опаски мог открыть мне вашу тайну. Возможно, это даже поможет твоему хозяину, которого ты так любишь. Если это в моей власти, я постараюсь обратить твою ошибку к его пользе. Поэтому не волнуйся. Но больше не называй эту вещь вслух. Одного раза довольно.

Хоббиты снова сели и сидели очень тихо. Люди вернулись к вину и беседе, решив, что командир подшутил над своими маленькими гостями и теперь шутки закончились.

— Ну, Фродо, наконец-то мы поняли друг друга, — сказал Фарамир. — Если ты взял эту вещь не по своему желанию, а по просьбе других, тогда я еще больше жалею и уважаю тебя. И вот что для меня в диковинку: вы прячете его и не используете! Вы для меня совершенно новые существа из нового мира. Все ли хоббиты таковы? Ваша земля должна быть царством мира и довольства, и садовники должны пользоваться там почетом.

— Не все у нас хорошо, — заметил Фродо, — но садовники, конечно, в почете.

— Однако можно утомиться и в собственном саду, как устают все существа под солнцем этого мира. А вы далеко от дома и проделали долгий путь. Хватит на сегодня. Выспитесь – если сможете, спокойно. Не бойтесь! Я не хочу видеть его, прикасаться к нему или знать о нем больше, чем знаю (чего вполне довольно), дабы опасный искус не сбил меня с пути и я не оказался на поверку недостойнее Фродо, сына Дрого. Ступайте отдыхать, но вначале, если можно, скажите мне, куда вы хотите идти и что делать. Ибо мой долг следить, ждать и думать. Время уходит. Утром каждый из нас должен будет без промедления отправиться назначенной ему дорогой.

Первый приступ страха миновал, и Фродо почувствовал, что весь дрожит. Огромная усталость окутала его, точно облако. Он не мог больше прикидываться и сопротивляться.

— Я намеревался найти дорогу в Мордор, — сказал он устало. — Я иду к Горгороту. Мне нужно найти Гору Огня и бросить эту вещь в Расселину Судьбы. Так велел Гэндальф. Не думаю, что доберусь туда.

Фарамир мгновение смотрел на него, серьезно и изумленно. Вдруг Фродо покачнулся, и Фарамир подхватил его, осторожно поднял, отнес к кровати, уложил и тепло укрыл. Фродо мгновенно уснул.

Рядом поставили другую кровать – для слуги. Сэм поколебался, потом низко поклонился. — Доброй ночи, господин воевода, — сказал он. — Вы не ударили в грязь лицом, сударь.

— Неужели? — спросил Фарамир.

— Да. И показали себя человеком высшей пробы.

Фарамир улыбнулся. — Дерзкий слуга мастер Сэмвайс! Впрочем, нет: похвала достойного дороже всех наград. Однако хвалить меня не за что. Я не испытывал никакого искушения или желания поступить иначе, чем поступил.

— Ах, сударь, — сказал Сэм, — вы сказали, что мой хозяин чем-то напоминает вам эльфа. Это верно. Но могу сказать: вы тоже напоминаете мне кое-кого... Гэндальфа-чародея.

— Может быть, — сказал Фарамир. — Возможно, вы принесли издалека воздух Нуменора. Спокойной ночи!

Глава VI

Запретный водоем

Проснувшись, Фродо увидел склонившегося над ним Фарамира. На мгновение в хоббите ожил былой страх, и он быстро сел и отшатнулся.

— Бояться нечего, — успокоил Фарамир.

— Уже утро? — спросил Фродо, зевая.

— Еще нет, но ночь на исходе, и полная луна уже спустилась к горизонту. Не хочешь пойти посмотреть? К тому же мне нужен твой совет. Мне жаль будить тебя, но, может быть, ты все-таки пойдешь со мной?

— Иду, — сказал Фродо. Он вылез из-под теплого одеяла и шкур и вздрогнул. В пещере не горел огонь, и она показалась ему холодной. В тишине громко журчала водная завеса. Фродо надел плащ и пошел за Фарамиром.

Внезапно разбуженный каким-то внутренним чутьем Сэм обнаружил, что постель хозяина пуста, и вскочил на ноги. Потом в проеме арки, уже обозначенной бледным светом, он заметил две темные фигуры: Фродо и человеческую. Он поспешил к ним мимо рядов людей, спавших на матрацах вдоль стен. Минуя выход из пещеры, хоббит увидел, что водяной занавес вновь превратился в ослепительное переплетение нитей золота, серебра и жемчуга – это таяли льдинки лунного света. Но Сэм не остановился в восхищении – свернув в сторону, он поспешил вслед за хозяином, в узкую дверь в стене пещеры.

Они сперва прошли по темному проходу, потом поднялись по влажным ступеням и оказались на высеченной в камне маленькой площадке. Это было дно глубокой шахты, в вышине виднелось бледное небо. С площадки вели два пролета ступеней: один вверх, как будто бы на высокий берег ручья, другой влево. По второму они и пошли. Он часто поворачивал, как винтовая лестница в башне.

Наконец они вышли из каменной тьмы и огляделись. Они стояли на широкой и плоской скале, не огороженной ни перилами, ни парапета. Справа, в восточной стороне, расплескиваясь на многочисленных террасах и затем обрушиваясь вниз стремительным отвесным потоком, чтобы заполнить гладкий, пробитый в камне канал темной пенистой водой, кипел водопад. Быстрая вода бурлила, проносясь у самых ног, и исчезала за крутым обрывом в пропасть, зиявшую слева. Там у края стоял человек и молча смотрел вниз.

Фродо обернулся, чтобы полюбоваться игрой водяных струй. Потом поднял голову и устремил взгляд вдаль. Земля была по-предрассветному холодна и спокойна. Далеко на западе, круглая и белая, заходила луна. Бледный туман мерцал в обширной долине внизу: широкую пропасть окутывала серебристая дымка, а под ней катил прохладные ночные волны Андуин. За Рекой вставала стена кромешной черноты; в ней кое-где сверкали холодные, острые, далекие, белые, как зубы призрака, увенчанные вечными снегами пики Эред-Нимрайса, Белых гор Гондорского королевства.

Некоторое время Фродо стоял на высоком камне, дрожа от ночной прохлады и думая о том, где в этом ночном просторе теперь скитаются или спят его старые товарищи. А может, они мертвы, одеты саваном тумана? Зачем его привели сюда, вырвали из забвения сна?

Сэму тоже очень хотелось получить ответ на этот вопрос и, не сумев удержаться, он проворчал, надеясь, что его услышит только хозяин: — Вид прекрасный, мастер Фродо, спору нет, да только промораживает до сердца, не говоря уже о костях. К чему все это?

Но Фарамир услышал и ответил: — Закат луны над Гондором... Прекрасная Итиль, покидая Средиземье, глядит на седины старика Миндоллуина. Это зрелище стоит того, чтобы немного померзнуть. Но не за этим я привел вас сюда – кстати, мастер Сэмвайс, вас сюда никто не тащил, вы сами наказали себя за излишнюю бдительность. Впрочем, глоток вина все исправит. Но смотрите!

Фарамир подошел к молчаливому стражнику у края обрыва, и Фродо последовал за ним. Сэм не спешил следом. Он и без того чувствовал себя неуверенно на этой высокой сырой площадке. Фарамир и Фродо посмотрели с обрыва. Далеко внизу они увидели белую воду, которая вливалась в покрытую пеной каменную чашу, чтобы, угрюмо взбурлив в глубоком овальном бассейне среди скал, отыскать наконец выход – узкие воротца – и в брызгах и пене с шумом вырваться оттуда на более спокойное и ровное место. Лунный свет еще озарял подножие водопада и отражался в покрытой рябью воде бассейна. Вскоре Фродо заметил на ближайшем берегу маленькое черное существо, но, пока он смотрел, существо нырнуло и исчезло за кипящей пеной водопада, вспоров черную поверхность воды аккуратно, как стрела или брошенный ребром камень.

Фарамир повернулся к стоявшему рядом человеку. — Ну, Анборн, что ты скажешь теперь? Белка или зимородок? Водятся ли на темных реках Мерквуда черные зимородки?

— Что бы это ни было, оно не птица, — ответил Анборн. — У него четыре лапы, и ныряет оно, как человек, притом очень ловко. Чего оно хочет? Ищет ход наверх, за Занавес, к нашему убежищу? Похоже, нас все-таки обнаружили. У меня с собой лук, а поблизости я разместил других лучников, таких же метких стрелков, как я сам. Мы ждем только вашей команды, капитан.

— Стрелять? — спросил Фарамир, быстро поворачиваясь к Фродо.

Фродо ответил не сразу. Затем сказал: «Нет! Прошу вас не стрелять». Если бы Сэм набрался храбрости, то первый громко выпалил бы «да». Он ничего не видел, но по разговору догадался, на кого они смотрят.

— Значит, вы знаете, кто это? — спросил Фарамир. — Ну, а теперь объясните, почему его следует пощадить. За все время наших бесед вы ни разу не упомянули о своем спутнике, и я до поры оставил его без внимания. Можно было подождать, пока его поймают и приведут ко мне. Я послал на поиски лучших охотников, но он ускользнул от них и с тех пор его никто не видел, кроме Анборна – вчера, в сумерках. Однако теперь он не просто пробрался в нагорья поохотиться на кроликов – нет, он осмелился явиться в Хеннет-Аннун и поплатится за это жизнью. Удивляюсь я этому созданию – такое хитрое, такое ловкое, и приходит искупаться прямо к нам под окно. Неужели он думает, что люди спят ночью без охраны? Почему он так поступил?

— Я думаю, на это есть два ответа, — отозвался Фродо. — Во-первых, он мало знает о людях и хотя и ловок и хитер, ваше убежище так хорошо спрятано, что он, вероятно, не подозревает о том, что здесь есть люди. Во-вторых, я думаю, его привело сюда властное желание, пересилившее осторожность.

— Вы говорите, «властное желание»? — тихо переспросил Фарамир. — Значит, он знает про вашу Ношу?

— Отлично знает. Он сам носил ее много лет.

— Он? — удивился Фарамир. — Все новые и новые загадки. Значит, он охотится за ней?

— Может быть. Для него это сокровище. Но я говорил не об этом.

— Тогда что же ищет это создание?

— Рыбу, — ответил Фродо. — Смотрите!

Они посмотрели вниз, на темный бассейн. На его дальнем краю, под скалой, на самой границе густой тени появилась маленькая черная голова. На миг блеснуло серебро, вода покрылась легкой рябью. Существо поплыло к берегу, и напоминающая лягушку фигура с удивительным проворством выбралась из воды на берег. Она немедленно уселась и принялась рвать зубами что-то маленькое и серебристое, блестевшее, когда существо оборачивалось: последние лунные лучи падали теперь за каменистую стену, на дальний берег бассейна.

Фарамир тихонько рассмеялся. — Рыба! — сказал он. — Это менее опасное стремление. А может, и нет: рыба из бассейна Хеннет-Аннун может стоить ему всего.

— Сейчас я могу достать его стрелой, — заметил Анборн. — Прикажете стрелять, капитан? По нашему закону того, кто явился сюда незваным, ждет смерть.

— Подожди, Анборн, — сказал Фарамир. — Дело сложнее, чем кажется. Что ты теперь скажешь, Фродо? Почему мы должны пощадить его?

— Это существо голодно и несчастно, — ответил Фродо, — и не подозревает об опасности. По этой причине, и не только, Гэндальф – ваш Митрандир – попросил бы вас не убивать его. Он запретил это и эльфам. Не знаю точно почему, а о своих догадках не могу говорить здесь открыто. Но это существо каким-то образом связано с моим поручением. Пока вы не отыскали и не схватили нас, оно было моим проводником.

— Твоим проводником! — удивился Фарамир. — Дело становится все более странным. Я многое сделал бы для тебя, Фродо, но не могу позволить этому скользкому бродяге свободно уйти отсюда, а потом, если ему захочется, присоединиться к вам или попасться оркам и под угрозой пытки рассказать им все, что он знает. Его нужно убить или поймать. Да, убить – или изловить, и немедля. Но чем зацепишь это скользкое многоликое существо, кроме оперенной стрелы?

— Позвольте мне осторожно спуститься к нему, — сказал Фродо. — Можете держать луки наготове и подстрелить хотя бы меня, если у меня ничего не выйдет. Я не убегу.

— Ну так ступай, да побыстрее! — согласился Фарамир. — Если он выберется отсюда живым, пусть остается вашим верным слугой до конца своих жалких дней. Анборн, сведи Фродо вниз, на берег, да потише. У этой твари есть нос и уши. Лук оставь мне.

Анборн хмыкнул и повел Фродо вниз по винтовой лестнице к площадке, а затем вверх по другой лестнице. Наконец они оказались перед узким отверстием, скрытым густым кустарником. Беззвучно пробравшись сквозь заросли, Фродо очутился на южном берегу бассейна. Было темно, и водопады, отражавшие лунный блеск западного края неба, казались бледно-серыми. Голлума не было видно. Фродо прошел чуть вперед. Анборн неслышно шел за ним.

— Ступайте! — прошептал Анборн ему на ухо. — Осторожнее: справа обрыв. Если упадете в бассейн, никто, кроме вашего друга-рыбака, не сможет вам помочь. И не забывайте, что поблизости лучники, хоть вы их и не видите.

Фродо пополз вперед, нащупывая дорогу руками, подобно Голлуму, – это, помимо всего прочего, давало дополнительную опору. Камни были в основном ровные и плоские, но скользкие. Он остановился, прислушиваясь. Вначале не было слышно ни звука, кроме непрекращающегося шума водопада за спиной. Потом впереди, неподалеку Фродо услышал свистящее бормотание.

— Рыба, хорошшшая рыба. Белая Рожа наконец исчезла, сокровище мое. Теперь мы можем спокойно съесть рыбу. Нет, не спокойно, сокровище мое. Ведь Сокровище пропало, да, пропало. Грязные хоббиты, подлые хоббиты. Ушли и бросили нассс, голлум. И Сокровище исчезло. Бедный Смеагол остался один. Нет Сокровища. Гадкие Люди, они заберут его, украдут мое Сокровище. Мы их ненавидим. Рыба, хорошшшая рыба. Делает нас сильным. Делает глаза яркими, пальцы цепкими, да. Задушим их, сокровище мое. Задушим их всех, да, ессли удасстся. Хорошшшая рыба. Хорошшшая!

Бормотание продолжалось, неумолчное, как шум водопада, прерываемое лишь чавканьем и чмоканьем. Фродо, слушавшего с жалостью и отвращением, передернуло. Ему хотелось, чтобы бормотание прекратилось, чтобы ему никогда больше не нужно было слышать этот голос. Анборн позади, неподалеку. Можно прокрасться к нему и попросить дать лучникам знак стрелять. Они-то уж, наверное, смогут подобраться достаточно близко, пока Голлум занят своей рыбой. Один меткий выстрел, и Фродо навсегда избавится от этого жалкого голоса. Но нет, он в долгу перед Голлумом. Хозяин всегда в долгу перед слугой, даже если тот служит из страха. Если бы не Голлум, они погибли бы в Мертвых болотах. К тому же у Фродо откуда-то возникла уверенность, что Гэндальф был бы против.

— Смеагол! — негромко позвал он.

— Рыба, сславная рыба, — послышался голос.

— Смеагол! — повторил Фродо погромче. Голлум перестал бормотать. — Смеагол, хозяин нашел тебя. Хозяин здесь. Иди сюда, Смеагол! — Ответа не было, послышался лишь негромкий свистящий вдох, словно кто-то затаил дыхание.

— Ну же, Смеагол! — сказал Фродо. — Мы в опасности. Люди убьют тебя, если застанут тут. Иди скорее, если хочешь спастись от смерти. Иди к хозяину!

— Нет! — сказал голос. — Хозяин плохой... Оссставил бедного Смеагола и ушел с новыми друзьями. Хозяин может подождать. Смеагол еще не наелссся.

— Сейчас некогда есть, — сказал Фродо. — Возьми рыбу с собой. Идем!

— Нет! Надо доесссть рыбу!

— Смеагол! — в отчаянии воскликнул Фродо. — Сокровище рассердится. Я возьму Сокровище и скажу: «Пусть он подавится костями. Пусть больше никогда не почувствует вкуса рыбы». Иди, Сокровище ждет!

Послышалось резкое шипение. Вскоре из темноты на четвереньках, как провинившийся пес, которого позвали к ноге, выполз Голлум. Во рту он держал недоеденную рыбу, другая рыба была у него в руке. Он почти вплотную подошел к Фродо и обнюхал его. Бледные глаза светились. Потом Голлум вынул рыбу изо рта и встал.

— Хороший хозяин! — прошептал он. — Хороший хоббит, вернулся к бедному Смеаголу... Хороший Смеагол идет. Теперь идем, быстро идем, да. Под деревьями, пока не объявились Рожи. Да, идем!

— Да, скоро отправимся, — согласился Фродо. — Но не сейчас. Я пойду с тобой, как и обещал. И опять обещаю. Но позже. Ты здесь по-прежнему в опасности. Я спасу тебя, но ты должен мне верить.

— Мы должны верить хозяину? — с сомнением произнес Голлум. — Почему? Почему не пойти сейчас же? Где второй, сердитый, грубый хоббит? Где он?

— Там, наверху, — сказал Фродо, указывая на водопад. — Без него я не пойду. Надо вернуться к нему. — Сердце хоббита сжалось. Все это слишком походило на предательство. Он не боялся, что Фарамир позволит убить Голлума, но, вероятно, его сделают пленником и свяжут, и поступок Фродо станет сильно напоминать предательство по отношению к жалкому предателю. Вероятно, тот не поймет, что Фродо единственно возможным способом спас ему жизнь. Но что еще можно сделать? Как поладить с обеими сторонами? — Идем, — сказал хоббит. — Не то Сокровище рассердится. Поднимаемся наверх. Давай, давай, иди первым!

Голлум немного прополз вперед вдоль края, подозрительно принюхиваясь. Вдруг он остановился и поднял голову. — Здесь кто-то есть! — сказал он. — Не хоббит. — Неожиданно он повернул назад. В его выпуклых глазах вспыхнул зеленый свет. — Хозяин, хозяин! — зашипел он. — Злой! Предатель! Обманщик! — Он плюнул и протянул длинные руки, прищелкивая белыми пальцами.

В это мгновение на него обрушилась темная фигура Анборна. Большая сильная рука схватила Голлума за горло и пригвоздила к земле. Влажный и скользкий, он стремительно заметался, извиваясь, как угорь, кусаясь и царапаясь, как кошка. Но из тени выступили еще двое.

— Лежи спокойно, — сказал один. — Или ощетинишься стрелами, как еж иголками. Тихо!

Голлум перестал сопротивляться и захныкал. Его не слишком вежливо связали.

— Полегче, полегче, — попросил Фродо. — У него сил меньше, чем у вас. Постарайтесь не делать ему больно. Смеагол! Они не причинят тебе вреда. Я пойду с тобой, и тебе не сделают ничего дурного, не то им сначала придется убить меня. Верь хозяину!

Голлум повернулся и плюнул. Люди подняли его, накинули на голову капюшон и понесли.

Фродо пошел следом. На душе у него было чрезвычайно мерзко. Они прошли в отверстие за кустами, потом по лестницам и переходу в пещеру. Зажгли два или три факела. Люди зашевелились. Там был и Сэм. Он бросил странный взгляд на обмякший куль, который несли люди. — Поймали? — спросил он у Фродо.

— Да. Вернее, нет, я его не ловил. Он сам пришел ко мне, потому что, боюсь, сперва поверил мне. Я не хотел, чтобы его связывали. Надеюсь, все обойдется, но мне это дело не по душе.

— Мне тоже, — сказал Сэм. — И вообще, там, где появляется этот убогий, добра не жди.

Подошел человек; он поманил хоббитов за собой и отвел их в убежище в глубине пещеры. Там в своем кресле сидел Фарамир, в нише над его головой опять горел светильник. Фарамир знаком велел хоббитам сесть на табуретки рядом с ним. — Принесите гостям вина, — распорядился он. — И приведите ко мне пленника.

Принесли вина, потом Анборн притащил Голлума. Он снял с головы пленника капюшон, поставил Голлума наземь и встал сзади, чтобы поддерживать его. Голлум прищурился, пряча за тяжелыми бледными веками злобный взгляд. Выглядел он чрезвычайно жалко – мокрый, в каплях воды, пропахший рыбой, которую еще сжимал в руке; редкие волосы прилипли к костлявому лбу, точно вялые водоросли, нос морщился.

— Развяжите нас! Развяжите! — захныкал он. — Веревка делает нам больно, да, нам больно, а мы ничего не сделали.

— Ничего? — спросил Фарамир, пронзительно глядя на жалкое существо, но его лицо не выразило ни гнева, ни жалости, ни удивления. — Ничего? Неужели ты никогда не делал ничего такого, за что тебя стоило бы связать, а то и наказать построже? К счастью, не мне судить об этом. Но нынче ночью ты забрался туда, где тебя ждет смерть. Рыба в этом бассейне стоит дорого.

Голлум выронил рыбу. — Не хочу рыбы, — сказал он.

— Дело не в рыбе, — продолжал Фарамир. — Но того, кто пришел сюда и увидел бассейн, карают смертью. До сих пор я щадил тебя по просьбе Фродо, который говорит, что по крайней мере от него ты заслужил некоторую благодарность. Но мне ты должен ответить. Как тебя зовут? Откуда ты пришел? Куда идешь? В чем твоя цель?

— Мы пропали, пропали, — заскулил Голлум. — Нет имени, нет цели, нет Сокровища – ничего. Только пустота. Только голод. Да, мы голодны. Несколько маленьких рыбок, жалких костлявых рыбешек для бедного голодного существа, а они говорят: смерть. Они такие мудрые, такие справедливые, такие бесконечно справедливые...

— Не слишком мудрые, — сказал Фарамир, — но справедливые, да, в разумных пределах. Освободите его, Фродо! — Фарамир достал из-за пояса маленький нож и протянул хоббиту. Голлум, неправильно истолковав его намерение, взвыл и повалился наземь.

— Ну-ну, Смеагол! — упрекнул его Фродо. — Ты должен мне доверять. Отвечай точно и правдиво, если можешь. Это принесет тебе пользу, а не вред. — Он перерезал веревки на запястьях и лодыжках Голлума и помог ему встать.

— Иди сюда! — приказал Фарамир. — Смотри на меня! Ты знаешь, как называется это место? Ты бывал здесь раньше?

Голлум медленно поднял голову и неохотно взглянул в глаза Фарамиру. Свет в его глазах погас, и они, пустые и бледные, на мгновение встретились с ясным немигающим взглядом гондорца. Воцарилось молчание. Затем Голлум опустил голову и, весь дрожа, съежился, так что в конце концов оказался на корточках на полу. — Не знаем и не хотим знать, — прохныкал он. — Никогда не были здесь, никогда не придем опять.

— В твоем мозгу есть закрытые двери и окна, а за ними темные чуланы, — сказал Фарамир. — Но, по-моему, сейчас ты говоришь правду. Для тебя это хорошо. Какой клятвой ты поклянешься не возвращаться и никогда ни словом, ни знаком не указывать этого места ни одному живому существу?

— Хозяин знает, — сказал Голлум, искоса взглянув на Фродо. — Да, он знает. Мы обещаем хозяину, если он спасет нас. Мы поклянемся на сокровище, да, — он подполз к ногам Фродо. — Спасите нас, добрый хозяин! — захныкал он. — Смеагол клянется на Сокровище, правда клянется. Никогда не возвращаться, никогда не говорить, никогда! Нет, сокровище мое, нет!

— Ты доволен? — спросил Фарамир.

— Да, — ответил Фродо. — Можете принять эту клятву или поступить по закону. Большего вы не добьетесь. Но я обещал ему, что, если он подойдет ко мне, ему не причинят вреда. И не хотел бы оказаться обманщиком.

Фарамир призадумался. — Очень хорошо, — сказал он наконец, — я передаю тебя твоему хозяину, Фродо, сыну Дрого. Пусть он объявит твою участь!

— Но, благородный Фарамир, — сказал Фродо, кланяясь, — вы еще не сказали, что думаете делать с упомянутым Фродо, а пока это неизвестно, он не может строить планы, касающиеся его самого или его товарищей. Ваш суд отложен на утро – но оно вот-вот наступит.

— Тогда я объявляю свой приговор, — сказал Фарамир. — Что касается тебя, Фродо, то в меру власти, данной мне высшей властью, я дарую тебе свободу в королевстве Гондор до самых дальних из его древних границ. Лишь сюда ни тебе, ни твоим спутникам нет дозволения являться незваными. Это решение будет верно год и еще день, после чего утеряет силу, если только вы до тех пор не придете в Минас-Тирит и не предстанете пред повелителем-наместником города. Тогда я испрошу у него милости подтвердить мое решение и продлить до конца вашей жизни. Тем временем все, кого вы возьмете под свою защиту, будут пользоваться и моей защитой, а также покровительством Гондора. Ты доволен?

Фродо низко поклонился. — Доволен, — ответил он, — и всецело отдаю себя в ваше распоряжение, если только могу быть чем-либо полезным столь высокопоставленному и благородному человеку.

— Можешь, и еще как, — подтвердил Фарамир. — А теперь скажи: берешь ли ты под свою защиту это создание – этого Смеагола?

— Да, я беру Смеагола под свою защиту, — ответил Фродо. Сэм громко вздохнул – и не из-за торжественности церемонии, что, как всякий хоббит, полностью одобрял. Честно говоря, в Шире по такому случаю потребовалось бы куда больше слов и поклонов.

— Теперь слушай ты, — Фарамир обернулся к Голлуму, — тебе грозит смерть, но покуда ты с Фродо, нас тебе нечего опасаться. Однако если хоть кто-нибудь из гондорцев застанет тебя одного, участь твоя будет решена. И да постигнет тебя скорая смерть, в Гондоре или вне его, коль ты не будешь верно служить Фродо. Теперь отвечай: куда ты пойдешь? Фродо сказал, что ты был его проводником. Куда же ты его вел? — Голлум не ответил.

— Тебе не удастся отмолчаться. Отвечай, или я переменю решение, — пригрозил Фарамир. Но Голлум упрямо молчал.

— Я отвечу за него, — вмешался Фродо. — Он по моей просьбе привел меня к Черным Вратам, но через них не пройти.

— В Неназываемой земле нет открытых дверей, — сказал Фарамир.

— Поняв это, мы повернули и пошли по Южной дороге, — продолжал Фродо, — ибо Голлум сказал, что есть или может быть проход вблизи Минас-Итиля.

— Минас-Моргула, — поправил Фарамир.

— Не знаю точно, — не стал спорить Фродо, — но, по-видимому, тропа поднимается в горы в северной части долины, где стоит старый город. Она поднимается в высокое ущелье и оттуда спускается в... на ту сторону.

— Вы знаете, как зовется этот перевал? — спросил Фарамир.

— Нет, — ответил Фродо.

— Кирит-Унгол. — Голлум пронзительно зашипел и что-то забормотал про себя. Фарамир обернулся к нему и спросил: — Разве не так?

— Нет! — буркнул Голлум и вдруг взвыл, как ужаленный. — Да, да, мы слышали однажды это название. Но какое нам дело до названия? Хозяин говорит, что должен пройти. Поэтому мы должны найти проход. Другого пути нет, нет.

— Другого пути нет? — переспросил Фарамир. — Откуда ты знаешь? И кто изучал все уголки Темного королевства? — Он долго задумчиво смотрел на Голлума. Потом снова заговорил. — Уведи это существо, Анборн. Обращайся с ним вежливо, но не спускай с него глаз. А ты, Смеагол, не пытайся нырнуть в водопады. У скал внизу такие зубы, что смерть от них настигнет тебя раньше, чем стрела часового. Теперь оставь нас – и забери свою рыбу!

Анборн вышел. Перед ним, сгибаясь в три погибели, плелся Голлум. Занавес у входа в убежище задернули.

— Фродо, я считаю, что в этот раз ты поступил чрезвычайно неразумно, — сказал Фарамир. — На мой взгляд, вам не следовало бы идти с этим существом. Оно безнадежно погрязло в злобе и подлости.

— Нет, еще нет, — возразил Фродо.

— Может быть, еще не все потеряно, — согласился Фарамир, — но злоба разъедает его, как язва, и растет. Он накличет беду. Если ты расстанешься с ним, я дам ему охранную грамоту и прикажу доставить в любое место у границ Гондора, какое он назовет.

— Он не согласится, — сказал Фродо. — Он последует за мной, как делает уже давно. К тому же я много раз обещал взять его под защиту и идти туда, куда он поведет. Не хотите же вы уговорить меня обмануть Голлума?

— Я нет, — вздохнул Фарамир, — но мое сердце – да. Ибо легче посоветовать другому нарушить обещание, чем самому это сделать. Но нет... Если он пойдет с тобой, ты должен относиться к нему терпимо. Однако ты вряд ли непременно должен идти с ним к Кирит-Унголу, о котором он рассказал меньше, чем знает. Я ясно прочел это в его глазах. Не ходи к Кирит-Унголу!

— Куда же я пойду? — спросил Фродо. — Снова к Черным воротам, чтобы добровольно сдаться охране? Что вы имеете против этого места, почему его название приводит вас в ужас?

— Ничего определенного, — пожал плечами Фарамир. — Мы в Гондоре теперь не ходим на восток от дороги, и никто из нас, молодых, не бывал в тех землях или в Горах Тени. Мы знаем их лишь по старым легендам и слухам давно ушедших дней. Но в переходах над Минас-Моргулом живет неведомый темный Ужас. Заслышав название Кирит-Унгол, старики и знатоки сказаний бледнеют и умолкают.

Долина Минас-Моргула оказалась во власти Зла очень давно и была источником угрозы и ужаса уже тогда, когда изгнанный Враг обитал далеко, а Итилиен почти целиком входил в наше королевство. Как вы знаете, этот город некогда был гордой и прекрасной крепостью, Минас-Итилем, близнецом нашего родного города. Но его захватили свирепые и жестокие люди, которыми поначалу правил сильный тогда Враг. После его поражения эти люди бродили бездомные и безначальные. Говорят, над ними властвовали нуменорцы, впавшие в черное зло: Враг дал им Кольца Власти и поработил их, и они стали живыми призраками, ужасными и злыми. После ухода Врага они захватили Минас-Итиль и поселились в нем, и предали гибели и разорению и его, и все живое в долине: город казался пустым, но не был, ибо в его разрушенных стенах обитал безликий ужас. Там жили Девять Повелителей, и после возвращения их Хозяина, которое они в тайне подготовили, они вновь вошли в силу. И Девять Всадников выехали из ворот Ужаса, и мы не смогли противостоять им. Не приближайтесь к их крепости! Вас выследят. Это место бессонной злобы, полное не смыкаемых ни днем, ни ночью очей. Не ходите туда!

— Но куда же вы посоветуете мне идти? — спросил Фродо. — Вы говорите, что сами не можете отвести меня в горы и тем более перевести через них. Но я дал торжественное обещание Совету найти путь через горы или погибнуть, отыскивая его. И если я поверну назад, испугавшись опасностей, как смогу я смотреть в глаза людям и эльфам? Вы хотите, чтобы я пошел с этой вещью в Гондор? Ведь она поразила безумием вашего брата. Что же она натворит в Минас-Тирите? Неужели должно быть два Минас-Моргула, скалящихся друг на друга через мертвые земли, обитель тлена и смерти?

— Я не допущу этого, — сказал Фарамир.

— Что же мне делать?

— Не знаю. Но я не хочу, чтобы вы шли на смерть или на пытки. И не думаю, чтобы Митрандир выбрал этот путь.

— Но он погиб, а я должен идти – идти теми дорогами, какие сумею найти. И времени на долгие поиски нет, — сказал Фродо.

— Жребий твой тяжек, а поручение безнадежно, — сказал Фарамир, — но помни мое предостережение: берегитесь этого проводника, Смеагола. Он уже убивал. Я прочел это по его глазам. — Он вздохнул.

— Что ж, мы встретились и расстаемся, Фродо, сын Дрого. Ты не нуждаешься в словах утешения. Я не надеюсь снова увидеть тебя под этим солнцем. Но ты пойдешь с моим благословением тебе и всему твоему народу. Отдохни немного, пока для вас готовится еда.

Я с радостью послушал бы, как этот червь Смеагол заполучил Вещь, о которой мы говорим, и как лишился ее, но сейчас не стану утруждать тебя. Если, вопреки всем опасениям, вы вернетесь в землю живых и нам доведется посмеяться над былыми горестями, усевшись под стеной на солнышке, ты расскажешь мне об этом. А до той поры или до поры, не прозреваемой Камнями Нуменора, – прощай!

Он встал, низко поклонился Фродо, и вышел в пещеру, задернув за собой занавес.

Глава VII

Дорога к перекрестку

Фродо и Сэм вернулись к своим постелям и некоторое время молча отдыхали, пока люди в пещере не зашевелились и не занялись делами. Вскоре хоббитам принесли воду, а затем отвели к столу, накрытому для троих. Фарамир поел с ними. Со времени позавчерашней битвы он не спал, но не казался усталым.

Закончив есть, они встали. — Пусть голод не терзает вас в дороге, — сказал Фарамир. — У вас мало провизии, но я приказал положить в ваши мешки небольшой запас пищи, приличный для путешественников. В Итилиене у вас не будет нужды воде, но не пейте из ручьев, текущих из Имлад-Моргула – долины Живой Смерти. И вот еще что. Вернулись все мои разведчики и наблюдатели, даже те, что пробрались к самому Мораннону. Все они обнаружили одну странность. Земля пустынна. На дороге никого, нигде не слышно ни топота ног, ни звука рогов, ни звона тетивы. На Неназываемую землю опустилась тишина ожидания. Не знаю, что это предвещает. Но грядет нечто важное. Надвигается буря. Торопитесь! Если вы готовы, идемте. Скоро взойдет солнце.

Хоббитам принесли их мешки (отчасти потяжелевшие) и два крепких посоха из полированного дерева, с железными наконечниками и резными рукоятями с плетеными кожаными ремнями.

— У меня нет для вас достойных прощальных даров, — сказал Фарамир, — но примите эти посохи. Они могут пригодиться тем, кто ходит по пустынным равнинам или горам. Такими пользуются Люди с Белых гор, хотя эти посохи подрезаны на ваш рост и заново обиты железом. Они сделаны из прекрасного дерева лебетрон, любимого дерева гондорских столяров, и наделены полезнейшим свойством находить и возвращаться. Да не исчезнет оно в Тени, куда вы направляетесь!

Хоббиты низко поклонились. — Благороднейший хозяин, — сказал Фродо. — Эльронд Полуэльф говорил, что в дороге я встречу друзей, тайных и нежданных. Но о такой дружбе, как ваша, я и не мечтал. Такая дружба помогает преодолеть любое зло.

Теперь хоббита были готовы уйти. Из угла пещеры вывели Голлума; тот больше прежнего казался довольным собой, хотя старался держаться поближе к Фродо и не попадаться на глаза Фарамиру.

— Вашему проводнику завяжут глаза, — сказал Фарамир, — но тебя и твоего слугу Сэмвайса я освобождаю от этого.

Когда к Голлуму подошли, чтобы завязать глаза, он завизжал и вцепился в Фродо. Хоббит сказал: — Завяжите глаза нам всем и мне первому – тогда, может быть, он поймет, что ему ничто не грозит. — Так и поступили. Путников вывели из пещеры Хеннет-Аннун. Пройдя по коридору и лестницам, хоббиты почувствовали холодный утренний воздух, свежий и ароматный. Все еще с завязанными глазами они некоторое время поднимались, потом осторожно спускались. Наконец Фарамир приказал снять повязки.

Они снова стояли под пологом леса. Водопадов не было слышно – от ущелья, где текла река, путников теперь отделял длинный склон, спускавшийся к югу. На западе из-за деревьев пробивался свет, как будто земля там внезапно обрывалась и видно было только небо.

— Здесь наши дороги в последний раз расходятся, — сказал Фарамир. — Если последуете моему совету, то повернете на восток не сразу. Идите прямо: так вас на протяжении многих миль будет скрывать лес. К западу от вас земля спускается в глубокие долины, порой внезапно и круто, порой длинными пологими откосами. Держитесь ближе к этому краю леса. Я думаю, поначалу можно будет идти днем. Зло на время отступило, и земля дремлет в обманчивом покое. Прощайте!

Он обнял хоббитов по обычаю своего народа, наклонился, положил руки им на плечи, поцеловал каждого в лоб и сказал: — Ступайте. Все добрые люди желают вам добра!

Хоббиты поклонились до земли. Фарамир повернулся и, не оглядываясь, ушел в сопровождении двух стражников, поджидавших поблизости. Хоббитов поразила скорость, с которой теперь передвигались эти одетые в зеленое люди. Почти мгновенно они исчезли из вида. Лес, где только что стоял Фарамир, казался безлюдным и страшным, как будто все, что произошло за эти два дня, им приснилось.

Фродо вздохнул и вновь повернулся лицом к югу. Словно желая выразить свое презрение к подобным церемониям, Голлум ковырялся в почве у подножия дерева. «Неужто опять оголодал? — подумал Сэм. — Снова-здорово!»

— Они наконец ушли? — спросил Голлум. — Гадкие злые люди! Шея у Смеагола до сих пор болит, да, болит. Идемте!

— Да, идем! — согласился Фродо. — Но если о тех, кто проявил к тебе милосердие, ты можешь говорить лишь со злобой, молчи!

— Славный хозяин! — сказал Голлум. — Смеагол пошутил. Он всегда прощает, да, даже маленькие хитрости хозяина. О да, хороший хозяин, хороший Смеагол!

Фродо и Сэм не ответили. Взвалив мешки на плечи и взяв в руки посохи, они углубились в леса Итилиена.

Дважды в тот день они отдыхали и понемногу подкреплялись тем, чем снабдил их Фарамир: сушеных фруктов и солонины должно было хватить на много дней. Был и хлеб – ровно столько, чтобы съесть раньше, чем он зачерствеет. Голлум ничего не ел.

Взошло солнце и невидимкой прошествовало над головами к закату, вызолотив небо на западе, видное в просветах между деревьями. Хоббиты шли в прохладной зеленой тени, а вокруг все молчало. Казалось, все птицы улетели или онемели.

Тьма рано залила безмолвный лес, и перед наступлением ночи путники остановились усталые, ибо прошли от Хеннет-Аннуна больше семи лиг. Фродо лег на толстый слой листьев под старым деревом и проспал до утра. Сэм провел ночь не столь спокойно: он много раз просыпался, но Голлума не видел. Едва они устроились на ночлег, тот исчез. Ночевал ли он в какой-то норе поблизости или беспокойно рыскал в ночи, Голлум не сказал, но с первыми лучами зари вернулся и поднял своих спутников.

— Пора вставать, да, пора! — сказал он. — Еще долго идти на юг и восток. Хоббитам надо торопиться!

Следующий день прошел так же, как предыдущий, только тишина стала как будто бы еще более глубокой. Воздух был тяжелым, а под деревьями – спертым. Казалось, собирается гроза. Голлум часто останавливался и принюхивался, а затем начинал что-то бормотать и требовать, чтобы хоббиты поторопились.

После полудня, во время третьего за день перехода, лес поредел, зато деревья превратились в великанов. На широких полянах стояли огромные падубы с неохватными стволами, темные и торжественные. Среди них кое-где виднелись седые ясени и гигантские дубы, только что выпустившие коричнево-зеленые почки. Меж ними зеленели лужайки, пестревшие недотрогой и ветреницей, белой и голубой, сейчас закрывшей лепестки на ночь. Целые акры заросли лесным гиацинтом: его гладкие стебли уже пробивались из земли. Ни зверя, ни птицы не было видно, но Голлум на открытых местах пугался, и путники шли осторожно, перебегая из тени в тень.

В быстро сгущающихся сумерках они подошли к окраине леса и уселись под старым корявым дубом, чьи змеистые корни спускались с крутого осыпающегося откоса. Перед путниками лежала глубокая туманная долина. На ее дальнем склоне вновь начинался лес – голубой и серый в угрюмых сумерках, он уходил на юг. Справа, далеко на западе, под небом в огненных бликах виднелись гондорские горы. Слева лежала тьма – высокие стены Мордора. Длинная долина, вынырнув из этой тьмы, непрестанно расширяющимся рвом круто спускалась к Андуину. По дну ее бежал торопливый ручей (Фродо слышал в тишине, как он журчит по камням), а по его ближнему к хоббитам берегу бледной лентой вилась дорога, уходившая вниз, в холодный серый туман, недоступный лучам заката. Фродо показалось, будто он различает вдали высокие вершины и обломанные зубцы старых темных башен, словно бы плывущие в сумрачном туманном море.

Он повернулся к Голлуму. — Ты знаешь, где мы?

— Да, хозяин. Опасное место. Это дорога от Башни Луны к разрушенному городу у реки, хозяин. Разрушенный город, да, гадкое место, полно врагов. Не нужно было слушать людей. Хоббиты далеко ушли с правильного пути. Теперь нужно идти на восток, вверх, туда, — он махнул тощей рукой в сторону темнеющих гор, — но не этой дорогой. О нет! Жестокие люди ходят по этой дороге от Башни.

Фродо посмотрел вниз на дорогу. Во всяком случае сейчас там ничто не двигалось. Но в воздухе чувствовалось недоброе тревожное напряжение, как будто на дороге действительно могли быть невидимые существа. Фродо содрогнулся, опять поглядев на далекие башни, погруженные в ночь. Журчание ручья казалось теперь холодным и жестоким – это был голос Моргулдуина, оскверненного ручья, вытекающего из Долины Духов.

— Что будем делать? — спросил Фродо. — Мы шли долго и зашли далеко. Не поискать ли в лесу убежища на ночь?

— Ни к чему прятаться в темноте, — ответил Голлум. — Хоббиты должны теперь прятаться днем, да, днем.

— Да ладно! — сказал Сэм. — Надо немного отдохнуть. Даже если нам придется встать среди ночи, то и тогда до рассвета еще хватит времени на длинный переход, если ты знаешь дорогу.

Голлум неохотно согласился с этим, снова повернул в чащу и некоторое время пробирался краем леса на восток. Он не хотел отдыхать на земле так близко от опасной дороги, и после недолгого спора все они взобрались в развилку большого дуба: его толстые ветви пучком отходили от ствола и давали неплохое и сравнительно удобное убежище. Спустилась ночь, под кронами деревьев воцарилась кромешная тьма. Фродо и Сэм попили воды и поели хлеба с сушеными фруктами, но Голлум сразу свернулся клубком и уснул. Хоббиты не сомкнули глаз.

Было, должно быть, едва за полночь, когда Голлум проснулся: они вдруг увидели, что он разглядывает их бледными светящимися глазами. Он прислушался и принюхался – очевидно, это был его обычный способ определять время ночью.

— Мы отдохнули? Мы хорошо поспали? — поинтересовался он. — Идемте!

— Мы не отдохнули и не поспали, — проворчал Сэм, — но, раз нужно, пойдем.

Голлум тотчас спрыгнул с ветки, упав на четвереньки, а следом спрыгнули хоббиты, хоть и не столь проворно.

Спустившись на землю, они вслед за Голлумом тотчас вновь двинулись на восток, вверх по темному склону. Видно было немного – ночь выдалась такая темная, что хоббиты замечали стволы деревьев, лишь натыкаясь на них. Земля стала неровной, идти было труднее, но Голлума это как будто бы ничуть не беспокоило. Он вел хоббитов через чащобу и колючий ежевичник, порой огибая утес или темную яму, порой спускаясь в черные, заросшие кустарником овраги и выбираясь из них, но и тогда противоположные склоны оказывался длиннее и круче. Путники постоянно поднимались. Когда во время первого привала они оглянулись на лес, оставшийся позади, то с трудом различили внизу кроны деревьев, лежащие бескрайней плотной тенью под темным пустым небом. С востока, поглощая слабый свет туманных звезд, медленно поднималась чернота. Потом из-за облака показалась закатная луна, но ее свет, омывший землю, отливал нездоровой желтизной.

Наконец Голлум повернулся к хоббитам. — Скоро день, — сказал он. — Хоббиты должны поторопиться. Оставаться на открытых местах небезопасно. Скорей!

Он прибавил шагу, и хоббиты устало поплелись за ним. Вскоре начался новый подъем на пригорок, густо заросший утесником, черникой и низкими, жесткими и колючими кустами. Кое-где встречались гари – следы лесных пожаров. Чем ближе путники подбирались к вершине, тем чаще попадался утесник. Кусты его были очень старыми и высокими; тонкие, но крепкие голые стволы венчало густое переплетение ветвей, на которых уже раскрылись желтые цветы, мерцавшие в полумраке и издававшие слабый сладковатый запах. Колючие заросли поднимались так высоко, что хоббиты могли пройти под ними, не пригибаясь. Они шагали по длинным сухим проходам, устланным толстым слоем рыхлой колкой почвы.

На дальнем краю этого широкого откоса хоббиты остановились и забрались под прикрытие тесного переплетения колючего терновника. Его изогнутые ветви, обильно усеянные прошлогодними ягодами, склонялись почти до земли. В глубине оказалось пустое пространство; стенами служили сухие ветви и ежевичник, а крышей – первые листья и свежие побеги. Там путники немного полежали, слишком усталые, чтобы есть. Глядя в щели в стенах своего убежища, они видели, как медленно занимается день.

Но вместо дня пришли какие-то коричневые мертвые сумерки. На востоке под низкими облаками рдело тусклое зарево, но это не был алый свет зари. Через холмы на путников хмуро смотрели горы Эфель-Дуата, черные и бесформенные. У их подножия залегла темная ночь, а выше огненное зарево резко очерчивало зазубренные края и вершины. Справа возвышался большой горный хребет. Черный и мрачный, он уходил на запад.

— Куда мы отсюда пойдем? — спросил Фродо. — Что там, за этой черной громадой – выход из... из долины Моргула?

— Стоит ли думать об этом сейчас? — заметил Сэм. — Ведь, конечно, сегодня мы не пойдем дальше?

— Может быть, нет, может быть, нет, — пробормотал Голлум. — Но скоро придется уйти к Перекрестку. Да, к Перекрестку. Это вон там, да, хозяин.

Красное зарево над Мордором погасло. Полумгла сгущалась: на востоке поднялись туманы и поползли к путникам. Фродо и Сэм перекусили и легли, но Голлум не знал покоя. Он не желал есть их еду, но выпил воды и принялся ползать под кустами, принюхиваясь и бормоча. Потом неожиданно исчез.

— Должно быть, охотится, — Сэм зевнул. Была его очередь спать первым, и вскоре он погрузился в глубокий сон. Ему снилось, что он вернулся в Бэг-Энд и что-то ищет в саду, но на спине у него тяжелый мешок, который пригибает его к земле. Вокруг все казалось заросшим и запущенным, колючие кусты и сорные травы захватили грядки у ограды.

— Работы мне, по всему видать, хватит, но я так устал... — Вдруг Сэм вспомнил, что ищет. — Моя трубка! — сказал он – и проснулся.

Открыв глаза, Сэм удивился, почему лежит под изгородью. «Дурачина! Трубка у тебя в мешке!» — сказал он себе. Тут до него дошло, во-первых, что трубка, возможно, и лежит в мешке, но зато нет «листа», и во-вторых, что он в сотнях миль от Бэг-Энда. Сэм сел. Было почти темно. Почему хозяин позволил ему проспать до вечера?

— Вы что же, не спали, мастер Фродо? — спросил он. — Который час? Уже поздно.

— Нет, — ответил Фродо. — Но темнеет – вместо того, чтобы рассветать. Насколько я могу судить, полдень еще не наступил и ты проспал всего часа три.

— Интересно, почему это, — сказал Сэм. — Идет гроза? Если так, то она будет страшнее некуда. Мы еще пожалеем, что сидим под изгородью, а не в глубокой норе. — Он прислушался. — Что это? Гром или барабаны?

— Не знаю, — ответил Фродо. — Слышно уже довольно давно. Иногда кажется, что земля дрожит, а иногда просто гудит в ушах.

Сэм огляделся. — Где Голлум? — спросил он. — Он еще не возвращался?

— Нет, — ответил Фродо. — Его не видно и не слышно.

— Терпеть его не могу, — сказал Сэм. — Вот уж с кем я охотно расстался бы в дороге! Было бы очень на него похоже – пройти столько миль и исчезнуть, когда он больше всего нужен... если от него вообще может быть толк, в чем я сомневаюсь.

— Ты забыл про болота, — сказал Фродо. — Надеюсь, с ним ничего не случилось.

— А я надеюсь, что он ничего не замышляет. И надеюсь, что он не попал в другие руки. Потому что если так, то у нас скоро будут неприятности.

В этот миг снова послышался раскатистый рокот, еще более громкий и низкий. Земля под ногами задрожала. — Похоже, неприятности уже начались, — заметил Фродо. — Боюсь, наше путешествие подошло к концу.

— Может быть, — ответил Сэм, — но «где жизнь, там надежда», как говаривал мой Дед, а еще он частенько прибавлял: «и, стало быть, надобность подкрепиться». Поешьте, мастер Фродо, а потом поспите.

Минул полдень – во всяком случае, по расчетам Сэм. Выглядывая из убежища, он видел лишь серовато-коричневый мир, лишенный теней, быстро терявший очертания и краски. Было душно, но не тепло. Фродо спал беспокойно, ворочался, метался и иногда бормотал. Дважды Сэму показалось, что он расслышал имя Гэндальфа. Время, казалось, тянулось бесконечно. Неожиданно Сэм услышал позади свист: там на четвереньках стоял Голлум, глядя на него поблескивающими глазами.

— Проснитесь, проснитесь! Вставайте, сони! — прошептал он. — Вставайте. Нельзя терять ни минуты. Надо идти, да, да, сейчас же надо идти! Нельзя терять ни минуты!

Сэм подозрительно посмотрел на него: Голлум казался то ли испуганным, то ли взволнованным. — Идти? Сейчас же? Это что за шуточки? Рано. Еще не пришло время пить чай, во всяком случае, в приличных местах, где существует час чаепития!

— Глупец! — зашипел Голлум. — Нашел приличное место! Время летит стрелой, да, улетает. Нельзя его терять понапрасну. Надо идти. Вставайте, хозяин, вставайте! — Он цапнул Фродо за плечо. Тот, грубо вырванный из объятий сна, сел и схватил Голлума за руку. Голлум вырвался и попятился.

— Не дурите! — зашипел он. — Надо идти. Нельзя терять время! — Больше хоббиты ничего не смогли от него добиться. Голлум не сказал, где был и что повергло его в такую спешку. Сэм был полон подозрений и не скрывал этого, но Фродо ничем не выдавал своих мыслей. Он вздохнул, приладил на спину мешок и приготовился выйти во все больше сгущающуюся тьму.

Голлум очень осторожно повел хоббитов вниз по склону, держась в укрытии, где это было возможно. Через открытые участки он перебегал, пригибаясь почти к самой земле. Но свет был теперь таким тусклым, что даже зоркий дикий зверь вряд ли заметил бы хоббитов в капюшонах и серых плащах или услышал бы их, шедших так тихо, как умеют только эти маленькие существа. Они прошли, не задев ни травинки, ни прутика, и исчезли.

Около часа они молча шли цепочкой, угнетенные мглой и абсолютной неподвижностью и тишиной, лишь изредка прерываемой слабым рокотом грома или боем барабанов в какой-то отдаленной долине меж холмов. Они шли вниз от своего последнего убежища, а потом, повернув на юг, двинулись к горам – настолько прямой дорогой, насколько Голлуму удавалось выбирать на неровном длинном склоне. Вскоре впереди показалась полоса деревьев. Подойдя ближе, хоббиты убедились, что деревья эти огромные и очень старые; они по-прежнему высоко вздымали кроны, хотя у многих вершины были голые и обломанные, словно над ними пронеслась буря, сыпавшая молниями, но так и не сумевшая убить этих исполинов или добраться до их корней, уходящих в землю на неизмеримую глубину.

— Перекресток, да, — прошептал Голлум. Это были первые слова, сказанные с тех пор, как путники оставили убежище. — Нам вон туда. — Повернув на этот раз на восток, он повел хоббитов вверх по склону – и вот перед ними пролегла Южная дорога, огибавшая внешний край гор и нырявшая в большое кольцо деревьев.

— Это единственный путь, — зашептал Голлум, — никаких дорог, кроме этой. Нет дорог. Надо идти к Перекрестку. Но быстро! И тихо!

Тишком, словно лазутчики в лагере неприятеля, они прокрались к дороге и пошли вперед вдоль ее западного края, под каменистым откосом – сами серые как камни, ступая бесшумно, как кошки. Наконец они достигли деревьев, и оказалось, что те стоят широким кольцом, открытым мрачному небу. Пространство между необъятными стволами напоминало широкие и темные сводчатые проходы в каком-то разрушенном зале. Посреди круга сходились и вновь разбегались четыре дороги. За спиной у хоббитов лежала дорога на Мораннон, другая, перед ними, уходила далеко на юг, справа карабкалась на склон третья, ведущая из старого Осгилиата. За перекрестком она уходила на восток, во тьму. По этой, четвертой, дороге им и предстояло идти.

Мгновение Фродо стоял там, полный страха, и вдруг заметил, что стало светлей; свет озарил лицо стоявшего рядом Сэма. Повернувшись в ту сторону, Фродо обнаружил за сводами ветвей дорогу на Осгилиат, прямую точно туго натянутая лента – она уходила вниз, вдаль, на запад. Там, вдали, за печальным Гондором, теперь укрытым тенью, садилось солнце, отыскавшее наконец-то край огромного, медленно плывущего облачного покрова; пылая зловещим огнем, оно спускалось к еще не омраченному Морю. Его мимолетный отблеск упал на огромную сидящую фигуру, неподвижную и торжественную, точно каменные великаны – короли Аргоната. Годы изъязвили ее, а злобные руки искалечили. Голова исчезла, а на ее место в насмешку водрузили круглый, грубо вырубленный камень, на котором рукой дикаря было намалевано улыбающееся лицо с единственным красным глазом посреди лба. Колени, могучий трон и весь пьедестал покрывали небрежные каракули вперемежку с гнусными значками, заменявшими подлому народу Мордора буквы.

И вдруг Фродо увидел высвеченную низкими закатными лучами голову старого короля: она откатилась в сторону от дороги. — Смотри, Сэм! — воскликнул он, от изумления нарушив тишину. — Смотри! К королю вернулась его корона!

Глазницы были пусты, резная борода оббита, но на высоком суровом челе сверкал венец из серебра и злата: ползучие растения, усыпанные маленькими звездочками белых цветов, словно в знак почтения обвили голову поверженного короля, а в трещинах каменной шевелюры сверкали золотистые венчики камнеломки.

— Они не могут вечно побеждать! — вырвалось у Фродо. И вдруг видение исчезло так же внезапно, как появилось. Солнце зашло, точно задули лампу. На землю опустилась черная ночь.

Глава VIII

Лестницы Кирит-Унгола

Голлум тянул Фродо за плащ, шипя от страха и нетерпения. — Надо идти, — приговаривал он. — Нельзя стоять здесь. Скорее!

Фродо неохотно повернулся спиной к западу и последовал за проводником во тьму востока. Они миновали кольцо деревьев и крадучись пошли по дороге к горам. Эта дорога тоже некоторое время шла прямо, но скоро начала отклоняться к югу и наконец прильнула к подножию огромного горного склона, который путники видели издалека. Черный и неприступный, темнее темного неба, возвышался он над ними. Дорога проползла в его тени и, осторожно обогнув скалу, вновь устремилась на восток. Начался крутой подъем.

Фродо и Сэм с тяжелым сердцем плелись вперед, не в силах дольше думать об опасности. Фродо глядел под ноги – Ноша вновь пригибала его к земле. Едва Перекресток остался позади, тяжесть Кольца, почти забытая в Итилиене, вновь начала прирастать. Теперь, ощущая, как вздыбилась дорога под ногами, Фродо устало поднял голову – и вдруг, как и предсказывал Голлум, увидел город Духов Кольца. И в страхе прижался к каменному откосу.

Длинная наклонная долина, глубокая сумрачная расселина далеко врезалась в горы. На ее дальней стороне, на скалистой площадке высоко на черных склонах Эфель-Дуата поднимались стены и башни Минас-Моргула. Все вокруг – и земля, и небо – тонуло во тьме, но сама крепость светилась, и не плененным лунным сиянием, пробивающимся сквозь мраморные стены былого Минас-Итиля, Башни Луны, прекрасного и лучезарного убежища меж холмов. Однако свет города яркостью уступал свету луны, томимой затянувшимся затмением, и дрожал и колебался, точно зловонное дыхание распада или трупное свечение – ничего не озаряющий свет. В стенах и башне виднелись окна, бесчисленные черные дыры, глядящие внутрь, в пустоту, а верхняя часть башни медленно поворачивалась из стороны в сторону, словно огромная призрачная голова озирала ночь. Несколько мгновений путники стояли, съежившись, и против воли глядели наверх. Голлум опомнился первым. Он опять нетерпеливо потянул хоббитов за плащи, но не проронил ни слова и чуть не силком потащил их вперед. Хоббиты повиновались неохотно, а время, казалось, замедлило свой бег, так что между тем мгновением, когда хоббичья ступня отрывалась от земли, и тем, когда она вновь ее касалась, проходило по нескольку минут, полных тоски и отвращения.

Так они медленно подошли к белому мосту. Здесь слабо блестевшая дорога проходила над ручьем посреди долины и продолжала извилистый путь наверх, к городским воротам – черному зеву, зиявшему во внешнем круге северной стены. По обеим сторонам дороги лежали широкие равнины, тенистые луга, усыпанные бледными белыми цветами. Цветы тоже светились в темноте – они были прекрасны и в то же время ужасны, словно уродливые порождения тревожного сна, и издавали слабый, тошнотворный могильный запах; воздух был пропитан запахом тлена. Луга соединял мост. У входа на него стояли искусно вырезанные фигуры людей и животных, но все разрушенные и отвратительные. Вода под мостом текла беззвучно, от нее поднимался пар, но эти клубящиеся испарения, окутывавшие мост, источали ледяной холод. Фродо почувствовал дурноту, голова у него закружилась. Внезапно, словно подчиняясь чужой воле, он спотыкаясь заспешил вперед, вытянутые руки пытались что-то схватить, голова моталась из стороны в сторону. Сэм с Голлумом кинулись за ним. Сэм подхватил хозяина, когда в начале моста тот споткнулся и чуть не упал.

— Не туда! Нет, не туда! — зашептал Голлум. Свист его дыхания, вырывавшегося сквозь зубы, как хлыстом разрывал тяжелую тишину. Он в ужасе упал на землю.

— Стойте, мастер Фродо! — пробормотал Сэм на ухо Фродо. — Назад! Не сюда. Так говорит Голлум, и впервые я согласен с ним.

Фродо провел рукой по лбу и с трудом оторвал взгляд от города на холме. Светящаяся башня зачаровывала его, и хоббит боролся с охватившим его желанием броситься по блестящей дороге к воротам. Наконец он с усилием повернул назад и тут же почувствовал сопротивление Кольца, тащившего его за цепочку, надетую на шею, а когда отвел взгляд в сторону, в первое мгновение словно ослеп. Перед ним была непроницаемая тьма.

Голлум, который полз по земле, точно испуганный зверь, уже исчезал во мраке. Сэм как мог быстро шел следом, поддерживая спотыкающегося хозяина. Недалеко от ближнего берега ручья в каменной стене у дороги сыскался проход. Путники вошли в него, и Сэм увидел, что они стоят на узкой тропе, которая в начале блестит, как главная дорога, а затем, поднявшись выше лугов со смертоносными цветами, темнеет и петляя поднимается на северные склоны долины.

По этой тропе и побрели хоббиты. Они шли плечом к плечу. Шедшего впереди Голлума не было видно. Лишь когда он оборачивался, чтобы поманить хоббитов за собой, возникал зеленоватый свет его глаз – то ли отражение отвратительного свечения Моргула, то ли отблеск собственных, не менее отвратительных мыслей. Фродо и Сэм все время помнили о гибельном свечении башни и ее темных глазницах и без конца испуганно оглядывались, то и дело отрываясь от страшного зрелища, чтобы отыскать в темноте тропу. Медленно, с трудом они продвигались вперед и вверх. Когда отравленный ручей с его зловонными испарениями остался внизу, дышать стало легче, и в головах прояснилось. Зато навалилась страшная усталость, будто хоббиты целую ночь тащили тяжелую ношу или долго плыли против сильного течения. Наконец они уже не могли идти дальше без отдыха.

Фродо остановился и сел на камень. Они только что взобрались на вершину очередной голой скалы. Перед ними было углубление в склоне долины, а вокруг этого углубления проходила тропа – всего лишь широкий уступ, справа обрывающийся в пропасть. Уступ взбирался по отвесному южному склон горы и исчезал в черноте наверху.

— Я должен немного передохнуть, Сэм, — прошептал Фродо. — Оно тяжелое, Сэм, очень тяжелое, сынок. Хотел бы я знать, долго еще я смогу его нести? Как бы ни было, сперва мне нужно отдохнуть. — И он кивнул на узкую тропу впереди.

— Ш-ш! Ш-ш! — зашипел Голлум, поспешно возвращаясь к ним. — Ш-ш! — Его пальцы были прижаты к губам, и он яростно мотал головой. Ухватив Фродо за рукав, он указал на тропу, но Фродо не двинулся с места.

— Еще нет, — сказал он, — рано. — Усталость и что-то большее, чем усталость, овладели им: казалось, могучие чары сковали его тело и мозг. — Я должен отдохнуть, — пробормотал хоббит.

Тут Голлум так рассердился и разволновался, что вновь заговорил, прикрывая рот ладонью, словно желая утаить сказанное от невидимых слушателей. — Не здесь, нет! Не отдыхать здесь. Глупцы! Нас могут увидеть. Когда они придут на мост, они увидят нас. Прочь отсюда! Наверх, наверх! Идемте!

— Идемте, мастер Фродо, — умолял Сэм. — Он снова прав. Нельзя тут оставаться.

— Хорошо, — согласился Фродо далеким голосом, словно в полудреме, — попробую. — Он устало поднялся на ноги.

Но было поздно. Скала под ними задрожала и затряслась. Оглушительный рокочущий гул прокатился над землей и эхом отразился в горах. Затем с пугающей внезапностью вспыхнуло красное зарево. Далеко за восточными горами оно поднялось в небо и окрасило низкие облака алым. В этой долине теней и холодного мертвящего света блеск зарева казался невыносимо ярким. Рвущееся к небу пламя Горгорота вырвало из тьмы очертания скалистых пиков и горных кряжей, похожих на зазубренные ножи. Донесся сильный удар грома.

И Минас-Моргул ответил. Полыхнули бледные молнии, из башни и окрестных холмов к низким тучам взметнулись столбы синего пламени. Земля застонала, и из города донесся вой. Страшный вой, смешанный с хриплыми пронзительными воплями, похожими на крики хищных птиц, и резким ржанием лошадей, обезумевших от гнева и страха, – дрожащий звук, стремительно набиравший высоту, так что вскоре он вышел за порог восприятия. Хоббиты резко обернулись в ту сторону и упали на землю, зажимая уши руками.

Когда ужасный крик, перейдя в протяжный знобящий вопль, оборвался и на них снова обрушилась тишина, Фродо медленно поднял голову. На другой стороне узкой долины, теперь почти на уровне его глаз, возвышались стены злого города. Резные ворота, сделанные в форме рта со сверкающими зубами, были широко распахнуты. Из ворот выходила армия.

Все воины были одеты в собольи меха, темные, как ночь. Фродо видел их на фоне бледных стен и светящейся дороги – маленькие черные фигуры ряд за рядом быстро и молча выходили из ворот бесконечным потоком. Впереди двигался большой отряд конников во главе с всадником огромного роста – он был черен, и лишь на прикрытой капюшоном голове зловеще блестела корона. Всадник направлялся вниз, к мосту, и Фродо проводил его глазами, не в силах мигнуть или оторвать взгляд. Несомненно, это повелитель Девяти Всадников вернулся в земную юдоль, чтобы повести на битву свое омерзительное войско. Да, да – вот он ехал, изможденный король, чья рука со смертоносным клинком сразила когда-то Кольценосца. Старая рана запылала болью, и ледяной холод подобрался к сердцу Фродо.

В тот миг, когда сделанное открытие привело Фродо в ужас и сковало оцепенением, словно связав чарами, Всадник неожиданно остановился у въезда на мост, а за ним остановилось и все войско. Наступила мертвая тишина. Уж не почувствовал ли Повелитель Духов зов Кольца, не встревожился ли на миг, ощутив в своей долине присутствие чужой силы? Туда и сюда поворачивалась увенчанная короной страха темная голова, обшаривая сумрак невидящими глазами. Фродо ждал, не в силах шелохнуться, как птица ждет приближения змеи. И, ожидая, чувствовал – остро как никогда, – как кто-то приказывает ему надеть Кольцо. Но сколь бы велико ни было давление, Фродо не испытывал желания уступить. Он уже знал, что Кольцо лишь предаст его и что даже если он наденет Кольцо, у него не хватит силы противиться Королю Моргула – пока еще не хватит. Однако его собственная воля больше никак не откликалась на чужой приказ, и хоббит почувствовал, как извне на него накатывает страшная властная сила. Она взяла его за руку, и Фродо, сам того не желая, с подозрением (словно наблюдал издалека за развитием какой-то давней истории) мысленно проследил за тем, как его собственная рука дюйм за дюймом подвигается к цепочке на шее. Тут воля хоббита пробудилась и медленно принудила руку Фродо отдернуться и искать другую вещицу, спрятанную на груди. Когда он сомкнул на ней пальцы, она показалась ему холодной и твердой – это был фиал Галадриэли, который он так долго берег и о котором почти не вспоминал до этого часа. Коснувшись фиала, Фродо впервые за много часов забыл о Кольце. Он вздохнул и склонил голову на грудь.

В этот миг Король Духов повернулся, пришпорил коня и въехал на мост, а его темное войско последовало за ним. Может быть, эльфийские плащи обманули его невидящие глаза, а может, рассудок его маленького противника, укрепившись, не впустил к себе мысль Короля. Впрочем, Король спешил – час пробил, и по приказу своего Великого Господина он отправлялся воевать на Запад.

Скоро он скрылся в тени на извилистой дороге, точно призрак, а темные ряды тех, кого он вел, еще переходили через мост. Столь огромная армия не выходила из этой долины со времен могущества Исильдура, и никогда еще столь сильная и свирепая орда не нападала на броды через Андуин – а это было лишь одно и не самое большое из мордорских войск.

Фродо пошевелился. Его сердце неожиданно устремилось к Фарамиру. «Наконец-то грянула буря, — подумал он. — Это великое множество копий и мечей движется к Осгилиату. Успеет ли Фарамир пересечь Реку? Он догадывался об угрозе, но знал ли час? И кому по силам удержать броды, когда идет сам Король Девяти Всадников? А за ним придут другие армии. Я опоздал. Все пропало, я промедлил в пути. Все погибло. Даже если я выполню свое поручение, никто никогда не узнает об этом. Не останется никого, с кем я смогу поделиться. Все будет напрасно». Поддавшись слабости, хоббит всхлипнул. А войско Моргула продолжало маршировать через мост.

Потом из далекого далека, словно из воспоминаний о Шире, из солнечного раннего утра, когда день зовет и все двери открыты, до Фродо донесся голос Сэма: «Проснитесь, мастер Фродо! Проснитесь!» Если бы этот голос добавил: «Завтрак готов», Фродо не удивился бы. Сэм не отставал: «Проснитесь, мастер Фродо! Они ушли».

Послышался глухой звон. Ворота Минас-Моргула закрылись. Последний ряд копий исчез вдали на дороге. Башня по-прежнему насмешливо смотрела на долину, но свет в ней тускнел. Весь город вновь погрузился в тишину и мрак. Но он был по-прежнему настороже.

— Проснитесь, мастер Фродо! Они ушли, и нам тоже лучше уйти. Здесь еще осталось что-то живое, что-то, что видит глазами или сердцем, если вы меня понимаете, и чем дольше мы торчим на одном месте, тем легче ему обнаружить нас. Идемте, мастер Фродо!

Фродо поднял голову, потом встал. Отчаяние не покинуло его, но слабость прошла. Он даже невесело улыбнулся, чувствуя – так же ясно, как мгновением раньше сознавал противоположное, – что то, что он должен сделать, нужно сделать, даже если Фарамир, или Арагорн, или Эльронд, или Гэндальф, или кто-нибудь еще так и не узнают об этом. Фродо взял в одну руку посох, в другую – фиал. Увидев чистый свет, пробивающийся сквозь пальцы, он сунул фиал за пазуху и прижал к сердцу. И, повернувшись спиной к Моргулу – теперь лишь серому пятну на черном фоне ущелья, – приготовился подниматься по дороге.

Едва ворота Минас-Моргула открылись, Голлум, как видно, уполз во тьму, оставив хоббитов одних. Теперь он вернулся, стуча зубами и хрустя пальцами. — Глупосссть! Чушшшь! — шипел он. — Торопитессь! Нельззя думать, что опасность миновала. Она не миновала. Торопитесь!

Хоббиты не ответили, но последовали за ним по взбирающемуся в гору уступу. Обоим это было не по душе даже после столкновения со множеством иных опасностей, но оказалось, что это ненадолго. Вскоре тропа обогнула округлый выступ на горном склоне и неожиданно нырнула в узкий проход в скале. Путники подошли к первой лестнице, о которой говорил Голлум. Тьма сгустилась настолько, что и на расстоянии вытянутой руки ничего не было видно. Но глаза Голлума, когда он повернулся к ним, бледно засветились в нескольких футах над ними.

— Осторожно! — прошептал он. — Ступеньки. Много ступенек. Надо осторожно!

Осторожность и впрямь была необходима. Вначале, оказавшись между стен, Фродо и Сэм почувствовали облегчение, но лестница была очень крутой, и чем выше хоббиты поднимались, тем острее ощущали за собой черную пропасть. Ступеньки были узкие, местами неровные и часто опасные, стертые, с гладким краем, одни разбитые, другие трескались под ногой. Хоббиты поднимались очень медленно, судорожно цепляясь за верхние ступени и с трудом заставляя ноющие колени сгибаться и разгибаться. Чем глубже лестница уходила в отвесный склон, тем выше вздымались стены над их головами.

Наконец хоббиты почувствовали, что больше не выдержат, и тогда увидели устремленные на них сверху глаза Голлума. — Ессть, — прошептал он, — первую лестницу прошли. Умные хоббиты – поднялись так высоко, очень умные хоббиты! Еще с дессяток ступенек и все, да.

Сэм – он страшно устал и у него кружилась голова – взобрался на последнюю ступеньку, за ним Фродо. Они сели и принялись растирать ступни и колени. Путники очутились в глубоком темном проходе, который, по-видимому, тоже вел наверх, хотя и не так круто, без ступенек. Голлум не позволил им долго отдыхать.

— Есть еще другая лестница, — сказал он. — Гораздо длиннее. Отдохнете, когда подниметесь на нее. Не сейчас.

Сэм застонал: — Ты сказал «длиннее»?

— Да, да, длиннее, — сказал Голлум. — Но не такая трудная. Хоббиты поднялись по Прямой Лестнице. Дальше идет Винтовая.

— А что потом? — спросил Сэм.

— Поссмотрим, — негромко ответил Голлум. — О да, поссмотрим!

— Мне помнится, ты говорил о туннеле, — сказал Сэм. — Разве тут нет туннеля или какого-нибудь сквозного прохода?

— О да, туннель есть, — сказал Голлум. — Хоббиты ссмогут отдохнуть, прежде чем войдут в него. Если они пройдут через туннель, то окажутся почти на вершине. Очень близко, если пройдут. О да!

Фродо дрожал. Подъем заставил его вспотеть, но теперь хоббит замерз: в проходе гулял холодный сквозняк, дующий с невидимых высот. Фродо встал и встряхнулся. — Ну, пошли! — сказал он. — Здесь не место для отдыха.

Проход, казалось, тянулся на много миль, и в нем все время веяло холодным воздухом, чем дальше, тем сильнее. Постепенно сквозняк превратился в пронизывающий ветер. Горы словно стремились задержать путников своим смертоносным дыханием, увести прочь от секретов, которые таили высоты, или сдуть вниз, во тьму. Конец прохода обнаружили внезапно, увидев, что стены справа нет. Хоббиты мало что сумели рассмотреть. Над ними и вокруг возвышались черные бесформенные громады и глубокие серые тени, но под низкими облаками время от времени вспыхивало тусклое красное зарево, и тогда на мгновение впереди и по обеим сторонам показывались высокие пики, точно могучие столбы поддерживающие проседающую Крышу Мира. Хоббиты поднялись на много сотен футов и оказались на широком уступе. Слева был утес, справа – пропасть.

Голлум повел их почти вплотную к скале. Подъем начался не сразу, но поверхность выступа была очень неровной и во тьме опасной, путь то и дело преграждали груды булыжника и обломки скал. Продвигались вперед медленно и очень осторожно. Сколько часов прошло с тех пор, как они вошли в долину Моргула, ни Сэм, ни Фродо определить не могли. Ночь казалась бесконечной.

Наконец они вновь разглядели уходящую ввысь стену, и перед ними опять открылась лестница. Хоббиты передохнули и начали новый подъем. Он был долгим и утомительным, но эта лестница не углублялась в скалу. Поверхность огромного утеса отклонялась назад, и лестница змеей вилась по ней. В одном месте она подползала к самому краю черной бездны, и Фродо, заглянув вниз, увидел далеко под собой гигантский глубокий провал – большое ущелье, вход в долину Моргула. В ее недрах следом светляка блестела дорога Духов, ведущая от мертвого города к Безымянному проходу. Хоббит торопливо отвернулся.

Лестница изгиб за изгибом всползала все выше, пока наконец последним пролетом, коротким и прямым, не взобралась на следующий уровень. Тропа отвернула в сторону от главного прохода в огромном ущелье и двинулась своим опасным курсом по дну расселины поменьше на высотах Эфель-Дуата. Хоббиты смутно различали по обеим сторонам высокие каменные глыбы и зазубренные вершины, между которыми зияли исполинские провалы и пропасти чернее ночи, где нескончаемые зимы грызли и разъедали камень, бесконечно долго не видевший солнца. Красное зарево в небе как будто бы разгорелось ярче, но хоббиты не могли решить, то ли в эту землю Тени пришло страшное утро, то ли это пожар великого насилия, чинимого Сауроном, терзающим Горгорот. Подняв голову, Фродо, как ему показалось, разглядел по-прежнему далеко и высоко впереди конец их трудной тропы: на тусклой киновари восточного неба виднелся проход, узкий, глубоко врезанный в черный камень. С обеих сторон от него возвышались каменные рога.

Фродо остановился и пригляделся повнимательнее. Рог слева был высоким и тонким, и в нем горел – а может быть, в землях за ним горел и пробивался через какое-то сквозное отверстие – красный свет. Теперь хоббит видел: над тропой возвышалась черная башня. Фродо тронул Сэма за рукав и показал на нее.

— Мне это не нравится! — сказал Сэм. — Так, стало быть, твой тайный проход все же охраняют, — проворчал он, оборачиваясь к Голлуму. — О чем ты, конечно, знал с самого начала?

— Все ходы охраняют, да, — подтвердил Голлум, — конечно, охраняют. Но хоббиты должны попытаться пройти. Этот путь, возможно, охраняют хуже. Может, все стражники ушли на большую битву!

— Может быть, — проворчал Сэм. — Ну что ж, дотуда все еще далеко. И еще туннель. Я думаю, теперь вам надо отдохнуть, мастер Фродо. Не знаю, день сейчас или ночь и который час, но мы идем уже много часов.

— Да, надо отдохнуть, — согласился Фродо. — Давайте найдем какой-нибудь безветренный уголок и наберемся сил для последнего рывка. — Он чувствовал, что так нужно. Ужасы оставшейся внизу земли и предстоящее ему дело казались далекими – слишком далекими, чтобы тревожиться из-за них. Все силы Фродо были направлены на преодоление неприступной стены и кордона. Если он совершит невозможное, то каким-нибудь образом выполнит и Поручение. Так в темный час усталости думал хоббит, пробираясь по каменным лабиринтам Кирит-Унгола.

В темном углублении между двумя огромными валунами путники сели на камень: Фродо и Сэм чуть в глубине, Голлум скорчился на земле у самого входа. Здесь хоббиты поели, полагая, что это их последняя трапеза перед спуском в Неназываемую землю и, может быть, последний совместный ужин. Они отведали гондорской пищи, отщипнули эльфийского дорожного хлеба. Но так как воды было мало, они лишь смочили пересохшие рты.

— Интересно, когда мы снова найдем воду, — сказал Сэм. — Но ведь должны же они пить, орки-то?

— Да, должны, — сказал Фродо. — Но не будем об этом. Их напитки не для нас.

— Тем более надо наполнить фляги, — настаивал Сэм. — Но здесь, наверху, нет воды, я не слышал ни звука. К тому же Фарамир предупредил, чтобы мы не пили воду Моргула.

— Не пить воду, текущую из Имлад-Моргула, вот что он сказал, — сказал Фродо, — но мы теперь не в той долине, и, если нам попадется ручей, он будет течь туда, а не оттуда.

— Я все равно не стал бы ее пить, — сказал Сэм, — разве что умирал бы от жажды. Здесь чувствуется что-то недоброе, — он принюхался. — И запах. Заметили? Странный запах, душный. Мне он не нравится.

— Мне здесь вообще не нравится, — сказал Фродо, — камень, скалы, тропа, сам воздух – все кажется проклятым. Но такая уж нам выпала дорога.

— Да, это верно, — согласился Сэм. — А еще нас не занесло бы сюда, если б с самого начала мы знали больше. Но, мне кажется, так часто бывает. В старых сказках и песнях говорится о всяких там рисковых штуках – я их называю приключениями, мастер Фродо. Так вот, я привык считать, что замечательный народ из этих баек пускался на поиски приключений, потому что так ему хотелось, потому что жизнь скучновата, а от них захватывает дух... этакая забава, если можно так сказать. Но взять по-настоящему важные истории или такие, что западают в память, то на самом деле, наверное, все было иначе. Эти парни обычно напарывались на приключения случайно – такая уж, как вы сказали, им выпала дорога. Я думаю, у них, как и у нас, было полно возможностей повернуть назад, однако они не поворачивали. А если бы повернули, мы не узнали бы об этом, потому что их бы позабыли. Мы знаем только о тех, кто продолжал идти – и, попрошу заметить, вовсе не к счастливому концу... во всяком случае, не по меркам участников истории. Знаете, о чем я – прийти домой и обнаружить, что все в порядке, хоть все уже не то, вот как старый мастер Бильбо. Такие истории не всегда приятно слушать, хотя в них интересней всего очутиться! Интересно, в какую историю угодили мы?

— Хотел бы я знать, — сказал Фродо. — Но не знаю. Такова действительность! Возьми любое сказание, какое понравится. Ты можешь знать или догадываться, что развязка будет хорошая или плохая, но его герои об этом не знают. И ты не хочешь, чтобы они это знали.

— Нет, сударь, конечно, нет. Берен, например, никогда не думал, что получит Сильмарил из Железной Короны Тангородрима, и однако же получил его, а ведь его подкарауливали куда более страшные опасности, чем нас. Но, конечно, это долгая история, счастье в ней сменяется горем... а Сильмарил уходит к Эарендилю. Ох батюшки, сударь, я никогда не думал об этом раньше! Мы ведь видели кое-что из нее в звездном зеркале госпожи. Так, если подумать, мы и сами влезли в ту же историю! Она продолжается. Неужели великие сказания никогда не кончаются?

— Нет, сами сказания не кончаются, — сказал Фродо. — Но их герои уходят, сыграв свою роль. И мы свою сыграем – рано или поздно.

— И тогда сможем отдохнуть и выспаться всласть, — сказал Сэм. Он угрюмо рассмеялся. — Я именно это имею в виду, мастер Фродо. Обычный отдых, сон и утреннюю работу в саду. Боюсь, что я все время только на это и надеюсь. Всякие там большие и важные задумки не для меня. Но все же интересно, попадем ли мы когда-нибудь в песню или историю. Мы, конечно, и сейчас в истории, но я имею в виду настоящий рассказ, знаете, который годы и годы спустя слушают у очага или читают в большой книге с красными и черными буквами. И все будут говорить: «Давай послушаем про Фродо и Кольцо!» И еще: «Да, это мое любимое сказание. Фродо был очень храбрый, верно, пап?» — «Да, мой мальчик, он славнейший из хоббитов, и этим многое сказано!»

— Слишком многое, — и Фродо засмеялся. Это был чистый, ясный, искренний смех. Такого здесь не слыхали с тех пор, как в Средиземье пришел Саурон. Сэму вдруг показалось, что все камни прислушались, а высокие скалы склонились к ним. Но Фродо ничего не замечал – он смеялся. — Ну, Сэм, — сказал он, — твои слова заставили меня развеселиться, как будто сказание уже написано. Но ты пропустил одного из главных героев —верного Сэмвайса. «Я хочу еще послушать про Сэма, папа. Почему о нем так мало говорится в сказании? Я его очень люблю. Ведь Фродо не ушел бы так далеко без Сэма, верно, пап?»

— Ну, мастер Фродо, — застеснялся Сэм, — не смейтесь надо мной. Я говорил серьезно.

— Я тоже, — сказал Фродо. — Но мы слишком торопимся. Мы с тобой все еще в самом опасном месте истории, и весьма вероятно, что кто-нибудь скажет: «Закрой книгу, папа, я не хочу дальше слушать...»

— Может быть, — вздохнул Сэм, — да только не я. Любое дело, если оно вошло в историю, предстает в ином свете. Даже Голлум в рассказе может оказаться добрым, лучше, чем мы про него думаем. А когда-то он и сам любил сказки и истории. Интересно, кем он себя воображает, героем или злодеем?

Голлум! — позвал Сэм. — Тебе хочется быть героем? Да куда он опять подевался?

Голлума не было ни у входа в их убежище, ни в тени возле него. Он отказался от пищи хоббитов, хотя, как обычно, отпил глоток воды, после чего свернулся калачиком, по-видимому, чтобы поспать. Хоббиты считали, что его долгое отсутствие накануне хотя бы отчасти объяснялось поисками той пищи, которая была Голлуму по вкусу, и теперь, пока они разговаривали, он, очевидно, опять ускользнул. Но куда же на этот раз?

— Мне не нравится эта его привычка уходить тишком, не сказав ни слова, — заявил Сэм. — И меньше всего сейчас. Здесь ему негде искать, чем бы поживиться, разве что тут есть особые камни, которые он считает деликатесом. Тут нет даже мха!

— Теперь нет смысла переживать из-за него, — ответил Фродо. — Без него мы не зашли бы так далеко, мы даже не увидели бы тропу. Поэтому нужно мириться с его привычками. Если он обманщик, значит, он обманщик.

— Все равно я не хотел бы упускать его из виду, — сказал Сэм. — Тем более, если он обманщик. Вы помните, что он наотрез отказывался сказать, охраняют эту тропу или нет. А теперь мы видим тут башню – может, заброшенную, а может, и нет. Как по-вашему, не за орками, или как их там, он отправился?

— Нет, не думаю, — ответил Фродо. — Даже если он задумал какую-то гадость, что, по-моему, вполне вероятно, все же вряд ли он пошел за орками или другими слугами Врага. Зачем ему было столько ждать, зачем с таким трудом забираться сюда, зачем так приближаться к земле, которой он боится? Он много раз мог выдать нас оркам с тех пор, как встретился с нами. Нет, если в этом что-то и кроется, то какие-нибудь его личные штучки, которые он считает тайной.

— Наверное, вы правы, мастер Фродо, — согласился Сэм. — Не то чтобы меня это сильно утешило. Я не ошибаюсь: меня он с радостью отдал бы оркам. Но я забыл про его Сокровище! Нет, должно быть, это с самого начала было Сокровище для бедного Смеагола. Это главное во всех его задумках, если они у него есть. Но не знаю, чем ему может помочь то, что мы сюда пришли.

— Скорей всего, он и сам не знает, — сказал Фродо. — И вряд ли в его полной мути голове есть хоть один четкий план. Я считаю, что на самом деле он прежде всего старается спасти свое Сокровище от Врага. Ведь если бы Враг заполучил его, это означало бы и гибель Голлума. С другой стороны, он, возможно, поджидает удобного случая.

— Да, я же говорю – Воришка и Вонючка, — сказал Сэм. — Но чем ближе к земле Врага, тем больше Вонючка подминает Воришку. Попомните мои слова: если мы доберемся до прохода, Голлум не даст нам спокойно унести через границу эту драгоценную вещь.

— Мы еще не добрались, — заметил Фродо.

— Да, но до тех пор лучше смотреть в оба. Если Вонючка застанет нас спящими, то очень быстро одолеет Воришку. Но вам нужно вздремнуть, хозяин. Ложитесь рядом со мной. Я посторожу. К тому же, если я обниму вас, никто не сможет обыскать вас так, чтобы Сэм не узнал об этом.

— Вздремнуть! — Фродо вздохнул, словно увидел в пустыне мираж – прохладный зеленый оазис. — Да, я мог бы вздремнуть даже здесь.

— Тогда спите, хозяин! Положите голову мне на колени.

Так их и нашел Голлум, когда много часов спустя выскользнул из мрака и ползком спустился по тропе. Сэм сидел, привалившись спиной к скале; голова его упала на плечо, он сопел. Голова объятого глубоким сном Фродо лежала у него на коленях; одной смуглой рукой Сэм прикрывал бледный лоб Фродо, вторую осторожно держал у хозяина на груди. У обоих были спокойные лица.

Голлум посмотрел на них. Странное выражение промелькнуло на его худом голодном лице. Свет в его глазах погас, и они стали тусклыми и серыми, старыми и усталыми. Он передернулся, словно от боли, отошел и посмотрел на тропу, тряся головой, как будто вел внутренний спор. Потом вернулся и, медленно протянув дрожащую руку, очень осторожно коснулся колена Фродо – это прикосновение было почти лаской. Если бы кто-нибудь из спящих мог это видеть, ему на краткий миг примерещился бы старый усталый хоббит, иссохший за бесчисленные годы, которые унесли его далеко от былой жизни, от друзей и родственников, от полей и ручьев его юности, – старое, жалкое и измученное существо.

Но Фродо от этого прикосновения зашевелился и негромко вскрикнул во сне. Сэм тотчас проснулся. Первым, что он увидел перед собой, был Голлум – «обшаривающий хозяина».

— Эй, ты! — грубо сказал Сэм. — Чего надо?

— Ничего, ничего, — тихонько ответил Голлум. — Хороший хозяин!

— Да уж, — согласился Сэм. — Но где ты был, старый негодяй? Где шлялся?

Голлум отодвинулся, и под его тяжелыми веками вспыхнул зеленый огонь. Теперь он напоминал пучеглазого паука на скрюченных лапах. Светлый миг безвозвратно ушел. — Шлялсся, шлялсся! — зашипел он. — Хоббиты всегда так вежливы, да. О славные хоббиты! Смеагол провел их по тайному пути, который не найти никому. Он устал, он хочет пить, да, пить, но он ведет их и ищет путь дальше, а они говорят «шлялся, шлялся». Очень хорошие друзья, о да, сокровище мое, очень хорошие!

Сэм почувствовал укол раскаяния, хотя доверял Голлуму не больше прежнего. — Прошу прощения, — сказал он. — Извини, но ты так неожиданно разбудил меня, а мне не следовало спать, и потому я разозлился. А мастер Фродо ужасно устал, и я упросил его вздремнуть. Так и получилось. Извини. Но где же ты был?

— Шлялся, — ответил Голлум. Зеленый огонь в его глазах не гас.

— Ну ладно, — сказал Сэм, — будь по-твоему. Не думаю, что это далеко от истины. А теперь нам пора шляться вместе. Который час? Еще сегодня или уже завтра?

— Завтра, — ответил Голлум, — или было завтра, когда хоббиты легли спать. Очень глупо, очень опасно, если бы Голлум не шлялся поблизости на страже.

— Мне кажется, это слово скоро нам надоест, — заметил Сэм. — Но неважно. Я разбужу хозяина. — Он осторожно убрал волосы со лба Фродо и, наклонившись, тихо сказал:

— Вставайте, мастер Фродо! Вставайте!

Фродо зашевелился, открыл глаза и улыбнулся, увидев склоненное над ним лицо Сэма. — Рано будишь, а, Сэм? — заметил он. — Еще темно.

— Да здесь всегда темно, — сказал Сэм. — Но Голлум вернулся, мастер Фродо, и говорит, что уже завтра. Стало быть, пора идти. Последний рывок.

Фродо глубоко вздохнул и сел. — Последний рывок! — сказал он. — Привет, Смеагол! Нашел еду? Отдохнул?

— Нет еды, нет отдыха, ничего нет для Смеагола, — сказал Голлум. — Он шлялся.

Сэм цокнул языком, но сдержался.

— Не говори о себе так, Смеагол, — заметил Фродо. — Это неразумно, даже если и правда.

— Смеагол повторяет то, что услышал, — ответил Голлум. — Так сказал ему добрый мастер Сэмвайс, хоббит, который столько знает.

Фродо посмотрел на Сэма.

— Да, сударь, — сознался тот. — У меня вырвалось это слово, когда я неожиданно проснулся и увидел его рядом. Я уже сказал ему, что жалею об этом, но скоро перестану жалеть.

— Давайте оставим это, — сказал Фродо. — Мне кажется, Смеагол, мы с тобой должны принять решение. Скажи мне, сможем ли мы сами найти дорогу дальше? Проход или путь в него уже виден, и если мы теперь в состоянии отыскать его, я думаю, наш договор можно расторгнуть. Ты сделал, что обещал, и свободен: теперь ты волен вернуться к еде и отдыху, волен идти куда угодно – только не к слугам Врага. А я однажды сумею вознаградить тебя... я или те, кто будет помнить обо мне.

— Нет, нет, еще нет, — заскулил Голлум, — о нет! Разве они смогут сами найти дорогу? Нет, не смогут. Скоро будет туннель. Смеагол должен идти. Нет отдыха. Нет еды. Еще нет.

Глава IХ

Логово Шелоб

Наверное, действительно был день, как и сказал Голлум, но хоббиты не заметили никакой разницы, разве что тяжелое небо чуть посветлело и стало напоминать огромный дымный свод, а вместо тьмы глубокой ночи, еще задержавшейся в щелях и ямах, этот край камня теперь окутывала серая, размывающая контуры тень. Они – впереди Голлум, следом бок о бок хоббиты – двинулись вверх по длинному ущелью меж глыбами и колоннами битого и выветренного камня, похожими на огромные бесформенные статуи. Не слышно было ни звука. Впереди, примерно в миле от путников, вставала огромная серая стена, последняя горная преграда. По мере их приближения она становилась все темнее и выше, пока не поднялась к самому небу, закрыв собой все. У ее подножия лежала глубокая тень. Сэм принюхался.

— Фу! Ну и запах! — проворчал он. — Разит все сильнее.

Скоро они оказались в тени и в середине стены увидели вход в пещеру. — Вот вход, — тихо сказал Голлум. — Вот вход в туннель. — Он не назвал его: это был Торех-Унгол, логово Шелоб. Оттуда и доносилось зловоние – не тошнотворный запах тлена с лугов Моргула, а мерзкая вонь, как будто в темноте за входом громоздились горы невыразимой грязи.

— Это единственный путь, Смеагол? — спросил Фродо.

— Да, да, — ответил тот. — Да, теперь надо идти там.

— Ты хочешь сказать, что бывал в этой дыре? — поинтересовался Сэм. — Фью! Но, может быть, тебя скверные запахи не тревожат.

Глаза Голлума блеснули. — Он не понимает, что нас тревожит, верно, сокровище мое? Нет, не понимает. Но Смеагол умеет терпеть. Да, он был там, о да. Это единственный путь.

— А откуда этот запах? — снова спросил Сэм. — Он похож... ладно, не стану говорить, на что он похож. Небось, какое-то свинское логово орков, где сто лет копилась грязь.

— Что ж, — промолвил Фродо, — орки орками, а если это единственный путь, надо им воспользоваться.

Затаив дыхание, они вошли. Через несколько шагов их окружила кромешная непроницаемая тьма. Фродо и Сэм не помнили такой тьмы с безвидных подземелий Мории, но, если это возможно, здесь она была еще чернее и гуще. Там, в Мории, чувствовалось движение воздуха, раздавалось эхо, было ощущение пространства. Здесь же неподвижный, затхлый и спертый воздух глушил всякие звуки. Хоббиты шли словно в черном тумане, сотканном из самой тьмы, ослеплявшем не только глаза, но и разум, так что из памяти исчезало даже воспоминание о красках, формах и свете. Тут от века царила ночь, и ночь была всем.

Однако некоторое время они еще сохраняли способность ощущать, и их осязание болезненно обострилось. Стены, к удивлению хоббитов, оказались гладкими, да и пол, если не считать изредка попадавшихся ступенек, был ровным и гладким и незаметно поднимался. Туннель оказался высоким и широким – таким широким, что хоббиты, хоть и шли плечом к плечу, едва касаясь стен вытянутыми руками, оказались отъединены, отрезаны во мраке.

Голлум, который зашел в туннель первым, казалось, опережал хоббитов лишь на несколько шагов. Пока Фродо и Сэм еще могли обращать внимание на такие вещи, они слышали перед собой его свистящее прерывистое дыхание. Но через некоторое время их восприимчивость ослабла, осязание и слух притупились, и они, спотыкаясь, продолжали брести вперед главным образом благодаря силе воли и желанию – желанию пройти через тоннель и добраться наконец до высоких ворот за ним.

Они, должно быть, не успели зайти далеко (время и расстояние совершенно не поддавались оценке), когда Сэм, который шел справа, ощупывая стену, обнаружил отверстие. На мгновение до него донеслось слабое дуновение более свежего воздуха... но они уже прошли мимо.

— Здесь не один туннель, — прошептал он с усилием: говорить было трудно. — Если где и водятся орки, то определенно здесь!

После этого сначала он (по правой стороне), потом Фродо (по левой) миновали еще три или четыре подобных отверстия, то широких, то узких, но тем не менее не усомнились по поводу главного пути – туннель шел прямо, не сворачивая, все время вверх. Но насколько он был длинным, долго ли еще им предстояло терпеть, могли ли они это выдержать? По мере подъема духота усугублялась, и теперь у хоббитов в кромешной тьме то и дело возникало ощущение какого-то сопротивления, чего-то более плотного, чем спертый воздух. Пробиваясь вперед, они чувствовали, как что-то задевает за их головы и руки – длинные щупальца или, может быть, висячие растения. Они не могли определить, что это. Зловоние продолжало усиливаться, и наконец хоббитам стало казаться, что этот запах – единственное ощущение, оставшееся им на муку. Час, два, три – сколько часов они провели в этой лишенной света дыре? Скорее, несколько дней, а то и недель. Сэм оторвался от стены туннеля и прижался к Фродо, руки их встретились, пальцы сплелись, и они продолжали идти вместе.

Наконец рука Фродо, ощупывавшая левую стену, наткнулась на пустоту, и хоббит чуть не свалился туда. В камне было отверстие, гораздо более широкое, чем все те, мимо которых они прошли, и оттуда шло такое отвратительное зловоние и такое острое ощущение затаившейся опасности, что Фродо отшатнулся. В этот миг Сэм споткнулся и упал.

Борясь с тошнотой и страхом, Фродо схватил Сэма за руку. — Наверх! — безголосо просипел он. — Запах и опасность идут отсюда. Ну же! Быстрее!

Собрав весь остаток сил и решимости, он поднял Сэма на ноги и потащил за собой. Сэм, спотыкаясь, пошел рядом с ним. Шаг, два, три, наконец шесть шагов. Возможно, хоббиты миновали страшное невидимое отверстие, но так или нет, а двигаться вдруг стало легче, будто чья-то враждебная воля на мгновение отпустила их. Держась за руки, хоббиты с трудом продвигались дальше. Но они почти сразу столкнулись с новой трудностью. Туннель как будто бы раздваивался, и во тьме они не могли определить, какой проход шире и прямее. Какой выбрать, левый или правый? У них не было никаких подсказок, а неверный выбор почти наверняка означал смерть. — Куда пошел Голлум? — пропыхтел Сэм. — И почему он не подождал нас?

— Смеагол! — попробовал окликнуть Фродо. — Смеагол! — Но голос хоббита звучал сипло, слова глохли, едва сорвавшись с губ. Ответа он не получил – ни эха, ни малейшего дрожания воздуха.

— На этот раз он ушел насовсем, — пробормотал Сэм. — Я думаю, что сюда-то он и хотел нас завести. Голлум! Если ты когда-нибудь снова окажешься у меня в руках, ты об этом пожалеешь.

Вскоре, спотыкаясь и шаря во тьме, хоббиты обнаружили, что левый проход перекрыт: то ли это был тупик, то ли его загородил большой камень, упавший сверху. — Здесь не пройти, — прошептал Фродо. — Правильно это или нет, придется идти по другому проходу.

— И быстро! — пропыхтел Сэм. — Здесь что-то похуже Голлума. Я чувствую, на нас что-то смотрит.

Они не прошли и нескольких ярдов, как позади послышался звук, особенно пугающий и жуткий в тяжелой душной тишине: урчание, бульканье и протяжное злобное шипение. Хоббиты резко обернулись, но ничего не увидели. Оцепенев, они глядели во тьму и ждали сами не зная чего.

— Это ловушка! — сказал Сэм и взялся за рукоять меча. При этом он вспомнил тьму могильника, где прежде лежал этот меч. «Вот бы сейчас поблизости был старый Том,» — прошептал он. И вот, когда Сэм стоял в темноте и его сердце переполняли гнев и черное отчаяние, ему почудился свет – вначале невыносимо яркий, как солнечный луч для глаз того, кто долго просидел в темнице без окон. Потом свет окрасился в зеленый, золотой, серебряный и белый. Далеко-далеко, словно на миниатюре, нарисованной мастером-эльфом, Сэм увидел госпожу Галадриель на траве Лориена и подарки в ее руках. «А для вас, Кольценосец, — услышал хоббит ее голос, далекий, но ясный, — я приготовила вот это».

Шипение и бульканье приближались, к ним добавилось потрескивание, как будто какое-то членистоногое медленно двигалось в темноте к своей цели. — Хозяин, хозяин! — закричал Сэм, и в его голос вернулись жизнь и настойчивость. — Подарок госпожи! Звездная склянка! Галадриель сказала, что она «подарит вам свет во тьме». Звездная склянка!

— Звездная склянка? — пробормотал Фродо, словно во сне, не очень понимая, что говорит. — И верно! Как я забыл о нем? Свет, когда всякий иной свет исчезнет! А здесь только свет и может нам помочь.

Его рука медленно потянулась к груди, медленно извлекла фиал Галадриэли. Вначале тот мерцал слабо, точно ранняя звезда в тяжелом, льнущем к земле тумане, но затем разгорелся, и в сердце Фродо ожила надежда. Фиал – крохотное ослепительное сердечко – сиял серебристым огнем, как будто сам Эарендиль с последним Сильмарилом во лбу спустился к ним с небесных солнечных троп. Тьма отступала, и вскоре фиал сверкал словно бы в центре прозрачного хрустального шара, и рука, державшая его, искрилась белым холодным светом.

Фродо дивясь глядел на этот чудесный дар, который так долго носил с собой, не подозревая о его силе и могуществе. Он редко вспоминал о нем в дороге, пока они не пришли в долину Моргула, и ни разу не использовал из страха перед его разоблачительным свечением. «Эйя Эарендил Эленион Анкалима!» — воскликнул Фродо, сам не зная, что произнес: ему показалось, будто его устами заговорил чей-то другой голос, ясный, не затронутый гнилым воздухом подземелья.

Но в Средиземье есть и другие силы, силы ночи, древние и могущественные. И Она, Та, Что Бродит Во Тьме, услышала эльфийский возглас, дошедший из глубины времен, и не пропустила его мимо ушей, и он не устрашил ее. Едва Фродо произнес непонятные слова, как почувствовал направленную на него чью-то безмерную злобу, чье-то губительное пристальное внимание. Он увидел неподалеку, между собой и тем отверстием, которое они с трудом миновали, две большие грозди фасеточных глаз – надвигающаяся опасность наконец-то обрела облик. Сияние Звездного Зеркала раздробилось в тысячах фасеток и отразилось от них, но сквозь его блеск пробился разгорающийся внутри их бледный смертоносный огонь, пламя, зажженное в бездонной пучине зломыслия. Чудовищными и омерзительными были эти глаза, звериные и в то же время полные мысли; в них светилась отвратительная радость хищника, загнавшего добычу в тупик, откуда уже не спастись.

Фродо и Сэм, оторопев от ужаса, начали медленно отступать, не в силах оторвать взгляд от этих страшных, неподвижных, злобных глаз, но едва они попятились, как глаза начали приближаться. Рука Фродо дрогнула, фиал медленно опустился. И внезапно, освободившись от цепенящих чар, чтобы в тщетной панике отбежать на потеху Глазам, хоббиты развернулись и кинулись наутек. Но, оглянувшись, Фродо с ужасом отметил, что Глаза прыжками движутся следом. Его, точно облако, окутал запах смерти.

— Стой! Стой! — отчаянно закричал он. — Бежать бесполезно.

Глаза медленно подползали.

— Галадриель! — закричал Фродо и, собрав все свое мужество, вновь поднял фиал. Глаза остановились. На мгновение внимание их рассеялось, как будто их обладателя смутила тень сомнения. Тут сердце Фродо воспламенилось, и, не задумываясь о том, что делает, глупость это, отчаяние или храбрость, хоббит переложил фиал в левую руку, а правой выхватил меч. Жало вспыхнул, острый эльфийский клинок заискрился серебром, но края его переливались голубым огнем. Тогда, держа фиал над головой, а блестящий меч перед собой, Фродо, хоббит из Шира, пошел навстречу Глазам.

Те дрогнули. С приближением света в них возникло сомнение. Один за другим они потускнели и медленно начали отступать. Никогда еще их не опаляла такая губительная яркость. Подземелье надежно укрывало их от солнца, луны и звезд, но теперь звезда спустилась в самые недра земли. Она упрямо приближалась, и Глаза струсили. Один за другим они погасли, едва различимое во тьме огромное туловище развернулось и тяжело отступило в туннель. Глаза исчезли.

— Хозяин! Хозяин! — воскликнул Сэм. Он шел за Фродо, держа меч наготове. — Слава нам! Эльфы сложили бы про это песню, если б узнали! Эх, кабы дожить да рассказать им об этом и услышать их песню... Но не ходите дальше, хозяин! Не спускайтесь в логово! У нас остался единственный шанс. Давайте-ка выбираться из этой грязной норы!

И хоббиты повернули обратно и вначале пошли, а потом побежали, ибо пол туннеля круто поднимался и каждый шаг все выше возносил их над зловонием невидимого логова и сила возвращалась в их сердца и тела. И все же позади таилась ненависть Глазастой, на время ослепшей, но непобежденной и по-прежнему жаждущей смерти пришельцев. В лицо хоббитам подул холодный ветер. Отверстие – выход из туннеля – наконец-то оказался перед ними. Тяжело дыша, стремясь поскорее добраться до открытого места, они побежали вперед – и остановились, в изумлении попятившись. Выход был закрыт какой-то преградой, но не из камня – она казалась мягкой и податливой, однако на деле была прочной и непроницаемой; воздух просачивался сквозь нее, но не было видно ни проблеска света. Хоббиты вновь попытались прорваться, но отлетели назад.

Подняв повыше фиал, Фродо посмотрел вперед и увидел серую пелену, которую не могло пробить или озарить сияние звездного сосуда. Поперек туннеля была натянута громадная паутина, похожая на обычную, но куда более плотная и большая, и каждая паутинка была толщиной с веревку.

Сэм угрюмо рассмеялся. — Паутина! — фыркнул он. — И только-то? Паутина! Однако ну и паук! Вот тебе, вот!

И он в ярости принялся рубить паутину мечом, но нить, по которой пришелся удар, не порвалась. Она чуть прогнулась и сразу распрямилась, точно тугая тетива, развернув клинок и отбросив руку с мечом. Трижды Сэм ударял что было сил, и наконец одна-единственная из бесчисленного множества прядей лопнула и свилась, рассекая воздух. Один ее конец стегнул Сэма по руке, и хоббит, вскрикнув от боли, отступил и прижал руку к губам.

— Чтоб расчистить дорогу таким манером, потребуется не один день, — сказал он. — Что же делать? Глаза не вернулись?

— Нет, пока не видно, — ответил Фродо. — Но я по-прежнему чувствую, что они смотрят на меня или думают обо мне – может быть, составляют новый план. Если этот свет иссякнет, они живо окажутся здесь.

— Под самый конец угодили в ловушку! — горько произнес Сэм. Гнев победил в нем усталость и отчаяние. — Как мошки в паутину. Пусть проклятие Фарамира падет на Голлума, да побыстрее!

— Это нам теперь не поможет, — заметил Фродо. — Ладно! Посмотрим, на что способен Жало. Это эльфийский клинок. В темных долах Белерианда, где его сковали, висели паутины ужаса. А ты будь начеку и не подпускай сюда Глаза. Вот, возьми звездный фиал. И не бойся. Держи его высоко и стереги!

И Фродо подошел к огромной серой сети, широко размахнулся, резко ударил острым краем лезвия по лесенке из тесно переплетенных нитей и тотчас отскочил. Голубой сверкающий клинок срезал их, как коса траву: нити дернулись и повисли. Появилось большое отверстие.

Фродо наносил удар за ударом, и наконец вся сеть в пределах его досягаемости превратилась в клочья, а ее верхняя часть повисла, покачиваясь на легком ветерке, точно кисея. Ловушка была разрушена.

— Идем! — воскликнул Фродо. — Вперед! Вперед! — Безумная радость от того, что они нашли выход из отчаяннейшего положения, неожиданно заполнила все существо хоббита. Голова его закружилась, как от глотка крепкого вина. Он с криком ринулся вперед.

Ему, вырвавшемуся из логова ночи, здешняя темная земля показалась светлой. Большие дымы поднялись и поредели; истекали последние часы унылого дня, красное зарево Мордора погасло, на смену ему пришла угрюмая полумгла. Но Фродо казалось, будто занимается утро нечаянной надежды. Он был почти у гребня стены. Оставалось немного. Ущелье, Кирит-Унгол, явилось перед ним неясной зазубриной на черноте хребта, с обеих сторон на фоне неба темнели каменные рога. Короткая пробежка, стремительный рывок – и они останутся позади!

— Тропа, Сэм! — воскликнул Фродо, не замечая пронзительности своего голоса, который, вырвавшись из душного туннеля, прозвенел резко и необузданно. — Тропа! Беги, беги, и мы вырвемся на волю, никто не успеет остановить нас!

Сэм шел за хозяином, поспешая со всех ног, но, радуясь свободе, он не был спокоен и на бегу то и дело оглядывался назад, на темную арку туннеля, опасаясь увидеть глаза или какую-нибудь невообразимую фигуру, которая бросится в погоню за ним и Фродо. Слишком мало он и его хозяин знали о коварстве Шелоб. У нее было много выходов из логова. Она жила здесь от века, злобная тварь в обличье паука, одно из тех чудовищ, что когда-то давным-давно водились на Западе, в земле эльфов, затопленной ныне Морем, одно из тех чудовищ, с которыми Берен сражался в горах Ужаса в Дориате и там, на залитой лунным светом зеленой лужайке, поросшей болиголовом, встретил Лютиен. Как Шелоб попала в Кирит-Унгол, как спаслась, неведомо, ибо к нам дошло мало сказаний Темных Лет. Но она жила здесь до Саурона и прежде, чем заложили первый камень Барад-Дура, и никому не служила – только себе, пила кровь эльфов и людей, раздувалась и жирела, пируя, и бесконечно плодилась, и ткала паутину мрака, ибо все живые существа были ее пищей, а тьма – блевотиной. Ее потомство, выродки от спаривания с собственными убогими отпрысками, которых Шелоб потом убивала, расползлось по ущельям, расселилось от Эфель-Дуата до восточных холмов, Дол-Гулдура и крепостей Мерквуда. Но никто не мог соперничать с ней, Шелоб Великой, последним порождением Унголианта, созданным на муку несчастному миру.

Много лет назад Голлум-Смеагол, бродивший по темным норам и переходам, увидал ее – увидал и склонился перед нею, и с тех пор ее черная злоба шла бок о бок с его усталостью, отрезая Голлума от света и сожалений. Он же пообещал доставлять ей пищу. Но то, к чему он стремился, не интересовало Шелоб. Она ничего не знала (или не хотела знать) о башнях, Кольцах и иных творениях мысли или искусных рук – всем на свете она желала лишь смерти, телесной и духовной, а себе – жизни, обжорства жизнью, чтобы жиреть и раздуваться, пока земля не в силах станет носить ее, а тьма – скрывать.

Однако это желание давно кануло в прошлое, и давно уже голодная Шелоб пряталась в своем логове, ибо сила Саурона росла и жизнь бежала от его границ. Город в долине вымер, и ни люди, ни эльфы больше не приходили в эти края, лишь изредка попадались несчастные орки – невкусные и очень осторожные. Но Шелоб нужно было есть, и как бы деловито орки не пробивали все новые извилистые ходы от тропы и башни, она находила способ изловить их в свои силки. Но ей очень хотелось мяса послаще. И Голлум привел его к ней. — Посмотрим, посмотрим, — часто говорил он себе, когда на опасной дороге от Эмин-Муиля к башне Моргула его одолевала злоба, — посмотрим. Может быть, о да, может быть, когда Она выплюнет кости и одежду, мы найдем его, найдем Сокровище, награду бедному Смеаголу, который приводит вкусную еду. И спасем Сокровище, как обещали. О да. А когда мы найдем его, Она узнает об этом и за все заплатит, о да, сокровище мое. Мы всем тогда отплатим!

Такие мыслишки роились в тайниках хитрой души Голлума, но он упрямо надеялся скрыть их от Шелоб, даже когда снова появился перед ней, низко кланяясь. Его спутники в это время спали.

Что касается Саурона, то он знал, где скрывается Шелоб. Ему нравилось, что она живет там, голодная, но по-прежнему злобная, надежный страж древней тропы в его землю, какого не создать его искусству. А орки... хоть они и верные рабы, их у него предостаточно. Если Шелоб время от времени ловит их, чтобы утолить голод, что ж, на здоровье: он поделится с нею. И как порой человек бросает лакомство кошке («моя кошка» называл он ее, хотя Шелоб была сама себе хозяйка), так Саурон отсылал к ней ненужных уже пленников: он велел отводить их к ее норе и затем выслушивал рассказы об ее играх.

Так они оба жили, наслаждаясь своими выдумками, не опасаясь ни нападения, ни гнева, ни того, что их злодеяниям положат конец. И никогда ни одна муха не спасалась из паутины Шелоб. Тем сильнее были теперь ее гнев и голод.

Бедный Сэм ничего не знал о том, какое страшное создание они растревожили, и чувствовал только, как растет его ужас перед незримой опасностью. И таким тяжелым сделалось это бремя, что мешало хоббиту бежать: ноги его словно налились свинцом.

Со всех сторон подступал ужас, впереди, в проходе, ждали враги, а хозяин чудил, беззаботно бежал им навстречу. Оторвав взгляд от сумрака позади и глубокого мрака слева под скалой, Сэм посмотрел вперед и увидел две вещи, лишь усугубившие его отчаяние. Он увидел, что меч, который Фродо так и не убрал в ножны, полыхает синим пламенем, и еще увидел, что, хотя небо за башней потемнело, окно в ней пылает красным огнем.

— Орки! — пробормотал он. — Ох, не надо бы так лететь! Тут повсюду орки и кое-что похуже орков. — И, быстро припомнив свою давнюю привычку к скрытности, Сэм прикрыл рукой драгоценный фиал, который все еще нес. На мгновение рука хоббита ало вспыхнула от просвечивающей живой крови, и, убрав предательский свет поглубже в карман у груди, Сэм закутался в эльфийский плащ. После этого он постарался ускорить шаг. Хозяин обгонял его, он уже обошел Сэма на двадцать шагов и уносился вперед как тень. Скоро он исчезнет из вида в этом сером мире.

Едва Сэм успел спрятать сияющий звездный фиал, как появилась она. Хоббит увидел ее внезапно, чуть впереди и слева от себя, выползающую из черной норы в тени утеса, – невиданно отвратительное существо ужаснее любого кошмара. Она походила на паука, но величиной превосходила самых огромных хищников и была страшнее из-за ужасных, не знающих жалости глаз. Те самые глаза, которые Сэм считал побежденными, отступившими, теперь вновь горели гроздьями свирепых огней на выступающей голове, увенчанной большими рогами. Короткий стебель шеи переходил в огромное раздутое туловище, большой разбухший мешок, колыхавшийся и раскачивавшийся между лап, в гигантскую черную тушу в сине-багровых отметинах, но с бледным, светящимся подбрюшьем, источавшим зловоние. Высоко над спиной бугрились большие шишковатые суставы согнутых лап, стальными шипами торчала щетина, и каждая лапа заканчивалась когтем.

Протолкнув свое мягкое хлюпающее тело и согнутые лапы сквозь верхний выход из логова, Шелоб тотчас развила ужасающую скорость, то бегом, быстро передвигая поскрипывающие лапы, то вдруг прыжками. И оказалась между Сэмом и хозяином. То ли она не заметила Сэма, то ли до поры избегала его, как носителя огня, но сосредоточила внимание лишь на одной жертве – на Фродо, у которого не было фиала. Не подозревая об опасности, он беспечно несся вверх по тропе. Бежал он быстро, но Шелоб была проворнее и в несколько прыжков должна была догнать его.

Сэм, задыхаясь, собрал последние силы. — Оглянитесь! — отчаянно закричал он. — Оглянитесь, хозяин! Я... — Но тут его крик оборвался.

Длинная, влажная и холодная рука зажала Сэму рот, другая ухватила за шею, а еще что-то обвилось вокруг ног. Застигнутый врасплох, Сэм опрокинулся – и оказался в руках противника.

— Попалссся! — прошипел Голлум ему в ухо. — Наконец, сокровище мое, мы поймали его, да, поймали гадкого хоббита. Мы поймали этого. Она схватит другого. О да, Шелоб схватит его, не Смеагол: он обещал, он не причинит никакого вреда хозяину. Но он поймал тебя, тебя, гадкого, грязззного маленького шпиона! — И Голлум плюнул Сэму на шею.

Ярость, порожденная таким низким коварством, и отчаяние, вызванное промедлением в час, когда хозяину грозила смертельная опасность, вдохнули в Сэма такую свирепость и силу, каких Голлум никак не ожидал от медлительного и недалекого, по его мнению, хоббита. Сам Голлум не мог бы вырываться так быстро и яростно. Рука его соскользнула со рта Сэма, и хоббит пригнулся и нырнул вперед, стараясь освободиться от пальцев, сжимавших горло. Меч он по-прежнему держал в правой руке, а на левой на кожаном ремне висел посох Фарамира. В отчаянии Сэм попытался развернуться и проткнуть врага. Но Голлум был слишком проворен. Мигом протянув длинную руку, он схватил Сэма за запястье. Пальцы его были как тиски; медленно и безжалостно он отгибал руку хоббита вниз и вперед, пока Сэм с криком боли не выпустил меч. Тот упал на землю. И все это время другая рука Голлума все крепче сжимала горло Сэма.

Тогда Сэм использовал последнюю хитрость. Он резко рванулся, прочно уперся ногами в землю, потом неожиданно оттолкнулся от нее и что было силы опрокинулся на спину.

Не ожидавший от Сэма даже такой незамысловатой штуки Голлум упал. Сэм рухнул сверху, и вся тяжесть крепкого хоббита пришлась Голлуму на живот. Послышалось резкое шипение, и на мгновение рука Голлума выпустила горло Сэма. Но его пальцы по-прежнему сжимали правую руку хоббита. Сэм рванулся вперед, вскочил и резко крутнулся вправо, выворачивая запястье, которое сжимал Голлум. Занеся левой рукой посох, хоббит, со свистом рассекая воздух, с размаху опустил его на вытянутую руку Голлума чуть ниже локтя. Что-то хрустнуло.

Голлум с криком разжал пальцы. Тут Сэм набросился на него и, не перекладывая посоха в правую руку, чтобы не терять времени, нанес новый жестокий удар. Голлум с проворством змеи скользнул в сторону, и удар, нацеленный ему в голову, пришелся по спине. Посох треснул и сломался. Этого было довольно. Старая штука – ухватить сзади – редко не удавалась. Но на этот раз, замороченный ненавистью, Голлум допустил ошибку, позволил себе заговорить и злорадствовать, прежде чем обе его руки сомкнулись на шее жертвы. Его великолепный замысел пошел прахом, все расстроилось, когда во тьме так неожиданно вспыхнул проклятый свет. И вот теперь Голлум оказался лицом к лицу с жестоким противником, совсем немного уступавшим ему в росте. Такая борьба была не для него. Сэм подхватил с земли меч и занес над Голлумом. Тот закричал, метнулся в сторону, упал на четвереньки и по-лягушачьи отскочил прочь. Прежде, чем Сэм смог добраться до него, Голлум с поразительной скоростью побежал к туннелю.

Сэм с мечом в руке бросился следом. На мгновение он позабыл обо всем, охваченный дикой яростью и желанием убить Голлума. Но нагнать его не успел: Голлум исчез. И когда перед Сэмом очутилось темное отверстие, а в лицо ударило зловоние, хоббита как громом поразила мысль о Фродо и о Чудовище. Он развернулся и сломя голову помчался по тропе, призывая хозяина. Но он опоздал. Эта часть Голлумова замысла удалась.

Глава X

Выбор мастера Сэмвайса

Фродо навзничь лежал на земле, а чудовище склонилось над ним, так занятое своей жертвой, что не обращало внимания на крики Сэма и на него самого, пока он не оказался рядом. Подбежав, Сэм увидел, что Фродо уже опутан паутиной от лодыжек до плеч и чудовище передними лапами приподняло и тащит его прочь.

Рядом с Фродо на земле, там, где он выпал из его ослабевших рук, бесполезно блестел эльфийский меч. Сэм не притормозил, чтобы задуматься о том, что делает и почему – из храбрости, верности или гнева. Он с криком прыгнул вперед и левой рукой схватил меч хозяина. Потом напал. Более яростной атаки не видали даже в свирепом мире диких зверей, где порой маленькое существо, вооруженное лишь слабыми зубами, в отчаянии бросается на башню из рогов и шкуры, стоящую над его павшей подругой.

Потревоженная слабым криком Сэма, Шелоб, словно вырванная из какого-то хищного сна, медленно остановила на нем свой взгляд, пылающий жуткой злобой. Но прежде чем она успела сообразить, что на нее обрушилась ярость, какой она не знавала за все бесчисленные годы, сияющий меч впился ей в лапу и отсек коготь. Сэм прыгнул вперед, под арки ее лап, и быстрым, направленным вверх ударом другой руки проколол гроздь глаз на опущенной голове Шелоб. Один большой глаз потемнел.

Теперь ничтожное создание оказалось под нею, вне досягаемости ее страшного жала или когтей. Обширное брюхо, источающее отвратительный свет, заколыхалось над Сэмом, и зловоние едва не сбило хоббита с ног. Но его ярости достало еще на один удар, и прежде чем Шелоб успела придавить его, задушить дерзкого храбреца, Сэм с отчаянной силой полоснул ее блестящим эльфийским мечом.

Однако Шелоб отличалась от драконов тем, что у нее на теле не было уязвимых мест, кроме глаз. Ее древняя шишковатая шкура с каждым годом утолщалась, слоями нарастая изнутри. Клинок оставил на ней страшную отметину, но эти отвратительные складки пробить было невозможно, даже если сталь меча выплавили эльфы или гномы, а клинком владела рука самого Берена или Турина. Шелоб отпрянула от удара, высоко вознеся огромный мешок живота над головой Сэма. Из раны, булькая и пенясь, хлынул яд. Растопырив лапы, она вновь ударила животом. Но поторопилась: Сэм устоял и, бросив свой меч, обеими руками наставил эльфийский клинок острием вверх, отражая натиск отвратительной махины. И вот Шелоб, движимая собственной жестокой волей, с силой, превосходящей силу величайших воинов, напоролась на острый шип. Меч глубоко вонзился в ее плоть, а Сэма медленно смяло и придавило к земле.

Никогда не испытывала Шелоб подобной муки – она, свирепая и жестокая долгожительница, и представить себе не могла, что существует такая боль. Ни самый смелый из ратников древнего Гондора, ни самый свирепый из ловленных ею орков после ее ударов не выживали и не вонзали клинков в ее драгоценную плоть. Шелоб сотрясла дрожь. Вновь поднявшись, корчась от боли, она подогнула трясущиеся лапы и судорожно отпрыгнула.

Почти теряя сознание от нестерпимой гнусной вони, Сэм упал на колени возле головы Фродо; руки хоббита еще сжимали рукоять меча. Сквозь дымку, застилавшую глаза, он смутно различил лицо Фродо и упрямо начал собирать силы, сопротивляясь дурноте. Он медленно поднял голову и всего в нескольких шагах от себя увидел Шелоб: она смотрела на него, из клюва тянулась ниточка ядовитой слюны, зеленая густая жидкость текла из раненого глаза. Она сидела, распластав по земле содрогающийся живот, согнув огромными луками дрожащие лапы, словно копила силы для нового прыжка – на этот раз чтобы смять и зажалить до смерти, не усмирить бунт добычи легоньким укусом, а беспощадно убить и затем растерзать.

Сэм съежился, читая в глазах Шелоб свой смертный приговор. И тут его осенило, словно заговорил чей-то далекий голос. Левой рукой хоббит торопливо порылся за пазухой и нашел то, что искал, – фиал Галадриэли, показавшийся ему в этом призрачном мире ужаса невероятно холодным, твердым и надежным.

— Галадриель! — слабо вымолвил Сэм – и услышал голоса, далекие, но ясные: клики эльфов, идущих под звездами по любимым лесам Шира, и музыку эльфов, которую слышал сквозь сон в доме Эльронда, в зале Огня.

Гильтониэль А Эльберет!

Тут Сэм воспрянул духом и закричал на языке, которого никогда не знал:

А Эльберет Гильтониэль,

О менел палан-дириель,

Оле маллон си дингурутос!

А тиро ни Фанулиос!

С этими словами он пошатываясь поднялся на ноги и вновь стал хоббитом Сэмвайсом, сыном Хэмфаста.

— Ну, иди сюда, падаль! — закричал он. — Ты ранила моего хозяина, тварь, и ты поплатишься за это. Мы уйдем, но вначале рассчитаемся с тобой. Иди, я угощу тебя вот этим!

И, словно неукротимый Сэмов дух передал свою энергию фиалу, звездный сосуд белым факелом засверкал в его руке. Он сиял, как звезда на небосклоне, пронизывающая тьму невыносимо ярким светом. Никогда подобный ужас небес не горел перед Шелоб. Лучи его проникали в израненную голову и жгли мучительной болью, свет, точно страшное поветрие, поражал глаз за глазом. Шелоб осела назад, дергая в воздухе передними лапами, ослепнув от внутренних вспышек. Мозг ее содрогался в агонии. Отвернув искалеченную голову, она прянула в сторону и медленно поползла к отверстию в темном утесе.

Сэм наступал. Он шатался, как пьяный, но шел. И Шелоб наконец струсила, признала свое поражение, съежилась и попыталась бежать, трясясь и вздрагивая. Добравшись до норы, она, оставив полоску зелено-желтой слизи, протиснулась туда прежде, чем Сэм сумел нанести по ее дергающимся лапам последний удар. Сэм повалился на землю.

Шелоб ушла. В этой истории она больше не появится – возможно, она надолго залегла в норе, лелея свои злобу и ничтожество, и тратила медленно тянущиеся годы тьмы на то, чтобы исцелить свое нутро и гроздья глаз, пока наконец смертельный голод не заставил ее вновь раскинуть гибельные сети в расселинах Гор Тени.

Сэм остался один. Когда на место битвы спустился вечер Неназываемой земли, хоббит устало подполз к хозяину.

— Хозяин, голубчик, хозяин! — сказал Сэм, но Фродо не отзывался. Пока он бежал к выходу, ликуя в предвкушении свободы, Шелоб догнала его и одним быстрым ударом ужалила в шею. Теперь Фродо лежал бледный, ничего не слышал и не шевелился.

— Хозяин, хозяин! — повторил Сэм и долго ждал в тишине, тщетно прислушиваясь.

Тогда он поскорее перерезал путы и стал прикладывать ухо то к груди, то ко рту Фродо, но не уловил ни малейшего шевеления жизни, даже слабого трепета сердца. Он то и дело брался растирать руки и ноги хозяина и притрагивался ко лбу, но Фродо сковывал холод.

— Фродо, мастер Фродо! — звал Сэм. — Не бросайте меня одного. Ваш Сэм зовет вас. Не уходите туда, куда я не могу последовать за вами! Проснитесь, мастер Фродо! О Фродо, проснись, горе мне, горе! Проснись!

Потом Сэма обуял гнев, и он в ярости забегал вокруг тела хозяина, рубя и протыкая воздух, дробя камни и выкрикивая проклятия. Вскоре он вернулся и, наклонившись, взглянул в бездыханное и бледное лицо Фродо. И вдруг понял, что видит картину, открывшуюся ему когда-то в зеркале Галадриели в Лориене: Фродо с бледным лицом крепко спит под большим темным утесом. «Он умер! — воскликнул Сэм. — Так он не спит, он умер!» Его слова, казалось, вновь привели в действие яд: лицо Фродо показалось ему бледно-зеленым.

Тогда черное отчаяние овладело хоббитом. Сэм склонился к земле, набросил на голову капюшон. Ночь пришла в его сердце, и больше он ничего не чувствовал.

Когда наконец чернота отхлынула, Сэм поднял голову и огляделся: все вокруг окутывал сумрак. Сколько минут или часов прошло, хоббит не знал. Он находился на прежнем месте, а мертвый хозяин лежал рядом. Горы не обрушились, и земля не покрылась руинами.

— Что мне делать? Что делать? — сетовал Сэм. — Неужели я напрасно проделал с ним весь этот путь? — И тут он вспомнил собственные слова, сказанные в начале путешествия, хотя тогда он и сам их не понял: «Мне нужно кое-что успеть до того, как все кончится. Я должен пройти все до конца, если вы меня понимаете, сударь».

— Но что я могу сделать? Оставить мертвого мастера Фродо на вершине гор не погребенным и уйти домой? Или пойти дальше? Пойти дальше... — повторил он, и на мгновение им овладели сомнения и страх. — Дальше? Да? А его бросить?

Наконец он заплакал и, подойдя к бездыханному Фродо, уложил его: сложил холодные руки на груди и завернул тело в плащ. С одной стороны он положил свой меч, с другой – посох Фарамира.

— Если я иду, — сказал он, — тогда, с вашего позволения, мне придется взять ваш меч, мастер Фродо, но я оставлю вам свой, положу под бочок, как он лежал в могиле у старого короля. А еще на вас будет ваша прекрасная кольчуга из митриля, подарок старого мастера Бильбо. А вот звездный фиал, мастер Фродо... вы одолжили его мне, и он мне понадобится: теперь я всегда буду в темноте. Он слишком хорош для меня, и госпожа дала его вам, но, может, она поймет. А вы понимаете, мастер Фродо? Мне придется идти дальше.

Но пока Сэм еще не мог уйти. Он опустился на колени, взял Фродо за руку и не мог выпустить ее. Время шло, а он все стоял, держа руку хозяина, и в душе его продолжался спор.

Он пытался найти в себе силы оторваться от бездыханного Фродо и уйти в свое одинокое путешествие – ради мести. Если бы только он смог уйти, гнев пронес его бы по всем дорогам мира и он догнал бы его – Голлума. Голлум умрет, загнанный в угол. Но не это предстоит ему сделать. Ради этого не стоит оставлять хозяина. Хозяина так не вернешь. Ничто его не вернет. Лучше бы им было умереть вместе. Это тоже было бы одинокое путешествие.

Сэм посмотрел на блестящее острие меча. Вспомнил пройденные земли, где были черные пропасти и пустые провалы в ничто. Нет, смерть не выход. Это значило бы, что ему все равно, что он даже не горюет. Не для того он здесь. «Но что же мне тогда делать?» — вновь воскликнул Сэм, уже зная ответ. Идти до конца. Ему предстоит одинокое путешествие, худшая его часть.

— Что? Мне одному идти к Расселине Судьбы? — Он еще дрожал, но решимость его росла. — Как? Мне взять у него Кольцо? Ему дал его Совет...

Но немедленно нашлось возражение: а еще Совет дал ему товарищей, чтобы дело не пропало. И ты – последний из Товарищества. Дело должно быть сделано.

— Я не хочу быть последним, — простонал Сэм. — Ах, если бы здесь был старый Гэндальф или еще кто-нибудь! Почему я остался один и должен решать? Я обязательно ошибусь. Да мне и не пристало лезть вперед и забирать Кольцо!

— Но ты и не лез – тебя выпихнули. А пристало или не пристало... Мастер Фродо и мастер Бильбо тоже не сами себя выбирали.

— Что ж, придется принять решение. И я его приму. Но оно, наверное, окажется неправильным: ведь я – Сэм Гэмджи.

— А ну-ка поглядим: если нас найдут здесь, если здесь найдут мастера Фродо и при нем эту штуку, что ж, ее получит Враг. И тогда конец всему: нам, Лориену, Ривенделлу и Ширу – всему. И нельзя терять времени, а не то все равно все погибнет. Война началась, и скорей всего, дело уже обернулось на радость Врагу. Вернуться с этой штукой за советом или за помощью никак нельзя. Нет – можно только сидеть здесь и ждать, пока они придут, убьют меня над телом хозяина и заберут Ношу. Или взять ее самому. — Хоббит глубоко вздохнул. — Стало быть, беру!

Сэм нагнулся. Он очень осторожно расстегнул воротник Фродо и просунул руку под рубашку. Потом, приподняв другой рукой голову хозяина, поцеловал его в холодный лоб и осторожно снял цепочку. И вновь аккуратно опустил голову на место. В неподвижном лице Фродо ничто не изменилось, и это больше прочих признаков убедило Сэма в том, что Фродо мертв и закончил Странствие.

— Прощайте, дорогой хозяин! — заплакал он. — Простите вашего Сэма. Он вернется на это место, закончив дело, – если сможет. И тогда больше уж не покинет вас. Отдыхайте до моего возвращения, и пусть никакая подлая тварь не бродит поблизости. Если бы Госпожа могла услышать меня и выполнить одно мое желание, я пожелал бы вернуться и найти вас здесь. Прощайте!

Тут Сэм надел цепочку, и тяжесть Кольца тотчас потянула его голову к земле, словно на шею ему навесили большой камень. Но медленно, как будто тяжесть уменьшилась или в нем проснулись новые силы, Сэм поднял голову, с огромным трудом поднялся и понял, что может идти и нести свое бремя. Он на мгновение поднял фиал и посмотрел на хозяина. Теперь фиал сиял мягко, как вечерняя звезда летом, и лицо Фродо вновь показалось Сэму бледным и прекрасным, но эльфийской красотой, словно у того, кто давно ушел в сумерки. И при виде этого Сэм с горьким чувством отвернулся, спрятал фиал и побрел в сгущающуюся тьму.

Далеко идти не пришлось. Туннель был чуть позади, Расселина – в паре сотен ярдов впереди. В сумерках была видна тропа – проторенная за долгие века глубокая борозда, неприметно поднимавшаяся по ущелью среди утесов. Ее котловина быстро сужалась. Скоро Сэм подошел к длинному пролету широких низких ступеней. Теперь башня орков, черная, с горящим красным глазом, вставала справа. Сэма скрывала густая тень у ее подножия. Он поднялся по ступеням и наконец оказался у выхода из ущелья.

«Я решился», — твердил он себе. Но это было не так. Хоть он и постарался обдумать все как можно лучше, все его существо уже противилось тому, что он делал. «Неужто я ошибся? — бормотал Сэм. — Как же следовало поступить?»

Когда крутые стены ущелья сомкнулись вокруг него, Сэм – прежде чем ступить на вершину, прежде чем взглянуть на тропу, спускавшуюся в Неназываемую землю, – обернулся. Мгновение он не шевелясь смотрел назад, весь во власти сомнений. Вход в туннель еще был различим – маленькое черное пятнышко в сгущающейся тьме, – и Сэму показалось, будто он может различить или угадать, где лежит Фродо. Там на земле что-то как будто бы блеснуло – а может, это при взгляде на каменную площадку, где вся его жизнь пошла прахом, блеснули слезы Сэма.

— Если бы только исполнилось мое желание, мое единственное желание, — вздохнул он, — вернуться и найти его! — Наконец он повернулся к дороге и сделал несколько шагов, самых трудных и тягостных шагов в своей жизни.

Всего шаг-другой, потом еще шаг-другой – и он сойдет вниз и никогда более не увидит этого места. И тут хоббит неожиданно услышал голоса и крики. Он замер. Голоса орков. Они звучали и впереди, и позади, топот и пронзительные крики – орки поднимались к Расселине с дальнего конца, может быть, от какого-то входа в башню. Топот и крики. Сэм резко обернулся и увидел маленькие красные огоньки и факелы, которые мигали внизу и поодаль, словно появляясь из туннеля. Охота наконец началась. Красный глаз башни не был слеп. Попался!

Мерцание приближающихся факелов позади и звон стали впереди были совсем рядом. Через мгновение орки достигнут вершины и бросятся на него. Он слишком долго колебался, и это обернулось бедой. Как ему бежать, как спастись самому и спасти Кольцо? Кольцо! Решение Сэма не было осознанным, он ничего не обдумывал. Он просто вытащил цепочку из-за пазухи и надел Кольцо на палец. В этот миг на вершине перед ним появились первые орки.

Мир изменился, и каждое мгновение вместило целый час раздумий. Сэм тотчас понял, что его слух обострился, зато зрение ослабло, но иначе, чем в логове Шелоб. Окружающее не потемнело, но утратило четкость очертаний. Он очутился в сером туманном мире, одинокий, точно маленький черный и твердый камешек, а Кольцо тянуло вниз его левую руку и жгло ее, как полоска горячего золота. Сэм вовсе не чувствовал себя невидимым – напротив, к ужасу хоббита, ему казалось, что его-то уж отлично видно, и он не сомневался, что где-то Око ищет его.

Сэм слышал грохот камней и журчание воды в долине Моргула, слышал в глубине скалы жалкое ворчание Шелоб, ворочавшейся в неведомом каменном тупике, и голоса в подземельях башни, и крики орков, выходящих из туннеля, и оглушительный топот оркских ног и пронзительный галдеж впереди. Хоббит прижался к утесу. Но они прошли мимо, точно толпа призраков, серые уродливые фигуры в тумане, страшилища из снов с бледными факелами в руках. Сэм съежился, стараясь найти какую-нибудь щель и спрятаться.

Он прислушался. Орки, появившиеся из туннеля, и другие, шедшие им навстречу из башни, увидели друг друга, и оба отряда засуетились и закричали. Сэм ясно слышал их голоса и понимал, что они говорят. Возможно, Кольцо наделяло способностью понимать языки или даже мысли, особенно слуг Саурона, его создателя. Могущество Кольца, несомненно, заметно возросло, когда оно приблизилось к месту, где было выковано, но оно не давало одного – храбрости. Но пока Сэм по-прежнему думал только о том, как бы спрятаться и затаиться до тех пор, пока все не утихнет. Он с беспокойством прислушивался. Ему не удавалось определить, близко ли слышны голоса: ему казалось, что слова звучат прямо у него в ушах.

— Хола! Горбаг! Что вы здесь делаете? Уже устали от войны?

— Приказ, олух ты этакий! А сам-то ты что здесь делаешь, Шаграт? Устал или прячешься? Думаешь спускаться вниз, в бой?

— Тоже приказ. Я отвечаю за эту тропу. Так что выбирай слова! Что скажешь?

— Ничего.

— Хай! хай! йой! — Обмен командиров любезностями прервали крики. Орки внизу вдруг что-то увидели и побежали. Остальные за ними.

— Хэй! Хола! Тут что-то есть! Лежит прямо на дороге. Шпион, шпион! — Послышались хриплый рев рогов и множество лающих голосов.

Ужасная мысль привела отчаянно трусившего Сэма в чувство. Орки заметили его хозяина. Что они с ним сделают? Он слышал о них такие рассказы, от которых кровь стыла в жилах. Ну уж нет! Отринув мысли о Странствии, а с ними все свои сомнения и страхи, хоббит выпрыгнул из щели. Теперь он знал, где его место – рядом с хозяином, хотя было неясно, что он сможет сделать. Сэм кубарем скатился по ступенькам и помчался вниз по тропе к Фродо.

«Сколько их тут? — думал он. — Самое малое тридцать или сорок из башни и, вероятно, еще больше явилось снизу. Скольких я смогу убить, прежде чем они доберутся до меня? Едва я вытащу меч, они заметят его блеск, и рано или поздно сцапают меня. Сложат ли когда-нибудь песню о том, как Сэмвайс пал на горной тропе, возведя вокруг своего хозяина стену из мертвых орков?.. Нет, не песню. Конечно нет: ведь если Кольцо найдут, песням навсегда придет конец. Тут я ничего не могу поделать. Мое место рядом с мастером Фродо. Они – Эльронд, Совет, великие господа и госпожи со всей их мудростью – должны понять. Их замыслы пошли прахом. Я не могу быть Кольценосцем. Без мастера Фродо не могу.»

Но орки уже скрылись от его затуманенного взора. Сэму некогда было прислушиваться к себе, но теперь он понял, что очень устал, устал до изнеможения: ноги больше не держали его. Он оказался слишком медлителен. Тропа казалась длинной, во много миль. Куда все подевались в этом тумане?

Вот опять они! Далеко впереди. Кучка силуэтов вокруг чего-то лежащего на земле; некоторые метались туда-назад, пригибаясь к земле, как псы, берущие след. Сэм попробовал наддать.

— Вперед, Сэм, — понукал он себя, — не то ты опять опоздаешь. — Он нащупал рукоять меча. Вот сейчас он выхватит его, и тогда...

Послышался дикий рев, крики, смех: с земли что-то подняли. — Йа-хой! Йа-харри-хой! Выше! Выше!

Затем какой-то голос прокричал: «Пошли! Короткой дорогой! Назад, к нижним воротам! Сегодня она, судя по всему, не тронет нас!» — Шайка тронулась в путь. Четверо в середине несли на плечах тело. — Йа-хой!

Они унесли тело Фродо. Ушли. Он не сможет догнать их. Но Сэм не останавливался. Орки достигли туннеля и теперь заходили внутрь. Те, что несли тело, прошли первыми; за ними возникла спешка и давка. Сэм торопился следом. Он вытащил меч, сверкнувший в его дрожащей руке голубым пламенем, но они не заметили этого. Когда он, тяжело дыша, появился у туннеля, последний орк уже исчез в черном отверстии.

Мгновение Сэм стоял, держась за грудь и хватая воздух широко открытым ртом. Потом провел рукавом по лицу, вытирая грязь, пот и слезы. — Будь проклята эта грязь! — выдохнул он и прыгнул вслед за орками во тьму.

Но теперь туннель не показался ему таким уж темным, словно Сэм из редкой мглы попал в густой туман. Усталость все росла, но воля крепла. Хоббит подумал, что впереди, совсем близко видит огни факелов и постарался догнать их, но не смог. Орки быстро ходят по туннелям, а этот туннель они знали хорошо – несмотря на Шелоб, им часто приходилось пользоваться этим кратчайшим путем из Мертвого города через горы. Они не знали, когда был построен этот туннель и вырыта глубокая круглая яма, где впоследствии поселилась Шелоб, но сами прорыли с обеих сторон множество побочных ходов, чтобы подальше обходить логово, отправляясь в путь с хозяйскими поручениями. Этой ночью они не собирались углубляться в этот туннель, а лишь спешили найти боковой проход, ведущий к дозорной башне на утесе. Большинство веселилось, радуясь находке; по своему обыкновению на бегу они галдели и тараторили. Сэм слышал их хриплые голоса, невыразительные и грубые в мертвом воздухе, и вскоре сумел выделить два, которые звучали громче прочих и ближе к нему. Начальники двух отрядов, по-видимому, шли последними, споря на ходу.

— Ты не можешь заставить свой сброд заткнуться, Шаграт? — проворчал первый. — Я не хочу привлечь внимание Шелоб.

— Будет тебе, Горбаг! Можно подумать, твои не шумят, — огрызнулся второй. — Пусть парни порадуются! Я думаю, сейчас нечего беспокоиться из-за Шелоб. Похоже, она напоролась на гвоздь, и мы не будем плакать об этом. Разве ты не видишь – поганый след доходит до самой ее проклятой ямы. Так пусть смеются. Нам наконец-то повезло: добыли кое-что нужное Лугбурцу.

— Нужное Лугбурцу, да? А кто это, как ты думаешь? Похож на эльфа, но поменьше. Что опасного может быть в такой твари?

— Не знаю, надо поглядеть.

— Ого! Значит, тебе не сказали, чего ожидать? Нам не говорят всего, что знают, а? Даже половины не говорят. Но и они могут ошибаться, даже Самый Главный.

— Цыть, Горбаг! — Шаграт понизил голос так, что даже несмотря на поразительно обострившийся слух, Сэм с трудом разбирал слова. — Могут, конечно, но у них повсюду есть глаза и уши, даже среди моих парней. Хотя они, несомненно, чем-то обеспокоены. И назгулы внизу, и Лугбурц. Что-то чуть не проскользнуло.

— Ну да, чуть! — фыркнул Горбаг.

— Ладно, — ответил Шаграт, — но поговорим об этом потом. Погоди, пока не доберемся до Подземного Хода. Там есть место, где мы сможем потолковать, когда парни уйдут вперед.

Вскоре после этого Сэм заметил, что факелы исчезли. Послышался грохот и, когда он поспешил вперед, глухой удар. Насколько он мог судить, орки свернули и ушли в то самое отверстие, которое они с Фродо обследовали и сочли закрытым. Оно по-прежнему было закрыто.

На пути как будто бы лежал большой камень, но орки каким-то образом перебрались за него, потому что из-за камня доносились их голоса. Они продолжали рысцой углубляться в гору, к башне. Сэма охватило отчаяние. Орки с какой-то подлой целью уносили тело хозяина, а он не мог последовать за ними. Он толкал камень, бил по нему, бросался на него всем телом, но тот не поддавался. Потом где-то неподалеку Сэм вновь услышал голоса двух командиров. Он постоял, прислушиваясь, в надежде узнать что-либо полезное. Может быть, попозже Горбаг, который явился, кажется, из Минас-Моргула, выйдет, и тогда Сэму удастся проскользнуть внутрь.

— Нет, не знаю, — послышался голос Горбага. — Обычно вести летят быстрее ветра. Но я не интересуюсь, как это выходит. Спокойней не спрашивать. Брр! От этих назгулов у меня мурашки по спине. Они, не моргнув, сдерут с тебя шкуру и бросят остывать в темноте на той стороне. Но Ему они очень по душе, теперь они Его любимчики, а стало быть, ворчать бесполезно. Говорю тебе, служба в городе – не игрушки.

— Попробовал бы ты посидеть тут в обществе Шелоб, — сказал Шаграт.

— Я согласен сидеть где угодно, лишь бы их там не было. Но война началась, и, когда она кончится, может, нам станет полегче.

— Говорят, дела идут хорошо.

— Еще бы, — согласился Горбаг. — Посмотрим. Но, если все пойдет хорошо, будет много свободных земель. Что скажешь? Что если нам с тобой при случае ускользнуть и осесть где-нибудь с несколькими верными парнями – где-нибудь, где под рукой много хорошей добычи и нет больших начальников.

— Ах! — вздохнул Шаграт. — Как в старые добрые времена.

— Да, — подтвердил Горбаг. — Только ни на что не рассчитывай. Мне тревожно. Я же сказал, и Большие Начальники — голос его упал почти до шепота, — да, даже Самый Главный... могут ошибаться. Ты говоришь, что-то чуть не проскользнуло? А я скажу, проскользнуло. А этого нельзя было допустить. Бедные урук-хай: ими затыкают все дыры, а платят сущие гроши. Но не забывай, враги любят нас не больше, чем Его, так что если Его одолеют, нам тоже придется не сладко. Послушай, а когда ты получил приказ?

— Примерно с час назад, как раз перед тем, как ты нас увидел. Пришло сообщение: «Назгулы беспокоятся. На Лестнице лазутчики. Удвоить бдительность. Патруль к выходу с лестниц». Я немедленно явился.

— Плохо дело, — сказал Горбаг. — Послушай-ка! Наши Безмолвные Наблюдатели беспокоятся уже больше двух дней, это я знаю. Но мой отряд на второй день не выслали, и в Лугбурц ничего не посылали. Из-за Великого Знамения, и из-за того, что Высокий Назгул отправился на войну, и из-за всего прочего. А потом они долго не могли добиться от Лугбурца внимания, так я слышал.

— Я думаю, Око было занято чем-то другим, — сказал Шаграт. — Говорят, на Западе большая буча.

— Надо думать, — проворчал Горбаг. — А тем временем враги поднялись по Лестнице. А ты зачем вылез? Ведь тебе приказано было стеречь выход, какие б особые приказы ты не получал, а? А ты?

— Довольно! Не учи меня служить. Мы начеку. Мы знаем, что внизу творятся странные вещи.

— Очень странные!

— Да, очень странные – огни, крики и прочее... И Шелоб была на посту. Мои парни видели и ее саму, и ее Ябедника.

— Ее Ябедника? Кто это?

— Ты наверняка его видел – маленькая, тощая черная тварь, тоже вроде паука или, скорей, заморенной лягушки. Он бывал здесь и раньше. Впервые пришел много лет назад, из Лугбурца, и мы получили Сверху приказ пропустить его. С тех пор он раз или два поднимался по Лестнице, но мы его не трогали: похоже, они с Ее Милостью столковались. Он небось просто невкусный: на приказы Сверху Шелоб плюет. Однако ж отличную охрану выставили вы в долине – он побывал здесь за день до заварушки. Вчера под вечер мы его видели. Мои парни доложили, что Ее Милость развлекается, и мне это понравилось. А потом пришло сообщение. Я думал, Ябедник притащил ей игрушку или, может, ты прислал ей подарок – военнопленного или еще что. Я в ее игры не лезу. Ничто не проскочит мимо Шелоб, когда она охотится.

— Ах, ничто? Глаз у тебя, что ли, нет? Говорю же: у меня на душе муторно. Тот, кто поднялся по Лестнице, проскочил мимо. Прорубил паутину и выбрался из норы. Тут есть над чем подумать!

— Ну ладно, но ведь она в конце концов поймала его, разве не так?

— Поймала! Кого? Этого малыша? Да будь он один, Шелоб давно отправила бы его в свою кладовку, там он сейчас и лежал бы. А если он нужен Лугбурцу, тебе пришлось бы отправиться за ним в логово. Дело как раз по тебе! Да только он был не один.

Тут Сэм прижался ухом к камню и стал слушать внимательнее.

— Кто разрубил паутину, которой его обмотала Шелоб, Шаграт? — спросил Горбаг. — Тот же, кто перерубил сеть. Разве ты этого не понимаешь? А кто воткнул в Ее Милость булавку? Опять же он, считаю я. А где он? Где он, Шаграт?

Шаграт промолчал.

— Напряги мозги, Шаграт, если они у тебя есть. Тут не до смеха. Никто, никто никогда не втыкал в Шелоб булавок, ты отлично это знаешь. Беды в том нет, но подумай: здесь свободно бродит кто-то опасный, опаснее любого из гнусных мятежников, каким только доводилось топтать эту землю с дурных Древних дней, с времен Великой Осады. Кто-то все-таки проскочил.

— И что же это? — проворчал Шаграт.

— По всем признакам, воевода Шаграт, это великий воин, скорей всего эльф, и уж точно с эльфийским мечом, а может, и с топором. Он прошел здесь, а ты и не заметил. Вот уж странно! — Горбаг сплюнул. Сэм угрюмо улыбнулся, услышав такое описание своей особы.

— Ну, ты всегда ждешь беды, — фыркнул Шаграт. — Ты хочешь объяснить следы так, но их можно толковать и по-другому. Во всяком случае, я повсюду расставил часовых и собираюсь заниматься всем по очереди. Когда мы поглядим на малыша, которого поймали, я займусь чем-нибудь другим.

— Я думаю, вы немного у него найдете, — сказал Горбаг. — Вероятно, у него нет ничего общего с настоящим противником. Большой воин с острым мечом не очень-то ценит его, иначе не оставил бы его так лежать: обычные эльфийские штучки.

— Увидим. Ну, пошли! Довольно болтовни. Пойдем посмотрим на пленника!

— Что ты хочешь с ним делать? Не забудь, я первый заметил его. Если начнется игра, я и мои парни должны в ней участвовать.

— Ну, ну! — проворчал Шаграт. — У меня есть приказы. И ни мне, ни тебе нельзя их нарушать. Все нарушители, задержанные стражей, должны содержаться в башне. С пленников все сдирать. Подробное описание каждого предмета – одежды, вооружения, писем, колец и побрякушек – немедленно отсылать в Лугбурц и только в Лугбурц. Пленника же содержать в безопасности и под страхом смерти для всех поголовно стражников не трогать, пока Он не пришлет приказ или не явится Сам. Это совершенно ясно, так я и намерен поступить.

— Все сдирать, да? — спросил Горбаг. — Что, зубы, волосы, когти – все?

— Нет, ничего такого. Сказано тебе, он для Лугбурца. Он нужен целый и невредимый.

— Это будет нелегко, — засмеялся в ответ Горбаг. — Он теперь просто-напросто падаль. Не знаю, что Лугбурц станет делать с такой дрянью. Мы спокойно могли бы бросить его в котел.

— Дурак, — фыркнул Шаграт. — Ты говорил шибко умно, да только ты не знаешь того, что знают все остальные. Не поостережешься, так сам угодишь к Шелоб в брюхо. Падаль! И это все, что ты знаешь о Ее Милости? Когда она связывает кого-то, это значит, ей хочется мясца. Она не ест мертвечину, не сосет холодную кровь. Этот пленник еще жив!

Сэм пошатнулся и ухватился за камень. Он почувствовал, что темный мир вокруг него перевернулся. Потрясение было столь велико, что хоббит едва не лишился чувств; но, сражаясь с обмороком, он ясно слышал свой внутренний голос: «Глупец, хозяин жив, и твое сердце знало это. Не доверяй своей голове, Сэмвайс, это не лучшее, что у тебя есть. Беда с тобой в том, что по правде у тебя никогда не было надежды. Что же делать?» Пока ничего: только прижаться к неподвижному камню и слушать, слушать гнусные голоса орков.

— Скажешь тоже! — хмыкнул Шаграт. — У нее есть разные яды. Когда она охотится, то жалит жертву в шею. Та обмякнет, точно рыба, из которой вынули кости, и тогда Шелоб делает свое дело. Помнишь старого Уфтака? Он пропадал много дней. Потом мы нашли его в одном из закоулков: он висел в паутине, но был живой и злобно смотрел на нас. Как мы смеялись! Должно быть, она забыла о нем, но мы его не тронули – связываться с Ее Милостью опасно. Не-ет —через несколько часов этот маленький грязнуля очухается. И хоть некоторое время его будет мутить, в больше ничего ему не сделается. Если, конечно, Лугбурц оставит его в покое. Ну и, ясное дело, если забыть о том, что ему захочется узнать, где он и что с ним стряслось.

— И что еще стрясется! — засмеялся Горбаг. — Мы-то уж точно можем рассказать ему историйку-другую, если больше ничего нельзя. Вряд ли он бывал в прекрасном Лугбурце, а стало быть, ему захочется узнать, что его ждет. Выходит забавнее, чем я думал. Айда!

— Никаких забав не будет, говорю тебе! — сказал Шаграт. — Его придется держать в целости и сохранности, не то мы все умрем.

— Ладно! Но на твоем месте, прежде чем посылать доклад в Лугбурц, я постарался бы поймать того большого. Не очень-то приятно признаваться, что ты поймал котенка и позволил сбежать коту.

Голоса стали удаляться. Сэм услышал затихающий шум шагов. Он очнулся от потрясения, и в нем вспыхнула дикая ярость. — Я ошибся! — крикнул он. — Я знал, что ошибусь. Эти грязные дьяволы схватили его! Никогда, никогда, никогда не оставлять хозяина – таково было мое правило, верное правило! Я сердцем чуял... нет мне прощения! Теперь надо вернуться к нему. Как это сделать? Как?

Хоббит вновь выхватил меч и принялся бить по камню рукояткой, но тот только отзывался глухим стуком. Меч, однако, сверкал теперь так ярко, что в его свете Сэм смутно различал окружающее. К своему удивлению, он разглядел, что глыба очертаниями напоминает тяжелую дверь и высотой она всего лишь в два его роста. Между ее верхним краем и низким сводом туннеля оставалось пустое черное пространство. Вероятно, камень должен был лишь предотвращать вторжение Шелоб и изнутри, куда было не достать этой хитрой бестии, запирался на задвижку или засов. Собрав остатки сил, Сэм подпрыгнул, ухватился за кромку камня, вскарабкался на него и спрыгнул на другую сторону. И со сверкающим мечом в руке бросился бежать по петляющему туннелю.

Известие о том, что хозяин жив, прогнало мысли об усталости и вдохнуло в хоббита силы для последнего рывка. Сэм ничего не видел впереди – этот новый туннель постоянно петлял и поворачивал, – но думал, что вот-вот догонит орков: их голоса звучали совсем рядом.

— Вот что я сделаю! — сердито говорил Шаграт. — Засуну его в камеру наверху.

— Зачем? — рявкнул Горбаг. — Разве внизу нет темницы?

— Говорю тебе, ему нельзя причинять вреда, — ответил Шаграт. — Ясно? Он дорогого стоит. Я верю не всем своим парням и не верю никому из твоих – не верю даже тебе, когда тебе охота позабавиться. Он отправится туда, куда я решил и куда тебе нет ходу, если не станешь повежливее. На самый верх, ясно? Там он будет в безопасности.

— Неужели? — фыркнул Сэм. — Но вы забыли здоровенного воина-эльфа! — С этими словами он стремительно обогнул последний поворот и обнаружил, что то ли из-за особенностей туннеля, то ли из-за дарованной Кольцом способности слышать ошибся в оценке расстояния.

Две оркские фигуры все еще были впереди. Теперь хоббит видел их на фоне красного зарева, черные и коренастые. Туннель, который наконец-то пошел прямо, в гору, обрывался у широко распахнутых больших двустворчатых дверей – они, вероятно, вели в глубокие подземелья под высоким рогом башни. Орки со своей ношей уже прошли внутрь. Горбаг и Шаграт подходили к дверям.

Сэм вдруг услышал ужасный шум – хриплое пение, рев рогов и удары в гонг. Горбаг и Шаграт были уже на пороге.

Сэм закричал, размахивая Жалом. Но его слабый голос потонул в общем шуме. Никто его не услышал.

Большие двери захлопнулись. Бум-м! Внутри встали на место железные засовы. Лязг! Ворота оказались на замке. Сэм бросился на бронзовые плиты – и без чувств упал на землю. Его поглотила тьма. Фродо был жив, но во власти Врага.

Примечания

1

См. приложение F, Энты. — Прим. авт.

2

В календаре Шира каждый месяц насчитывал 30 дней.

Content

Две крепости

КНИГА ТРЕТЬЯ

Глава I Уход Боромира

Глава II Всадники Рохана

Глава III Урук-хай

Глава IV Древобородый

Глава V Белый всадник

Глава VI Король Золотого чертога

Глава VII Пропасть Хельма

Глава VIII Дорога на Исенгард

Глава IX Обломки крушения

Глава X Голос Сарумана

Глава ХI Палантир

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

Глава I Приручение Смеагола

Глава II Через болота

Глава III Черные Ворота закрыты

Глава IV О травах и тушеном кролике

Глава V Окно на запад

Глава VI Запретный водоем

Глава VII Дорога к перекрестку

Глава VIII Лестницы Кирит-Унгола

Глава IХ Логово Шелоб

Глава X Выбор мастера Сэмвайса

Примечания