Возвращение короля

КНИГА ПЯТАЯ

Глава I

Минас-Тирит

Пиппин выглянул из-под приютившего его плаща Гэндальфа. Он не мог решить, проснулся ли он или стремительный сон, длящийся уже целую вечность с начала великой скачки, продолжается. Темный мир проносился мимо, ветер громко свистел в ушах. Пиппин не видел ничего, кроме катящихся звезд, а справа огромной тенью уносились назад южные горы. Он сонно попытался определить время и понять, какой это день путешествия, но в его памяти все перепуталось и расплывалось.

Пиппин вспомнил первую скачку – они мчались стрелой, без остановок, пока на рассвете хоббит не увидел бледный блеск золота: всадники прибыли в безмолвный город, в большой пустой дворец на холме. Они тогда едва успели добраться до убежища —крылатая тень вновь пролетела над ними, и люди от страха потеряли присутствие духа. Но Гэндальф успокоил Пиппина, и тот уснул в уголке беспокойным сном, смутно чувствуя, что люди приходят и уходят, переговариваются и что Гэндальф отдает приказания. Потом опять началась скачка, скачка в ночи. Это была вторая, нет, третья ночь с тех пор, как Пиппин заглянул в камень. Это ужасное воспоминание окончательно разбудило хоббита. Он задрожал, и шум ветра показался ему хором угрожающих голосов.

В небе вспыхнул свет – слепящее желтое пламя за черной преградой. Пиппин отпрянул, на миг испугавшись и гадая, в какие ужасные края везет его Гэндальф. Но, протерев глаза, он увидел, что это всего-навсего почти полная луна встает над сумерками на востоке. Значит, ночь еще не прошла, и им предстоит не один часы езды во тьме. Хоббит пошевелился и спросил:

— Где мы, Гэндальф?

— В королевстве Гондор, — ответил чародей. — Все еще в земле Анориен.

На некоторое время снова воцарилось молчание. Вдруг Пиппин, схватившись за плащ Гэндальфа, вскрикнул: — Что это? Смотрите! Огонь, красный огонь! В этой земле есть драконы? Смотрите, вон еще один!

Вместо ответа Гэндальф громко обратился к своему коню: — Вперед, Обгоняющий Тень! Надо спешить. Время не ждет. Смотри! Маяки Гондора горят, взывая о помощи. Началась война. Видишь – огонь на Амон-Дине, пламя на Эйленахе и дальше, западнее: Нардол, Эреляс, Мин-Риммон, Каленхад и Халифириен у границ Рохана.

Но Обгоняющий Тень замедлил бег, поднял голову и заржал. Из тьмы донеслось ответное ржание, а вскоре послышался топот копыт, и три всадника, призраками пролетев мимо в лунном свете, исчезли на западе. Тогда Обгоняющий Тень напружинился, рванулся – и ночь понеслась у них над головой, как ревущий ветер.

Пиппин, которого вновь потянуло в сон, вполуха слушал рассказ Гэндальфа о гондорских обычаях и о том, как Повелитель Города построил вдоль обеих – и немалых – границ на вершинах окраинных холмов маяки и устроил там посты, где всегда есть свежие лошади, если нужно послать гонцов на север в Рохан или на юг в Бельфалас. — Северные маяки не зажигали уже очень давно, — сказал Гэндальф, — а в гондорской древности они вообще были не нужны, ведь у Гондора были Семь Камней. — Пиппин беспокойно пошевелился.

— Спи, не бойся! — успокоил Гэндальф. — Ты едешь не в Мордор, как Фродо, а в Минас-Тирит и там будешь в безопасности, насколько это вообще возможно в наши дни. Если Гондор падет или Кольцо захватят, то ты не найдешь убежища и в Шире.

— Слабое утешение, — заметил Пиппин, и тем не менее дремота одолела его. Последним, что он запомнил, прежде чем провалиться в глубокий сон, были мельком увиденные высокие белоснежные пики, мерцавшие над облаками в отраженном свете заходящей луны, словно плавучие острова. Хоббит задумался о том, где теперь Фродо, уже в Мордоре или мертв... Он не ведал, что Фродо глядел издалека на ту же луну, покидающую Гондор перед наступлением дня.

Пиппина разбудил звук голосов. Промелькнули еще один день в укрытии и еще одна ночь скачки, наступили предутренние сумерки – вновь близился холодный рассвет, и все вокруг было окутано промозглым серым туманом. Обгоняющий Тень стоял весь в поту, от него валил пар, но конь гордо изгибал шею и не выказывал никаких признаков усталости. Рядом с ним столпилось множество рослых людей, закутанных в теплые плащи, а за ними в тумане виднелась каменная стена. Она казалась частично разрушенной, и, хотя ночь еще не ушла, Пиппин услышал шум напряженной, поспешной работы: удары молотов, звяканье мастерков и скрип колес. Кое-где в тумане тускло горели факелы и костры. Гэндальф что-то говорил людям, преградившим ему дорогу, и, прислушавшись, Пиппин понял, что речь о нем.

— Да, верно, вы нам знакомы, Митрандир, — говорил предводитель людей, — вы знаете пароли Семи Ворот и вольны проехать. Но мы не знаем вашего спутника. Кто он? Гном с Северных гор? Нам сейчас не нужны чужеземцы, если это не могучие воины, на чью преданность и помощь мы могли бы рассчитывать.

— Я поручусь за него перед Денетором, — возражал Гэндальф. — Что же касается доблести, то не следует судить о ней по стати. Он прошел больше сражений и опасностей, чем вы, Инголд, хотя вы вдвое выше его. Сейчас он едет из взятого штурмом Исенгарда, о чем мы везем известие, и очень устал, иначе я разбудил бы его. Его зовут Перегрин, он очень храбрый человек.

— Человек? — с сомнением переспросил Инголд, а остальные засмеялись.

— Человек! — воскликнул Пиппин, окончательно проснувшись. — Человек! Конечно, нет! Я хоббит и не очень храбрый, разве что иногда, если подопрет. Не позволяйте Гэндальфу вводить вас в заблуждение!

— Многие великие герои не могли бы сказать о себе больше, — заметил Инголд. — Но что такое хоббит?

— Коротыш, — ответил Гэндальф. — Нет, не тот, о котором говорилось, — добавил он, заметив на лицах людей удивление. — Не тот, но из его родни.

— Да, и его спутник, — добавил Пиппин. — А еще с нами был Боромир из вашего города. Он спас меня в снегах севера, но погиб, защищая меня от множества врагов.

— Тише! — вмешался Гэндальф. — Эту горестную весть следовало сначала передать отцу Боромира.

— Мы уже и сами догадывались, — сказал Инголд, — ибо с недавних пор появились странные знамения. Но проходите же быстрее! Повелитель Минас-Тирита захочет увидеть того, кто принесет ему последние новости о его сыне, будь то человек или...

— Хоббит, — подсказал Пиппин. — Невеликую службу могу я сослужить вашему Повелителю, но в память о храбром Боромире сделаю все, что в моих силах.

— Доброго пути! — пожелал Инголд. Люди расступились, и Обгоняющий Тень прошел в узкие ворота в стене. — И да принесете вы в час нужды Денетору и всем нам добрый совет, Митрандир! — воскликнул Инголд. — Но вы пришли с вестями о горе и опасности. Говорят, таково ваше обыкновение.

— Ибо я прихожу редко и лишь тогда, когда моя помощь необходима, — ответил Гэндальф. — Что же касается совета, то вам я бы сказал, что вы опоздали с починкой стены Пеленнора. Теперь от грозы, что вот-вот грянет, вас лучше всего защитит мужество – мужество и принесенная мною надежда. Ибо я приношу не только дурные новости. Оставьте мастерки и точите мечи!

— Работа завершится к вечеру, — сказал Инголд. — Это последняя часть стены, которую следует оборонять: она меньше прочих открыта нападению, ибо обращена в сторону наших друзей в Рохане. Вы знаете что-нибудь о рохирримах? Ответят ли они на наш зов?

— Да, они придут. Но они выдержали много битв в вашем тылу. Ни эта дорога, ни любая другая не ведут больше к безопасности. Будьте отважны! Однако Гэндальфу – Ворону Бури кажется, что вы раньше увидите, выходящее из Анориена вражеское войско, чем всадников Рохана. Все еще может быть! Прощайте и будьте бдительны!

Гэндальф ехал по широкой равнине за Раммас-Эхором. Так гондорцы называли внешнюю стену, с огромным трудом возведенную после того, как Итилиен накрыла тень Врага. На десять с лишним лиг протянулась она от подножия гор и обратно, огородив поля Пеленнора – прекрасные плодородные земли на длинных склонах и террасах, спускающихся в глубокую долину Андуина. Самую дальнюю, северо-восточную точку стены отделяло от Главных ворот Города четыре лиги: оттуда она смотрела с хмурого откоса на длинную полосу низин вдоль Реки. Люди сделали ее здесь высокой и прочной – именно в этом месте дорога от бродов и мостов Осгилиата подступала к городу по огороженной дамбе и ныряла в охраняемые ворота между укрепленными башнями. Самую ближнюю, юго-восточную точку стены отделяло от города не более лиги. Здесь, за широкой излучиной в южном Итилиене близ Эмин-арненских холмов, Андуин резко поворачивал на запад, и внешняя стена возвышалась на самом его берегу. Под ней для судов, приплывающих вверх по течению из южных областей, были устроены пристани и причалы Харлондской гавани.

Земли за стеной были богатые, с обширными пашнями и бесчисленными садами (а в каждом хозяйстве тут были печи для сушки хмеля, амбары, загоны и хлева), со множеством ручьев, бегущих с гор по зеленым полям к Андуину. Но пастухов и земледельцев там насчитывалось немного, большая часть гондорцев жила в семи кругах Города или в высокогорных долинах Лоссарнаха, а то и еще южнее, в прекрасном Лебеннине с его пятью быстрыми реками. Там, между горами и Морем, жил суровый народ. Эти люди считались гондорцами, но по крови были нечистыми, и среди них попадались смуглые и невысокие, чьи предки в большей мере происходили от забытого племени, в Темные Годы, до прихода королей, обитавшего под сенью холмов. А дальше, в Бельфаласе, обширной приморской области, жил в своем замке Дол-Амрот князь Имрахиль, в чьих жилах текла благородная кровь, и такими же были его люди – высокие, гордые, с глазами серыми, как море.

Гэндальф ехал уже некоторое время. В небе разгорался день, и Пиппин, проснувшись, осмотрелся. Слева к унылой тени на востоке поднималось море тумана. Справа строптиво вскидывали головы большие горы, тянувшиеся с запада и внезапно круто обрывавшиеся, словно, когда создавался этот край, Река, пробив гигантский барьер, вырезала огромную долину, чтобы в грядущем та стала ареной борьбы и споров. А там, где заканчивались Белые горы Эред-Нимрайса, Пиппин, как и обещал Гэндальф, увидел темную громаду Миндоллуина, густо-лиловую тень его высотных долин и ее высокий склон, белеющий в свете начинающегося дня. На уступе горы возвышался Охраняемый город о семи каменных стенах, таких прочных и древних, что казалось, будто их не построили – высекли из костей матери-земли великаны.

Пока Пиппин смотрел и дивился, стены изменили цвет с серого на белый, зарозовели в лучах зари – и вдруг из тени на востоке вышло солнце, и его луч ударил Городу в лицо. Тогда Пиппин громко вскрикнул: башня Эктелиона, высокая, стройная и прекрасная, поставленная высоко в кольце самой верхней стены, засверкала в небе жемчужно-серебряной иглой. Вершина ее сияла, словно хрустальная. Утренний ветерок развернул и заструил белые знамена на укреплениях, и где-то в недосягаемой вышине зазвенел чистый голос серебряных труб.

Так на восходе солнца Гэндальф и Перегрин подъехали к Главным воротам Гондора, и железные створки распахнулись перед ними.

– Митрандир! Митрандир! – кричали люди. – Теперь мы знаем, что буря близко!

– Она уже грянула, – сказал Гэндальф. – Я примчался на ее крыльях. Пропустите меня! Я должен увидеться с повелителем Денетором, пока он еще наместник. Что бы ни случилось, нынешнему, привычному вам Гондору приходит конец. Пропустите!

Услышав повелительный голос чародея люди расступились и прекратили расспросы, но с удивлением разглядывали хоббита, сидевшего перед Гэндальфом, и коня, на котором чародей приехал. Гондорцы очень мало использовали лошадей, и лишь изредка можно было увидеть этих животных на улицах – только если ехал гонец со срочным поручением повелителя. И люди говорили: «Это, конечно, один из самых больших коней роханского короля. Может, и сами рохирримы скоро явятся к нам на помощь». Но Обгоняющий Тень уже гордо поднимался по длинной извилистой дороге.

Ибо устройство Минас-Тирита было таково, что город построили на семи уровнях, вырытых в склоне холма; над каждым возвели стену, а в каждой стене проделали ворота. Но они располагались не на одной линии: Главные ворота внешней городской стены выходили на восток, следующие – на юго-восток, а те, что за ними, – на северо-восток и так далее. Поэтому мощеная дорога, которая вела к цитадели на вершине холма, то и дело поворачивала, и всякий раз, пересекая линию больших ворот, проходила через сводчатый туннель, пробитый в скале, чей выступ делил надвое все круги Города, кроме первого. Ибо создавшая холм первобытная стихия, а затем несравненное искусство и тяжкие труды древних гондорцев возвели в глубине большого двора за Воротами высоченный каменный бастион с устремленным на восток острым, точно корабельный киль, ребром между фасами. Бастион поднимался вровень с верхним внутренним кругом и на этой высоте венчался укреплениями, чтобы с его вершины из цитадели можно было глядеть, точно морякам огромного корабля, на семьсот футов вниз, на Ворота. Вход в цитадель также смотрел на восток, но был вырублен в самой скале; оттуда длинный, освещенный фонарями склон вел к седьмым воротам. Вошедший в конце концов добирался до королевского двора и площади с фонтаном у подножия белой башни, стройной, высотой пятьдесят саженей от подножия до вершины, где, вознесенный на тысячу футов над равниной, развевался флаг Наместника.

Это была поистине неприступная крепость, и никакое войско не могло овладеть ею, пока в ее стенах оставался хоть один человек, способный держать оружие, – разве что враг зашел бы с тыла, взобрался на Миндоллуин и оттуда по узкому отрогу, соединявшему холм Стражи с горой, подобрался бы к скалистой громаде. Но этот отрог, поднимавшийся до уровня пятой стены, перегораживал мощный вал, достигавший пропасти у его западного края; на этом пространстве между горой и башней стояли вечно безмолвные дома и куполообразные могилы почивших королей и повелителей города.

Пиппин с растущим удивлением смотрел на огромный каменный город, столь обширный и великолепный, что и во сне не приснится, – больше и сильнее Исенгарда и неизмеримо прекраснее. Однако с течением лет Минас-Тирит и в самом деле приходил в упадок и уже наполовину опустел – здесь могло бы свободно проживать вдвое больше народа. На каждой улице Гэндальф и Пиппин проходили мимо больших каменных домов, чьи двери и арки ворот украшала великолепная резьба – надписи, странные и древние. Пиппин предположил, что это имена некогда живших там важных людей и их сородичей. Однако ныне дома были погружены в безмолвие, на широких мощеных дворах не звучали шаги, в залах не звенели голоса, в дверях и пустых окнах не было видно лиц.

Наконец прибывшие вышли из тени к седьмым воротам: теплое солнце, которое сияло за Рекой, когда Фродо шел по долинам Итилиена, сверкало здесь на гладких стенах и колоннах и на большой арке с замковым камнем, вырезанным в виде головы короля в венце. Гэндальф спешился, так как коням не дозволялось входить в цитадель, и после нескольких негромких слов хозяина Обгоняющий Тень позволил увести себя.

Стражники у ворот были одеты в черное, их головы прикрывали диковинные шлемы с высокими гребнями и длинными защитными пластинами, плотно прилегавшими к щекам; выше этих пластин крепились белые крылья морских птиц. Шлемы сверкали серебряным блеском, так как были сделаны из митриля – наследия славы былых дней. На черных плащах под серебряной короной и лучистыми звездами было вышито снежно-белое дерево в цвету. Этот наряд наследников Элендиля не носил никто во всем Гондоре, кроме стражи цитадели перед Фонтанным двором, где когда-то цвело Белое Дерево.

Весть о прибытии Гэндальфа и хоббита, по-видимому, опередила гостей: чародея и Пиппина пропустили немедленно и без всяких вопросов. Гэндальф быстро прошел через мощенный белым камнем двор. Там среди яркой зелени играл струями на утреннем солнце красивый фонтан, но в центре стояло мертвое дерево, склоненное над бассейном, и с его голых и обломанных ветвей в чистую воду печально стекали капли.

Торопясь вслед за Гэндальфом, Пиппин взглянул на дерево. Ему подумалось, что выглядит оно траурно, и он удивился, зачем мертвое дерево оставили там, где все прочее так ухоженно.

Ему вспомнились слова, которые когда-то пробормотал Гэндальф: «Семь звезд, и семь камней, и одно Белое Дерево».

Но тут Пиппин оказался у дверей большого зала под сверкающей башней, вслед за чародеем прошел мимо высоких молчаливых часовых и очутился в холодном гулком полумраке каменного здания.

Они прошли по мощеному коридору, длинному и пустому, и по дороге Гэндальф негромко наставлял Пиппина: — Будь осторожен в выборе слов, мастер Перегрин! Сейчас не время для хоббичьих дерзостей. Теоден – добрый старик. Денетор – человек иного сорта, гордый и хитрый, человек с гораздо более древней родословной и с большей властью, хоть он и не называет себя королем. Но он будет говорить главным образом с тобой и много расспрашивать – ведь ты можешь рассказать ему о его сыне Боромире. Он сильно любил его – может быть, слишком сильно, тем более что они ничуть не похожи. Но в то же время Денетор будет думать, что легче узнает искомое от тебя, нежели от меня. Не рассказывай больше необходимого и забудь о поручении, данном Фродо. В должное время я сам поговорю с ним об этом. И пока сможешь, ничего не говори об Арагорне.

— А почему? При чем тут Странник? — прошептал Пиппин. — Он же хотел прийти сюда, верно? И скоро придет.

— Может быть, может быть, — проговорил Гэндальф. — Хотя если он и появится, это станет полной неожиданностью для всех, в том числе и для Денетора. Так будет лучше. Во всяком случае, не следует извещать о его приходе.

Гэндальф остановился перед высокой дверью из полированного металла. — Послушай, мастер Пиппин, сейчас не время учить тебя истории Гондора, хотя лучше бы ты кое-что узнал о ней, еще когда разорял птичьи гнезда и прогуливал уроки в лесах Шира. Делай так, как я велю! Тому, кто приносит могущественному повелителю весть о гибели его наследника, неразумно слишком много распространяться о прибытии того, кто может предъявить права на трон. Ясно?

— На трон? — удивленно спросил Пиппин.

— Да, — сказал Гэндальф. — Если все эти дни уши твои были закрыты, а разум спал, проснись! — И он постучал.

Дверь открылась, но кто ее открыл, не было видно. Пиппин заглянул в большой зал, освещавшийся с обеих сторон двумя рядами окон в глубоких нишах, за рядами высоких колонн, поддерживающих крышу. Высеченные из цельных кусков черного мрамора, колонны поднимались к массивным капителям, обильно украшенным изображениями диковинных животных и растений. Высоко вверху, в сумраке, тусклым золотом блестел широкий свод, выложенный многоцветными узорами. В этом огромном торжественном зале не было ни единого ковра, ни единого занавеса, ничего из ткани или дерева. Между колоннами стоял молчаливый строй высоких статуй, высеченных из холодного камня.

Неожиданно Пиппин вспомнил о каменных изваяниях Аргоната и ощутил благоговейный страх, глядя на строй давно умерших королей. В дальнем конце зала на помосте со множеством ступеней был установлен высокий трон под мраморным куполом, изображавшим венценосный шлем. За ним на стене было вырезано изображение цветущего дерева, украшенное драгоценными камнями. Но трон был пуст. У подножия помоста, на самой нижней широкой ступени стояло каменное кресло, черное, без украшений. В кресле сидел старик и глядел себе в колени. В руках он держал белый жезл с золотым набалдашником. Старик не поднимал головы. Пришедшие торжественно прошествовали через длинный зал и остановились в трех шагах от ступеней. Тогда Гэндальф заговорил.

— Привет тебе, о Денетор, сын Эктелиона, повелитель и наместник Минас-Тирита! В мрачный час пришел я с вестями и советом.

Старик поднял голову. Пиппин увидел точеное лицо с гордыми чертами и кожей цвета слоновой кости, с длинным орлиным носом между темными глубокими глазами. Это лицо напомнило ему не столько Боромира, сколько Арагорна. — Час этот поистине мрачен, — согласился старик. — У вас привычка появляться в такие часы, Митрандир. Но хотя все предвещает гибель Гондора, этот мрак для меня не столь страшен, как мрак, царящий у меня в душе. Мне сказали, что с вами пришел тот, кто видел смерть моего сына. Это он?

— Да, — сказал Гэндальф, — один из двоих. Второй сейчас с Теоденом из Рохана и, возможно, прибудет позже. Это коротыши, но оба – не те, о ком говорилось во сне.

— И все-таки коротыши, — угрюмо сказал Денетор. — Мало приязни внушает мне это слово с тех пор, как проклятая загадка растревожила наши умы и увела моего сына на смерть. Мой Боромир! Как он теперь нужен нам! Вместо него должен был идти Фарамир.

— Он пошел бы, — сказал Гэндальф. — Не будьте несправедливы в своем горе! Боромир потребовал, чтобы дело поручили ему, и не потерпел бы другого решения. Он был сильный человек и добивался чего хотел. Я долго путешествовал с ним и хорошо узнал его. Но вы упомянули о его смерти. Вы знали о ней до нашего прихода?

— Я получил вот это, — сказал Денетор и, положив жезл, поднял с колен предмет, на который так пристально смотрел. В каждой руке он держал по половинке большого рога, сломанного посередине, – окованного серебром рога дикого быка.

— Это рог, который всегда носил с собой Боромир! — воскликнул Пиппин.

— Доподлинно так, — сказал Денетор. — И я в свое время носил его, как всякий старший сын в нашем роду с тех канувших в небытие древних времен, когда короли еще были в силе и Ворондиль, отец Мардиля, охотился в далеких полях Руна на диких быков Арава. Тринадцать дней назад я услышал голос этого рога, доносившийся с северных границ, а после Река принесла мне и сам рог – разбитый. Больше он не зазвучит. — Старик прикрыл глаза. Наступило тяжелое молчание. Вдруг Денетор мрачно взглянул на Пиппина. — Что скажешь, коротыш?

— Тринадцать... тринадцать дней, — заикаясь, выговорил Пиппин. — Да, я думаю, так. Да, я стоял рядом с ним, когда он трубил в рог. Но помощь не пришла. Только новые орки.

— Итак, — сказал Денетор, проницательно глядя Пиппину в лицо, — вы были там? Расскажите больше! Почему не пришла помощь? И как вышло, что вы спаслись, а он нет – он, такой могучий, против одних только орков?

Пиппин вспыхнул и забыл свой страх. — Самого могучего можно убить одной стрелой, — сказал он, — а в Боромира их попало множество. Когда я последний раз видел его, он без сил опустился на землю под деревом и вырвал из своего бока чернооперенную стрелу. Потом я сомлел и угодил в плен. С тех пор я не видел Боромира и ничего о нем не знаю. Но я преклоняюсь перед его памятью, потому что он был очень храбрым. Он погиб, спасая нас, моего родича Мериадока и меня, когда нас окружили в лесу воины Повелителя Тьмы. И хотя ему не удалось нас освободить и он погиб, моя благодарность от этого не уменьшается.

Тут Пиппин посмотрел прямо в глаза старику, ибо в нем взыграла гордость, уязвленная презрением и подозрительностью, слышными в холодном голосе Денетора. — Конечно, такому великому владыке хоббит, коротыш из далекого Саутфартинга, может сослужить небольшую службу, и все же долг платежом красен: я к вашим услугам. — Откинув серый плащ, Пиппин выхватил свой маленький меч и положил его к ногам Денетора.

Бледная улыбка, подобная блеску холодного солнца в зимний вечер, прошла по лицу старика. Но он склонил голову и, отложив обломки рога, протянул руку: — Дайте мне этот клинок!

Пиппин поднял меч и рукояткой вперед подал наместнику.

— Откуда он? — спросил Денетор. — Ему очень много лет. Несомненно, этот клинок в глубоком прошлом выковали наши родичи с севера.

— Он из могильных курганов на границах моей страны, — ответил Пиппин. — Но сейчас там обитают лишь злые духи, и мне не хочется говорить о них.

— Я вижу, вокруг вас сплетаются диковинные истории, — заметил Денетор, — и мне ясно, что внешность человека или коротыша может быть обманчива. Я принимаю вашу службу. Ибо вас не устрашить словами и вы учтивы, хотя ваша речь звучит странно для нас, южан. Нам в эти дни нужны храбрые воины, велики они ростом или малы. Клянитесь!

— Возьмись за рукоять, — произнес Гэндальф, — и повторяй за повелителем, если твое решение твердо.

— Твердо, — кивнул Пиппин.

Старик устроил меч у себя на коленях острием от хоббита, а Пиппин возложил руку на рукоять и медленно повторил за Денетором:

— Клянусь верно служить Гондору и повелителю и наместнику королевства, говорить и молчать, свершать и бездействовать, приходить и уходить, в нужде и довольстве, в мире и войне, в жизни и смерти – с этого часа и до тех пор, покуда мой повелитель не освободит меня, или меня не постигнет смерть, или не настанет конец света. Так говорю я, Перегрин, сын Паладина, коротыш из Шира.

— А я, Денетор, сын Эктелиона, повелитель Гондора, наместник Верховного Короля, слышу это и не забуду, и не премину воздавать вам любовью за верность, честью за доблесть, местью за клятвопреступление.

Пиппин получил обратно свой меч и вложил его в ножны.

— А теперь, — сказал Денетор, — мой первый приказ вам: говорите и не отмалчивайтесь. Расскажите мне свою историю целиком и потрудитесь припомнить все, что можете, о моем сыне Боромире. Садитесь и начинайте! — Денетор ударил в маленький серебряный гонг у кресла, и тотчас явились слуги. Пиппин понял, что они все время стояли в нишах по обе стороны от двери, незамеченные им и Гэндальфом при входе.

— Принесите вина, еды и скамьи для гостей, — велел Денетор, — и пусть в течение часа нам никто не мешает.

— Больше я не могу вам уделить: сейчас мне приходится заниматься множеством дел, — пояснил старик, обращаясь к Гэндальфу. — Возможно, более важных, хотя для меня это не так. Но на исходе дня мы, может статься, еще побеседуем.

— Надеюсь, что раньше, — сказал Гэндальф. — Я не для того проскакал с быстротой ветра сто пятьдесят лиг от Исенгарда, чтобы привезти вам маленького воина, пусть и очень учтивого. Разве вам все равно, что Теоден выиграл большое сражение, что Исенгард разрушен и что я переломил посох Сарумана?

— Вовсе не все равно. Но об этих свершениях я уже знаю довольно для борьбы с восточной угрозой. — Денетор обратил взгляд темных глаз на Гэндальфа, и Пиппин вдруг заметил, как эти двое похожи, и почуял возникшее между ними напряжение: как будто от глаз к глазам пролегла тлеющая огненная линия, способная в любой миг ослепительно вспыхнуть.

В сущности, Денетор куда больше походил на великого чародея, чем Гэндальф: более величавый, красивый и властный. И старый. Но внутреннее чутье подсказывало Пиппину, что за Гэндальфом неизмеримо большая власть, и глубочайшая мудрость, и скрытое до поры могущество. И он старше, гораздо старше. «Насколько?» — подумал Пиппин и вспомнил, что прежде никогда не задумывался об этом. Древобородый говорил что-то о колдунах, но тогда Пиппин не думал о Гэндальфе как об одном из них. Кто такой Гэндальф? В какие далекие времена, в каком дальнем краю явился он в мир и когда покинет его? На этом размышления хоббита прервались, и он увидел, что Гэндальф и Денетор все еще смотрят друг другу в глаза, как будто читая мысли. Денетор первым отвел взгляд.

— Да, — сказал он, — хоть Камни, по слухам, и утрачены, зрение у повелителей Гондора по-прежнему острее, чем у простолюдинов, и они получают много вестей. Но садитесь!

Слуги внесли кресло и низкую табуретку, а следом поднос с серебряным кувшином, чашками и белым хлебом. Пиппин сел, но не мог отвести глаз от старого повелителя. Было ли это на самом деле или ему только показалось, но, заговорив о Камнях, Денетор с внезапным блеском в глазах взглянул на Пиппина.

— Теперь расскажите мне свою историю, мой вассал, — повелел Денетор с добродушной насмешкой. — Ибо поистине приятно слушать того, с кем так сдружился мой сын.

Пиппин навсегда запомнил тот час в большом зале под проницательным взглядом повелителя Гондора, коварные вопросы Денетора и постоянное сознание того, что рядом Гэндальф, который смотрел и слушал, сдерживая (так казалось Пиппину) нарастающий гнев и нетерпение. Когда час минул и Денетор снова ударил в гонг, Пиппин почувствовал, что выдохся. «Сейчас не может быть больше девяти часов, — подумал он. — Я мог бы съесть три завтрака подряд».

— Отведите благородного Митрандира в приготовленные для него покои, — распорядился Денетор. — Его спутник пока может поселиться с ним, если пожелает. Но да будет известно, что он присягнул мне на верную службу, что его следует величать Перегрин, сын Паладина, и надлежит обучить меньшим паролям. Известите капитанов: когда пробьет три, они должны ждать меня здесь.

Приходите и вы, мой благородный Митрандир, – приходите когда угодно. Никто не помешает вам посещать меня в любое время, кроме кратких часов моего сна. Пусть же ваш гнев на неразумного старика пройдет.

— Неразумного? — переспросил Гэндальф. — Нет, мой повелитель, когда вы станете неразумным, вы умрете. Даже свое горе вы умеете использовать как завесу. Вы думаете, я не понимаю, с какой целью вы целый час расспрашивали того, кто знает меньше меня, покуда я сидел рядом?

— А понимаете, так будьте довольны, — заметил Денетор. — Глупо было бы в трудном положении отвергать совет и помощь. Но вы раздаете эти дары сообразно собственным замыслам. Отныне повелитель Гондора не будет орудием достижения чужих целей, какими бы достойными они ни были. Для него нет доли превыше блага Гондора, и править Гондором, сударь, буду я и никто другой – разве что вернется король.

— Разве что вернется король? — переспросил Гэндальф. — Ну что ж, господин Наместник, ваша задача, о которой теперь мало кто вспоминает, состоит вот в чем: сохранить власть и передать ее вернувшемуся. Тут я окажу вам всю посильную помощь. Но, должен заметить, я не правлю никаким королевством, ни Гондором, ни иным, большим или маленьким. Однако все достойное, чему в нашем мире угрожает опасность, – это и моя забота. И если – пусть даже Гондор исчезнет – в этой тьме для грядущих дней уцелеет хоть что-то, способное расти, цвести и плодоносить, значит, труды мои не пропали даром. Ибо я тоже Наместник. Разве вы не знали? — С этими словами чародей повернулся и зашагал по залу. Пиппин побежал за ним.

По дороге Гэндальф не удостоил Пиппина ни словом, ни взглядом. Провожатый вывел гостей из дверей зала и провел через Фонтанный двор на узкую улочку между высокими каменными зданиями. Несколько поворотов, и они подошли к дому у северной стены цитадели, неподалеку от отрога, связывавшего холм с горой. Прошли первый этаж, поднялись по широкой ровной лестнице и оказались в прекрасной комнате, полной воздуха и света, с великолепными занавесями из гладкой тускло-золотой парчи. Комната была почти лишена мебели: в ней находились лишь маленький стол, два стула и скамья. Но с обеих сторон виднелись занавешенные альковы, а в них – кровати со всем необходимым, кувшины и тазы для умывания. Три узких высоких окна выходили на север, на большую излучину Андуина, еще затянутого туманом, и на Эмин-Муиль и далекие водопады Рауроса за рекой. Пиппину пришлось взобраться на скамью, чтобы выглянуть из окна с широким каменным подоконником.

— Вы сердитесь на меня, Гэндальф? — спросил он, когда их провожатый вышел, затворив за собой дверь. — Я сделал все что мог.

— Что верно, то верно! — и Гэндальф неожиданно рассмеялся. Он подошел, встал рядом с Пиппином, обхватив хоббита за плечи, и посмотрел в окно. Пиппин с некоторым удивлением взглянул в такое близкое теперь лицо – смех был веселым и радостным. И все же поначалу хоббит разглядел в лице чародея лишь следы забот и печалей, но, вглядевшись внимательнее, различил за всем этим великую радость, родник веселья, который, пробившись на волю, заставил бы смеяться целое королевство.

— Ты и впрямь сделал все что мог, — сказал чародей, — и, надеюсь, не скоро вновь будешь загнан в угол между двумя столь ужасными стариками. Впрочем, повелитель Гондора узнал от тебя больше, чем ты полагаешь, Пиппин. Ты не сумел скрыть от него, что не Боромир вел отряд от Мории и что среди нас был благороднейший человек, который шел в Минас-Тирит, а у него – знаменитый меч. Гондорцы много размышляют над рассказами о былом, и со времени ухода Боромира Денетор немало поломал голову над загадкой и словами «Проклятие Исильдура».

Он не похож на других наших современников, Пиппин, и от кого бы он ни вел свой род по отцовской линии, в его жилах и в жилах его второго сына, Фарамира, почти наверняка течет уж не знаю как примешавшаяся западная кровь. Денетор умеет заглядывать далеко. Напрягая волю, он способен постичь многое из того, что творится в умах людей, даже тех, что живут далеко от него. Его трудно обмануть, опасно даже пытаться обвести Денетора вокруг пальца.

Помни об этом! Ибо ты поклялся служить ему. Не знаю, что внушило тебе такую мысль или порыв, но ты молодец. Я не мешал: не следует препятствовать благородным поступкам, искушая их холодным рассудком. Ты тронул сердце Денетора и (да будет мне позволено заметить) позабавил его. По крайней мере, теперь ты можешь свободно передвигаться по Минас-Тириту – в свободное от службы время: ведь у твоего поступка есть и иная сторона. Ты поступил в распоряжение Денетора, и он этого не забудет. Поэтому будь осторожен!

Чародей замолчал и вздохнул. — Что ж, незачем думать о том, что может принести нам утро. Я уверен, что еще много дней каждое «завтра» будет хуже, чем «вчера». Тут уж ничего не поделаешь. Фигуры расставлены и делают первые ходы. Среди них та, которую я очень хочу увидеть, – Фарамир, отныне наследник Денетора. Не думаю, что он в городе, но у меня не было времени собрать новости. Я должен идти, Пиппин. Мне нужно пойти на Совет властителей и вызнать сколько возможно. Но следующий ход за Врагом, он вот-вот начнет игру, и пешки увидят не меньше других фигур, Перегрин, сын Паладина, ратник Гондора. Остри свой меч!

На пороге Гэндальф обернулся. — Я спешу, Пиппин, — сказал он. — Если будешь выходить, сделай мне одолжение. Даже раньше, чем ляжешь спать, если ты не слишком устал. Разыщи Обгоняющего Тень и посмотри, как его устроили. Эти люди добры к животным, ибо это добрый и мудрый народ, но обращаются с лошадьми менее искусно, чем иные.

С этими словами Гэндальф вышел, и тотчас с башни цитадели донесся чистый и ясный звон. Колокол ударил трижды, отмечая третий час с восхода солнца, и умолк.

Через минуту Пиппин вышел, спустился по лестнице и оглядел улицу. Солнце теперь ярко сияло и грело, башни и высокие дома отбрасывали на запад длинные четкие тени. Гора Миндоллуин вздымала в голубую высь свой белый шлем и снежный плащ. По улицам города в разных направлениях шли вооруженные люди: был час смены постов и караулов.

— У нас в Шире это называется «девять часов», — вслух сказал себе Пиппин. — Самое время для хорошего завтрака у открытого окна на весеннем солнышке. Как мне хотелось бы позавтракать! Здесь вообще-то завтракают? Или я опоздал? И когда у них обед, и где?

Вскоре он заметил человека в черно-белых одеждах, который шел ему навстречу по узкой улице от центра цитадели. Пиппин, которому было одиноко, решился заговорить, когда этот человек подойдет к нему, но в том не было необходимости. Человек подошел прямо к нему.

— Вы коротыш Перегрин? — спросил он. — Мне передали, что вы поклялись служить повелителю и городу. Добро пожаловать! — Он протянул руку, и Пиппин пожал ее.

— Меня зовут Берегонд, сын Баранора, — продолжал человек. — Сегодня утром я свободен, и меня послали обучить вас паролям и объяснить то, что вы пожелаете узнать. Со своей стороны, я хочу узнать о вас. Никогда раньше мы не видели в своей земле коротышей, и, хотя до нас доходили слухи о них, в наших сказаниях о них говорится очень мало. К тому же вы друг Митрандира. Вы хорошо с ним знакомы?

— Ну, — ответил Пиппин, — я знаю его всю мою короткую жизнь, а недавно мы вместе совершили далекое путешествие. Но в этой книге можно прочесть многое, и я не поклянусь, что проглядел больше пары страниц. И все же так, как я, его, наверное, знают немногие. Я думаю, в нашем отряде только Арагорн знал его по-настоящему.

— Арагорн? — переспросил Берегонд. — А кто это?

— О, — смутился Пиппин, — один человек, он шел с нами. Я думаю, сейчас он в Рохане.

— Я слыхал, что и вы побывали в Рохане. Я многое хотел бы узнать от вас об этой земле: мы возлагали на этих людей свои скудные надежды. Но я забыл о своем поручении: вначале я сам должен ответить на ваши вопросы. Что вы хотели бы узнать, мастер Перегрин?

— Что ж, — промолвил Пиппин, — не сочтите меня нахалом, но сейчас меня больше всего интересует, как у вас насчет завтрака. В смысле, когда у вас едят и где трапезная, если она есть. И есть ли гостиницы? Когда мы ехали в цитадель, я приглядывался, но не заметил ни одной, хотя меня поддерживала надежда получить в доме мудрых и учтивых людей хотя бы глоток эля.

Берегонд серьезно взглянул на хоббита. — Вижу старого служаку, — сказал он. — Говорят, настоящие воины и путешественники прежде всего думают о сне и выпивке. Впрочем, сам я никогда не путешествовал. Так вы сегодня еще не ели?

— Ну, мягко говоря, кое-как перекусил, — сознался Пиппин, — но лишь кубком вина и парой кусочков хлеба от щедрот вашего повелителя, за что он битый час осыпал меня вопросами, а от этого разыгрывается аппетит.

Берегонд рассмеялся. — У нас говорят, за столом и малыш способен на подвиги. Однако вы разговелись тем же, чем все в цитадели, и с большим почетом. Ведь это крепость, это башня Стражи, а вдобавок мы в состоянии войны. Поднимаемся затемно, заморим червячка – и за дело. Да не горюйте! — Он снова рассмеялся, увидев испуг на лице Пиппина. — Те, у кого служба тяжелая, поздним утром получают кое-что для подкрепления сил. Затем в полдень, или когда позволяют обстоятельства, бывает полдник. Потом все собираются на обед, а на закате приходит час веселья, насколько оно здесь еще возможно.

Идемте! Прогуляемся, прихватим съестного, перекусим где-нибудь в укреплениях и полюбуемся прекрасным утром.

— Минутку! — воскликнул Пиппин, краснея. — Жадность, которую вы учтиво назвали голодом, заставила меня обо всем позабыть, но Гэндальф – по-вашему, Митрандир – попросил меня приглядеть за его конем, Обгоняющим Тень, огромным скакуном из Рохана и, как я слышал, зеницей королевского ока, которого король даровал Митрандиру в благодарность за помощь. Я думаю, новый хозяин любит это животное больше, чем многих людей, и, если его благоволение что-нибудь да значит для Города, вы будете обращаться с Обгоняющим Тень со всем почтением и ласковее, чем с этим вот хоббитом, если такое возможно.

— Хоббитом? — переспросил Берегонд.

— Так мы себя называем, — пояснил Пиппин.

— Рад узнать это, — сказал Берегонд, — ибо теперь могу утверждать, что диковинный выговор не портит прекрасную речь, а хоббиты – истинные златоусты. Идемте! Вы познакомите меня с этим славным конем. Я люблю животных, но в этом каменном городе мы редко их видим, ведь мой народ пришел из горных долин, а туда – из Итилиена. Но не бойтесь! Посещение будет коротким, простым визитом вежливости, а оттуда мы пойдем в кладовые.

Пиппин нашел, что Обгоняющего Тень разместили удобно и ухаживают за ним хорошо. В шестом круге за стенами цитадели располагались прекрасные конюшни, где рядом с квартирами гонцов Наместника – посланцев, всегда готовых пуститься в путь по приказу Денетора или его военачальников, – держали немногочисленных резвых коней. Но сейчас не было ни коней, ни всадников.

Когда Пиппин вошел в конюшню, Обгоняющий Тень заржал и повернул голову. — Доброе утро! — сказал Пиппин. — Гэндальф придет, как только сможет. Он занят, но шлет привет, а я должен посмотреть, все ли у тебя есть. Надеюсь, ты отдохнешь после долгой работы.

Обгоняющий Тень мотнул мордой и переступил с ноги на ногу, но позволил Берегонду осторожно коснуться его головы и потрепать по могучему крупу.

— Он выглядит так, будто его готовили к бегам: и не скажешь, что он совсем недавно вернулся из долгого путешествия, — заметил Берегонд. — Как он силен и горд! Где его сбруя? Она должна быть богатой и прекрасной.

— Для него нет достаточно богатой и прекрасной сбруи, — ответил Пиппин. — Он вовсе ее не терпит. Если он согласен нести вас, так понесет, а если не согласен, что ж, – ни кнут, ни узда не помогут. До свидания, Обгоняющий Тень! Потерпи немного! Скоро битва.

Обгоняющий Тень поднял голову и заржал так, что вся конюшня задрожала, а хоббит и человек зажали уши. Проверив, полны ли ясли, Пиппин и Берегонд вышли.

— А теперь позаботимся о своем пропитании, — сказал Берегонд и повел Пиппина обратно в цитадель, а там – к двери в северном боку большой башни. Они спустились по длинной и холодной лестнице в освещенный лампами широкий коридор. В стенах по обеим сторонам были окошки, и одно из них – открыто.

— Это кладовая моего отряда гвардии, — объяснил Берегонд. — Приветствую, Таргон! — крикнул он в окошко. — Еще рано, но со мной новичок, которого повелитель принял на службу. Он прибыл издалека и ехал долго, туго затянув пояс, к тому же нынче утром ему пришлось немало потрудиться, и он голоден. Дай нам, что у тебя есть.

Они получили хлеб, масло, сыр, яблоки – остатки зимних припасов, сморщенные, но крепкие и сладкие – и кожаную фляжку с недавно сваренным элем, а сверх того деревянные тарелки и чашки. Все это они сложили в плетеную корзину и вновь выбрались на солнце. Берегонд отвел Пиппина на восточный конец большого выступающего укрепления, к амбразуре с каменным сиденьем под нею. Отсюда можно было любоваться утром.

Они ели, пили и беседовали то о Гондоре с его историей и обычаями, то о Шире и неведомых странах, которые повидал Пиппин. Берегонд с возрастающим удивлением смотрел на хоббита, который то сидел на скамье, болтая коротенькими ногами, то, вставал на нее и, приподнявшись на цыпочки, глядел через амбразуру на землю внизу.

— Не скрою, мастер Перегрин, — сказал Берегонд, — что нам вы кажетесь ребенком, мальчиком лет девяти. И однако вы пережили такие опасности и повидали такие чудеса, что мало кто из наших седобородых может похвалиться тем же. Я полагал, что мысль принять вас на службу – попросту каприз повелителя, желание обзавестись благородным пажом: говорят, так некогда поступали короли. Но теперь я вижу, что это не так, и прошу извинить меня за мое заблуждение.

— Охотно, — ответил Пиппин. — Хотя вы недалеки от истины. В представлении моего народа я все еще почти мальчик, и минет еще четыре года, прежде чем я «войду в возраст», как говорят у нас в Шире. Впрочем, не беспокойтесь обо мне. Идите сюда, поглядите и расскажите о том, что вокруг.

Солнце поднялось высоко, и туман в долине перед ними рассеялся. Последние его клочья уплывали, точно обрывки белых облаков, гонимые крепнущим ветром с востока, развевавшим флаги и белые вымпелы цитадели. Поодаль, на дне долины (на глазок – лигах в пяти от башни) виднелась серая и блестящая Великая Река: она текла с северо-запада, мощным зигзагом сворачивала сперва к югу, потом снова к западу и наконец терялась из вида в дымке и мерцании, далеко за которыми, в пятидесяти лигах от Города, лежало море.

Внизу перед Пиппином раскинулся весь Пеленнор, усеянный в отдалении крестьянскими дворами и крохотными оградами, амбарами и хлевами, но нигде не видно было коров или иного скота. Зеленые поля пересекало множество дорог и тропинок, на которых заметно было оживленное движение: одни телеги вереницами ехали к Главным воротам, другие от них. По временам к воротам подъезжали всадники, они спешивались и спешили в город. Но движение в основном было направлено по большой дороге прочь от города, к югу, где телеги прежде Реки огибали холмы и вскоре исчезали из вида. Дорога была широкой и мощеной, вдоль ее восточного края тянулась широкая зеленая дорожка для верховой езды, сбоку от которой поднималась стена. По зелени в обе стороны мчались всадники, но все пространство тракта было запружено большими повозками, катившими к югу. Вскоре, однако, Пиппин заметил, что движение хорошо организовано: повозки перемещались тремя рядами. В первом их быстро везли лошади, во втором волы медленно тащили большие тяжелые фургоны, а вдоль западной обочины люди тянули множество маленьких тележек.

— Это дорога к долинам Тумладен и Лоссарнах, к горным селениям и дальше в Лебеннин, — пояснил Берегонд. — Туда, в убежища, последние повозки увозят стариков, детей и женщин. Все они должны выехать из ворот до полудня, а дорога к тому времени должна быть очищена на лигу – таков приказ. Печальная необходимость, — он вздохнул. — Быть может, мало кто из разлучившихся сейчас вновь сможет встретиться. В нашем городе всегда было слишком мало детей, а теперь их и вовсе не осталось – не уехали лишь несколько мальчиков-подростков: для них найдется дело. Среди них и мой сын.

Они помолчали. Пиппин с беспокойством посмотрел на восток, как будто с минуты на минуту ожидал увидеть тысячи орков, марширующих по полям.

— Что я там вижу? — спросил он, указывая на середину большой излучины Андуина. — Это что, другой город или?..

— Бывший город, — ответил Берегонд, — столица Гондора. Наш город был лишь крепостью при нем. На берегах Андуина вы видите развалины Осгилиата, много лет назад захваченного и сожженного нашими врагами. В дни юности Денетора мы вновь отбили его – не для того, чтобы жить, а как передовой пост. И восстановили мосты, чтобы наша армия могла пройти. А потом явились свирепые Всадники из Минас-Моргула.

— Черные Всадники? — спросил Пиппин, широко раскрывая глаза, в которых засветился вновь пробудившийся прежний страх.

— Да, они были черные, — подтвердил Берегонд, — и, я вижу, вы кое-что знаете, хотя ни разу не обмолвились о них.

— Знаю, — тихо сознался Пиппин, — но не могу говорить о них теперь, так близко... Так близко... — Хоббит осекся и посмотрел за Реку, и ему показалось, что он видит там только одно – огромную грозную тень. Возможно, это были неясно вырисовывающиеся на горизонте горы, чей ломаный контур смягчали добрых двадцать лиг туманного воздуха, а может, всего лишь облачная гряда, а за ней еще более густой мрак. Но стоило Пиппину посмотреть в ту сторону, как ему почудилось, что тьма расползается и густеет, очень медленно поглощая освещенные солнцем участки.

— Так близко к Мордору? — спокойно спросил Берегонд. — Да, он там. Мы редко произносим это название, однако мы всегда жили в виду этой тени: порой она как будто бы редеет и отдаляется, порой приближается и густеет. Сейчас она растет и темнеет, а с ней растут наши страх и беспокойство. Что же до свирепых Всадников... меньше года назад они вновь захватили броды, и много наших лучших людей полегло там. Боромиру в конце концов удалось отбить у врагов западный берег, и мы по сей день удерживаем ближнюю половину Осгилиата. Но это ненадолго. Мы ждем нового нападения. Может быть, главного удара надвигающейся войны.

— Когда? — спросил Пиппин. — У вас есть предположения? Прошлой ночью я видел маяки и гонцов, и Гэндальф сказал, что это означает начало войны. Он отчаянно торопился, а теперь все как будто бы вновь замедлилось.

— Только потому, что все готово, — пояснил Берегонд. — Это как глубокий вздох перед прыжком в воду.

— Но почему прошлой ночью горели маяки?

— Поздно посылать за помощью, когда осада началась, — ответил Берегонд. — Но я не знаю, что решил повелитель и его военачальники. У них много способов узнавать новости. А повелитель Денетор не похож на других людей, ибо прозревает далеко. Говорят, будто, сидя в одиночестве в башне, в своем высоком чертоге, и обращая мысль в ту или иную сторону, повелитель способен отчасти предвидеть будущее и порой даже обшаривает ум самого Врага, вступая в борьбу с ним. Потому-то он так стар, стар не по годам. Но, как бы ни было, мой повелитель Фарамир сейчас выполняет за Рекой некое опасное поручение и, возможно, пришлет вестника.

Впрочем, если хотите знать, маяки, по-моему, зажгли из-за вчерашних новостей из Лебеннина. К устью Андуина движется большой флот корсаров из далекого южного Умбара. Могущество Гондора давно уже перестало внушать им страх, они заключили союз с Врагом и готовы в помощь ему нанести тяжкий удар. Этот удар отвлечет силы Лебеннина и Бельфаласа, чей народ и храбр и многочислен. Тем более наша мысль устремляется на север, к Рохану, тем более мы радуемся привезенной вами новости о победе.

И все же, — Берегонд замолчал, поднялся и оглядел север, восток и юг, — события в Исенгарде должны были бы предупредить нас о том, что мы пойманы в большую сеть. Это уже не перебранка у бродов, не набеги из Итилиена или Анориена, не засады и грабежи. Это большая, тщательно и давно обдуманная война, и мы – лишь один ее плацдарм, что бы ни говорила наша гордость. Сообщают, будто пришел в движение далекий Восток за Внутренним морем, и север за Мерквудом, и Харад на юге. Теперь все государства подвергнутся испытанию – выстоят они или же падут перед Тенью.

Однако, мастер Перегрин, нам выпала особая честь – на нас всегда ложилась главная тяжесть ненависти Повелителя Тьмы, ибо эта ненависть идет из глубины времен, из-за пучины Моря. По нас придется самый страшный удар молота. Потому-то к нам столь спешно прибыл Митрандир. Ибо если мы падем, кто выстоит? Как по-вашему, мастер Перегрин, есть хоть какая-то надежда, что мы выстоим?

Пиппин не отвечал. Он оглядел могучие стены, башни и яркие стяги, солнце в высоком небе, посмотрел на тьму, собиравшуюся на востоке, – и вспомнил о длинных щупальцах этой Тьмы: об орках в лесах и горах, об исенгардском предательстве, о птицах со злыми глазами и о Черных Всадниках, пробравшихся даже на дороги Шира... а еще о Крылатом Ужасе, о назгуле. Хоббит вздрогнул, надежда угасла. В тот же миг солнечный свет на мгновение померк, словно черное крыло затмило солнце. И хоббиту почудился высоко в небе едва слышный крик, слабый, но леденящий сердце, жестокий и холодный. Пиппин побледнел и укрылся за стеной.

— Что это было? — спросил Берегонд. — Вы тоже что-то почувствовали?

— Да, — пробормотал Пиппин. — Это знамение нашей гибели, тень судьбы, крылатый Свирепый Всадник.

— Да, тень судьбы, — повторил Берегонд. — Боюсь, что Минас-Тирит падет. Надвигается ночь. И кровь моя, кажется, остыла...

Некоторое время они сидели молча, понурясь. Потом Пиппин вдруг поднял голову и увидел, что по-прежнему сияет солнце и знамена развеваются по ветру. Он встряхнулся.

— Было и сплыло, — сказал он. — Нет, сердце мое еще не повергнуто в отчаяние. Гэндальф пал, но вернулся, он с нами. Мы выстоим, хоть бы и на одной ноге, а то и на обрубках.

— Хорошо сказано! — воскликнул Берегонд, вставая и начиная прохаживаться вперед и назад. — Ну нет, пусть всему на свете отпущен свой срок – Гондор в этот раз не сотрут с лица земли. Безрассудному врагу придется нагромоздить перед нашими стенами горы трупов, прежде чем он их одолеет. А есть и другие крепости, и тайные ходы в горах. Надежду и память сберегут где-нибудь в укромной долине, где зеленеет трава.

— И все равно мне хотелось бы, чтобы все уже закончилось, добром или худом, — вздохнул Пиппин. — Воин из меня аховый, и даже мысль о битве мне неприятна. Но хуже всего ждать близкого боя и знать, что спастись нельзя. Как тянется этот день! Мне было бы легче, если бы не нужно было стоять и ждать, не имея возможности ударить первым.

— Ах, вы задели рану, что тревожит многих, — сказал Берегонд. — Хотя дело может принять иной оборот, когда вернется Фарамир. Он отважен – отважнее, чем считают многие: в наши дни люди не склонны верить, что военачальник может быть ученым мужем, знатоком свитков и сказаний, и в то же время несгибаемым смельчаком, способным в бою принимать быстрые решения. Но таков Фарамир. Не столь безрассудный и горячий, как Боромир, но не менее решительный. Хотя чем он поможет? Мы не можем напасть на горы... того королевства. Руки у нас коротки, и мы не можем ударить, пока враг не приблизится. Но уж тогда наш удар должен быть страшен! — Берегонд хлопнул по рукояти меча.

Пиппин посмотрел на него: высокий, гордый и благородный, как все, кого он успел повидать в этой земле. При мысли о битве глаза Берегонда заблестели. «Увы, моя рука легка, как перышко, — подумал хоббит, но ничего не сказал. — Пешка, сказал Гэндальф? Возможно. Но не на той шахматной доске».

Так они беседовали, пока солнце не поднялось в зенит. Неожиданно прозвенели полуденные колокола, и цитадель ожила: все, кроме часовых, шли обедать.

— Вы со мной? — спросил Берегонд. — На сегодня вы можете присоединиться к моей команде. Не знаю, в какой отряд вас определят... повелитель может оставить вас при себе. Но вас везде встретят с радостью. А вам, пока еще есть время, лучше завязать как можно больше знакомств.

— С удовольствием, — согласился Пиппин. — По правде говоря, мне одиноко. Мой лучший друг остался в Рохане, мне не с кем поговорить и посмеяться. Может, я и в самом деле присоединюсь к вашему отряду? Вы его командир? Если так, возьмите меня или замолвите за меня словечко.

— Нет, нет, — засмеялся Берегонд, — я не командир. У меня нет ни власти, ни чинов, ни дворянства. Я всего лишь простой ратник третьего отряда цитадели. Однако же, мастер Перегрин, быть и простым гвардейцем Гондорской башни очень почетно, они пользуются в нашей земле большим уважением.

— Тогда это не для меня, — сказал Пиппин. — Отведите меня в нашу комнату, и если Гэндальфа там нет, я пойду с вами – в качестве гостя.

Гэндальфа не было, никаких вестей от него тоже, поэтому Пиппин пошел с Берегондом и познакомился с Третьим отрядом. По-видимому, Берегонда в отряде уважали – Пиппина приняли прекрасно. По цитадели уже пошли разговоры о товарище Митрандира и его долгой беседе с повелителем. Ходили слухи, что с севера прибыл князь, властитель коротышей, чтобы предложить Гондору союз и пять тысяч мечей. Говорили также, что когда прибудут роханские всадники, каждый привезет за собой в седле воина-коротыша, пусть маленького, но отважного.

Хотя Пиппину пришлось с сожалением опровергнуть все эти обнадеживающие слухи, он не сумел избавиться от своего нового титула, который, по мнению гондорцев, весьма подходил тому, кто дружен с Боромиром и в чести у властителя Денетора. Ратники поблагодарили хоббита за то, что он пришел к ним, слушали его рассказы о чужих землях и щедро оделяли едой и элем. Единственной заботой Пиппина было сохранять по совету Гэндальфа «осторожность» и не распускать язык, чем грешат хоббиты в кругу друзей.

Наконец Берегонд поднялся.

— Я на время прощаюсь с вами, — обратился он к Пиппину. — До захода солнца я дежурю, и, думаю, остальные тоже будут заняты. Но если вам, по вашим словам, одиноко, может быть, вам нужен веселый провожатый по городу? Мой сын с радостью пойдет с вами. Надо сказать, он славный паренек. Если угодно, отправляйтесь в нижний круг и спросите старую гостиницу Рат-Келердайн на улице Ламповщиков. Там вы найдете его и других юношей, оставшихся в городе. Возможно, у больших ворот еще до закрытия произойдут события, достойные того, чтобы на них посмотреть.

Берегонд вышел, а вскоре за ним последовали и остальные. День по-прежнему был прекрасный, но словно подернулся дымкой. Было слишком жарко для марта, даже на таком дальнем юге. Пиппина одолевала сонливость, но оставаться в комнате ему не хотелось, и он решил погулять по городу. Он отнес Обгоняющему Тень несколько сбереженных кусочков, и те были приняты с благодарностью, хотя конь ни в чем не испытывал недостатка. Потом Пиппин пошел вниз по бесчисленным извилистым улицам.

На него смотрели во все глаза. Приветствуя хоббита, люди сохраняли серьезность и учтивость и по обычаю Гондора склоняли головы и прижимали руки к груди. Но он слышал, как перекликаются горожане у него за спиной: тех, кто оставался в домах, с улицы звали посмотреть на властителя коротышей, товарища Митрандира. Многие говорили на вестроне, но вскоре Пиппин догадался о значении слов Эрниль-и-Ферианнат и понял, что этот титул бежит по улицам Города впереди его.

Наконец по узким горбатым улочкам, по множеству красивых переулков и площадей он пришел в самый нижний и самый просторный круг, и там ему показали широкую улицу Ламповщиков, которая вела прямо к Главным воротам. Там он отыскал «Старую гостиницу» – большое здание из серого обветренного камня с двумя уходящими от улицы крыльями. Между ними зеленела узкая лужайка, за ней виднелся дом со множеством окон. Вдоль всего фасада тянулся портик, а к траве сбегала широкая лестница. Среди колонн играли мальчики – единственные дети, каких Пиппин увидел в Минас-Тирите. Хоббит остановился посмотреть на них. Вскоре один из мальчиков увидел его и с криком помчался по траве к улице в сопровождении нескольких товарищей. Они остановились перед Пиппином, разглядывая его с ног до головы.

— Здорово! — сказал мальчик. — Откуда ты? Ты в Городе чужой.

— Был чужим, — ответил Пиппин, — но теперь, говорят, стал гондорцем.

— Да ладно! — фыркнул мальчик. — Мы тут все гондорцы! Но сколько тебе лет и как тебя зовут? Мне уже десять, и скоро я дорасту до пяти футов. Я выше тебя. Правда, мой отец гвардеец, один из самых высоких. А кто твой отец?

— На какой вопрос отвечать сначала? — спросил Пиппин. — Мой отец обрабатывает землю в окрестностях Уитвелла близ Тукборо, в Шире. Лет мне вскорости стукнет двадцать девять, так что я тебя обогнал, и хотя во мне всего четыре фута, я вряд ли еще подрасту, разве что вширь.

— Двадцать девять! — Мальчик удивленно присвистнул. — Ну, ты совсем старик! Старше моего дяди Иорласа. А все равно, — добавил он уверенно, — спорим, я смогу перевернуть тебя вверх тормашками или уложить на обе лопатки?

— Может быть, и сможешь, если я позволю, — сказал Пиппин со смехом. — А может, я то же самое сделаю с тобой: в нашей маленькой стране знают хитрые приемчики. Позволь сказать тебе, что там я считаюсь большим и сильным и что никогда и никому не позволял переворачивать себя вверх тормашками. Так что, если потребуется отбиваться и другого выхода не будет, придется тебя убить. Когда ты подрастешь, ты узнаешь, что внешность обманчива. Хоть ты и принял меня за незнакомого слабого мальчишку и легкую добычу, позволь предупредить – я не мальчишка, я коротыш, жестокий, свирепый и злобный! — И Пиппин состроил такую страшную рожу, что мальчик попятился – но тут же вернулся, сжимая кулаки и с воинственным огоньком в глазах.

— Нет! — засмеялся Пиппин. — Нельзя верить всему, что говорит о себе чужеземец! Я не боец. Но с твоей стороны было бы учтивее назваться перед дракой.

Мальчик гордо выпрямился:

— Я Бергиль, сын Берегонда-гвардейца.

— Так я и думал, — сказал Пиппин, — ты очень похож на отца. Я его знаю. Это он послал меня к тебе.

— Что ж вы сразу не сказали? — спросил Бергиль, и неожиданно на его лице появилось испуганное выражение. — Только не говорите, что он передумал и отсылает меня вместе с девчонками! Но нет... Последние повозки уже ушли.

— Я принес менее неприятные новости, — проговорил Пиппин. — Отец просил передать, что если ты откажешься от мысли перевернуть меня вверх тормашками, то можешь показать мне город и скрасить мое одиночество. А я взамен расскажу тебе кое-что о дальних странах.

Бергиль захлопал в ладоши и с облегчением рассмеялся.

— Все отлично! — воскликнул он. — Идемте! Мы скоро пойдем к воротам, поглядеть. Уже пора.

— А что там?

— Перед заходом солнца на Южной дороге ждут воевод из Внешних земель. Пойдемте с нами и увидите.

Бергиль оказался хорошим спутником – лучшего у Пиппина не было со времени разлуки с Мерри, – и вскоре, шагая по улице, они смеялись и весело разговаривали, не обращая внимания на взгляды встречных. Вскоре новые друзья оказались в толпе, направлявшейся к Главным воротам. Тут Пиппин сильно вырос в глазах Бергиля: когда хоббит назвал свое имя и пароль, охранник козырнул и пропустил его. Более того, он позволил Пиппину взять с собой мальчика.

— Вот здорово! — обрадовался Бергиль. — Мальчишкам теперь не разрешают выходить за Ворота без старших. Отсюда будет лучше видно.

За воротами вдоль края дороги и вокруг большой мощеной площади, где сходились все пути, ведущие в Минас-Тирит, стояла большая толпа. Все взгляды были устремлены на юг, и вскоре поднялся ропот:

— Вон – пыль, пыль! Идут!

Пиппин и Бергиль пробрались в первые ряды и ждали. Вдалеке затрубили рога, и до Ворот докатился приветственный гул, словно поднялся ветер. Потом громко запели трубы, и вокруг закричали:

— Форлонг! Форлонг!

Пиппин спросил:

— Что они говорят?

— Пришел Форлонг, — ответил Бергиль, — старый толстый Форлонг, повелитель Лоссарнаха. Там живет мой дед. Ура! Вон он! Добрый старый Форлонг!

Во главе отряда выступал огромный конь с мощными ногами, а на нем сидел невероятный толстяк с широкими плечами, немолодой, седобородый, однако же одетый в кольчугу и черный шлем и вооруженный длинным тяжелым копьем. За ним гордо маршировала пыльная колонна вооруженных до зубов людей с большими секирами. У идущих были угрюмые лица, а сами они были ниже и смуглей гондорцев.

— Форлонг! — кричали встречавшие. — Верное сердце, истинный друг! — Но когда лоссарнахцы прошли, послышалось бормотание: — Так мало! Всего две сотни – что это? Мы надеялись, что придет в десять раз больше. Это все из-за новостей о Черном флоте. Они смогли уделить лишь малую часть своей силы. Но лучше мало, чем ничего.

А отряды все шли; их встречали приветственными криками. В Ворота вливались жители Внешних земель, явившиеся в мрачный час защищать столицу Гондора. Но их было чересчур мало, гораздо меньше, чем надеялись горожане, меньше, чем требовалось. Жители долины Рингло шли пешком за сыном своего повелителя, Дерворином, – триста человек. С нагорий Мортонда, из Блэкрутской долины, прибыл высокий Дуинхир с сыновьями, Дуилином и Деруфином, и пятью сотнями лучников. Из Анфаласа, с далекого Лангстранда, тянулась длинная цепочка самого разного люда – охотников, пастухов, жителей маленьких деревушек, —вооруженного скудно, за исключением челядинцев Голасгиля, их предводителя. Из Ламедона явилась кучка угрюмых горцев без вождя. Рыбаки из Этира, несколько сотен снятых с судов моряков. Хирлуин Прекрасный с зеленых холмов Пиннат-Гелина, а с ним три сотни нарядных людей в зеленых одеждах. И последний, самый гордый – Имрахиль, великий князь Дол-Амрота, родич повелителя Гондора, под золочеными знаменами с изображением Корабля и Серебряного Лебедя, с отрядом рыцарей в полном вооружении на серых конях. А за ними – семьсот вооруженных воинов, высоких, сероглазых и темноволосых.

И все – меньше трех тысяч. Больше некому было прийти. Крики и топот затихли в городе. Зрители некоторое время стояли молча. В воздухе стояла пыль – ветер утих, и вечер был душный. Приближался час закрытия ворот. Красное солнце опустилось за Миндоллуин. Тень накрыла Город.

Пиппин задрал голову, и ему показалось, будто небо стало пепельно-серым, словно над ними нависло огромное облако пыли и дыма, едва пропускавшее свет. Но на западе это марево пылало, подожженное лучами закатного солнца, и в тлеющей россыпи пылающих углей чернел Миндоллуин.

— Ясный день несет грозу, к ночи грянет буря гневна! — вслух припомнил Пиппин, забыв о мальчике.

— Ох, грянет, если до вечернего колокола я не вернусь, — подтвердил Бергиль. — Пошли! Уже трубят к закрытию Ворот.

Рука об руку они последними прошли перед закрытием в город, а когда достигли улицы Ламповщиков, все городские колокола торжественно зазвонили. В многочисленных окнах вспыхнули огни, а из домов и казарм донеслось пение.

— До завтра, — сказал Бергиль. — Передайте привет отцу и поблагодарите за посланного им товарища. Завтра приходите снова, ладно? Эх, если б не война! Тогда мы смогли бы весело провести время. Поехали бы в Лоссарнах, в дом моего деда, там так хорошо весной, когда поля и леса в цвету. Но, может быть, мы еще побываем там вместе. Нашего повелителя никому не победить, а отец у меня очень храбрый. До свидания! Возвращайтесь!

Они расстались, и Пиппин поспешил в цитадель. Путь показался хоббиту долгим, он вспотел и сильно проголодался. Быстро стемнело. В небе не было ни звездочки. К обеду в отряде Пиппин опоздал, но Берегонд встретил его с радостью, усадил рядом с собой и принялся расспрашивать о сыне. После трапезы Пиппин совсем немного посидел и распрощался – его охватило странное уныние, и ему очень захотелось увидеть Гэндальфа.

— Найдете дорогу? — спросил Берегонд на пороге маленького зала в северной части цитадели, где они обедали. — Ночь темная, к тому же приказано спрятать все городские огни и не зажигать огня на стенах. А относительно вас получено новое распоряжение: завтра рано поутру вам надлежит явиться к повелителю Денетору. Боюсь, в Третьем отряде вам не служить. Но я все же надеюсь на встречу. До свидания – и спите спокойно!

В комнате было темно, только на столе горела маленькая лампа. Гэндальфа не было. Пиппину стало еще тоскливее. Он взобрался на скамью и выглянул в окно, но это оказалось все равно что смотреть в чернильное озеро. Хоббит слез со скамьи, закрыл ставни и лег в постель. Некоторое время Пиппин лежал, прислушиваясь, не возвращается ли Гэндальф, а потом забылся неспокойным сном.

Он проснулся среди ночи и увидел, что Гэндальф вернулся и расхаживает по комнате. На столе стояли свечи и лежали свитки пергамента. Пиппин услышал, как чародей со вздохом пробормотал: «Когда же вернется Фарамир?»

— Привет! — сказал Пиппин, высовываясь из-за полога. — Я уж думал, вы обо мне забыли. Рад, что вы вернулись. День был очень длинный.

— Зато ночь будет слишком короткой! — отозвался Гэндальф. — Я вернулся, потому что должен немного побыть в одиночестве. Спи, пока есть постель. На восходе солнца я вновь отведу тебя к повелителю Денетору. Вернее, когда позовут, а не на восходе. Тьма пришла. Рассвета не будет.

Глава II

Поход Серого отряда

Гэндальф ускакал на Обгоняющем Тень, и топот копыт затих в ночи. Мерри вернулся к Арагорну. У него был с собой лишь легонький узелок – свой мешок он потерял в Парт-Галене, и теперь все его имущество составляли лишь несколько полезных вещиц, подобранных в разрушенном Исенгарде. Хасуфель был уже оседлан. Леголас и Гимли со своей лошадью стояли рядом.

— Итак, нас еще остается четверо из Товарищества, — сказал Арагорн. — Мы поедем вместе. Но, я думаю, мы будем не одни. Король решил выступить немедленно. С тех пор, как появилась Крылатая Тень, он хочет ехать к горам под покровом ночи.

— Куда же потом? — спросил Леголас.

— Пока не знаю, — ответил Арагорн. — Что касается короля, то через четыре ночи он отправится на сбор, который назначил в Эдорасе. Там, я думаю, он выслушает новости о войне, и роханские всадники двинутся в Минас-Тирит. Что же касается меня и тех, кто захочет идти со мной...

— Я захочу! — воскликнул Леголас.

— Гимли тоже! — прибавил гном.

— Так вот, что касается меня, — продолжал Арагорн, — то мой путь окутан мраком. Я тоже должен явиться в Минас-Тирит, но какой дорогой, еще не знаю. Долгожданный час близок.

— Не бросайте меня! — взмолился Мерри. — До сих пор от меня было немного пользы, но я не хочу, чтобы меня отставили в сторону, как какой-нибудь баул, и вспомнили обо мне, только когда все закончится. Не думаю, чтобы Всадники теперь стали тратить на меня время. Хотя, конечно, король сказал, что я буду сидеть с ним рядом и рассказывать о Шире, когда он вернется домой.

— Да, — согласился Арагорн, — я думаю, Мерри, у вас с ним одна дорога. Но не ждите веселья в конце пути. Боюсь, пройдет немало времени, прежде чем Теоден вновь спокойно воцарится в Медусельде. Много надежд увянет этой горькой весной.

Скоро отряд – две дюжины всадников (причем Гимли сидел позади Леголаса, а Мерри – перед Арагорном) – был готов выступить. Вскоре они уже мчались сквозь ночь. Едва отряд миновал курганы близ Исенских бродов, как из арьергарда прискакал всадник.

— Повелитель, — обратился он к королю, — позади всадники. Когда мы пересекали брод, мне показалось, будто я слышу их. Теперь мы в этом уверены. Они едут быстро и догоняют нас.

Теоден тотчас приказал остановиться. Всадники развернули коней и взяли копья наизготовку. Арагорн спешился, опустил Мерри на землю и, обнажив меч, встал у стремени короля. Эомер с оруженосцем отъехали в конец отряда. Мерри острее прежнего почувствовал свою ненужность и стал размышлять о том, что же ему делать в случае схватки. Предположим, маленький отряд короля угодит в засаду и будет разбит, а ему удастся скрыться в темноте... что он станет делать один в диких полях Рохана, не имея никакого представления о том, где он, в какой части этих бескрайних просторов? «Плохо!» — подумал хоббит, вытащил меч и потуже затянул пояс.

Клонящаяся к горизонту луна, скрытая большим плывущим облаком, вдруг показалась вновь, и вокруг посветлело. Теперь все услышали топот копыт и в тот же миг увидели темные фигуры, быстро приближавшиеся к ним от бродов. Лунный свет блестел на остриях копий. Число преследователей определить было трудно, но казалось, что их не меньше, чем всадников короля.

Когда их разделяло каких-нибудь пятьдесят шагов, Эомер громко крикнул: — Стой! Стой! Кто скачет в Рохан?

Преследователи остановились. Наступило молчание. В лунном свете было видно, как один из всадников спешился и неторопливо пошел вперед. Руки его, когда он протянул их ладонями вверх в знак мира, оказались белыми. Но люди короля взялись за оружие. В десяти шагах человек – высокая темная тень – остановился. Послышался звонкий голос:

— Рохан? Вы сказали, Рохан? Радостно слышать. Мы спешим издалека и ищем эту землю.

— Вы нашли ее, — сказал Эомер. — Перейдя через броды, вы ступили на землю Рохана. Но это владения короля Теодена. Никто не смеет разъезжать по ним без его дозволения. Кто вы? И почему спешите?

— Я дунадан Халбарад, следопыт с Севера, — ответил человек. — Мы ищем некоего Арагорна, сына Араторна, и слышали, будто он в Рохане.

— Вы нашли его! — воскликнул Арагорн. Передав Мерри поводья, он бросился вперед и обнял прибывшего. — Халбарад! Из всех радостей эта самая нечаянная.

Мерри вздохнул с облегчением. Он решил было, что это последняя уловка Сарумана, решившего подстеречь короля, когда того будут охранять лишь горстка воинов. Но, очевидно, погибнуть, защищая Теодена, не придется – по крайней мере, сейчас. Хоббит вложил меч в ножны.

— Все в порядке, — сказал Арагорн, оборачиваясь. — Это мои товарищи из далекой страны, где я живу. Халбарад расскажет нам, сколько их и зачем они прибыли.

— Со мной тридцать человек, — сказал Халбарад. — В спешке мы не сумели собрать больше, но с нами, желая принять участие в войне, едут братья Эльладан и Эльрохир. Мы спешим на ваш зов.

— Но я не звал вас, — изумился Арагорн, — разве что в мыслях. Я часто думал о вас и никогда – столько, сколько сегодня, однако не посылал ни слова. Впрочем, все это может подождать! Вы застали нас в минуту спешки и опасности. Поезжайте с нами, если король позволит.

Теоден искренне обрадовался новости. — Хорошо, — сказал он. — Если ваши товарищи хоть немного схожи с вами, мой Арагорн, то тридцать таких рыцарей – сила, которую нельзя измерить числом голов.

Всадники вновь пустились в путь, и Арагорн некоторое время ехал с дунаданами. И когда они обменялись новостями с Севера и Юга, Эльрохир сказал:

— Я привез вам отцовский наказ: Дни коротки. В спешке не забудь о Тропах Мертвых.

— Да, жизнь всегда казалась мне чересчур короткой для того, чтобы добиться исполнения желаний, — ответил Арагорн. — Но, ступив на эту тропу, я не стану медлить ни минуты.

— Это мы скоро увидим, — заметил Эльрохир. — Но не будем больше говорить о таких вещах на открытой дороге.

И Арагорн спросил Халбарада: — Что это у вас, родич? — Ибо увидел, что вместо копья Халбарад держит высокий шест, похожий на древко знамени, но плотно обмотанный черным полотном и обвязанный сыромятными ремнями.

— Это дар, который я привез вам от госпожи Ривенделла, — ответил Халбарад, — созданный ею втайне, плод ее долгих трудов. Она тоже послала вам весточку: Осталось немного. Либо наша надежда осуществится, либо придет конец всякой надежде. Я шлю тебе то, что изготовила для тебя. Доброго пути, Эльфийский Камень!

И Арагорн догадался: — Теперь я знаю, что вы несете. Несите это для меня еще некоторое время. — И он обернулся и посмотрел на север, где горели крупные звезды, и остальную часть пути был молчалив и задумчив.

Ночь была на исходе и восток светлел, когда они наконец выехали из Дипингкума и вновь подъехали к Хорнбургу. Там решили немного отдохнуть и посовещаться.

Мерри спал, пока его не разбудили Леголас и Гимли. — Солнце высоко, — сообщил Леголас. — Все уже встали и занялись делом. Идемте, мастер лентяй, осмотритесь, пока есть возможность.

— Три ночи назад здесь гремела битва, — добавил Гимли, — и мы с Леголасом затеяли игру, в которой я победил, опередив его лишь на одного орка. Пойдем посмотрим, как это было! А какие здесь удивительные пещеры, мой Мерри! Как вы думаете, Леголас, удастся нам туда заглянуть?

— О нет! Сейчас не время, — сказал эльф. — Наслаждаясь, не следует торопиться. Я дал слово вернуться сюда вместе с вами, если вновь наступят дни мира и свободы... Но скоро полдень – в этот час, как я слышал, мы подкрепимся и снова двинемся в путь.

Мерри поднялся и широко зевнул. Нескольких часов сна оказалось ему было мало: он чувствовал себя усталым и несчастным. Он скучал по Пиппину и считал себя обузой, а вокруг все ломали головы над тем, как ускорить события, в которых он ничего не понимал. — Где Арагорн? — спросил Мерри.

— В высоком чертоге Бурга, — ответил Леголас. — По-моему, он не спал и не отдыхал. Он ушел туда несколько часов назад, обмолвившись, что должен подумать, и только его родич Халбарад пошел с ним. Мне показалось, что Арагорн чем-то обеспокоен.

— Эти вновь прибывшие – необычные люди, — заметил Гимли. — Сильные и величественные. Роханские всадники кажутся мальчишками рядом с ними, а их суровые лица будто высечены из обветренного камня, точь-в-точь как у Арагорна. И они так же молчаливы.

— А нарушая молчание, они учтивы, как Арагорн, — прибавил Леголас. — Вы заметили братьев Эльладана и Эльрохира? Они одеты менее строго, чем остальные, и прекрасны, точно эльфийские королевичи. Неудивительно: ведь они сыновья Эльронда из Ривенделла.

— Зачем они пришли? Вы не слыхали? — спросил Мерри. Он успел одеться и набросить на плечи серый плащ, и друзья втроем отправились к разрушенным воротам Бурга.

— Вы же слышали, они откликнулись на зов, — пожал плечами Гимли. — Говорят, в Ривенделл пришла весть: Арагорн нуждается в сородичах. Пусть дунаданы скачут к нему в Рохан! Но теперь они недоумевают, кто же послал этот вызов. Вероятно, Гэндальф.

— О нет, Галадриель, — предположил Леголас. — Разве не она передала через Гэндальфа весть о прибытии с севера Серого отряда?

— Да, вы, вероятно, правы, — согласился Гимли. — Госпожа Леса! Она читает желания во многих сердцах. Почему же мы не подумали о наших родичах, Леголас?

Леголас стоял у ворот, устремив ясный взгляд на северо-восток, и на его прекрасном лице было тревожное выражение. — Они вряд ли пришли бы, — ответил он. — Им не нужно искать войны: она уже идет по их землям.

Обсуждая различные повороты битвы, трое товарищей миновали разбитые ворота, прошли мимо могильной насыпи на зеленом дерне у дороги, оказались у края Пропасти Хельма и заглянули в долину. Там уже чернел погребальный курган, высокая насыпь из камней, а вокруг явственно виднелись следы хуорнов – трава была страшно истоптана и выжжена. В Пропасти, на полях или на обвалившихся стенах работали дунлендцы и многие из жителей Хорнбурга, но все казалось странно спокойным – усталая долина отдыхала после сильной бури. Вскоре товарищи повернули назад и отправились обедать в зал Бурга.

Король уже был там, и, едва они вошли, подозвал Мерри и усадил рядом с собой. — Это не совсем то, чего я хотел, — сказал Теоден, — ибо этот зал мало похож на мой прекрасный дворец в Эдорасе. К тому же здесь нет вашего друга, которому тоже следовало бы быть с нами. Но, вероятно, мы еще не скоро сможем усесться за королевский стол в Медусельде; когда я вернусь туда, времени для пиров не будет. Но сейчас ешьте и пейте, и давайте поговорим, пока есть возможность. А потом вы поедете со мной.

— Неужели? — Мерри удивился и обрадовался. — Это было бы прекрасно! — Он никогда еще не был так благодарен за добрые слова. — Боюсь, я только всем мешаю, — запинаясь проговорил он, — но, знаете, я хотел бы помочь чем могу.

— Нимало не сомневаюсь, — улыбнулся король. — Я приказал приготовить для вас славного горного пони. Он понесет вас резво, как конь. Из Бурга мы отправимся горными тропами, а не равниной, и прибудем в Эдорас через Дунхарроу, где меня ждет благородная Эовин. Вы будете моим оруженосцем, если хотите. Найдутся ли здесь доспехи для оруженосца, Эомер?

— Здесь нет большого выбора, повелитель, — ответил Эомер. — Может, мы и подберем легкий шлем, но кольчуги и меча, чтоб были ему впору, нет.

— Меч у меня есть, — Мерри встал и извлек из черных ножен маленький блестящий клинок. Внезапно исполнившись любви к царственному старцу, он преклонил колено, взял руку короля и поцеловал. — Будет ли позволено Мериадоку из Шира сложить свой меч к вашим ногам, король Теоден? — воскликнул он. — Примите мою службу, если таково будет ваше желание!

— С радостью, — сказал король и, возложив длиннопалые морщинистые руки на каштановую голову хоббита, благословил его. — Встаньте, Мериадок Роханский, оруженосец гвардии Медусельда! — провозгласил он. — Возьмите свой меч, и пусть он верно служит вам.

— Вы будете для меня как отец, — сказал Мерри.

— К сожалению, недолго, — ответил Теоден.

За трапезой король и Мерри беседовали. Но вот вмешался Эомер. — Близок час отбытия, повелитель. Приказать трубить в рог? Но где же Арагорн? Место его пустует, и он не ел.

— Пусть все будет готово к отъезду, — проговорил Теоден, — но пошлите сказать Арагорну, что час пробил.

Король в сопровождении Мерри и стражников вышел из ворот Бурга туда, где на зеленой траве собирались всадники. Многие уже сидели в седлах. В дорогу отправлялся большой отряд: король оставлял в Хорнбурге лишь маленький гарнизон. Все прочие ехали с ним в Эдорас, вооружаться. Еще ночью в путь пустились около тысячи копейщиков, и все же с королем должны были ехать более пятисот человек. По преимуществу это были жители вестфолдских полей и долин.

Чуть в стороне в строгом порядке сидели в седлах молчаливые следопыты, вооруженные копьями, луками и мечами. Скитальцев облекали темно-серые плащи, а головы странников теперь прикрывали не только капюшоны, но и шлемы. Кони у них были сильные, с гордой повадкой, косматые. Один стоял без всадника – то был конь Арагорна, приведенный Скитальцами с севера. Звали его Рохирин. Одежда и оружие следопытов не блестели дорогими камнями или золотом, при них не было ни красивых изящных вещей, ни значков или эмблем – лишь плащи были сколоты у всех на левом плече серебряной застежкой в виде лучистой звезды.

Король сел на своего коня, Снежногривого, Мерри – на пони по кличке Стибба. Вскоре из ворот вышли Эомер с Арагорном, Халбарад с плотно завернутым в черную ткань шестом и два высоких человека, не молодых и не старых. Сыновья Эльронда были так похожи, что немногим удавалось их различать: темноволосые, сероглазые, с эльфийски-прекрасными лицами, в одинаковых блестящих кольчугах под серебристо-серыми плащами. Следом шли Леголас и Гимли. Но Мерри смотрел только на Арагорна, пораженный происшедшей в нем переменой: за одну ночь Странник постарел на много лет. Его лицо было угрюмым, землистым и усталым.

— Я тревожусь, повелитель, — сказал он, останавливаясь возле короля. — Я услышал странные слова и предвижу новые далекие опасности. Ночь я провел в размышлениях и, боюсь, должен переменить свои намерения. Скажите, Теоден, скоро ли вы доберетесь до Дунхарроу?

— После полудня прошел уже целый час, — принялся считать Теоден. — Стало быть, к концу третьего дня, считая от сегодняшнего, мы придем в крепость. Это будет на вторую ночь после полнолуния, а еще через день состоится назначенный мною сбор. Если мы хотим собрать силы Рохана, то двигаться быстрее не сможем.

Арагорн помолчал. — Три дня, — пробормотал он, — а роханский сбор лишь начнется. Но я вижу, что быстрее невозможно. — Он посмотрел вверх. Похоже, Скиталец принял решение; лицо его разгладилось. — Тогда, с вашего позволения, повелитель, я должен еще раз посоветоваться со своими родичами. Мы поедем своей дорогой и больше не будем таиться. Пора скрытности для меня миновала. Я кратчайшим путем поеду на восток и пройду Тропами Мертвых.

— Тропы Мертвых! — воскликнул Теоден и содрогнулся. — Зачем вы их помянули?

Эомер, повернувшись, взглянул на Арагорна, а Мерри почудилось, что ближайшие к ним всадники, которые слышали этот разговор, побледнели. — Если эти Тропы и вправду существуют, вход в них находится в Дунхарроу, — продолжал Теоден. — Но ни один живой человек не может в него войти.

— Увы! Арагорн, друг мой! — сказал Эомер печально. — Я надеялся, что мы вместе поедем на войну, но коль вы ищете Тропы Мертвых, нам придется расстаться, и мало надежды, что мы вновь встретимся под солнцем.

— Тем не менее я пойду этой дорогой, — сказал Арагорн. — Но говорю вам, Эомер, что мы еще встретимся с вами в битве, хотя бы все рати Мордора встали между нами.

— Поступайте как считаете нужным, Арагорн, — проговорил Теоден. — Должно быть, ваша судьба ходить диковинными дорогами, куда не смеют ступить другие. Расставание печалит меня и лишает сил, но горные тропы ждут, и я не могу дольше задерживаться. Прощайте!

— Доброго пути, повелитель! — пожелал Арагорн. — Скачите к великой славе! До свидания, Мерри! Я оставляю тебя в хороших руках, лучших, чем мы надеялись, когда шли по следам орков к Фангорну. Надеюсь, Гимли и Леголас опять пойдут со мной... но вас мы не забудем.

— До свидания! — выдохнул Мерри, не находя иных слов. Он чувствовал себя совсем крошечным, а непонятные речи нагнали на него тоску и печаль. Хоббиту как никогда не хватало неистребимой жизнерадостности Пиппина. Все были уже готовы, кони беспокойно переступали на месте. Мерри хотелось поскорее тронуться в путь и покончить с прощанием.

Теоден что-то сказал Эомеру, тот поднял руку, издал громкий клич, и по его слову всадники двинулись вперед. Они выехали из Пропасти Хельма, проехали по глубокой долине и, круто повернув на восток, вступили на дорогу, которая примерно на протяжении мили огибала подножия холмов, а затем, отклоняясь к югу, углублялась в холмы и исчезала из глаз. Арагорн выехал к Провалу и подождал, пока все люди короля не исчезнут в долине. Потом повернулся к Халбараду.

— С ними уехали трое, кого я люблю, и самого маленького – не меньше прочих, — сказал он. — Он не знает, какая участь ждет его впереди, но если бы и знал, поехал бы.

— Жители Шира – маленький, но чрезвычайно достойный народ, — отозвался Халбарад. — Они не ведают, сколько трудов вложено нами в защиту их границ, и все же я на них не в обиде.

— А теперь наши судьбы переплелись, — подхватил Арагорн. — И все же, увы! Здесь мы расстаемся. Что ж, пойду перекушу, а потом поспешим прочь и мы. Идемте, Леголас и Гимли! Поговорим за едой.

Вместе они вернулись в Город. Некоторое время Арагорн молча сидел в зале за столом, а остальные ждали, пока он заговорит. — Ну же, — сказал наконец Леголас. — Говорите и успокойтесь, прочь угрюмство! Что приключилось с тех пор, как мы серым утром вернулись в это мрачное место?

— Я выдержал сражение страшнее битвы за Хорнбург, — ответил Арагорн. — Я смотрел в Камень из Ортанка, друзья.

— Вы смотрели в этот проклятый колдовской камень? — со страхом и удивлением воскликнул Гимли. — И сказали что-нибудь... Ему? Даже Гэндальф опасался такой встречи.

— Вы забываете, с кем говорите, — строго сказал Арагорн, и глаза его блеснули. — Разве я не провозгласил открыто свой титул у дверей Эдораса? Чего вы боитесь? Нет, Гимли, — добавил он более мягко; суровое выражение исчезло с его лица, и Арагорн стал похож на человека, проведшего много ночей без сна, в мучительных и тяжких трудах. — Нет, друзья мои, я законный хозяин Камня и имею право и силу воспользоваться им. Во всяком случае, так мне кажется. Насчет права сомнений нет. А силы хватило... едва.

Он глубоко вздохнул. — То была жестокая борьба, и усталость, вызванная ею, проходит медленно. Я не сказал ему ни слова и в конце концов подчинил камень своей воле. Этого врагу не вынести. Вдобавок он видел меня. Да, мастер Гимли, он видел меня, но в ином облике, чем вы сейчас. Если это ему на руку, я совершил ошибку. Хотя я так не думаю. Мне кажется, для него было ударом узнать, что я жив и хожу по земле: до сих пор он этого не ведал. Взгляд Ортанка не может проникнуть под доспехи Теодена, но Саурон не забыл Исильдура и меч Элендиля. И вот в час, когда, казалось бы, его великие замыслы обретают плоть, является потомок Исильдура и воскрешенный Меч – я показал ему выкованный заново клинок. Враг покамест не так могуч, чтобы не ведать страха, нет – его вечно гложет сомнение.

— И тем не менее он располагает огромными силами, — заметил Гимли, — и теперь ударит быстрее.

— Торопливый удар нередко не попадает в цель, — сказал Арагорн. — Нужно наступать на врага, довольно ждать его хода. Видите ли, друзья, подчинив себе Камень, я многое узнал. На Гондор с юга надвигается серьезная опасность, о которой никто не догадывается, она отвлечет большие силы от обороны Минас-Тирита. Если ее не отразить как можно быстрее, через десять дней город падет.

— Тогда он погиб, — сказал Гимли. — Ибо какую помощь мы можем послать туда, и как ей поспеть вовремя?

— Мне некого послать на помощь, — сказал Арагорн, — поэтому я пойду сам. Но лишь один путь через горы приведет меня на побережье прежде, чем все погибнет. Это Тропы Мертвых.

— Тропы Мертвых! — воскликнул Гимли. — Какое зловещее название. Я заметил, что роханцам оно не очень-то по душе. Может ли живой воспользоваться этой дорогой и не погибнуть? И даже если мы пройдем там, сможет ли горстка храбрецов противостоять ударам Мордора?

— Живые не ходили этой дорогой с самого появления рохирримов, — сказал Арагорн, — она для них закрыта. Но в трудный час потомок Исильдура может воспользоваться ею, если посмеет. Слушайте! Вот какие слова своего отца, мудрейшего из знатоков сказаний, передали мне сыновья Эльронда: Прошу Арагорна помнить слова пророка и Тропы Мертвых.

— Какие еще слова пророка? — спросил Леголас.

— Вот что сказал пророк Малбет в дни Арведуи, последнего форностского короля, — пояснил Арагорн.

Над миром лежит длинная Тень.

Крылья Тьмы дотянулись до Запада.

Башня дрожит: к могилам королей

Приближается судьба. Мертвые проснулись,

Ибо пришел час нарушенных клятв:

У камня Эреха вновь будут они стоять

И слушать звонкий рог в холмах.

Чей это будет рог? Кто позовет их,

Забытых людей, из серых сумерек?

Потомок того, кому они давали клятву верности.

С Севера придет он, необходимость приведет его:

Он пройдет Тропами Смерти.

— Это, конечно же, темные тропы, — сказал Гимли, — но для меня не темнее этих строк.

— Если бы вы понимали их лучше, чем я, я упросил бы вас пойти со мной, — сказал Арагорн, — ибо теперь твердо намерен идти этой дорогой. Но я делаю это без радости, лишь по необходимости. А потому позволю вам сопровождать меня лишь по вашей доброй воле, ибо и там ждет нас ждут тяжкие труды и великий страх, а возможно, и нечто худшее.

— Я пойду с вами даже по Тропам Мертвых, куда бы они не вели, — ответил Гимли.

— Я тоже, — сказал Леголас, — я не боюсь мертвых.

— Надеюсь, забытые не забыли, как сражаться, — сказал Гимли. — Иначе не понимаю, почему мы должны дрожать перед ними.

— Это мы узнаем, если доберемся до Эреха, — сказал Арагорн. — Они нарушили клятву бороться с Сауроном и теперь, если хотят сдержать ее, должны вступить в бой. В Эрехе стоит Черный камень, который, как говорят, принес из Нуменора Исильдур. Камень установили на холме, и в дни основания Гондора Король Гор поклялся на нем в верности Исильдуру. Когда Саурон вернулся и вновь вошел в силу, Исильдур призвал горцев выполнить клятву, но они не пожелали: в Темные Годы они преклонились перед Сауроном.

Тогда Исильдур сказал их королю: «Ты будешь последним королем. И если запад окажется сильнее твоего Черного Хозяина, на тебя и твой народ падет мое проклятие: не знать отдыха, пока не будет выполнена ваша клятва. Ибо эта война будет длиться бессчетные годы, и однажды вас призовут вновь». И горцы бежали перед гневом Исильдура и не осмелились выступить на стороне Саурона; они притаились в укромных уголках гор, не сносились с другими людьми и медленно вымирали среди бесплодных холмов. Ужас перед Бессонными Мертвецами витает над Эрехским холмом и везде, где жили эти люди. Но я должен пройти этой дорогой, ибо никто из живых не поможет мне.

Он встал. — Вперед! — вскричал он, выхватил меч и взмахнул им в сумеречном зале. — К Камню Эреха! Я иду к Тропам Мертвых. За мной, кто хочет!

Леголас и Гимли не ответили, но вслед за Арагорном поднялись и вышли из зала. На лужайке ждали молчаливые и неподвижные следопыты в капюшонах. Леголас и Гимли сели на лошадь. Арагорн вскочил на Рохирина. Тогда Халбарад поднес к губам большой рог, и его рев эхом раскатился по Пропасти Хельма. Всадники ринулись вперед и бурей пронеслись по долине Дипингкум, а те, что остались в Ущелье и Бурге, с удивлением смотрели им вслед.

И, покуда Теоден медленно пробирался по горным дорогам, Серый отряд промчался по равнинам и под вечер следующего дня прибыл в Эдорас. Здесь они сделали короткий привал, стремительно пересекли долину и к наступлению темноты были в Дунхарроу.

Благородная Эовин с радостью приветствовала их: она никогда не видела таких могучих людей, как дунаданы и прекрасные сыновья Эльронда, но чаще всего ее взгляд устремлялся к Арагорну. Когда сели ужинать, она услышала обо всем, что произошло с отъезда Теодена, ибо с тех пор ее ушей достигали лишь короткие поспешные вести. Когда же Эовин узнала о битве в Пропасти Хельма, о великой гибели врагов и атаке Теодена с его рыцарями, глаза ее засияли.

Но наконец она сказала: — Господа, вы устали, и вам следует отойти ко сну. Ваши постели удобны настолько, насколько позволила спешка. Однако завтра мы разместим вас лучше.

Но Арагорн ответил: — Нет, благородная госпожа, не беспокойтесь из-за нас! Если сегодня мы сможем здесь переночевать, а утром позавтракать, этого будет вполне достаточно. Ибо у меня чрезвычайно срочное дело, и на рассвете нам придется отправиться дальше.

Она улыбнулась. — Сударь, вы совершили добрый поступок, отклонившись от своего пути на много миль ради того, чтобы принести новости Эовин и поговорить с нею в ее изгнании.

— Поистине ни один человек не счел бы такую поездку напрасной, — сказал Арагорн. — И однако, благородная госпожа, я не приехал бы сюда, если бы моя дорога не пролегала через Дунхарроу.

И Эовин, словно бы недовольная его словами, отвечала: — Тогда вы ошиблись: ни одна дорога не ведет из Харроудейла на восток или на юг, и вам придется повернуть назад.

— О нет, благородная госпожа, — усмехнулся Арагорн. — Я не ошибся. Я бывал в этих землях до того, как вы появились на свет, чтобы их украсить. Одна дорога все же уходит из этой долины, по ней я и пойду. Завтра я двинусь по Тропам Мертвых.

Тогда Эовин с ужасом воззрилась на него, и лицо ее побледнело. Она долго молчала, молчали и все остальные. — Но, Арагорн, — вымолвила она наконец, — неужели ваше дело состоит в том, чтобы искать смерти? Ибо ничего иного вы не найдете на этой дороге. По ней не позволено ходить живым.

— На сей раз, возможно, мне позволят пройти, — возразил Арагорн, — во всяком случае, я рискну. Никакая иная дорога мне не подходит.

— Но это безумие! С вами славные и доблестные люди, они нужны на войне, а вы уведете их в тень. Прошу вас, останьтесь и поезжайте с моим братом. Тогда наши сердца возрадуются, а надежда окрепнет.

— Это не безумие, благородная госпожа, — отвечал он, — ведь я иду назначенной мне дорогой. А те, кто идет со мною, делают это по доброй воле: если сейчас они захотят остаться и ехать с рохирримами, они вольны это сделать. А я, буде нужда, и один пойду Тропами Мертвых.

Больше они ни о чем не говорили и ели в молчании, но взгляд Эовин не отрывался от Арагорна, и все видели, как она терзается. Наконец гости встали, поблагодарили хозяйку за заботу и отправились отдыхать.

Но когда Арагорн подошел к шатру, раскинутому для него, Леголаса и Гимли, и его товарищи вошли внутрь, Скитальца окликнула благородная Эовин. Он обернулся и увидел ее смутным призраком в ночи, ибо Эовин была в белых одеждах; но глаза ее горели огнем.

— Арагорн, — сказала она, — зачем вы идете этой гибельной дорогой?

— Затем что должен, — ответил он. — Только так я надеюсь исполнить свое предназначение в войне с Сауроном. Не я выбираю опасные тропы, Эовин. Если бы я шел, куда хочу, я бы бродил сейчас далеко на севере, в прекрасной долине Ривенделла.

Некоторое время она молчала, как бы обдумывая его слова. Потом вдруг взяла его за руку. — Вы непреклонны и решительны, благородный господин, — молвила она. — Таких людей по праву находит слава. — Она помолчала. — Господин, — сказала она, — если вам непременно нужно идти, позвольте мне следовать за вами. Я устала скрываться в горах и хочу смотреть в лицо опасности и битве.

— Ваш долг – быть с вашим народом, — возразил Арагорн.

— Слишком часто я слышала о долге! — воскликнула Эовин. — Но разве я не из дома Эорла, разве не умею держать меч, разве я нянька? Я долго ждала и медлила. Разве я не могу теперь вести такую жизнь, какую мне угодно?

— Мало кто способен с честью пройти через это, — ответил он. — Что касается вас, благородная госпожа, разве вы не обещали править народом до возвращения повелителя? Если бы избрали не вас, а какого-нибудь военачальника, он не мог бы отказаться и уехать, устал он или нет.

— Меня будут выбирать вечно? — с горечью спросила девушка. — Всякий раз, как всадники будут отправляться в поход, я, пока они завоевывают славу, буду беречь их дома, чтобы, вернувшись, они нашли стол и кров?

— Скоро может наступить такое время, — сказал Арагорн, — когда никто не вернется. Тогда понадобится доблесть не ради славы, ибо некому будет помнить о подвигах, совершенных при последней обороне вашего крова. Но доблесть не уменьшится от того, что не будет прославлена.

И она ответила: — Все ваши слова означают одно: ты женщина, и твоя доля – сидеть дома. Но когда мужчины с честью падут в битве, тебе позволят сгореть вместе с ним, ибо мужчинам больше не понадобится кров. Но я из дома Эорла, и я не служанка. Я умею держаться в седле, я владею мечом и не боюсь ни боли, ни смерти.

— Чего же вы боитесь, благородная госпожа? — спросил Арагорн.

— Клетки! — отвечала Эовин. — Сидеть за ее прутьями, пока не привыкнешь и не состаришься, пока не исчезнут возможность и желание вершить великие дела.

— И все же вы советуете мне отказаться от избранной мною дороги, потому что она опасна?

— Так воин может советовать воину, — сказала Эовин. — Но я прошу вас не бежать от опасности, а ехать на битву, где меч добудет вам и славу, и победу. Я не хочу видеть, как бесполезно пропадает высокая доблесть.

— Не хочу и я, — согласился он. — Потому и советую вам остаться, благородная госпожа! Вам нечего делать на Юге.

— Как и тем другим, что пойдут с тобой... Они идут лишь потому, что не хотят расставаться с тобой, потому что... любят тебя. — Она повернулась и исчезла в ночи.

Когда начало светать, но солнце еще не поднималось из-за высоких хребтов на востоке, Арагорн был готов к отъезду. Все его товарищи уже сидели на конях, и Арагорн хотел вскочить в седло, когда проститься с ними пришла госпожа Эовин, одетая, как конник, и препоясанная мечом. В руках Эовин держала чашу. Она пригубила напиток и пожелала резвости их коням, а после передала чашу Арагорну, и тот отпил из нее и сказал: — Прощайте, благородная госпожа Рохана! Я пью за счастье вашего дома, за ваше счастье и счастье вашего народа. Передайте брату – за сумеречной чертой мы встретимся вновь.

Тут Гимли и Леголасу, стоявшим поблизости, послышалось, что Эовин всхлипнула. Но она сказала: — Так ты пойдешь, Арагорн?

— Да, — ответил он.

— И не позволишь мне поехать с твоим отрядом, как я просила?

— Нет, благородная госпожа. Я не могу сделать это без разрешения короля и вашего брата, а они не вернутся до завтрашнего дня. У меня же на счету каждый час, даже каждая минута. Прощайте!

Тогда Эовин пала на колени и взмолилась: — Прошу тебя!

— Нет, благородная госпожа. — И Арагорн поднял ее с колен. Коснувшись губами руки Эовин, он вскочил в седло и поехал, не оглядываясь. И лишь те, кто хорошо знал его и ехал рядом, видели, какую боль он испытывает.

Эовин же стояла неподвижно, точно каменное изваяние, уронив вдоль тела руки, сжатые в кулаки, и провожала всадников взглядом, пока те не скрылись в тени Двиморберга, Горы Призраков, где находятся Ворота Мертвых. Когда отряд исчез из вида, Эовин повернулась и, спотыкаясь, точно слепая, пошла к себе. Но никто из ее людей не видел этого расставания – они были напуганы и прятались, пока чужеземцы не ушли.

И некоторые говорили: «Это эльфийские духи. Пусть уходят в темноту, где им самое место, и никогда не возвращаются. Время и без того злое».

Когда они выехали, солнце еще не выбралось из-за черных хребтов Горы Призраков впереди и свет был серым. Ужас охватил друзей, когда они проехали между рядами древних камней и оказались вблизи Димхолта. Здесь, под сенью черных деревьев, долго терпеть которую было не по силам даже Леголасу, нашлось ровное место – лощина, уходившая внутрь горы. Справа от дороги стоял одинокий могучий камень, подобный персту судьбы.

— Кровь стынет в жилах, — сообщил Гимли. Однако остальные молчали, и звуки голоса гнома поглотил толстый слой пихтовых игл, ковром лежавший под ногами. Лошади не хотели идти мимо грозного камня, пока всадники не спешились и не повели их в поводу. Так они приблизились к концу лощины. Там вздымалась отвесная каменная стена, а в ней, как зев ночи, зияла темная дверь. Над ней на широкой арке были вырезаны неясные знаки и фигуры, и от них серым туманом наплывал страх.

Отряд остановился, и не было сердца, что не дрогнуло бы, разве только сердце эльфа Леголаса, который не боялся человечьих призраков.

— Это дверь к злу, — сказал Халбарад, — за ней моя смерть. И все же я осмелюсь пройти в нее, но вот ни одна из лошадей не посмеет.

— Однако мы должны войти в нее, а значит, должны и кони, — сказал Арагорн. — Ибо если мы пройдем эту тьму, за нею прострется много лиг, а каждый потерянный нами час приближает торжество Саурона. Следуйте за мной!

И Арагорн пошел вперед, и сила его воли в тот час была такова, что все дунаданы со своими лошадьми последовали за ним. И истинно, приязнь приведенных Скитальцами коней к всадникам оказалась столь велика, что они готовы были преодолеть даже ужас перед Дверью, коль скоро в сердцах их хозяев, что шли рядом, поселилась решимость. Но Арод, роханский конь, отказывался идти, он стоял весь в поту и дрожал от страха, так что жалко было смотреть. Тогда Леголас положил руку ему на глаза и что-то негромко запел, и наконец Арод позволил повести себя, и эльф прошел в дверь. Снаружи остался только гном Гимли.

Колени его тряслись, и он был зол на себя. — Неслыханно! — проворчал он. — Эльф спускается под землю, а гному не хватает духу! — С этими словами Гимли ринулся вперед. Но за порогом ноги его словно налились свинцом, и Гимли, сына Глойна, не раз бесстрашно спускавшегося в глубочайшие недра земли, тотчас поразила слепота.

Арагорн привез из Дунхарроу факелы и теперь шел впереди, высоко неся один из них. Эльладан с другим факелом замыкал шествие, а Гимли, спотыкаясь, старался его догнать. Он ничего не видел, кроме тусклого пламени факелов, но когда отряд останавливался, вокруг раздавался гул голосов и шепот на языке, какого Гимли никогда не слыхал.

Никто не нападал на отряд, не мешал ему пройти, и однако страх гнома разрастался, главным образом потому, что теперь он понял – повернуть назад невозможно: все пути заполонили сонмы невидимых духов, следовавших за ними.

Так прошло неведомо сколько времени, а потом Гимли увидел то, о чем впоследствии вспоминал с неизменным омерзением. Дорога, насколько он мог судить, была широкой, но отряд неожиданно оказался на обширном пустом пространстве. Стены куда-то пропали. Гимли обуял такой ужас, что он еле передвигал ноги. Слева во мгле что-то сверкнуло. Арагорн остановился и пошел взглянуть, что это.

— Неужели он совсем не боится? — пробормотал гном. — В любой другой пещере Гимли, сын Глойна, первым побежал бы на блеск золота. Но не здесь! Пусть себе лежит!

Тем не менее он подошел поближе и увидел, что Арагорн опустился на колени, а Эльладан держит оба факела высоко над головой. Перед Арагорном лежал скелет могучего человека. Когда-то он был одет в кольчугу, и его доспех лежал здесь же, неповрежденный: воздух в пещере был чрезвычайно сух, а кольчуга вызолочена. Пояс воина из чистого золота украшал яхонт, богато отделан золотом был и шлем, прикрывавший голый череп, обращенный лицом в пол. Воин, увидели они, упал ничком у дальней стены пещеры перед крепко закрытой каменной дверью: костлявые пальцы скелета еще цеплялись за щели. Рядом лежал зазубренный и сломанный меч, словно воин в отчаянии рубил им камень.

Арагорн не притронулся к мертвецу, но, молча осмотрев, поднялся и вздохнул. — Никогда не попадут сюда цветы симбельминё, — пробормотал он. — Девять и еще семь могил успели порасти зеленой травой, а он все эти долгие годы лежал у двери, которую не мог открыть! Куда она ведет? И зачем он пришел сюда? Никто этого не узнает.

Но это не мое дело! — воскликнул он, оборачиваясь и обращаясь к шепчущей тьме. — Храните свои тайны проклятых годов! Мы просим об одном: не задерживайте нас. Пропустите нас и тогда приходите. Я призываю вас к камню Эреха!

Ответа не было, только наступила полная тишина, еще более ужасная, чем шепот. Потом налетел порыв холодного воздуха, факелы замигали и погасли, и их не смогли зажечь вновь. То, что последовало за этим, Гимли запомнил плохо. Все шли вперед, а он тащился сзади, преследуемый растущим ужасом, который, казалось, грозил вот-вот захлестнуть его. До гнома доносился шорох, напоминающий топот множества призрачных ног. Гимли все чаще спотыкался, и вот наконец пополз по земле, как зверь, и понял, что больше не выдержит. Либо он отыщет путь к спасению, и все это кончится, либо охваченный безумием побежит назад, навстречу гибели.

Вдруг Гимли услышал журчание воды, и этот звук показался ему резким и чистым, словно кто-то бросал камешки в сонный омут тьмы. Тьма редела, и вот отряд прошел через другие ворота, широкие, с высокой аркой. Рядом бежал ручей. Перед воинами круто уходила вниз дорога между отвесными утесами, чьи острые края уходили в вышину, к небу. Так глубоко и узко было это ущелье, что небосклон казался темным и на нем сверкали маленькие звезды. Но, как узнал потом Гимли, до захода солнца оставалось целых два часа, и когда они выступили из Дунхарроу, день еще не завершился, хотя с точки зрения гнома это могли быть и сумерки иного дня, в совсем ином году или мире.

Всадники снова сели в седла, и Гимли вернулся к Леголасу. Ехали цепочкой. Наступил вечер, сгустился синий сумрак, а страх продолжал преследовать их. Леголас обернулся, чтобы что-то сказать Гимли, и гном увидел в глазах эльфа яркий блеск. За ними ехал Эльладан, последний в цепочке, но не последний среди тех, кто спускался сейчас по горной дороге.

— Мертвые идут за нами! — сказал Леголас. — Я вижу силуэты людей и лошадей, бледные знамена, похожие на клочья тумана, и копья, как ветви кустов в зимнюю туманную ночь. Мертвые идут за нами!

— Да, за нами едут Мертвецы. Их призвали, — произнес Эльладан.

Внезапно, как из трещины в стене, отряд вышел из ущелья: перед всадниками лежала высокогорная равнина. Бежавший рядом с ними ручей каскадами низвергался туда, холодно шумя.

— В какой части Средиземья мы очутились? — спросил Гимли, и Эльладан ответил: — Мы спустились к истокам Мортонда, длинной холодной реки, что впадает в море, омывающее стены Дол-Амрота. А потому вам незачем спрашивать, откуда у этой долины ее имя. Это Блэкрут, «Черный Корень».

Долина Мортонда на юге глубоко вдавалась в горы. Ее крутые склоны поросли травой, но в этот час все было серым, потому что солнце зашло, и далеко внизу, в домах людей мигали огоньки. Долина была плодородна и густо населена.

Тогда, не оборачиваясь, Арагорн во всеуслышание воскликнул: — Друзья, забудьте усталость! Вперед, вперед! Мы должны прибыть к Эрехскому камню до исхода дня, а путь неблизкий. — И они, не оглядываясь, проехали по горной долине и наконец добрались до моста через все ширящийся бурный поток – за ним дорога спускалась вниз.

При их приближении окна гасли, двери закрывались, а те, кого чужеземцы застигли вне дома, улепетывали с криками ужаса, точно олени от охотников. И в сгущающейся ночи то и дело слышалось: «Король Мертвых! Король Мертвых идет на нас!»

Далеко внизу звонили колокола, и все бежали перед Арагорном. Но Серый отряд спешил, а потому несся точно вдогонку дикому зверю, пока кони не начали спотыкаться от усталости. И вот, еще до полуночи, в черной, словно нутро горных пещер, тьме они наконец примчались к Эрехскому холму.

Ужас перед Мертвецами издавна окутывал этот холм и окрестные поля. Ибо на вершине холма стоял черный камень, круглый, точно огромный шар, высотой в рост человека, хотя половина его была погружена в землю. Он казался нездешним, как будто упал с неба, во что и верили некоторые. Но те, кто еще помнил сказания Запада, утверждали, что Исильдур вынес из руин Нуменора и установил здесь этот камень. Никто из жителей долины не осмеливался приближаться к нему и не желал селиться поблизости – говорили, будто это место сбора призраков и что в страшную годину они толпами стекаются к камню и шепчутся.

К этому-то Камню подъехал отряд и остановился в ночи. Эльрохир передал Арагорну серебряный рог, тот дунул в него, и тем, кто стоял поблизости, показалось, что они слышат ответные рога, подобные эху в далеких глубоких пещерах. Больше ничто не нарушало тишину, и однако все явственно сознавали, что вокруг холма, на котором они стоят, собралось огромное войско. Холодный ветер налетал с гор, как дыхание призраков. Арагорн спешился и, встав у Камня, громко крикнул:

— Зачем вы пришли, клятвопреступники?

И далекий голос прозвучал в ночи:

— Сдержать клятву и обрести покой!

Тогда Арагорн сказал: — Час пробил. Я отправляюсь к Пеларгиру, что на Андуине, и вы пойдете за мной. И когда вся эта земля очистится от слуг Саурона, я сочту, что клятва исполнена, и вы обретете покой и удалитесь навсегда. Ибо я – Элессар, потомок Исильдура Гондорского.

И сказав так, он попросил Халбарада развернуть огромное знамя, которое тот привез с собой, и смотрите-ка! оно оказалось черным, а если на нем и было что изображено, то в темноте этого нельзя было разобрать. Тогда воцарилась тишина, и более ни шепота, ни вздоха не раздалось в долгой ночи. Отряд разместился у Камня, но спали мало, из страха перед Призраками, обступившими воинов со всех сторон.

Когда пришел рассвет, холодный и бледный, Арагорн тотчас поднялся и вновь повел отряд в поход, неслыханно спешный и утомительный, какого не знавал никто из всадников, кроме его самого, и лишь воля Арагорна вела людей вперед. Никто из смертных не выдержал бы такого путешествия – никто, кроме дунаданов с Севера, а с ними гнома Гимли и эльфа Леголаса.

Они миновали Тарлангский перешеек и прибыли в Ламедон, ведя за собой призрачное войско и сея страх, а затем пришли к Калембелю-на-Кирили, и солнце, красное, как кровь, зашло за Пиннат-Гелин на западе, у них за спиной. Поселок и кирильские броды были безлюдны, ибо большинство мужчин ушло на войну, а все оставшиеся, прослышав о приближении Короля Мертвых, бежали в холмы. Наступил новый день, но рассвета не было, и Серый отряд двинулся во тьму Мордорской Бури и скрылся от взора смертных, но Мертвые следовали за ним.

Глава III

Рохан собирает силы

Все дороги вели теперь на восток, навстречу войне и наступающей Тени. И в миг, когда Пиппин, стоя у Главных ворот, смотрел, как князь Дол-Амротский под своими знаменами въезжает в Город, король Рохана спускался с гор.

День догорал. В последних лучах солнца всадники отбрасывали длинные резкие тени, бежавшие впереди. Тьма уже заползла под шелестящие лиственницы, которыми были одеты крутые горные склоны. Теперь, на исходе дня, король ехал медленно. Вскоре тропа обогнула огромную голую скалу и нырнула под сень негромко вздыхающих деревьев. Отряд длинной змеящейся цепью спускался все ниже. Когда они наконец очутились на дне глубокого ущелья, то обнаружили, что в самых глубоких местах уже наступил вечер. Солнце зашло. На водопады спустились сумерки.

Весь день далеко внизу, сбегая с оставшегося позади высокого перевала, мчал горный ручей, торя себе узкий путь среди поросших соснами скал. Теперь, вырвавшись из каменных ворот, он устремился в широкую долину. Всадники поехали вдоль берега, и внезапно перед ними раскинулся вечерний Харроудейл, полный громкого журчания воды. Там, вскипая на камнях, вбирая в себя меньшие ручейки, несся вниз, к Эдорасу, к зеленым холмам и равнинам белопенный Сноуборн – Снежный ручей. Вдалеке справа, близ устья большой долины, на бескрайнем подножье вздымался могучий Старкхорн – Голый Рог, укутанный пеленой облаков, но его зубчатая вершина, одетая вечными снегами, сияла в вышине над миром, украшенная на востоке синей тенью и подцвеченная на западе алыми бликами закатного солнца.

Мерри с удивлением смотрел на незнакомую страну, о которой наслушался за время долгого путешествия. Это был мир, лишенный неба, где глаз видел в туманном воздухе лишь уходящие ввысь склоны, нагромождения каменных стен и мрачные пропасти, окутанные туманом. На миг хоббит словно бы задремал, убаюканный шумом воды, шепотом темных деревьев, потрескиванием камня и перекрывавшей все звуки безмерной, полной ожидания тишиной. Мерри очень любил горы, вернее, представление о них, пронизывавшее все рассказы о дальних странах, но, столкнувшись с невыносимой тяжестью громады Средиземья, приуныл. Ему ужасно захотелось укрыться от этой безбрежности в какой-нибудь тихой комнате у очага.

Он очень устал – ехали хотя и не быстро, но почти без остановок. Три утомительных дня час за часом трясся он в седле, по подъемам и спускам, по горам, по долам, через множество ручьев и рек. Иногда, если тропа расширялась, хоббит ехал рядом с королем, не замечая, как улыбаются всадники, поглядывая на них – хоббита на маленьком сером пони и повелителя Рохана на огромном белом коне. В эти минуты он беседовал с Теоденом, рассказывая ему о родине и о жизни народа Шира, или в свою очередь слушал рассказы о Марке и могучих воинах ее старины. Но большую часть времени, особенно в последний день, Мерри ехал за королем молча, стараясь понять неторопливую звучную роханскую речь, которую слышал позади. В этом языке как будто бы мелькало много знакомых слов, но произносились они иначе, чем в Шире, – основательнее, сочнее. Однако он не мог связать эти слова в единое целое. Временами кто-нибудь из всадников звонко затягивал печальную песню, и у Мерри сжималось сердце, хоть он и не понимал, о чем поют.

И все равно он чувствовал себя одиноким, особенно сейчас, ввечеру. Мерри гадал, где в этой чужой земле может быть Пиппин и что с Арагорном, Леголасом и Гимли. Потом неожиданный холод коснулся его сердца – он вспомнил Фродо и Сэма. «Я забыл о них! — с упреком сказал он себе. — А ведь они важнее всех нас вместе взятых. И пришел я сюда, чтобы помогать им. Но сейчас они, должно быть, в сотнях миль отсюда, если только еще живы». — Мерри вздрогнул.

— Наконец-то Харроудейл! — возвестил Эомер. — Наше путешествие почти окончено.

Они остановились. Тропа за границами узкого ущелья круто ныряла вниз. Там, в мерцании, словно из высокого окна, виднелись большая долина и одинокий мигающий огонек близ Реки.

— Эта поездка, быть может, и окончена, — сказал Теоден, — но впереди еще долгий путь. Прошлой ночью было полнолуние, и утром я должен ехать в Эдорас на сбор Марки.

— Но если вы примете мой совет, — тихо сказал Эомер, — вы затем вернетесь сюда и дождетесь конца войны, будь то победа или поражение.

Теоден улыбнулся. — О нет, сын мой, ибо отныне я буду называть вас так, не нашептывайте на ухо старику вкрадчивые слова Змеиного Языка! — Он выпрямился и оглянулся на длинную вереницу всадников, терявшуюся в сумерках позади. — Кажется, с тех пор, как я отправился на запад, минуло не несколько дней, а долгие годы. Но никогда больше я не буду опираться на посох. Если война будет проиграна, зачем мне скрываться в холмах? А если мы победим, пусть даже я погибну, что страшного в том, что я истрачу последние силы? Но сейчас оставим это. Эту ночь мы проведем в крепости Дунхарроу. Нам остался один мирный вечер. Едем!

В сгущающихся сумерках они спустились в долину. Сноуборн там тек близ западного склона, и вскоре тропа привела их к броду, где мелкая вода громко журчала по камням. Брод охраняли. Когда король приблизился, из тени скал выскочило множество людей. Увидев короля, они радостно закричали: «Король Теоден! Король Теоден! Вернулся король Марки!»

Кто-то протрубил в рог. Долина откликнулась эхом. Ответили другие рога, и за Рекой вспыхнули огни.

И вдруг наверху, в вышине, грянул громкий хор труб, которые пели где-то в гулком месте, где все ноты словно собирались воедино, чтобы раскатиться и расплескаться меж каменных стен.

Так король Марки победоносно вернулся с Запада в Дунхарроу, к подножию Белых гор. Здесь он нашел, что его остальные войска уже в сборе, ибо, когда стало известно о его прибытии, военачальники выехали ему навстречу к броду с новостями от Гэндальфа. Их вел Дунхир, глава жителей Дунхарроу.

— Три дня назад на рассвете, мой повелитель, — сказал он, — в Эдорас с запада прилетел, как ветер, Обгоняющий Тень. Гэндальф принес известие о вашей победе, и наши сердца возрадовались. Но еще он принес ваш приказ спешно собирать всадников. А затем появилась крылатая Тень.

— Крылатая Тень? — переспросил Теоден. — Мы тоже видели ее, но это было глубокой ночью, до того, как уехал Гэндальф.

— Возможно, повелитель, — сказал Дуинхир. — Но та же самая, а может быть, другая, похожая, летучая тьма, напоминающая чудовищную птицу, пролетела поутру над Эдорасом, и всех охватил ужас. Ибо она снизилась над Медусельдом и, пролетая совсем низко, едва не задела конек крыши, и испустила крик, который чуть не остановил наши сердца. Тогда-то Гэндальф и посоветовал нам не собираться в поле, а встретить вас здесь, в долине близ гор. И еще он просил нас без крайней необходимости не зажигать огня и не разводить костров. Так мы и сделали. Гэндальф говорил очень властно. Мы поверили, что таково ваше желание. В Харроудейле эти злые существа не появлялись.

— Это хорошо, — сказал Теоден. — Я поеду в крепость и, прежде чем отправлюсь отдыхать, встречусь с маршалами и капитанами. Пусть они придут ко мне как можно скорее!

Дорога теперь вела на восток прямо через долину, которая в этом месте была больше полумили шириной. Вокруг, куда ни глянь, расстилались равнины и луга, заросшие жесткой травой, серой в наступающей ночи, но впереди, на дальней стороне дола, Мерри увидел нависшую стену – последний отрог огромных корней Старкхорна, много столетий назад проточенный рекой насквозь.

На всех ровных участках виднелись большие толпы людей. Некоторые сгрудились у самой дороги, радостными криками приветствуя короля и всадников с Запада, но поодаль, за ними уходили во тьму ровные ряды шатров и навесов, шеренги лошадей у коновязей, груды доспехов и множество торчащих копий, напоминающих заросли недавно посаженных деревьев. Никто не зажигал огня. Это великое собрание медленно тонуло во мраке, и все же, хотя с гор дул холодный ветер, не горела ни одна лампа, ни один костер. Расхаживали плотно закутанные часовые.

Мерри стало любопытно, сколько здесь всадников. В темноте он не мог угадать их число, но ему казалось, что собралась большая многотысячная рать. Пока он озирался по сторонам, королевский отряд приблизился к утесу на восточном краю долины, тропа внезапно пошла в гору и Мерри удивленно посмотрел наверх. Он ехал по дороге, подобной которой никогда не видел, по великому творению людей тех древних времен, о которых не сохранилось даже песен. Дорога шла вверх, извиваясь, как змея, прокладывая себе путь по почти отвесному каменному склону. Крутая, точно лестница, она петляла на подъеме, то возвращаясь, то вновь устремляясь вперед. По ней могла шагом подняться лошадь и медленно, волоком – повозка, но никакой враг не сумел бы пройти здесь, если дорогу защищали сверху – разве что он нагрянул бы с воздуха. На каждом повороте дороги были установлены большие резные идолы из камня – огромные, голорукие и голоногие, они сидели поджав ноги, сложив толстые короткие длани на тучных животах. У некоторых минувшие годы стерли всякие черты – лишь темные дыры глаз с неизбывной печалью взирали на прохожих. Всадники не удостоивали взглядами пукелей, как их тут называли, но Мерри смотрел на них, скорбно маячивших в сумерках, с удивлением и едва ли не жалостью.

Немного погодя он оглянулся и обнаружил, что успел подняться над долиной на несколько сотен футов, но далеко внизу по-прежнему смутно виднелась извилистая цепочка всадников, пересекавших брод и направлявшихся по дороге в приготовленный для них лагерь. Только король и его охрана поднимались в крепость.

Наконец отряд короля приблизился к крутому обрыву, и тропа нырнула в выемку между скальными стенами. За коротким, поднимавшимся вверх проходом открылось плоскогорье. Фириенфельдом называли люди этот зеленый горный луг, заросший травой и вереском, в вышине над глубоким руслом Сноуборна, на склонах огромных гор: на юге возвышался Старкхорн, в северной стороне – зубчатая громада Иренсаги, а меж ними, прямо перед всадниками, вставала угрюмая черная стена Двиморберга, Горы Призраков, отвесные склоны, заросшие мрачной сосной. Высокогорье делила надвое двойная шеренга бесформенных, поставленных торчком камней, которые, постепенно уменьшаясь, исчезали в полумраке среди деревьев. Те, кому хватало смелости избрать эту дорогу, скоро оказывались у черного Димхолта под Двиморбергом, возле грозного каменного столба, перед запретной дверью.

Таков был мрачный Дунхарроу, творение давно забытых людей. Имя их было утрачено, и ни одна песня, ни одно сказание не сохранили упоминаний о них. Никто не знал, что им хотелось тут построить – поселок, тайный храм или королевскую усыпальницу. Они трудились здесь в Темные Годы раньше, чем к западным берегам причалил первый корабль, раньше, чем дунаданы основали Гондор. Теперь эти люди канули в небытие, остались лишь древние пукели, сидящие на поворотах дороги.

Мерри уставился на шеренги камней, обветренных и черных, – одни покосились, другие упали, третьи потрескались и обрушились. Они напоминали ряды стертых хищных зубов. Хоббит, дивясь, гадал, что это такое, уповая на то, что король не поедет во тьму, куда ведут камни. Потом по обеим сторонам каменистой дороги показались скопления палаток и шатров, но они размещались в стороне от деревьев и, словно отпрянув от них, жались к краю скалы. Больше всего их было справа, где Фириенфельд шире, а слева располагался меньший лагерь с высоким павильоном посередине. Оттуда навстречу им скакал всадник. Королевский отряд свернул с дороги.

Когда всадник приблизился, Мерри увидел, что это женщина с длинными, заплетенными в косы волосами, блестевшими в темноте, однако одетая, как воин, и вооруженная мечом.

— Привет, повелитель Марки! — воскликнула она. — Мое сердце радуется вашему возвращению.

— А ты, Эовин, — ответил Теоден, — все ли с тобою в порядке?

— Все хорошо, — ответила женщина, но Мерри показалось, что голос выдает ее. Он решил бы даже, что она плакала, если бы это было возможно при таком строгом лице. — Все хорошо. Людей, столь внезапно оторванных от родного дома, дорога утомила. Не обошлось без крепких словечек – ведь война давно уже не отрывала нас от наших зеленых полей, – но до беды не дошло. Теперь, как видите, все в порядке. Ваши покои готовы: я получила исчерпывающие вести о вас и знала час вашего прибытия.

— Значит, Арагорн все-таки пришел? — спросил Эомер. — Он еще здесь?

— Нет, его нет, — ответила Эовин, отворачиваясь и глядя на темные горы на юге и на востоке.

— Куда он отправился? — спросил Эомер.

— Не знаю, — ответила она. — Он прибыл вечером и уехал вчера утром, прежде чем солнце выбралось из-за горных вершин. Уехал.

— Ты опечалена, дочь моя, — заметил Теоден. — Что случилось? Скажи мне, он говорил об этой дороге? — Король указал на темные шеренги камней, уходящие к Двиморбергу. — О Тропах Мертвых?

— Да, повелитель, — сказала Эовин. — И ушел в тень, откуда нет возврата. Я не сумела отговорить его. Он ушел.

— Значит, наши пути разошлись, — сказал Эомер. — Он пропал. Надо ехать без него, и горе нашим надеждам...

Они медленным шагом пустили коней по невысокому вереску и горным травам и молчали, пока не подъехали к королевскому павильону. Там Мерри увидел, что все готово и что не забыли и о нем. Рядом с королевским шатром поставили маленькую палатку. Там хоббит и сидел в одиночестве, а люди сновали взад и вперед, то и дело обращаясь к королю за советом. Наступила ночь, и смутно различимые вершины западных гор увенчали звезды, но восток был черен и пуст. Строй камней мало-помалу терялся из вида, но за ними чернее ночи вставала огромная приземистая тень Двиморберга.

— Тропы Мертвых, — пробормотал Мерри себе под нос. — Тропы Мертвых? Что все это значит? Все меня бросили. Все ушли навстречу судьбе: Гэндальф и Пиппин – воевать на востоке, Сэм и Фродо – в Мордор, Странник с Леголасом и Гимли – на Тропы Мертвых. Но, я думаю, скоро придет и моя очередь. Интересно, о чем все говорят и что собирается делать король? Ибо отныне я должен идти туда, куда он.

Посреди этих мрачных размышлений хоббит вдруг вспомнил, что ужасно проголодался, и отправился посмотреть, нет ли в лагере товарищей по несчастью. Но тут пропела труба, и его, королевского оруженосца, пригласили к монаршему столу прислуживать королю.

Внутри павильона был уголок, отделенный вышитыми занавесями и устланный шкурами. Там за небольшим столом сидели Теоден с Эомером, Эовин и Дуинхир, властитель Харроудейла. Мерри остановился у королевского кресла и ждал. Вскоре старый король, очнувшись от глубокой задумчивости, повернулся к нему и улыбнулся.

— Ну-ну, мастер Мериадок! — сказал он. — Вам незачем стоять. Пока я в своей земле, вам надлежит сидеть рядом со мной и веселить мое сердце рассказами.

Хоббиту освободили место по левую руку от короля, но никто и не вспоминал о рассказах. Говорили вообще мало, ели и пили по большей части в молчании, пока наконец Мерри, набравшись храбрости, не задал мучивший его вопрос:

— Дважды, о повелитель, я слышал о Тропах Мертвых, — сказал он. — Скажите, что это такое? И где Скиталец... то есть высокородный Арагорн, куда он ушел?

Король вздохнул. Все молчали. Наконец заговорил Эомер. — Мы не знаем, и на сердце у нас тяжело, — сказал он. — Что же касается Троп Мертвых, то вы и сами прошли по их началу. Нет, не буду накликать беду! Дорога, по которой мы поднимались, ведет в Димхолт, к Двери. Но никто не знает, что за ней.

— Никто не знает, — подтвердил Теоден, — но в старинных легендах, которые теперь вспоминают редко, кое-что говорится. Если древние сказания, дошедшие до нас от первых сыновей Эорла, правдивы, то за Дверью под Двиморбергом – тайный ход под горами, только все забыли куда. Никто не смеет пользоваться им с тех пор, как Балдор, сын Брего, прошел в Дверь и не вернулся. На пиру, который дал Брего, освящая завершение постройки Медусельда, Балдор, осушив полный рог, произнес необдуманные слова похвальбы – и не вернулся к высокому престолу, наследником которого был.

В народе говорят, будто Мертвецы с Темных Лет охраняют проход и ни единой живой душе не позволят пройти по нему к их тайным чертогам, но по временам можно видеть, как сами они, точно призраки, выходят из Двери и спускаются по каменной дороге. Тогда жители Харроудейла в страхе накрепко запирают двери и плотно занавешивают окна. Но Мертвые выходят редко, лишь в годину великого непокоя и близкой смерти.

— Однако в Харроудейле говорят, — тихо вмешалась Эовин, — что совсем недавно в безлунную ночь прошло большое войско призраков. Откуда оно явилось, никто не знает, но оно поднялось по каменной дороге и исчезло в горе, как будто спешило к месту сбора.

— Тогда зачем Арагорн пошел этим путем? — спросил Мерри. — Вы можете это как-нибудь объяснить?

— Никто в мире живых не ведает о его намерениях, если только он не открыл вам, своему другу, то, чего не сказал нам, — пояснил Эомер.

— Мне показалось, он сильно переменился с тех пор, как я впервые увидела его в королевском дворце, — молвила Эовин. — Помрачнел. Постарел. Мне он показался обреченным, коего позвала Смерть.

— Возможно, и позвала, — задумчиво сказал Теоден, — сердце подсказывает мне, что мы с ним уже не увидимся. Но он благородный человек, и предназначение его высокое. Утешься же этим, дочь, ибо мне кажется, что ты горюешь из-за нашего гостя и нуждаешься в утешении. Говорят, что в те времена, когда Эорлинги явились с севера и прошли вверх по течению Сноуборна в поисках надежных укрытий, ибо такова была их нужда, Брего и сын его Балдор поднялись по Лестнице на холм и пришли к Двери. На пороге сидел старик столь древний, что его годы нельзя было угадать. Высокий и некогда царственный, он теперь напоминал замшелый камень. За камень Брего с Балдором и приняли его поначалу, ибо он не шевелился и не говорил ни слова, пока они не вздумали миновать его и войти. Тогда послышался его голос, шедший точно из-под земли, и, к их удивлению, старец промолвил на западном языке «Путь закрыт».

Тогда они остановились, и посмотрели на него, и увидели, что он жив, но не смотрит на них. «Путь закрыт, — повторил голос. — Он создан теми, кто мертв, и Мертвые хранят его – до поры. Путь закрыт».

— А когда же придет эта пора? — спросил Балдор. Но ответа не получил – в тот час жизнь покинула старика, и он повалился ничком. И наш народ больше ничего не узнал о древних жителях этих мест. Но, быть может, давно предсказанное время наконец наступило, и Арагорн сможет пройти.

— Но как же проверить, наступило ли это время? Только осмелившись пройти за Дверь, — сказал Эомер. — Я не пошел бы этим путем, даже если бы все войско Мордора стояло передо мной, а я был бы один и не имел иного укрытия. Как жаль, что в этот час нужды человеку столь великой души выпала столь горькая участь! Разве мало зла на земле, чтобы искать его под землей? Близится война.

Он умолк: снаружи послышался шум – окрики стражников и мужской голос, выкликающий имя Теодена.

Вскоре начальник королевской стражи отодвинул полог: — Повелитель, посланец из Гондора желает немедленно предстать перед вами.

— Впустить! — распорядился Теоден.

Вошел высокий человек, и Мерри с трудом сдержал крик: ему показалось, будто воскрес Боромир. Потом хоббит увидел, что ошибся: человек был ему незнаком, хотя походил на Боромира, словно близкий родственник, – высокий, сероглазый, гордый. Он был одет как всадник, поверх тонкой кольчуги наброшен темно-зеленый плащ, на шлеме спереди сияла маленькая серебряная звезда. В руке этот человек держал единственную стрелу с черным оперением и ало окрашенным стальным наконечником.

Он опустился на одно колено и протянул стрелу Теодену со словами: — Привет тебе, повелитель рохирримов, друг Гондора! Я, Хиргон, посыльный Денетора, принес вам этот знак войны. Гондор в великой опасности. Рохирримы часто помогали нам, но на сей раз повелитель Денетор просит употребить все ваши силы и все проворство – иначе Гондор погибнет.

— Красная стрела! — держа ее, промолвил Теоден так, точно давно ожидал вызова и все же оробел, получив его. — За всю мою жизнь в Марке не видели Красной стрелы! Неужели и впрямь дошло до этого? Как же повелитель Денетор оценивает мои силы и проворство?

— Вам лучше знать, повелитель, — ответил Хиргон. — Но очень скоро может случиться так, что Минас-Тирит будет окружен, и на случай, если у вас не хватит сил прорвать осаду, мой повелитель Денетор просил передать, что сильные руки рохирримов понадобятся скорее внутри городских стен, чем снаружи.

— Но ведь он знает, что мы сражаемся конные и на открытых местах, что живем далеко друг от друга и на сбор всадников нужно время. Разве повелитель Минас-Тирита знает не больше, чем сообщил в своем послании, Хиргон? Ведь мы – возможно, вы это поняли – и сами воюем, ваша новость не застала нас врасплох. У нас побывал Гэндальф Серый, а сейчас мы собираемся на битву на восток.

— Мне неизвестно, что знает или о чем догадывается повелитель Денетор, — ответил Хиргон. — Но мы в отчаянном положении. Мой повелитель не приказывает, а лишь просит вас вспомнить старую дружбу и давние клятвы и ради вашего же блага сделать все возможное. Нам стало известно, что многие короли с востока прибыли под знамена Мордора. От северных земель до Дагорладского поля повсюду царит смятение и толки о войне. На юге пришли в движение харадримы, а все побережье охвачено страхом, так что ждать оттуда помощи напрасно. Торопитесь! Ибо у стен Минас-Тирита решается судьба наших дней, и если не остановить там стихию, она захлестнет прекрасные равнины Рохана, и даже в этой горной крепости не будет спасения.

— Плохие новости, — согласился Теоден. — Но не неожиданные. Передайте Денетору, что мы пришли бы на помощь, даже если бы Рохану не угрожала опасность. Но в битвах с изменником Саруманом мы понесли большие потери и по-прежнему должны думать о защите своих северных и восточных границ, что явствует и из послания вашего господина. Огромная сила, какой ныне обладает Повелитель Тьмы, способна отвлечь нас битвой у стен Города и тем временем мощно ударить за Реку за Воротами Королей.

Но не будем более говорить о благоразумии. Мы придем. Общий сбор назначен на завтра. Приведя все в порядок, мы выступим. Я мог бы послать через равнины на страх вашим врагам десять тысяч копий. Но боюсь, их будет меньше – я не оставлю свои крепости без охраны. Однако самое малое шесть тысяч я приведу. И передайте Денетору, что в этот час сам король Марки прибудет на землю Гондора, хотя, быть может, и не вернется назад. Но дорога до Гондора неблизкая, а люди и кони должны к ее концу сберечь силы для битвы. Пройдет не меньше недели с завтрашнего утра, прежде чем вы услышите клич сынов Эорла, идущих с севера.

— Неделя! — воскликнул Хиргон. — Если иначе нельзя – пусть. Но, может статься, через седмицу вы застанете лишь развалины, если мы вдруг не получим иную помощь. И все же вы сможете хотя бы помешать оркам и темнокожим пировать в Белой башне.

— Уж это мы сделаем, — успокоил Теоден. — Но я и сам только что прибыл с поля битвы, проделав долгий путь, и теперь намерен отдохнуть. Переночуйте здесь. Утром вы увидите армию Рохана и поедете обратно веселее и быстрее. Утро вечера мудренее, и за ночь многое может измениться.

С этими словами король поднялся. Поднялись и все остальные. — Все ступайте отдыхать, — велел Теоден, — и выспитесь как следует. В вас, мастер Мериадок, я сегодня больше не нуждаюсь. Но будьте готовы к тому, что я призову вас, едва взойдет солнце.

— Буду, — сказал Мерри, — даже если вы велите мне ехать с вами по Тропам Мертвых.

— Не накликайте беду, — предостерег король. — Ибо, может быть, не только эта дорога заслуживает такого названия. Но я не сказал, что попрошу вас ехать со мной. Доброй ночи!

— Я не хочу оставаться, не хочу ждать их возвращения, — говорил Мерри. — Не хочу – и не буду. — И, повторяя это снова и снова, он наконец уснул в своей палатке.

Проснулся он оттого, что кто-то тряс его за плечо. «Проснитесь, проснитесь, мастер Холбитла!» — воскликнул этот кто-то, и Мерри с трудом вырвался из сна и сел. Было, как ему показалось, еще очень темно.

— В чем дело? — спросил он.

— Король зовет вас.

— Но солнце еще не взошло.

— Нет, и сегодня не взойдет, мастер Холбитла. Такие тучи, что можно подумать, оно уж никогда не покажется. Но время не стоит на месте, хоть солнца и не видать. Поторопитесь!

Наспех одевшись, Мерри выглянул наружу. Мир потемнел. Сам воздух казался бурым, а вокруг все было черным или серым и не отбрасывало теней, и великая неподвижность сковала Харроудейл. Невозможно было и различить очертания отдельных облаков, лишь на далеком западе, где еще ползли вперед самые дальние щупальца великого мрака, виднелись скудные проблески света. Над головой навис тяжелый свод, мрачный и однообразный, и свет скорее убывал, чем разгорался.

Мерри увидел множество людей: они глядел в небо и что-то шептали. Лица их были серыми и печальными, а кое у кого испуганными. С тяжелым сердцем направился хоббит к королю. Перед королем стоял Хиргон, гонец из Гондора, а рядом с ним – другой человек, похожий на него и так же одетый, но ниже ростом и шире в плечах. Когда Мерри вошел, этот человек говорил королю:

— Она идет из Мордора, повелитель. Это началось вчера на закате. Я увидел, как тьма поднялась с Истфолдских холмов, что в вашем королевстве, и поползла по небу, и всю ночь, пока я мчался сюда, она пожирала звезды над моей головой. Теперь огромная туча нависла над всей землей отсюда до гор Тени, и тьма сгущается. Война началась.

Некоторое время король сидел молча. Наконец он заговорил: — Стало быть, в конце концов грянула величайшая битва наших дней, в которой многое сгинет безвозвратно. Но нет худа без добра: отпала необходимость скрываться. Мы поедем напрямик, не таясь и как можно быстрее. Сбор начинаем немедленно, запоздавших не ждать. Много ли в Минас-Тирите припасов? Ибо если мы должны теперь мчаться как ветер, придется ехать налегке, захватив с собой лишь столько еды и воды, сколько нужно, чтобы подкреплять силы в дороге.

— У нас давно заготовлены большие запасы, — ответил Хиргон. — Поезжайте налегке и как можно быстрее!

— Тогда зовите герольдов, Эомер, — приказал Теоден. — Пусть всадники построятся!

Эомер вышел, и вскоре в крепости загремели трубы, а снизу им ответили другие. Но их голоса уже не казались Мерри чистыми и задорными, как накануне вечером. Глухо, зловеще и хрипло ревели они в тяжелом неподвижном воздухе.

Король повернулся к Мерри. — Я еду на войну, мастер Мериадок, — сказал он. — Скоро мы отправимся. Я освобождаю вас от службы, но не от дружбы. Вы останетесь здесь и, буде угодно, послужите благородной Эовин, которая будет править народом Рохана в мое отсутствие.

— Но... но, повелитель, — пролепетал Мерри, — я принес вам свой меч. Я не хочу расставаться с вами таким образом, король Теоден. Все мои друзья будут участвовать в битве, и мне стыдно отсиживаться в тылу.

— Но мы поедем на высоких и резвых конях, — пояснил Теоден, — и сколь бы щедрым ни было ваше сердце, это вам не под силу.

— Тогда привяжите меня к спине лошади или дайте прицепиться к стремени или еще к чему-нибудь, — взмолился Мерри. — Бежать до Гондора далеко, но я побегу, если не смогу ехать верхом, пусть даже начисто сотру ноги и прибуду с опозданием на много недель.

Теоден улыбнулся. — Я предпочел бы домчать вас на Снежногривом, — сказал он. — Впрочем, до Эдораса можете ехать со мной – поглядите на Медусельд, ибо я поеду этой дорогой. Стибба сумеет довезти вас туда: главная скачка не начнется, пока мы не достигнем равнины.

Тогда встала Эовин. — Идемте, Мериадок! — сказала она. — Я покажу вам приготовленные для вас доспехи. — Они вышли. — Только об одном и попросил меня Арагорн, — сказала Эовин, когда они проходили между палатками, — снарядить вас для битвы. Я сделала, что смогла. Ибо сердце мое вещует, что эти доспехи вам скоро понадобятся.

И она проводила Мерри к палатке в расположении королевской стражи, и оружейник принес туда маленький шлем, круглый щит и прочее.

— Мы не смогли подобрать вам кольчугу, — сказала Эовин, — а времени изготовить новую нет. Но вот крепкий кожаный камзол, пояс и нож. Меч у вас есть.

Мерри поклонился, и Эовин показала ему щит, похожий на щит Гимли. На нем был изображен белый конь. — Возьмите все это, — сказала она, — и пусть вас ждет удача! Прощайте, мастер Мериадок! Но, может быть, мы с вами еще встретимся.

Так король Марки в сгущающейся тьме готовился повести своих всадников на восток. В сердцах поселилась тревога, и многие при виде Тени дрогнули. Но то были суровые люди, верные своему повелителю, и стенаний или ропота почти не было слышно, даже в крепости, где размещались беженцы из Эдораса, женщины, дети и старики. Судьба грозно нависла над ними, но они молча смотрели ей в лицо.

Пролетели два быстрых часа, и вот король сел на своего белого коня, сверкавшего в полутьме. Гордым и высоким казался Теоден, хоть волосы, струившиеся из-под высокого шлема, и были белы как снег, и многие приободрились, ибо повелитель держался прямо и не выказывал страха.

В широких полях близ шумной Реки выстроилось множество отрядов, почти пять с половиной тысяч всадников в полном вооружении и много сотен других людей с запасными, легко навьюченными лошадьми. Пропела одинокая труба. Король поднял руку, и войско Марки безмолвно снялось с места. Впереди скакали двенадцать королевских гвардейцев, прославленных воинов. За ними следовали король с Эомером. Теоден попрощался с Эовин наверху, в крепости, и память о разлуке печалила его. Но теперь его мысли занимала предстоящая дорога. За ним, рядом с гондорскими посланцами, трусил на Стиббе Мерри, а следом вторая дюжина гвардейцев. Они проехали вдоль погруженных в ожидание длинных рядов людей со строгими неподвижными лицами, а когда подъезжали к концу строя, один из ратников поднял голову и остро взглянул на хоббита. Встретившись с ним взглядом, Мерри увидел молодого человека, который был меньше ростом и стройнее большинства. Его серые ясные глаза сверкнули, и Мерри вдруг с дрожью подумал, что это – лицо человека, лишенного надежды и ищущего смерти.

Отряд спустился по серой дороге вдоль Сноуборна, шумевшего на камнях, прошел через деревушки Подхарроу и Верхнюю, где на всадников смотрело из темных дверей множество печальных женских лиц, и так, без пения рога или звона арфы, без музыки человеческих голосов начался великий поход на восток, о котором и много поколений спустя в Рохане слагали песни.

Из темного Дунхарроу тусклым утром

С маршалами и капитанами ехал сын Тенгеля.

В Эдорас он ехал, в древние залы

Правителей Марки, затянутые туманом.

Он прощался со своим свободным народом,

Мужественным и благородным,

Прощался со священными местами,

Где пировал до того, как сгустилась тьма.

Вперед ехал король, страх оставался сзади,

Судьба ждала впереди. Он испытывал верность,

Он проверял клятвы. Все выполнили их.

Вперед ехал Теоден. Пять ночей и дней

Ехали на восток Эорлинги через Фолд и Фенмарч,

И Фириенвуд, шесть тысяч копий двигалось вперед,

К Мундбургу могучему под Миндоллуином,

Городу морских королей в южном королевстве,

Огражденному врагом, окруженному огнем.

Судьба шла за ними. Тьма окружала их,

Лошадей и всадников, копыта далеко

Звучали в тишине. Так говорит песня.

В сгущающейся тьме – хотя был полдень – король прибыл в Эдорас. Здесь он ненадолго задержался, чтобы усилить войско полусотней всадников, опоздавших на сбор. Подкрепившись, король вновь собрался в дорогу и захотел попрощаться со своим оруженосцем. Но Мерри в последний раз принялся упрашивать не оставлять его.

— Я ведь уже говорил вам, что это путешествие не для скакунов вроде Стиббы, — напомнил Теоден. — И что вы, мастер Мериадок, станете делать в битве, что ждет нас на гондорских полях, хоть вы и владеете мечом, а сердце у вас больше, чем можно судить по вашему росту?

— Кто может это знать? — ответил Мерри. — И зачем вы, повелитель, приняли меня на службу, коль не затем, чтобы повсюду сопровождать вас? Я не хочу, чтобы обо мне, пусть даже в песне, говорилось «тот, кого вечно оставляли в тылу».

— Я взял вас к себе ради вашей безопасности, — ответил Теоден хоббиту, — и еще, чтобы вы выполняли мои просьбы. Никто из моих всадников не сможет везти вас, обузу. Если бы битва была у моих ворот, может быть, ваши подвиги и вспоминали бы потом менестрели, но до Мундбурга, где властвует Денетор, сто две лиги. Больше мне нечего сказать.

Мерри поклонился, с несчастным видом отошел и стал смотреть на ряды всадников. Все отряды уже готовились к выступлению: воины затягивали подпруги, осматривали седла и ласкали коней. Кое-кто с беспокойством посматривал на низкое небо. Незаметно подошел всадник и тихо сказал хоббиту на ухо:

— У нас говорят: дорога открывается там, где не ждешь. — Мерри поднял голову и увидел молодого всадника, которого приметил утром. — Вы хотите отправиться туда, куда едет повелитель Марки, я вижу это по вашему лицу.

— Да, очень, — сказал Мерри.

— Можете поехать со мной, — предложил всадник. — Я посажу вас перед собой и буду укрывать плащом, пока мы не окажемся далеко в поле и тьма не станет еще гуще. Нельзя отвергать такие благие порывы! Никому ни слова – идемте!

— Вот спасибо! — обрадовался Мерри. — Благодарю вас, сударь, хоть я и не знаю вашего имени.

— Неужто? — вполголоса спросил Всадник. — Ну так зовите меня Дернхельмом.

Так и вышло, что, когда король пустился в путь, перед ратником Дернхельмом сидел хоббит Мериадок, а большой серый жеребец Виндолфа почти не чувствовал тяжести: Дернхельм весил меньше других всадников, хоть и был чрезвычайно гибок и ладно скроен.

Ехали в полутьме. В густом ивняке, там, где Сноуборн впадал в Энтвош, двенадцатью лигами восточнее Эдораса, на ночь разбили лагерь. Потом ехали через Фолд и через Фенмарч, где по правой стороне на подножия темных холмов в тени черного Халифириена, что близ гондорских границ, взбирались густые дубовые леса, а в тумане слева лежали болота, питаемые из устья Энтвоша. И в пути их настиг слух о войне на севере. От бегущих в страхе одиночек узнавали рохирримы о врагах, напавших на восточные границы, и об ордах орков, марширующих по пустынному нагорью Рохана.

— Вперед! Вперед! — вскричал Эомер. — Поздно поворачивать. Болота Энтвоша защитят нас с фланга. Нужно торопиться. Вперед!

Так король Теоден покинул свое королевство, и длинная дорога, петляя, миля за милей уводила его прочь. Умчались прочь маячные холмы – Каленхад, Мин-Риммон, Эреляс, Нардол. Но их огни не горели. Вся земля была серой и недвижной, а Тьма перед Всадниками сгущалась, и надежда в сердцах угасала.

Глава IV

Осада Гондора

Пиппина разбудил Гэндальф. В комнате горели свечи, ибо в окна проникал лишь тусклый сумрак; было душно, как перед грозой.

— Который час? — спросил Пиппин, зевая.

— Третий, — отозвался Гэндальф. — Пора вставать и привести себя в приличный вид. Повелитель города зовет тебя, чтобы растолковать тебе твои новые обязанности.

— А он накормит меня завтраком?

— Нет! Я накормлю – и до обеда ты больше ничего не получишь. Весь провиант распределен строго по приказу.

Пиппин печально осмотрел маленькую лепешку и (подумал он про себя) гораздо меньший, чем следовало бы, кусочек масла, которые лежали на столе рядом с чашкой жидкого молока. — Зачем вы привезли меня сюда? — спросил он.

— Сам знаешь, — ответил Гэндальф. — Чтобы уберечь от беды, а если тебе тут не нравится, вспомни, что ты сам пришел сюда. — И Пиппин прикусил язык.

Вскоре он уже шагал с Гэндальфом по холодному коридору к дверям Башни. В сером сумраке зала в сидел Денетор. Пиппин решил, что правитель напоминает старого терпеливого паука: похоже, со вчерашнего дня он не двинулся с места. Денетор предложил Гэндальфу сесть, а Пиппина на некоторое время оставил без внимания. Но вскоре повернулся к нему.

— Ну, мастер Перегрин, надеюсь, вы провели вчерашний день с пользой и удовольствием? Хотя боюсь, что трапезничают в этом городе скромнее, чем вам хотелось бы.

Пиппину сделалось неприятно: по-видимому, почти все, что он говорил и делал, каким-то образом стало известно повелителю Гондора. Он не ответил.

— Что вы будете делать у меня на службе?

— Я думал, сударь, вы объясните мне мои обязанности.

— Объясню, когда определю, к чему вы пригодны, — сказал Денетор. — Но если вы будете рядом со мной, вероятно, я узнаю это скорее. Оруженосец, состоявший при моих покоях, испросил разрешения отправиться в гарнизон, а посему вы временно займете его место. Вы будете прислуживать мне за столом, выполнять поручения и развлекать беседой, если война и совещания дадут мне такую возможность. Петь умеете?

— Да, — ответил Пиппин. — Во всяком случае, вполне прилично для хоббита. Но у нас нет песен, уместных в огромных чертогах или в трудные времена, повелитель. Мы редко поем о чем-нибудь страшнее ветра или дождя, и почти все мои песни о том, что заставляет хоббитов смеяться. И, конечно, о еде и питье.

— Отчего же такие песни не уместны в моих чертогах или в этот час? Мы, так долго жившие под покровом Тени, с безусловной радостью услышим эхо земель, не затронутых ею. Тогда мы почувствуем, что наша доблесть была не бесплодна, хотя за нее нас и не поблагодарят.

У Пиппина сжалось сердце. Его вовсе не радовала мысль петь повелителю Минас-Тирита песни Шира, особенно комические, которые он знал лучше всего: они были слишком уж... как бы это сказать... по-деревенски грубоватыми для подобной оказии. Однако его до поры избавили от этого испытания. Денетор повернулся к Гэндальфу и принялся расспрашивать его о рохирримах и их политике и о позиции Эомера, племянника короля. Пиппин дивился тому, как много знает повелитель о народе, живущем далеко от его владений, хотя (так решил хоббит) Денетор уже много лет никуда не выезжал.

Вскоре Денетор взмахом руки вновь отпустил Пиппина. — Ступайте покамест в арсенал, — сказал он, — и получите там мундир и доспехи гвардии Башни. Все будет готово. Я распорядился еще вчера. Оденьтесь и возвращайтесь!

Все было, как он сказал, и вскоре Пиппин облачился в необычные, черные с серебром одежды. Хоббиту выдали маленькую кольчугу, кольца которой, выкованные, возможно, из стали, были однако черны как агат, и высокий шлем с маленькими крылышками с боков, украшенный в центре налобника серебряной звездой. Поверх кольчуги надевался короткий черный камзол, расшитый на груди серебряной нитью – вышивка изображала Дерево. Старую одежду Пиппина сложили и убрали, но разрешили оставить серый плащ из Лориена с условием не носить его на дежурстве. Хоббит понял, что теперь очень похож на Эрниль-и-Перианната, сиятельного коротыша, как называли его в городе. Но чувствовал он себя неуверенно. Настроение продолжало портиться.

Весь день было темно и пасмурно. С бессолнечного рассвета до вечера тяжелая тень сгущалась, и все в городе были подавлены. В вышине большая туча, принесенная ветром войны, медленно двигалась на запад из Черной земли, поглощая свет, но под ней воздух был неподвижным и душным, словно долина Андуина ждала порыва разрушительной бури.

Около одиннадцати часов, наконец-то ненадолго освободившись от службы, Пиппин отправился на поиски съестного, дабы развеяться и сделать ожидание более сносным. В столовой он вновь повстречал Берегонда, который только что вернулся от Сторожевых башен, что на дамбе за Пеленнором, куда ездил по какому-то поручению. Они вместе направились на городскую стену – в помещении Пиппин чувствовал себя как в тюрьме и задыхался даже под высокими сводами цитадели. Они вновь уселись у выходящей на восток амбразуры, где накануне беседовали за едой.

Был час заката, но запад заволокла бескрайняя пелена, и лишь когда она наконец ушла за море, солнцу удалось перед наступлением ночи послать короткий прощальный луч. Он-то и озарил на глазах у Фродо голову поверженного короля на Перекрестке. Но свет не пробился в сень Миндоллуина, на поля Пеленнора. Они оставались бурыми и унылыми.

Пиппину уже казалось, что прошли годы с тех пор, как он сидел здесь в какие-то полузабытые времена, когда он был беспечным хоббитом-путешественником, которого мало затронули пережитые опасности. Теперь он стал маленьким воином в городе, готовившемся отразить страшное нападение, и был одет в гордый, но мрачный наряд Башни Стражи.

В другое время и в другом месте Пиппину, возможно, пришлось бы по вкусу это новое положение, но хоббит уже знал, что игрой тут не пахнет: он вполне серьезно поклялся служить угрюмому хозяину в минуту смертельной опасности. Хоббит ощущал тяжесть кольчуги и шлема. Плащ лежал рядом на скамье. Пиппин отвел усталый взгляд от темных полей внизу, зевнул и вздохнул.

— Устали? — спросил Берегонд.

— Да, — ответил Пиппин, — очень. Устал от безделья и ожидания. Я истомился у дверей покоев своего хозяина за долгие медленные часы, пока он совещался с Гэндальфом, князем и другими важными персонами. Я, мастер Берегонд, не привык ждать голодный, когда другие едят. Это тяжелое испытание для хоббита. Несомненно, вы подумаете, что мне следовало бы больше ценить оказанную мне честь. Но что хорошего в такой чести? Что хорошего в трапезах под этой ползущей тенью? Что это значит? Воздух кажется густым и коричневым! У вас часто бывает такая тьма, когда дует восточный ветер?

— О нет, — сказал Берегонд, — это не просто ненастье. Это какое-то злое колдовство, дым, состряпанный в горе Огня и посланный Им омрачать сердца и мысли – что он и делает. Хотел бы я, чтобы вернулся благородный Фарамир! Он бы не испугался. Но кто знает, сумеет ли он во Тьме вернуться из-за Реки?

— Да, — сказал Пиппин. — Гэндальф тоже беспокоится. Я думаю, он был разочарован, не застав здесь Фарамира. А куда же девался сам Гэндальф? Перед обедом он покинул совет у повелителя и ушел, мне кажется, в дурном расположении духа. Возможно, он предчувствует... плохие новости.

Внезапно они лишились дара речи и окаменели. Пиппин присел, зажимая ладонями уши, но Берегонд, который, говоря о Фарамире, выглядывал из укрепления, так и оцепенел, вытаращив от ужаса глаза. Пиппин узнал услышанный ими крик, повергающий в дрожь: тот же вопль он давным-давно слышал в Шире, но теперь в нем звучало еще больше силы и ненависти, проникавшей в сердце ядом отчаяния.

Наконец Берегонд с усилием вымолвил: — Явились! Наберитесь храбрости и поглядите! Там внизу какие-то свирепые страшилища.

Пиппин нехотя взобрался на скамью и выглянул за стену. Перед ним, теряясь у едва различимой линии Великой Реки, лежал тусклый Пеленнор. Но хоббит увидел, что над ним, подобные теням нежданной ночи, быстро кружат пять птицеподобных силуэтов, ужасные, как стервятники, но величиной превосходящие орла и безжалостные, как смерть. Они то подлетали к стенам на расстояние выстрела из лука, то, кружа, отлетали прочь.

— Черные Всадники! — пробормотал Пиппин. — Летающие Черные Всадники. Но смотрите, Берегонд! — воскликнул он. — Они определенно кого-то ищут. Видите, как они кружат, как все время снижаются вон к той точке? А видите, как что-то движется по земле? Маленькие темные фигурки. Да, верховые: четверо или пятеро. Ах! Я больше не могу! Гэндальф! Гэндальф, спасите нас!

Вновь послышался резкий вопль, и Пиппин отшатнулся от стены, дыша, как загнанный зверь. Слабым и невероятно далеким после этого бросающего в дрожь крика показался ему звук трубы, оборвавшийся на долгой высокой ноте.

— Фарамир! Властительный Фарамир! Это его сигнал! — воскликнул Берегонд. — Храброе сердце! Но как он сможет пробиться к воротам, если у этих гнусных ястребов из преисподней есть иное оружие помимо страха? Но смотрите! Они не сдаются. Они успеют к Воротам! Нет! лошади понесли. Гляньте! Всадники вылетели из седел. Они бегут... Нет, один усидел, но возвращается к остальным. Это, должно быть, командир: он умеет управляться и с людьми, и с конями! Ах! Одно из этих страшилищ летит на него. Помогите! Помогите! Неужто никто не выйдет к нему? Фарамир!

С этими словами Берегонд умчался во тьму. Стыдясь своего испуга – ведь Берегонд в первую очередь подумал о своем капитане, которого любил, – Пиппин встал и выглянул наружу. В этот момент он мельком заметил на севере бело-серебряную вспышку – что-то неслось в сторону Города, словно звездочка падала на окутанные сумраком поля. Это сверкающее нечто летело стремительно, как стрела, и росло, быстро нагоняя четверку, бегущую к воротам. Пиппину показалось, что вокруг «звездочки» разливается бледный свет, а тяжелые тучи расступаются перед нею, и, когда она была уже совсем рядом, хоббиту, словно эхо среди каменных стен, почудился громкий голос.

— Гэндальф! — закричал он. — Гэндальф! Он всегда появляется в самую тяжелую минуту. Вперед! Вперед, Белый Всадник! Гэндальф! Гэндальф! — отчаянно вопил Пиппин, как зритель на бегах, подбадривающий ездока, вовсе в том не нуждающегося.

Но темные тени, кружившие в воздухе, заметили вновь прибывшего. Одна из них резко повернула в его сторону. И Пиппину показалось, будто Гэндальф вскинул руку и оттуда к небу ударил столб белого света. Назгул испустил протяжный вой и вильнул в сторону. Тогда остальные четверо дрогнули и, быстро набрав по спирали высоту, умчались на восток и исчезли в низких тучах. И на миг в Пеленноре как будто бы посветлело.

Пиппин смотрел – и увидел, как Гэндальф и всадник встретились и остановились, поджидая пеших. Из Города к ним спешили люди, и вскоре все исчезли за внешними стенами. Пиппин понял, что они вошли в Ворота. Догадываясь, что они незамедлительно отправятся в Башню, к наместнику, хоббит заторопился ко входу в цитадель. Там к нему присоединились многие свидетели нападения, наблюдавшие с высоких стен гонку и спасение.

Вскоре с улиц, которые вели от внешних кругов вверх, донесся нестройный шум и приветственные возгласы – выкрикивали имена Фарамира и Митрандира. Пиппин увидел факелы. Впереди густой толпы медленно ехали два всадника – один был весь в белом, но уже не источал сияния и в сумерках казался светлым пятном, точно весь его огонь был истрачен или пригашен. Второй, темный, ехал, поникнув головой. Всадники спешились и, когда конюхи увели Обгоняющего Тень и второго коня, направились к часовому у входа: Гэндальф ровной походкой, отбросив за спину серый плащ, и в глазах его все еще тлел огонь, другой, в зеленых одеждах, – медленно, пошатываясь, словно смертельно устал или был ранен.

Когда они проходили под фонарем близ арки ворот, Пиппин протиснулся вперед и при виде бледного лица Фарамира затаил дыхание. То было лицо человека, пережившего крайний ужас или боль, но поборовшего их и теперь спокойного. Гордо и серьезно заговорил он с часовым, и Пиппин, всмотревшись внимательнее, увидел, как Фарамир похож на своего брата Боромира – тот с самого начала понравился Пиппину своей чудовищной силой и величественной, но добродушной манерой держаться. Но вдруг при виде Фарамира в сердце Пиппина прокралось странное чувство, не знакомое ему раньше. Перед ним стоял человек царственного благородства, какое порой открывалось в Арагорне, – возможно, не столь царственного, но и не столь безмерного и отстраненного. Это был один из людских королей, рожденный в недавние годы, но отмеченный мудростью и печалью Древних. Хоббит понял, почему Берегонд с любовью произносил имя Фарамира. Это был вождь, за которым идут, – идут даже в тень Черных Крыльев.

— Фарамир! — громко закричал хоббит вместе с остальными. — Фарамир! — И Фарамир, уловив среди общего гула голосов горожан непривычный голос, повернулся, посмотрел на него и чрезвычайно удивился.

— Откуда вы? — спросил он. — Коротыш, да еще в мундире Башни! Откуда...

Но тут к нему подошел Гэндальф и сказал: — Он пришел со мной из земли коротышей. Однако не будем задерживаться. Нам многое предстоит сказать и сделать, а вы устали. Он пойдет с нами. Пойдет непременно, ибо если, как и я, не забыл о своих новых обязанностях, то должен сейчас вновь явиться к своему господину. Ну, Пиппин, ступай за нами!

Наконец они пришли в личные покои повелителя Города. Здесь у жаровни с углями были приготовлены глубокие кресла. Принесли вино. Пиппин, которого едва замечали, стоял за креслом Денетора и не чувствовал усталости, так жадно он прислушивался к разговору.

Отщипнув кусочек белого хлеба и выпив глоток вина, Фарамир сел в низкое кресло по левую руку от отца. С другой стороны, чуть поодаль, в резном деревянном кресле расположился Гэндальф. Сперва казалось, что чародей дремлет. Ибо поначалу Фарамир говорил лишь о поручении, с которым был послан десятью днями раньше. Он принес новости об Итилиене и о продвижении Врага и его союзников, живописал схватку на дороге, в которой были истреблены харадцы и их огромный зверь, – капитан докладывал начальнику о делах, давно известных мелких пограничных стычках, которые теперь казались пустячными, бесполезными и бесславными.

Потом Фарамир вдруг посмотрел на Пиппина. — А теперь я подхожу к изложению странных событий, — сказал он. — Это не первый коротыш, пришедший из северных легенд в южные края, которого я вижу.

Тут Гэндальф выпрямился и стиснул подлокотники кресла, но ничего не сказал и взглядом остановил восклицание, готовое сорваться с губ Пиппина. Денетор взглянул им в лица и кивнул, словно бы в знак того, что прочел по ним гораздо больше, чем понял из сказанного. Пока остальные сидели молча и неподвижно, Фарамир не спеша продолжил свой рассказ, глядя в основном на Гэндальфа и изредка посматривая на Пиппина, как бы для того, чтобы оживить воспоминания о других хоббитах.

Он рассказывал о встрече с Фродо и его слугой и о событиях в Хеннет-Аннуне, и Пиппин вдруг увидел, что руки Гэндальфа, сжимающие резное дерево, дрожат. Теперь они казались белыми и очень старыми, и, разглядывая их, Пиппин с содроганием понял, что Гэндальф, сам Гэндальф обеспокоен, встревожен, даже испуган. Воздух в комнате был душным и неподвижным. Наконец, когда Фарамир заговорил о расставании с путешественниками и их решении идти к Кирит-Унголу, голос его пресекся, молодой человек покачал головой и вздохнул. Тогда Гэндальф вскочил.

— Кирит-Унгол? Долина Моргула? — спросил он. — Когда, Фарамир, когда? Когда вы расстались с ними? Когда они должны прийти в эту проклятую долину?

— Я расстался с ними два дня назад, поутру, — ответил Фарамир. — Оттуда до долины Моргулдуина пятнадцать лиг, если идти прямо на юг, но и тогда проклятая башня все еще будет пятью лигами западнее. Как бы быстро они ни шли, они могли прийти туда только сегодня, а может быть, и сейчас еще идут. Я понимаю, чего вы боитесь. Но тьма не связана с их рискованным предприятием. Она пришла вчера вечером, и прошлой ночью тень окутала весь Итилиен. Мне ясно, что Враг долго готовился напасть на нас, и час был назначен до того, как путники покинули наше убежище.

Гэндальф расхаживал по комнате. — Позапрошлым утром, и почти три дня пути! Далеко ли отсюда до места, где вы расстались?

— Около двадцати пяти лиг по прямой, — отвечал Фарамир. — Но я не мог явиться быстрее. Вчера вечером я стоял лагерем на Кайр-Андросе, длинном острове на Реке, который мы удерживаем, коней же держат на другом берегу. Когда пришла тьма, я понял, что нужно торопиться, и выехал в путь с тремя воинами, которым тоже можно было дать коней. Остальной свой отряд я отправил на юг, укрепить гарнизон у бродов Осгилиата. Надеюсь, я не натворил бед? — Он взглянул на отца.

— Бед? — воскликнул Денетор, и глаза его внезапно сверкнули. — Почему ты спрашиваешь? Люди были в твоем распоряжении. Или тебе нужно знать мое мнение обо всех твоих поступках? Сейчас ты смиренно склоняешься передо мной, но нескоро же ты обратился ко мне за советом. Ты говорил гладко, как всегда, но разве я не видел, что ты смотрел на Митрандира, спрашивая его, хороши ли твои речи и не сказал ли ты слишком много? Он давно уже завладел твоим сердцем.

Сын мой, твой отец стар, но еще не выжил из ума. Я вижу и слышу по-прежнему хорошо, и мало из того, что ты скрыл или о чем умолчал, мне неясно. Я знаю ответ на многие загадки. Увы, увы Боромиру!

— Если то, что я сделал, вам не по душе, отец, — спокойно сказал Фарамир, — то я жалею, что не испросил вашего совета прежде, чем взвалить себе на плечи бремя столь тяжкого решения.

— А это изменило бы его? — спросил Денетор. — Я думаю, ты все равно поступил бы так же. Я хорошо знаю тебя. Ты всегда желал быть величественным и щедрым, великодушным и добрым, как короли древности. Может, так и подобает человеку высокого происхождения, могущественному, правящему в покое и мире. Но в час отчаяния за великодушие может воздаться смертью.

— Да будет так, — сказал Фарамир.

— Да будет так! — воскликнул Денетор. — Однако речь идет не только о твоей смерти, властительный Фарамир, но о смерти твоего отца и всего твоего народа, который теперь, после гибели Боромира, ты обязан защищать.

— Означает ли это, что вы хотели бы, чтобы мы с братом поменялись местами? — спросил Фарамир.

— Да, хотел бы от всего сердца! — сказал Денетор. — Ибо Боромир был верен мне и не перенимал науки колдунов. Он вспомнил бы о нужде своего отца и не расточал бы то, что послала ему судьба. Он принес бы мне ее властительный дар.

На мгновение сдержанность изменила Фарамиру. — Отец, я просил бы вас вспомнить, почему в Итилиене оказался я, а не он. По крайней мере единожды, и не так давно, осуществился ваш замысел. Поручение Боромиру дал повелитель Города.

— Не добавляй горечи в мою чашу, — остановил его Денетор. — Разве не пил я ее много ночей, полагая, что худшее еще лежит на дне? Если бы можно было все изменить! Ах, если бы оно было моим!

— Утешьтесь! — вмешался Гэндальф. — Боромир ни за что не принес бы его вам. Он умер, и умер достойно. Пусть же покоится с миром. Он протянул бы к нему руку и, завладев им, погиб бы. Он присвоил бы его, и вы не узнали бы сына, когда бы он вернулся.

Лицо Денетора стало суровым и холодным. — Боромир оказался не столь уж послушным, не так ли? — негромко спросил он. — Но я, его отец, говорю: он принес бы его мне. Может быть, вы и умны, Митрандир, однако, при всей вашей тонкости и хитрости, не умнее всех. Мудрость можно отыскать не только в сетях колдунов или в поспешности глупцов. Я знаю больше и сужу мудрее, чем вы полагаете.

— В чем же ваша мудрость? — спросил Гэндальф.

— Ее довольно, чтобы понимать: следует воздержаться от двух опасных и безрассудных поступков. Использовать его опасно. А уж отдать его в такую пору в руки безмозглого коротыша и отправить в землю самого Врага, как сделали вы и мой сын Фарамир, – безумие.

— А что сделал бы повелитель Денетор?

— Ни то, ни другое. И уж во всяком случае ни за что не послал бы его навстречу опасности, руководствуясь лишь глупой надеждой и рискуя, что Враг, вновь вернув свою потерю, уничтожит все и вся. Нет, его следовало бы спрятать, укрыть глубоко и надежно. Я не говорю «использовать» – разве только в самом крайнем случае, – но хранить недосягаемым для Врага, так, чтобы тот сумел завладеть им лишь в случае победы столь окончательной, что то, что последует за ней, уже не потревожит нас, мертвых.

— Вы по привычке думаете лишь о Гондоре, повелитель, — сказал Гэндальф. — Но есть другие люди и другие жизни, и есть будущее. Что касается меня, то мне жаль даже его рабов.

— Но где же другие люди будут искать помощи, если Гондор падет? — спросил Денетор. — Если бы оно сейчас лежало в глубоких подземельях моей цитадели, мы не дрожали бы от страха в этой темноте, опасаясь худшего, и ничто не мешало бы нашим беседам. Если вы полагаете, что я не выдержал бы испытания, вы плохо меня знаете.

— Тем не менее я не верю вам, — сказал Гэндальф. — Не то я прислал бы его сюда, вам на хранение, и избавил бы и себя и других от больших тревог. А теперь, слыша ваши слова, я верю вам меньше прежнего... не больше, чем Боромиру. Нет, обуздайте свой гнев! Тут я не доверяю даже себе самому, я отказался от этой вещицы, даже когда ее отдавали мне по доброй воле. Вы сильны и до сих пор иногда способны владеть собой, Денетор, и все же, получи вы его, оно поработило бы вас. Даже похороненное под Миндоллуином, оно продолжало бы выжигать ваш рассудок, а ведь тьма наступает, и за ней скоро последуют худшие вещи.

Денетор взглянул прямо в лицо Гэндальфу. На миг в глазах наместника вновь вспыхнуло пламя гнева, и Пиппин вновь ощутил единоборство могучих и сильных, но теперь их взгляды показались ему скрестившимися клинками, от которых летели искры. Пиппин задрожал, опасаясь чего-то страшного. Но Денетор внезапно совладал с собой, и лицо его вновь стало холодным. Он пожал плечами.

— Если бы я! Если бы вы! — проговорил он. — Сейчас все эти «если» напрасны. Оно ушло в Тень, и только время покажет, какая участь уготована ему и нам. И долго ждать не придется. В оставшиеся же дни те, кто борется с Врагом, пусть держатся вместе и надеются, пока могут, а когда надежда иссякнет, можно будет все же умереть свободными. — Он повернулся к Фарамиру. — Что ты думаешь об осгилиатском гарнизоне?

— Он слаб, — сказал Фарамир. — Говорю же, я отправил свой отряд укрепить его.

— Я думаю, этого мало, — заметил Денетор. — Ведь именно туда падет первый удар. Там понадобится сильный командир.

— И там, и еще много где, — Фарамир вздохнул. — Увы, моего брата, которого я так любил, нет! — Он встал. — Отец, вы позволите мне уйти? — Молодой человек вдруг покачнулся и ухватился за кресло Денетора.

— Я вижу, ты устал, — сказал Денетор. — Ты ехал быстро и издалека. Мне доложили, что тебя преследовали по воздуху злые существа?

— Давайте не будем говорить об этом! — поморщился Фарамир.

— Что ж, не будем, — согласился Денетор, поняв жест Фарамира. — Иди отдыхать. Силы тебе еще понадобятся, и завтра больше, чем сегодня.

С разрешения повелителя города все отправились отдыхать, пока была такая возможность. Когда Гэндальф и Пиппин, который нес маленький факел, возвращались к себе, повсюду была беззвездная тьма. Они молчали, пока не оказались за закрытыми дверьми. Тогда наконец Пиппин взял Гэндальфа за руку.

— Скажите мне, — попросил он, — есть ли какая-нибудь надежда? Я хочу сказать, для Фродо... вернее, главным образом для Фродо.

Гэндальф положил руку на голову Пиппина. — Особенной надежды никогда не было, — сказал он. — Так, глупые чаяния, как мне сказали. А когда я услышал о Кирит-Унголе... — Чародей замолчал и подошел к окну, будто стремился проникнуть взглядом в Тьму на востоке. — Кирит-Унгол! — пробормотал он. — Почему туда, хотел бы я знать? — Он повернулся. — Мое сердце едва не остановилось, Пиппин, когда я услышал это название. И однако сейчас мне кажется, что в известиях, принесенных Фарамиром, есть росток надежды. Ибо вполне очевидно, что Враг начал войну и сделал первый ход, когда Фродо еще был на свободе. Теперь в течение многих дней внимание его будет устремляться к разным, далеким от его собственного края, землям. И все же, Пиппин, я даже отсюда чувствую его торопливость и страх. Он начал раньше, чем собирался. Что-то подтолкнуло его.

Гэндальф постоял в задумчивости. — Может быть, — пробормотал он. — Может быть, даже твоя глупость помогла, сынок. Посмотрим: дней этак с пять назад он обнаружил, что мы низвергли Сарумана и забрали Камень. Ну и что? Мы не могли воспользоваться им с большим толком или так, чтобы Он не знал. А! Понятно. Арагорн. Его время близится. На деле он силен и суров, Пиппин, отважен, решителен, умен и способен в случае необходимости на большой риск. Может быть, дело именно в этом. Возможно, он воспользовался Камнем и показался Врагу, бросил ему вызов – именно ради того, о чем мы говорим. Хотел бы я знать... Впрочем, ответ мы не узнаем, пока не прибудут всадники Рохана, если они появятся не слишком поздно. Нас ждут тяжелые дни. Спи, пока можно.

— Но... — начал Пиппин.

— Что «но»? Сегодня вечером я позволю тебе только одно «но».

— Голлум, — сказал Пиппин. — Как, скажите на милость, они могли идти вместе с ним и даже за ним? Я же видел, что место, куда Голлум повел их, по душе Фарамиру не больше, чем вам. Что там плохого?

— Пока не могу ответить, — сказал Гэндальф. — Но сердце подсказывает мне, что прежде, чем все закончится, Фродо и Голлум встретятся. К добру или к худу. А вот о Кирит-Унголе я сегодня говорить не буду. Предательства, предательства страшусь я, измены этого жалкого существа. Но будь что будет. Вспомним, что предатель может изменить себе и невольно совершить доброе дело. Иногда бывает и так. Спокойной ночи!

Новый день начался с темного утра, словно затянутого коричневой дымкой, и в сердцах людей, приободрившихся было после возвращения Фарамира, вновь поселилось уныние. В этот день Крылатые Тени не показывались, но время от времени высоко над городом раздавался слабый крик, и многие слышавшие его замирали, пораженные ужасом, а наименее стойкие дрожали и плакали.

Фарамир же вновь ускакал. «Ему совсем не дали отдохнуть, — ворчали некоторые. — Повелитель слишком жестоко обращается со своим сыном, а ведь тому сейчас придется послужить за двоих – за себя и за того, кто уже не вернется». И все поглядывали на север, спрашивая: «Где же всадники Рохана?»

И верно, Фарамир уехал не по своей воле. Но повелитель Города, глава минас-тиритского Совета, в тот день не склонен был прислушиваться к чьим бы то ни было словам. Совет созвали спозаранок. Военачальники единодушно решили, что из-за угрозы на юге их силы слишком малы, чтобы самим нанести удар, – разве что всадники Рохана все-таки прибудут. Пока же следует укрепить стены и ждать.

— Однако, — заметил Денетор, — нельзя так легко отказываться от внешней обороны, от Раммаса, созданного таким огромным трудом. А еще Враг должен дорого заплатить за переход через Реку. Чтобы напасть на город, он должен переправиться через Реку, но на севере у Кайр-Андроса этому мешают болота, а на юге, у Лебеннина, Река чересчур широка, потребуется много лодок. Враг ударит по Осгилиату, как в прошлый раз, когда Боромир помешал ему переправиться.

— То была лишь проба, — сказал Фарамир. — Пусть сегодня нам по силам заставить врага у прохода десятикратно заплатить за наши потери, нам придется пожалеть о подобной мене. Ибо ему легче перенести утрату войска, чем нам – потерю отряда. А тем, кого мы вышлем далеко в поле, придется отступить, если силы Врага переправятся через Реку, и отступление это будет ужасным.

— А Кайр-Андрос? — спросил князь. — Его тоже нужно удерживать, если мы обороняем Осгилиат. Не будем забывать об опасности, грозящей с запада. Рохирримы могут прийти, а могут и не прийти. Но Фарамир поведал нам об огромных силах, бесконечно движущихся к Черным воротам. Оттуда может выйти не одна рать... и ударить по нескольким проходам.

— Война всегда требует большого риска, — сказал Денетор. — В Кайр-Андросе есть свой гарнизон, и больше мы никого не можем послать туда. Но я не отдам Реку и Пеленнор без борьбы – не отдам, если здесь найдется военачальник столь храбрый, чтобы выполнить волю своего повелителя.

Тогда все примолкли, но в конце концов Фарамир сказал: — Я не противлюсь вашей воле, сир. Поскольку вы лишились Боромира, я пойду и, как смогу, заменю его, если прикажете.

— Приказываю, — наклонил голову Денетор.

— Тогда прощайте! — сказал Фарамир. — Но если я вернусь, перемените свое мнение обо мне!

— Смотря с чем вернешься, — отрезал Денетор.

Гэндальф последним говорил с Фарамиром перед его отъездом. — Не спешите расстаться с жизнью лишь из гнева или обиды, — сказал он. — Вы еще понадобитесь здесь. Отец любит вас, Фарамир, и вскоре вспомнит об этом. В добрый путь!

Так властительный Фарамир опять отправился в путь в сопровождении добровольцев и тех, кого удалось выделить ему в помощь. Горожане смотрели со стен в полумглу, на разрушенный город, и гадали, что ждет там Фарамира, но в той стороне ничего не было видно. Были и такие, что по-прежнему устремляли взоры на север и считали лиги, отделявшие от них Теодена Роханского. «Придет ли он? Вспомнит ли наш старинный союз?» — говорили они.

— Да, он придет, — успокаивал Гэндальф, — даже если придет слишком поздно. Но подумайте! Он получил Красную Стрелу в лучшем случае лишь два дня назад, а путь от нас до Эдораса неблизкий.

Ночью было получено известие. От брода спешно прискакал человек и доложил, что большое войско вышло из Минас-Моргула и направляется к Осгилиату. К нему присоединяются полки южан, жестоких и рослых харадримов. «И еще мы узнали, — сказал гонец, — что войско вновь ведет Черный Капитан, и страх перед ним пересек Реку прежде его».

Этими предвещающими беду словами завершился третий день пребывания Пиппина в Минас-Тирите. Отдыхать отправились немногие: ни у кого не осталось надежды, что Фарамир сумеет удержать брод.

На следующий день тьма, хоть и окончательно сгустилась и не углублялась более, тяжелее прежнего легла на сердца людей, и великий ужас овладел ими. Вскоре вновь пришли дурные вести. Враг захватил Андуинский брод. Фарамир отступал к Пеленнорской стене, вновь собирая своих людей у фортов при Дамбе, но враги десятикратно превосходили их числом.

— Если он все-таки сумеет пробиться через Пеленнор, враги будут преследовать его по пятам, — сказал вестник. — Они дорого заплатили за переправу, но не так дорого, как мы надеялись. Они все тщательно обдумали. Теперь ясно, что они в тайне построили в восточном Осгилиате большой флот лодок и барж. Враги кишели повсюду, точно муравьи. Но мы отступили лишь из-за Черного Капитана. Мало кто может выстоять при одном известии о его приближении. Собственные солдаты трепещут перед ним и способны убить себя по его приказу.

— Тогда я более необходим там, чем здесь, — решил Гэндальф и тотчас вновь покинул город, и белое сияние, исходившее от чародея, вскоре исчезло из вида. И всю ту ночь Пиппин, от которого бежал сон, в одиночестве простоял на стене, глядя на восток.

Едва колокола возвестили начало дня (их звон в беспросветной тьме прозвучал издевкой), как Пиппин увидел: впереди, на туманных просторах, где высились стены Пеленнора, вспыхнули огни. По крику часового все в Городе схватились за оружие. Время от времени полыхали красные вспышки, и в тяжелом воздухе медленно глухо раскатывался гром.

— Они взяли стену! — кричали люди. — Пробивают в ней бреши! Они идут!

— Где Фарамир? — в отчаянии воскликнул Берегонд. — Не говорите, что он погиб!

Первые новости привез Гэндальф. В середине утра он прискакал с горсткой всадников, сопровождая обоз. Повозки были битком набиты ранеными – теми, кого удалось спасти при разрушении фортов. Гэндальф незамедлительно отправился к Денетору. Правитель города сидел в высоких чертогах Белой башни, при нем был Пиппин. Денетор пытался сквозь тусклые окна разглядеть что-то на севере, юге и востоке и щурил темные глаза, словно желая пронзить гибельные сумерки, взявшие его в кольцо. Чаще и дольше всего он смотрел на север, по временам прислушиваясь, будто неведомое древнее искусство позволяло ему слышать топот копыт на далеких равнинах.

— Фарамир пришел? — спросил он.

— Нет, — ответил Гэндальф, — но он был еще жив, когда я уезжал. И все же он решил остаться с арьергардом, дабы отступление через Пеленнор не превратилось в бегство. Возможно, он еще какое-то время сумеет удерживать своих людей, но я в этом сомневаюсь. Враг чересчур силен. Ибо пришел тот, кого я более всего опасался.

— Но... не Повелитель Тьмы? — воскликнул Пиппин, от ужаса забывая о своем положении.

Денетор горько рассмеялся. — Нет, еще нет, мастер Перегрин! Он придет лишь в одном случае – торжествовать надо мной, когда все будет кончено. Он превращает в свое оружие других. Так поступают все великие властители, если они мудры, мастер коротыш. Иначе почему бы я сидел в своей башне, смотрел, размышлял и ждал, отправив на смерть даже родных сыновей? Ведь я еще могу владеть мечом!

Он встал, распахнул длинный черный плащ, и о диво! Под плащом оказались кольчуга и пояс, а на поясе – длинный меч с большой рукоятью, в черно-серебряных ножнах. — Так я ходил когда-то и так впервые за много лет проспал ночь, — сказал Денетор, — хотя за долгие годы тело мое утратило былую крепость и силу.

— Однако самый свирепый из полководцев повелителя Барад-Дура уже захватил вашу внешнюю стену, — заметил Гэндальф. — Король древнего Ангмара, волшебник, Дух Кольца, Глава Назгулов, Копье Ужаса в руке Саурона, Тень Отчаяния.

— Значит, Митрандир, вы нашли достойного врага, — усмехнулся Денетор. — Я давно знаю, кто главный над войсками Башни Тьмы. Вы вернулись лишь для того, чтобы сказать это? Или, быть может, вы отступили, потому что столкнулись с более грозной силой?

Пиппин задрожал, убоявшись внезапной вспышки гнева со стороны Гэндальфа, но опасения его оказались напрасными.

— Может быть, и так, — негромко ответил Гэндальф. — Но испытание нашей силы еще впереди. И если сказанные в древности слова справедливы, он падет не от руки человека и участь, ему уготованная, скрыта от мудрых. Но все же Вождь Отчаяние пока не идет вперед. Он скорее действует, руководствуясь вашими мудрыми словами, и гонит перед собой из тыла своих обезумевших рабов.

Я же пришел охранять раненых, которых еще можно вылечить, — продолжал Гэндальф. — Ибо в стене Раммас пробито множество брешей, и войско Моргула скоро прорвется в город во множестве мест. А главным образом я пришел вот зачем: скоро начнется битва на полях. Нужно подготовить отряд для вылазки, и лучше, если это будут верховые. В том единственная наша надежда, ибо только в этом Враг еще уступает нам: у него мало конников.

— И у нас их мало. Всадники Рохана явились бы сейчас очень кстати, — сказал Денетор.

— Но мы, пожалуй, скорее увидим прибытие других, — сказал Гэндальф. — К нам уже добрались беженцы с Кайр-Андроса. Остров пал. Вторая армия, вышедшая из Черных ворот, пересекает Реку на северо-востоке.

— Кое-кто упрекает вас, Митрандир, за страсть доставлять плохие новости, — сказал Денетор, — но для меня это уже не новость: я знал это еще вчера вечером. Что касается вылазки, то я уже думал о ней. Давайте спустимся.

Время шло. Наконец наблюдатели на стенах увидели отступление полевых отрядов. Горстки усталых и зачастую израненных людей поначалу прибывали в беспорядке; некоторые бежали со всех ног, точно за ними гнались. На востоке мерцали далекие огни. Теперь казалось, что они ползут по равнине. Горели дома и амбары. Потом из разных мест хлынули огненные речки и петляя потекли сквозь сумрак, сливаясь и направляясь к широкой дороге, соединявшей ворота Города с Осгилиатом.

— Враги, — переговаривались люди. — Стена прорвана. Вот они идут через бреши! И, кажется, несут с собой факелы. Где же наши?

Близился вечер, и было так темно, что даже самые зоркие люди в цитадели мало что могли разглядеть на полях помимо неуклонно множащихся пожаров и цепочек огней, наращивающих длину и скорость. Наконец примерно в миле от города появилась относительно упорядоченная масса людей – они шли, а не бежали, и держались вместе.

Наблюдатели затаили дыхание. «Там должен быть Фарамир, — говорили они. — Он умеет управляться и с людьми, и с конями. Он там!»

Большая часть отступающих была уже в полумиле от Города. Из полумрака позади них вылетела небольшая группа всадников – все, что осталось от арьергарда. И вновь они развернулись к наступающим шеренгам огней, чтобы дать бой. Вдруг послышались нестройные крики ярости. Появилась кавалерия Врага. Шеренги огней превратилась в стремительный поток: бесконечные ряды орков несли горящие факелы, а дикари-южане под красными знаменами, хрипло крича, мчались вперед, истребляя отступающих. С мрачного неба с пронзительным воем упали Крылатые Тени – назгулы, пикирующие на добычу.

Отступление превратилось в беспорядочное бегство. Люди мчались, не разбирая дороги, ничего не соображая, бросая оружие, крича от ужаса, падая на землю.

И тогда в цитадели пропела труба – Денетор наконец дал приказ начать вылазку. Все всадники, остававшиеся в Городе, ждали его сигнала, собравшись у ворот и в тени внешней стены. Теперь они галопом понеслись вперед и с великим криком ударили по наступавшим. Со стен донеслись ответные крики, ибо впереди под синим знаменем скакали рыцари Дол-Амрота во главе со своим князем.

— Амрот за Гондор! — кричали он. — Амрот и Фарамир!

Бурей налетели они на врага с обоих флангов отступления, но один всадник опередил всех, быстрый, как ветер в траве: его, сияющего, нес Обгоняющий Тень, и из его воздетой руки бил вновь явленный свет.

Назгулы с пронзительным сиплым криком свернули в сторону: их предводитель не ответил на белоогненный вызов своего противника. Войско Моргула, увлекшееся погоней за добычей и застигнутое врасплох в этой безумной гонке, дрогнуло и рассыпалось, точно искры под порывом ветра. Отступавшие с радостными криками развернулись и бросились на врага. Охотники превратились в преследуемых. Отступление перешло в атаку. Поле покрылось телами орков и людей, от брошенных факелов поднимался вонючий дым. Кавалерия наступала.

Но Денетор не позволил ей удалиться от Города. Хотя враг дрогнул и начал отступать, с востока подтягивались новые большие силы. Вновь пропела труба, призывая к отступлению. Гондорская конница остановилась. Под ее защитой отступавшие перестроились. Они спокойно, строем вернулись к Городу, достигли ворот и с достоинством прошли в них. Горожане с гордостью смотрели на ратников, выкрикивая похвалы, но на душе у них было тревожно: отряды сильно поредели, Фарамир потерял треть своих людей. И где он сам?

Он появился последним. Его люди прошли. Вернулись конные рыцари; последним под знаменем Дол-Амрота ехал князь. Он бережно вез перед собой подобранного на поле боя своего родича Фарамира, сына Денетора.

— Фарамир! Фарамир! — кричали люди на улицах, вытирая слезы. Но тот не отзывался, и его понесли по петляющей дороге в цитадель к отцу. В тот самый миг, когда назгулы отвернули от Белого Всадника, прилетела смертоносная стрела, и Фарамир, бившийся с предводителем харадримов, упал на землю. Лишь атака воинов Дол-Амрота спас его от красных мечей южан, которые изрубили бы лежащего.

Князь Имрахиль принес Фарамира в Белую башню, и молвил: «Ваш сын вернулся, повелитель, после великих деяний», — и рассказал о том, что видел. Но Денетор встал, и посмотрел сыну в лицо, и ничего не сказал. Он приказал устроить в своих покоях постель, и положить на нее Фарамира, и всем уйти. А сам отправился в одиночестве в потайную горницу на вершине Башни. И многие, кто в тот час обращал к ней свой взгляд, видели, что в узких окнах недолго мерцал и блестел бледный свет. Вновь спустившись, Денетор пошел к Фарамиру, и сел рядом, и долго молчал, но лицо правителя было землистым и даже более неподвижным, чем лицо его сына.

И вот в конце концов Город был осажден, заключен в кольцо врагов. Стена Раммас была пробита, и весь Пеленнор оставлен Врагу. Последнее известие, дошедшее извне, принесли люди, успевшие прибежать с северной дороги до закрытия Ворот. То были остатки отряда, охранявшего дорогу из Анориена и Рохана к предместьям. Ими командовал Инголд, тот самый, что неполных пять дней назад пропустил в город Гэндальфа и Пиппина, когда еще сияло солнце и утро несло надежду.

— Новостей о рохирримах нет, — доложил он повелителю. — Теперь уж Рохан не придет. А если и придет, то не спасет нас. До нас дошли вести, что из-за реки через Андрос пришло новое войско. Оно очень сильно: полчища орков со знаком Ока и несметные толпы людей, каких мы прежде не встречали. Невысокие, но широкоплечие, угрюмые, бородатые, точно гномы, и с большими топорами. Мы думаем, они пришли с далекого востока, из какой-то варварской земли. Они захватили северную дорогу и, должно быть, уже вторглись в Анориен. Рохирримы не могут прийти.

Ворота закрылись. Всю ночь часовые на стенах слышали, как шумел враг, кишевший снаружи: там жгли поля и деревья и рубили без разбора всех, кого заставали за стенами Города, живых или мертвых. Врагов, перешедших Реку, во тьме трудно было сосчитать, но когда на равнину прокралось утро – точнее, его тусклая тень, – стало ясно, что даже у ночного страха глаза не велики. Равнина потемнела от марширующих отрядов, и в сумраке вокруг осажденного города повсюду, насколько хватал глаз, будто грибы-поганки выросли большие скопления черных и багровых палаток.

Деловито, как муравьи, орки торопливо копали глубокие траншеи, огромным кольцом охватившие город на расстоянии полета стрелы. Когда траншеи были готовы, каждую заполнили огнем, хотя никто не видел, как его разожгли и поддерживали, умением или колдовством. Весь день продолжалась эта работа, а люди Минас-Тирита смотрели, не в силах помешать ей. Едва орки заканчивали рыть очередной отрезок траншеи, как подъезжали большие телеги, и новые отряды орков, укрывшись в ней, принимались устанавливать огромные метательные снаряды. На стенах же Города не было ничего подобного, чтобы обстрелять врага и прекратить эту работу.

Поначалу осажденные смеялись, не слишком опасаясь этих механизмов. Ибо главная стена Города, чрезвычайно высокая и толстая, была построена еще прежде того, как могущество и искусство Нуменора увяли в изгнании, и ее наружная поверхность была подобна башне Ортанка, гладкая, темная и твердая, неподвластная ни стали, ни огню, и разрушить ее нельзя было ничем, разве что содрогнулась бы сама земля, на которой стена стояла.

«О нет, — говорили жители Минас-Тирита. — Даже если бы Неназываемый пришел сюда, он не сумел бы войти, пока мы живы». Но другие отвечали: «Пока мы живы? А долго ли мы проживем? У него есть оружие, которое с начала мира привело к падению не одну крепость, – голод. Дороги перерезаны. Рохан не придет».

Но машины не тратили понапрасну снаряды, пытаясь пробить непробиваемую стену. Нападением на величайшего врага Мордора руководил не обычный командир или вожак-орк. Власть и злоба двигали им. Едва только среди неимоверного крика, под скрип веревок и колес были установлены большие катапульты, они начали метать снаряды, да так высоко, что те, перелетая через укрепления, с грохотом падали в первый городской круг, и многие, благодаря неведомому тайному искусству, коснувшись земли, окутывались пламенем.

Вскоре внутри стены возникла нешуточная опасность большого пожара, и все, кто был свободен, принялись тушить вспыхивавший повсеместно огонь. Тогда на Город обрушился град иных снарядов, не столь разрушительных, но куда более ужасных. Они осыпали все улицы и переулки за Воротами, маленькие круглые снаряды, которые не взрывались. Но когда горожане побежали посмотреть, что это такое, поднялся истошный крик и плач. Ибо враг забрасывал город головами павших в Осгилиате, Раммасе или на полях. Страшно было смотреть на них: одни были размозжены и изуродованы, другие грубо разрублены, но часто черты лица еще можно было разобрать и казалось, что эти люди умерли в мучениях. И на всех было выжжено мерзостное клеймо, Око-без-Вежд. Но хотя головы воинов были изуродованы и обесчещены, люди нередко узнавали лица знакомых, тех, кто недавно с оружием в руках горделиво ходил по улицам, обрабатывал поля или приезжал на праздники из зеленых долин в горах.

Напрасно горожане грозили кулаками безжалостным врагам, толпившимся перед воротами. Те не обращали внимания на проклятия да и не понимали языка Запада, а их хриплые крики напоминали вопли хищников или пожирателей падали. Но вскоре в Минас-Тирите мало осталось таких, кто мог бы бросить вызов полчищам Мордора. У Повелителя Тьмы нашлось и иное оружие, разящее быстрее голода – ужас и отчаяние.

Вновь появились назгулы, и, поскольку их мрачный господин приумножил и развернул свои силы, голоса этих вестников его злой воли напитала ужасающая злоба. Безостановочно кружили назгулы над городом, точно стервятники, ожидающие своей доли добычи – человечины. Они летали так высоко, что не зацепить ни стрелой, ни взглядом, и все же ни на миг не покидали Минас-Тирита, и воздух раздирали их мертвящие голоса. С каждым новым криком они становились все непереносимее, и наконец даже самые стойкие кидались на землю, когда невидимая угроза пролетала над ними, или замирали, выронив оружие из оцепеневших рук, а тем временем их разум затягивала чернота, и они уже не думали о войне – только об укрытии, о бегстве, о смерти.

На протяжении всего этого черного дня Фарамир лежал в постели в Белой башне, пылая в жару; кто-то сказал, что он умирает, и вскоре об этом заговорили все люди на стенах и улицах. А подле Фарамира сидел его отец и молчал, он смотрел на сына и ничуть не интересовался защитой города.

Никогда, даже в плену у урук-хай, Пиппин не переживал столь мрачных часов. Его обязанностью было ждать повелителя, и он, как будто бы позабытый, ждал у двери в неосвещенном покое и стараясь справиться с собственным страхом. Хоббит смотрел, и ему казалось, что Денетор стареет на глазах, точно его гордая воля надломилась, а суровое сердце разбито. Быть может, это сделали горе и раскаяние. Пиппин увидел слезы на этом когда-то не знавшем слез лице, и это было еще невыносимее, чем гнев.

— Не плачьте, повелитель! — запинаясь, вымолвил он. — Возможно, он еще поправится. Вы говорили с Гэндальфом?

— Мне не нужны колдуны-утешители! — ответил Денетор. — Глупая надежда развеялась. Враг нашел то, что искал, и теперь его могущество прибывает. Он читает самые наши мысли, и что бы мы ни делали, все обречено на провал.

Я послал сына навстречу опасности – без надобности, без благодарности и благословения, и вот он лежит, и в жилах его яд. Нет, нет, чем бы ни кончилась война, в ней пресечется и мой род, и даже дому Наместников придет конец. Подлая чернь будет править последними из потомков Королей, рыская в холмах, пока всех не переловит.

К дверям подходили люди и звали наместника. — Нет, я не выйду, — отвечал он. — Я должен оставаться возле сына. Может, он еще заговорит перед смертью. Этого недолго ждать. Слушайтесь, кого хотите, даже Серого Дурака, хоть его надежды и не оправдались. Я остаюсь здесь.

Так Гэндальф принял на себя командование последней обороной столицы Гондора. Где бы он ни появлялся, люди веселели и Крылатые Тени уходили из их памяти. Без устали сновал он от цитадели к Воротам, с севера на юг вдоль стен. Его сопровождал князь Дол-Амротский в сверкающей кольчуге. Ибо он и его рыцари по-прежнему вели себя как властелины, в чьих жилах текла подлинная нуменорская кровь. Люди, видевшие их, шептались: «Похоже, старые предания не обманывают: в жилах этого народа течет кровь эльфов, ибо когда-то давно в этой земле жило племя Нимроделя». Тогда среди общего уныния кто-нибудь затягивал нараспев строки из «Сказания о Нимроделе» или иную древнюю песню Андуинских долин.

И все же, когда эти смельчаки уходили, сумрак вновь смыкался над людьми, сердца их остывали и слава Гондора обращалась в пепел. Так тусклый день страха медленно сменился тьмой ночи отчаяния. Теперь в первом круге города уже не тушили пожары, и гарнизону на внешней стене во многих местах были отрезаны пути к отступлению. И мало было тех верных, кто оставался на посту: большинство бежало за вторые ворота.

А вдали от поля битвы враги быстро перекинули через Реку мосты, и весь день по ним проходили войска и перевозили оружие. Наконец в середине ночи враг пошел на приступ. Авангард нападающих пересек огненные рвы по множеству оставленных между ними окольных тропинок. Враги двигались вперед плотными рядами, а попадая в пределы досягаемости лучников, не обращали внимания на потери. Впрочем, мало оставалось таких, кто мог бы нанести им большой урон, хотя отблеск огня превращал нападающих в отличную цель для лучников, чьим искусством некогда гордился Гондор. Тогда, почувствовав, что сопротивление Города подавлено, невидимый Предводитель пустил в ход новую силу. Вперед во мраке медленно покатились большие осадные башни, сделанные в Осгилиате.

В покои Белой башни вновь явились вестники, и Пиппин пропустил их, поскольку они пришли со срочным донесением. Денетор медленно отвел взгляд от лица Фарамира и молча взглянул на вошедших.

— Первый круг Города в огне, повелитель! — сказали ему. — Каков будет ваш приказ? Ведь вы по-прежнему наместник и повелитель. Не все идут за Митрандиром. Люди бегут со стен, оставляя их без защиты.

— Почему? Почему эти глупцы бегут? — спросил Денетор. — Лучше сгореть раньше, чем позже, ведь сгореть все равно придется. Возвращайтесь к своим кострам! А я? Я отправлюсь на свой погребальный костер. На погребальный костер! У Денетора и Фарамира не будет гробницы. Не будет! Не будет долгого медленного сна набальзамированной смерти. Мы сгорим, как сгорали языческие короли еще прежде, чем сюда с запада приплыли корабли. Запад обречен. Ступайте, сгорите!

Вестники молча, не поклонившись, убежали.

Тогда Денетор встал и выпустил горячую руку Фарамира. — Он горит, уже горит, — печально молвил наместник. — Обитель его духа рушится. — И, подойдя к Пиппину, Денетор сверху вниз взглянул на него.

— Прощайте! — сказал он. — Прощайте, Перегрин, сын Паладина! Ваша недолгая служба подходит к концу. Я освобождаю вас от тех немногих обязанностей, что еще остались. Ступайте и умрите так, как вам больше по нраву. И с кем хотите, даже с тем вашим другом, чья глупость привела вас к смерти. Пошлите за моими слугами и идите! Прощайте!

— Я не стану прощаться, повелитель, — сказал Пиппин, опускаясь на одно колено. И вдруг вновь по-хоббичьи вскочил и посмотрел в глаза старику. — Я воспользуюсь вашим разрешением, сударь, — сказал он, — потому что очень хочу повидать Гэндальфа. Но он вовсе не глуп, и я не стану думать о смерти, покуда он не отчаялся жить. Однако я не хочу брать назад свое слово и освобождаться от службы, пока вы живы. И если враг все-таки придет в цитадель, я надеюсь быть здесь, с вами рядом, и, может быть, доказать, что вы недаром дали мне оружие.

— Поступайте, как вам угодно, мастер коротыш, — сказал Денетор, — но моя жизнь разбита. Пошлите за моими слугами! — И он вернулся к Фарамиру.

Пиппин вышел и позвал слуг, и те явились, шесть человек, сильных и красивых, но, узнав, что их зовет наместник, они затрепетали. Однако Денетор спокойным голосом приказал им потеплее укрыть Фарамира и вынести его постель. И сделали так, подняли кровать и вынесли ее из кабинета. Шли медленно, стараясь как можно меньше беспокоить раненого, а Денетор, опираясь на посох, брел следом. Шествие замыкал Пиппин.

Словно похоронная процессия, вышли они из Белой башни во тьму, где низко нависшие тучи озаряли тусклые красные вспышки, осторожно пересекли большой двор и по приказу Денетора задержались подле увядшего дерева.

Было тихо, лишь снизу, из города, долетал гул войны, и все услышали, как печально капает с мертвых ветвей вода в темный бассейн. Затем процессия прошла в ворота цитадели, где на нее с удивлением и отчаянием воззрился часовой. Повернув на запад, они подошли наконец к двери в тыльной стене шестого круга. Фен-Холлен звалась эта дверь, ибо отворялась лишь в дни похорон и лишь правителю города дозволялось ходить этим путем да еще тем, кто был отмечен особым знаком и ухаживал за пристанищем мертвых. За дверью извилистая дорога множеством петель спускалась к узкой площадке под сенью Миндоллуинской пропасти, к мавзолеям усопших королей и их наместников.

В маленьком домишке у дороги сидел привратник. Он вышел вперед, держа в руке лампу, и в глазах его светился страх. По приказу повелителя привратник отпер дверь, та бесшумно распахнулась, и, взяв у него лампу, они вошли. Внутри между древними стенами и многочисленными колоннами, которые вырывал из тьмы качающийся луч лампы, тянулся темный спуск. Эхо подхватывало звук медленных шагов процессии, спускавшейся вниз, вниз к Рат-Динен – Улице Безмолвия меж блеклых куполов, пустых залов и изображений давно умерших людей. Процессия вошла в Дом наместников. Ношу опустили.

Беспокойно озираясь, Пиппин увидел просторное сводчатое помещение, задрапированное огромными тенями, отброшенными маленькой лампой на тонущие во тьме стены. Смутно виднелись ряды высеченных из мрамора столов, и на каждом столе, головой на каменной подушке, лежало тело с аккуратно сложенными руками. Один из столов, самый ближний, широкий, пустовал. На него по знаку Денетора возложили Фарамира, а рядом с ним самого наместника. Укрыв отца и сына одним покровом, слуги стали понурив головы, точно скорбящие у смертного одра. Тогда Денетор тихим голосом заговорил:

— Мы подождем здесь. Но не присылайте бальзамировщиков. Принесите сухих дров, и уложите вокруг нас и под нами, и полейте маслом. И когда я прикажу, бросьте факел. Ни слова больше! Делайте как я велю. Прощайте!

— С вашего разрешения, повелитель! — едва вымолвил Пиппин и в ужасе бежал из этой обители смерти. «Бедный Фарамир! Я должен найти Гэндальфа, — думал он. — Бедный Фарамир! Он нуждается в лекарствах, а не в слезах. О, где же мне найти Гэндальфа? Должно быть, в самой гуще событий, так что у него может не оказаться времени для умирающего или безумца».

У дверей Пиппин повернулся к одному из слуг, оставшемуся на страже: — Ваш хозяин не в себе. Не спешите! Не приносите сюда огня, пока Фарамир жив! Ничего не делайте до прихода Гэндальфа!

— Кто хозяин Минас-Тирита? — ответил тот хоббиту. — Повелитель Денетор или Серый Путник?

— Если не Серый Путник, то, кажется, вообще никто! — И Пиппин со всех ног бросился бежать по извилистой дороге мимо изумленного привратника, за дверь и дальше. Наконец он примчался к воротам цитадели. Часовой окликнул его, и Пиппин узнал голос Берегонда.

— Куда вы бежите, мастер Перегрин? — крикнул Берегонд.

— Искать Митрандира! — ответил Пиппин.

— Приказы повелителя – дело срочное, и я не могу вас задерживать, — сказал Берегонд, — но ответьте мне коротко: куда отправился мой повелитель? Я только что заступил на дежурство, но слышал, будто он прошел в Закрытую Дверь, а перед ним несли Фарамира.

— Да, — сказал Пиппин. — На Улицу Безмолвия.

Берегонд наклонил голову, чтобы скрыть слезы. — Болтали, будто Фарамир при смерти, — вздохнул он, — и вот он умер...

— Нет! — возразил Пиппин. — Еще нет. Я думаю, даже сейчас его смерть можно предотвратить. Но наместник Города сдался раньше, чем сам его город, Берегонд. Он безумен и опасен. — И Пиппин быстро рассказал о странных словах и поступках Денетора. — Я должен немедленно найти Гэндальфа!

— Тогда вам нужно спуститься туда, где идет бой.

— Знаю. Повелитель отпустил меня. Но, Берегонд, если сможете, сделайте что-нибудь, чтобы предотвратить самое страшное.

— Тем, кто одет в черное и серебряное, ни в каком случае не дозволено оставлять посты без особого приказа повелителя.

— Что ж, вам придется выбирать между приказом и жизнью Фарамира, — сказал Пиппин. — Что же касается приказов вообще, то теперь, похоже, их отдает сумасшедший, а не правитель. Я должен бежать. Вернусь, если смогу.

И хоббит помчался вниз, к внешнему кругу. Мимо пробегали люди, спасавшиеся от пожаров. Некоторые при виде его мундира оборачивались и что-то кричали, но Пиппин не слушал. Наконец он проскочил во вторые ворота. Там между стенами бушевали большие пожары. И все же было до странности тихо – ни криков, ни звона оружия. Потом раздался ужасающий вопль и глухой гулкий удар. Преодолевая приступ ужаса, от которого едва не подломились колени, Пиппин завернул за угол и увидел площадь перед городскими Воротами. И застыл. Он нашел Гэндальфа, но отшатнулся, прячась в тени.

С середины ночи продолжалось решающее наступление. Гремели барабаны. С севера и юга отряд за отрядом враги устремлялись к стенам. Появились огромные, ростом с дом, мумакиль – животные из Харада, тащившие через линии огня большие башни и машины. Но вражеского предводителя не слишком заботило то, что делают наступающие и сколько их убито: основная цель заключалась в том, чтобы испытать оборону на прочность и обеспечить гондорцам хлопоты на самых разных участках. Главный удар должен был обрушиться на Ворота. Они, хоть и очень прочные, из стали и железа, защищенные башнями и укреплениями из неприступного камня, были ключевой позицией, самым слабым местом во всей высокой несокрушимой стене.

Барабаны загремели громче прежнего. Вспыхнул огонь. По полю ползли огромные машины, и в середине – гигантский, величиной с целое дерево таран в сотню футов длиной, подвешенный на могучих цепях. Давным-давно выковали его в мрачных кузницах Мордора, придав отвратительному носку из черной стали сходство с оскаленной волчьей мордой. Этот таран назывался Гронд в память о молоте подземного мира древности. Огромные животные, окруженные орками, тащили его, а сзади шли горные тролли, чтобы управлять его работой.

Но у Ворот сопротивление оставалось упорным и сильным, здесь стояли рыцари Дол-Амрота и храбрейшие из гарнизона. Стрелы и дротики сыпались дождем, осадные башни рушились или внезапно вспыхивали, как факелы. Землю под стенами по обе стороны от Ворот усеивали обломки и тела убитых. Но, словно движимые безумием, подступали все новые и новые враги.

Гронд полз вперед. Его не мог затронуть огонь. И хоть порой огромные звери, тащившие его, взбесившись, принимались топтать орков, давя их без счета, тела попросту отбрасывали с дороги и на место мертвых вставали другие.

Гронд полз вперед. Отчаянно гремели барабаны. Над горами трупов появилась страшная фигура – высокий Всадник в капюшоне и черном плаще. Медленно ехал он вперед, топча павших, не замечая стрел. Остановившись, он выхватил длинный светлый меч. И тогда всех – и защитников, и осаждавших – объял великий страх. Руки у людей опустились, ни одна стрела не сорвалась с тетивы. На мгновение все затихло.

Барабаны гремели. Огромные руки что было силы раскачали Гронд и пустили вперед. Таран достиг Ворот. Ударил. Гул раскатился по городу, как гром среди туч. Но железные створки и стальные столбы выстояли.

Тогда Черный Воевода поднялся в стременах и страшным голосом закричал на неведомом забытом языке слова, злобные и властные, потрясшие и сердца, и камень.

Трижды он крикнул. Трижды ударил тяжелый таран. И с последним ударом Врата Гондора разлетелись. Словно их разнесло взрывающее заклинание: блеснула ослепительная молния, и на землю посыпался дождь обломков.

Повелитель назгулов въехал в Город. Большая черная фигура, очерченная на фоне огня, вселяла ужас и отчаяние. Под арку, куда никогда не ступал враг, въехал Повелитель Назгулов, и все бежали перед ним.

Все, кроме одного. На площади за воротами, замерев в молчании, ждал Гэндальф на Обгоняющем Тень, и тот, единственный из вольных скакунов, выдерживал этот ужас, недвижный, неколебимый, будто гравюра из Рат-Динена.

— Здесь ты не пройдешь, — крикнул Гэндальф, и огромная тень остановилась. — Возвращайся в бездну, тебе уготованную! Сгинь! Провались в ничто, удел твой и твоего Хозяина! Прочь!

Черный Всадник откинул капюшон, и смотрите-ка! Блеснул царский венец – на невидимой голове. Между короной и широкими плечами под черным плащом просвечивали рдеющие огни. Из невидимого рта донесся мертвящий хохот.

— Старый дурак! — промолвил Черный Всадник. — Старый дурак! Пришел мой час. Разве ты не узнаешь Смерть? Умри и будь проклят! — С этими словами он высоко поднял меч, и пламя пробежало по лезвию.

Гэндальф не шелохнулся. И в этот миг где-то на городском дворе прокричал петух. Резко и чисто прозвучал его голос. Ничего не зная ни о колдовстве, ни о войне, он приветствовал утро, которое с зарей пришло в небо, в далекую высь над тенями смерти.

И словно в ответ, издалека донеслись иные звуки. Рога, рога, рога... Темные склоны Миндоллуина отразили их неясным эхом. Яростно трубили большие рога с Севера. Наконец пришел Рохан.

Глава V

Прибытие рохирримов

Было темно, и Мерри, который лежал на земле, завернувшись в одеяло, ничего не мог разглядеть, однако, хотя ночь была душной и безветренной, он слышал, как вокруг тихонько шумят невидимые деревья. Мерри поднял голову. И снова услышал слабый звук – как будто где-то далеко в лесистых холмах и на горных склонах били барабаны. Звук умолкал и возобновлялся в другом месте, то приближаясь, то отдаляясь. Мерри стало интересно, слышат ли его часовые.

Он не видел, но знал, что вокруг повсюду разместились отряды рохирримов. Он чувствовал во тьме запах коней, слышал их фырканье и негромкий стук копыт, переступавших по устланной хвоей земле. Войско остановилось на ночлег в сосновом лесу, раскинувшемся вокруг Эйленахского маяка – высокого холма, выступающего из длинной полосы Друаданского леса близ большой дороги в восточной части Анориена.

Хотя Мерри очень устал, сон к нему не шел. Они ехали уже четыре дня, и неуклонно сгущающаяся тьма мало-помалу привела хоббита в уныние. Он начал задумываться о том, зачем так стремился поехать, имея все причины и даже прямое приказание господина остаться. Ему также хотелось знать, разгневается ли старый король, узнав о его непослушании. Может быть, и нет. Казалось, между Дернхельмом и Эльфхельмом, воеводой, командовавшим эоредом, с которым они ехали, существует некое понимание. Ни воевода, ни его люди не обращали на Мерри никакого внимания и делали вид, что не слышат, когда он подавал голос. Хоббит был попросту чем-то вроде вьюка, который вез Дернхельм. Дернхельм не был хорошим попутчиком: он ни с кем не вступал в разговор. Мерри чувствовал себя маленьким, нежеланным и одиноким. Времени уже почти не осталось, и войску грозила опасность. От внешней стены Минас-Тирита, окружавшей пригородные поля, их отделяло меньше дневного перехода. Вперед выслали разведчиков. Одни не вернулись. Другие вернулись в спешке и сообщили, что дорога впереди охраняется. Вражеское войско стоит на ней лагерем в трех милях к западу от Амон-Дина, и часть отрядов движется по дороге от силы в трех лигах от рохирримов. Холмы и леса вдоль дороги кишат орками. Ночью король с Эомером созвали совет.

Мерри очень хотелось перемолвиться с кем-нибудь словечком, и ему вспомнился Пиппин. Но это лишь усугубило его тревогу. Бедный Пиппин, одинокий и испуганный, заперт в огромном каменном городе. И Мерри пожалел, что он не высокий всадник вроде Эомера, чтобы протрубить в рог и помчаться на выручку. Он сел, прислушиваясь к барабанам, которые вновь загудели, теперь гораздо ближе. Вскоре он расслышал приглушенные голоса и увидел, как за деревьями пронесли тусклые затененные фонари.

Высокий человек, споткнувшись в темноте о хоббита, выругал древесные корни. Мерри узнал голос воеводы Эльфхельма.

— Я не древесный корень, сударь, — заметил он, — и не мешок, а хоббит, у которого все отбито. Самое малое, что вы можете сделать, дабы искупить свою вину, – это рассказать, что происходит.

— Чего только не происходит в этой дьявольской тьме! — ответил Эльфхельм. — Но господин прислал сказать, что нужно приготовиться: в любую минуту может прийти приказ о выступлении.

— Значит, враг приближается? — тревожно спросил Мерри. — Так это их барабаны? Я думал, мне это только кажется, поскольку никто не обращает на них внимания.

— О нет, нет, — сказал Эльфхельм, — враг на дороге, не в холмах. Вы слышите восов, лесных дикарей. Говорят, они все еще живут в Друаданском лесу. Последние потомки древних племен, они скрываются, их мало, они дики и осторожны, как звери. Они не воюют ни с Гондором, ни с Маркой, но темнота и приход орков их растревожили: они боятся возвращения Темных Лет, которое кажется теперь вполне вероятным. И надо радоваться, что они не охотятся на нас – говорят, у них отравленные стрелы, а в знании леса никто не может с ними сравниться. Они предложили свои услуги Теодену. Как раз сейчас одного из их вождей ведут к королю. Вон там, где фонари. Так я слышал, но больше ничего не знаю. А теперь я должен заняться приказом господина. Пакуйтесь, мастер мешок! — И воевода исчез во тьме.

Мерри не понравился разговор о дикарях и отравленных стрелах, но на хоббита и без того давило бремя великого страха. Ожидание становилось невыносимым. Отчаянно хотелось знать, что происходит. Мерри встал и устало поплелся следом за последним светильником, который еще не успел исчезнуть среди деревьев.

Вскоре Мерри очутился на поляне, где под большим деревом поставили маленький шатер для короля. Большой, закрытый сверху фонарь, свисая с ветки, отбрасывал на землю бледный круг света. Тут были Теоден и Эомер, а перед ними на земле сидел странный коренастый человек, угловатый, точно старый камень. На шишковатом подбородке торчала, как сухой мох, редкая борода. У человека были короткие ноги и толстые короткие руки, а одеждой ему служила лишь юбка из травы. Мерри показалось, что он его уже где-то видел, и вдруг он встрепенулся, припомнив пукелей из Дунхарроу. Одно из этих древних изваяний ожило – перед хоббитом сидел, быть может, прямой потомок тех давно исчезнувших людей, что служили моделями забытому скульптору.

Мерри подобрался поближе. Поначалу царила тишина, но затем дикарь заговорил, по-видимому, отвечая на какой-то вопрос. Голос у него оказался низким и гортанным, но, к удивлению Мерри, дикарь говорил на общем языке, хотя и запинаясь и порой употребляя незнакомые слова.

— Нет, Отец Всех Лошадников, — сказал он, — мы не сражаемся. Только охотимся. Мы убиваем горгунов в лесах, ненавидим орков. Вы тоже ненавидите горгунов. Мы поможем вам, как сумеем. У Диких чуткие уши и острые глаза. Они знают все дороги. Дикие жили здесь до каменных домов, до того, как по воде пришли рослые.

— Но нам нужна помощь в бою, — сказал Эомер. — Как вы и ваш народ станете помогать нам?

— Мы будем приносить новости, — ответил дикарь. — Мы смотрим с холмов. Взбираемся на большие горы и оттуда смотрим вниз. Каменный Город закрыт. Вокруг горит огонь, теперь он горит и внутри. Вы хотите идти туда? Тогда поторопитесь. Но горгуны и люди издалека, — он махнул короткой корявой рукой на восток, — засели на конной дороге. Очень много, больше, чем Лошадников.

— Откуда вы знаете? — спросил Эомер.

Плоское лицо и темные глаза старика ничего не выразили, но голос потускнел от неудовольствия. — Дикие дики и свободны, но они не дети, — ответил он. — Я великий вождь Ган-Бури-Ган. Я многое считаю – звезды на небе, листья на деревьях, людей в темноте. У вас десять и еще пять раз по двадцать раз двадцать воинов. А у них больше. Большая битва, а кто выиграет? И еще много их ходит вокруг стен Каменного города.

— Увы! Он более чем близок к истине, — сказал Теоден. — А наши разведчики сообщили, что видели траншеи и завалы поперек дороги. Мы не сможем смять их неожиданным ударом.

— И все же нужно торопиться, — сказал Эомер. — Мундбург в огне!

— Пусть Ган-Бури-Ган доскажет! — перебил дикарь. — Он знает не одну дорогу. Он поведет вас по дороге, где нету ям, где не ходят горгуны, только Дикие и звери. Много дорог проложили, когда племя Каменных Домов было сильнее. Они кроили холмы, как охотник кроит мясо зверя. Дикие думают, что они ели камни. Они ездили через Друадан в Риммон на больших телегах. Больше не ездят. Дорога забыта, но не Дикими. Через холмы и за холмами пролегает она, заросшая травой и деревьями, проходит за Риммоном, спускается к Дину и снова возвращается к дороге Лошадников. Дикие покажут вам эту дорогу. Тогда вы убьете горгунов и своим блестящим железом прогоните злую тьму, и Дикие опять смогут спокойно спать в диких лесах.

Эомер и Теоден переговорили на своем языке. Наконец Теоден повернулся к дикарю. — Мы принимаем ваше предложение, — сказал он. — Что с того, что мы оставляем позади вражье войско? Если каменный город падет, для нас не будет возврата. Но если он будет спасен, тогда возврата не будет для войска орков. Если вы сдержите слово, Ган-Бури-Ган, мы щедро вознаградим вас, и вы навсегда завоюете дружбу Марки.

— Мертвецы не друзья живым и не приносят им дары, — ответил дикарь, — но если вы переживете тьму, предоставьте Диким свободно жить в лесах и больше не охотьтесь на них, точно на диких зверей. Ган-Бури-Ган не заманит вас в западню. Он сам пойдет с Отцом Всех Лошадников, и если он заведет вас в беду, вы убьете его.

— Да будет так! — провозгласил Теоден.

— Сколько времени потребуется, чтобы пройти мимо врагов и вернуться на дорогу? — спросил Эомер. — Если вы поведете нас, нам придется идти пешком, вдобавок я не сомневаюсь, что дорога узкая.

— Ноги быстро носят диких, — сказал Ган. — В долине Каменных телег, вон там, дорога шириной в четыре лошади, — он махнул рукой на юг, — но узкая в начале и в конце. Дикие могут от восхода солнца до полудня пройти отсюда до Дина.

— Тогда кладем около семи часов для передовых отрядов, — сказал Эомер. — А всего следует положить часов десять. Нас могут задержать непредвиденные обстоятельства, а поскольку все наше войско вытянется вереницей, то, когда мы выйдем из холмов, пройдет немало времени, прежде чем оно вновь построится. Который час?

— Кто знает? — сказал Теоден. — Теперь все ночь.

— Все темно, но не все ночь, — возразил Ган. — Когда восходит солнце, мы чуем его, даже если оно прячется. Оно уже поднялось над восточными горами. В небесных полях начинается день.

— Тогда нужно выступить как можно быстрее, — сказал Эомер. — Но и тогда нечего надеяться прийти на помощь Гондору еще сегодня.

Мерри не стал дожидаться, что еще будет сказано, и незаметно ускользнул, чтобы подготовиться к началу марша. Предстоял последний переход перед битвой. Хоббиту не верилось, чтобы в ней уцелели многие. Но он подумал о Пиппине и горящем Минас-Тирите и решительно отогнал страх.

Все в тот день шло хорошо, и они не слышали и не видели врагов, которые бы ждали их в засаде. Дикие выставили заслон из опытных охотников, так что ни один орк или иной шпион не узнал о перемещениях в холмах. По мере того, как они продвигались к осажденному городу – длинными вереницами, словно темные тени людей и коней, – свет все больше тускнел. Каждый отряд вел дикарь-лесовик, старый Ган шел рядом с королем. Начало перехода затянулось: всадникам, которые вели коней под уздцы, потребовалось немало времени, чтобы найти в густых зарослях за лагерем проход и спуститься в незаметную чужому глазу Долину каменных телег. Лишь ближе к вечеру передовые отряды вышли к широкой полосе серых зарослей, тянувшейся с восточной стороны Амон-Дина и скрывавшей большую брешь в цепи холмов, убегавших на восток и на запад, от Нардола к Дину. В эту брешь к главному пути из Минас-Тирита в Анориен когда-то давно спускалась проезжая дорога, ныне забытая. Уже много поколений на ней росли деревья, и она исчезла, погребенная под листвой бесчисленных лет. Но эти заросли давали всадникам последнюю надежду укрыться перед тем, как открыто вступить в бой, поскольку за ними лежали дорога и прибрежные равнины, в то время как на востоке и на юге поднимались голые скалистые склоны – там холмы теснились гуртом и бастион за бастионом поднимались к громаде Миндоллуина.

Передовой отряд остановился, а тем временем остальные, вереницей выходя из узкого ущелья Долины каменных телег, рассредоточились под серыми деревьями, чтобы устроить бивак. Король созвал воевод на совещание. Эомер разослал разведчиков следить за дорогой, но старый Ган покачал головой.

— Посылать Лошадников ни к чему. Дикие увидят все, что можно увидеть в дурном воздухе. Они скоро придут и все мне расскажут.

Собрались воеводы. Потом из-за деревьев осторожно вышли новые «пукели», до того похожие на старого Гана, что Мерри удавалось их различать с большим трудом. Они заговорили с Ганом на странном гортанном языке.

Вскоре Ган повернулся к королю. — Дикие многое рассказали, — сказал он. — Во-первых, будьте осторожны! В лагере за Дином, вон там, в часе ходьбы отсюда, еще много людей. — Он махнул рукой на запад, в сторону Черного маяка. — Но от них до новых стен племени Камня никого не видно. Там трудится много людей. Стен больше нет: горгуны разбили их землетрясами и дубинами из черного железа. Они очень заняты и ни на что не обращают внимания. Они считают, что их друзья следят за всеми дорогами! — Тут старый Ган издал забавный булькающий звук. Похоже, он смеялся.

— Отрадно слышать! — воскликнул Эомер. — Даже в этой мгле вновь засияла надежда. Выдумки Врага нередко играют нам на руку! Даже эта проклятая тьма стала нам укрытием. А теперь, страстно желая уничтожить Гондор и разобрать его по камешку, орки устранили самую страшную для нас опасность. Внешнюю стену можно было долго оборонять. Теперь же мы проскользнем – если доберемся туда.

— Еще раз благодарю вас, Ган-Бури-Ган из лесов, — сказал Теоден. — Вы были нашим проводником и принесли добрые вести, так пусть же вас повсюду сопровождает удача.

— Перебейте горгунов! Перебейте орков! Для Диких не может быть ничего приятнее, — ответил Ган. — Прогоните блестящим железом дурной воздух и Тьму.

— Для того мы и заехали так далеко, — сказал король, — и попробуем сделать это. Но чего мы достигнем, покажет только утро.

Ган-Бури-Ган присел на корточки и в знак прощания коснулся земли дубленым лбом. Затем дикарь встал, словно собираясь уходить. Но вдруг остановился и принюхался, вскинув голову, как испуганный лесной зверь. Глаза его загорелись.

— Ветер меняется! — воскликнул он, и с этими словами он и его товарищи в мгновение ока растворились во тьме. Больше никто из роханских всадников их не видел. Далеко на востоке вскоре вновь послышалась слабая дробь барабанов. Но ни у кого в войске Теодена не возникло опасения, что дикари, какими бы странными и неприятными они не казались, предали их.

— Теперь нам более не нужны проводники, — сказал Эльфхельм. — В войске есть всадники, которые в дни мира бывали в Мундбурге. Я, например. Когда мы достигнем дороги, она резко свернет на юг, и перед нами пролягут еще семь лиг до внешней ограды пригородных полей. Обочины дороги заросли густой травой. Считается, что по таким полосам гондорские гонцы мчатся как ветер. Мы можем проехать там быстро и без особого шума.

— Тогда, поскольку нам следует опасаться нападения и поскольку нам понадобятся все силы, — сказал Эомер, — я советую сейчас отдохнуть, а выступить ночью и так рассчитать время похода, чтобы прийти на поля завтра, когда рассветет или когда наш повелитель даст знак.

Король согласился с этим, и воеводы ушли. Но вскоре Эльфхельм вернулся. — Разведчики ничего не обнаружили, повелитель, — сказал он, — кроме двух человек: двух мертвецов и двух мертвых коней.

— Ну и что? — спросил Эомер.

— А вот что: это гонцы из Гондора. Вероятно, один из них Хиргон. По крайней мере, в руке он сжимает красную стрелу... но ему отрубили голову. И вот еще что: судя по следам, они перед смертью мчались на запад. Я понимаю это так: они обнаружили врага у внешней стены или столкнулись с ним, возвращаясь, и, коль они взяли на заставе свежих лошадей, как у них принято, случилось это две ночи назад. Они не сумели добраться до города и повернули обратно.

— Увы! — огорчился Теоден. — Значит, Денетор не получал известия о нашем выступлении и не знает, что мы придем.

— Нужда не терпит отлагательств, но лучше поздно, чем никогда, — заметил Эомер. — Может быть, на сей раз старая поговорка окажется справедливей, чем когда-либо с тех пор, как человек научился говорить.

Наступила ночь. По обеим сторонам от дороги в молчании двигалось роханское войско. Дорога, обогнув отроги Миндоллуина, повернула на юг. Вдали, почти прямо впереди, под черным небом рдело зарево, и на его фоне склоны огромной горы казались черными. Всадники приближались к Раммасу у Пеленнора, но день еще не пришел.

Король ехал в середине передового отряда, в окружении челядинцев. Следом выступал эоред Эльфхельма, и вот Мерри заметил, что Дернхельм покинул свое место и под покровом тьмы двинулся вперед и так оказался в тылу королевской охраны. Всадники остановились. Мерри услышал негромкие голоса. Прискакали разведчики, которые рискнули уехать вперед, к самой стене. Они подъехали к королю.

— Там великий пожар, о повелитель, — сказал один. — Город в огне, а в поле полно врагов. Но все они увлечены нападением. А на внешней стене, насколько можно судить, врагов остается немного, они заняты разрушением и ничего не замечают.

— Вы помните слова дикаря, повелитель? — спросил другой. — В дни мира я жил на открытом нагорье, меня зовут Видфара, и мне воздух тоже приносит вести. Ветер переменился. Он дует с юга, в нем теперь соленый привкус моря, хотя и слабый. Утро принесет новые известия. Если эта вонь не сбила меня с толку, когда мы минуем стену, придет рассвет.

— Если вы говорите правду, Видфара, желаю вам пережить этот день и долгих лет благополучия! — сказал Теоден. Он повернулся к своей гвардии и заговорил ясным голосом, так что всадники первого эореда тоже услышали его.

— Час пробил, всадники Марки, сыновья Эорла! Впереди враг и огонь, а ваши дома далеко. Но, хотя вы сражаетесь на чужих полях, слава, которую вы здесь завоюете, навеки пребудет с вами. Вы дали клятву, пришла пора сдержать ее – клятву повелителю, родине и друзьям!

Воины ударили копьями о щиты.

— Эомер, сын мой! Вы поведете первый эоред, и впереди, в середине, пойдет королевское знамя. Эльфхельм, когда мы минуем стену, ведите свой отряд направо. А Гримболд пойдет налево. Остальные отряды пусть по возможности следуют за этими тремя. Ударим по врагу, где бы он ни собрался. Мы не можем придумать ничего иного, не ведая, что творится на полях. Вперед – и не бойтесь тьмы!

Передовой отряд устремился вперед. Несмотря на предсказание Видфары, было по-прежнему темно. Мерри сидел позади Дернхельма, держась левой рукой, а правой старался достать меч из ножен. Теперь он с горечью осознавал правоту королевских слов: Мериадок, что вы станете делать в подобной битве? «Только одно, — подумал хоббит, — мешать всаднику и надеяться, что меня не выбросит из седла и не затопчут кони».

До внешней стены оставалось не больше лиги. Скоро – чересчур скоро, по мнению Мерри, – рохирримы достигли ее. Послышались яростные крики и звон оружия, но это продолжалось недолго. Орков на стене было мало, их, застигнутых врасплох, перебили или разогнали. Перед развалинами северных ворот Раммаса король вновь остановился. Первый эоред окружил его с тыла и с боков. Дернхельм держался рядом с Теоденом, хотя отряд Эльфхельма повернул направо. Люди Гримболда тоже свернули и дальше к востоку прошли через широкую брешь в стене.

Мерри выглянул из-за спины Дернхельма. Далеко, милях в десяти с лишним от них, поднималось большое зарево. Между ним и всадниками широченным полумесяцем пылали огненные полосы, а до ближайшей его точки было меньше лиги. Мерри мало различал на темной равнине и пока что не видел никаких проблесков утра, не чувствовал ни перемены ветра, ни самого ветра.

Войско Рохана бесшумно устремилось на гондорское поле, заливая его медленно, но неумолимо, словно вода через бреши в плотине, которую считали надежной. Однако мысли Черного Воеводы полностью поглощал гибнущий город, и он не получал никаких известий о том, что в его замыслы вкралась ошибка, что допущен просчет.

Через некоторое время король со своими людьми взял восточнее, чтобы пройти между огненным осадным кольцом и внешними полями. Рохирримов по-прежнему не замечали, и Теоден по-прежнему не давал сигнала. Наконец он снова остановился. Город приблизился. Запах дыма и смерти пропитал воздух. Кони волновались. Но король, созерцая агонию Минас-Тирита, сидел на Снежногривом неподвижно, словно внезапно пораженный болью или ужасом. Казалось, он съежился, ссохся от старости. Мерри и сам ощущал страшное бремя ужаса и сомнений. Сердце его упало. Они опоздали! Поздно оказалось хуже, чем никогда. Вдруг Теоден дрогнет, склонит убеленную сединами голову, развернется и ускользнет, чтобы спрятаться в холмах?..

И тут наконец Мерри вдруг ощутил несомненную перемену. Ему в лицо подул ветер! Чуть посветлело. На далеком юге смутно проступили серые силуэты медленно плывущих облаков: за ними начиналось утро.

Но в тот же миг в Городе блеснула вспышка, как будто там из-под земли ударила молния. На мгновение он обрисовался – далекий, черно-белый, с похожей на блестящую иглу верхней башней, – тьма вновь сомкнулась, и над полями прокатилось тяжелое бум.

При этом звуке согбенная фигура короля неожиданно распрямилась. Он вновь стал высоким и гордым и, поднявшись в стременах, громким голосом, звонким и ясным, какого до той поры никто не слыхал у смертных, крикнул:

Вставайте, вставайте, всадники Теодена!

Лютуют пожары и резня!

Будут трещать копья, будут ломаться щиты,

День меча, красный день до захода солнца!

Вперед! Вперед! Вперед на Гондор!

С этими словами он выхватил у Гутлава-знаменосца большой рог и так дунул в него, что тот разлетелся на части. И тут же откликнулись все рога в войске, и рев роханских рогов в этот час был подобен реву бури на равнинах и грому в горах.

Вперед! Вперед! Вперед на Гондор!

Вдруг король что-то крикнул Снежногривому, и конь понесся вперед. Ветер развевал королевское знамя – белого коня на зеленом поле, – но Теоден опережал его. За королем в громе копыт мчались рыцари королевского двора, но они не могли догнать своего властелина. Здесь же мчался Эомер, так быстро, что белый конский хвост на его шлеме плыл по воздуху. Передние ряды первого эореда летели вперед, как пенный вал на берег моря, но догнать Теодена было невозможно. Обезумел ли король или же ярость битвы новым огнем запылала в его крови, но только он походил на древнего бога, на Оромэ Великого в битве валаров на заре времен. И смотрите-ка! Его золотой щит, явленный на свет, сверкал, точно подобие Солнца, и трава вспыхивала яркой зеленью подле белоснежных ног Теоденова коня. Ибо пришло утро, утро и ветер с Моря, и тьма рассеялась, и мордорское войско в ужасе дрогнуло. И враги побежали. Они гибли, и копыта гнева топтали их. И тут все войско Рохана запело, и, убивая, воины пели, ибо их охватила радость битвы, и эта песнь, прекрасная и страшная, долетала даже до города.

Глава VI

Битва на полях Пеленнора

Но осадой Гондора руководил не просто вожак орков и не просто разбойник. Тьма рассеялась слишком быстро, прежде времени, назначенного господином, счастье на мгновение изменило этому воителю, и мир восстал против него. Победа в последний миг ускользала из рук. Но то были длинные руки. Он все еще располагал огромными силами. Король, Дух Кольца, повелитель назгулов – он владел многими видами оружия. Он покинул ворота и исчез.

Теоден, король Марки, достиг дороги, соединявшей Реку с Воротами, и повернул к Городу, до коего оставалось не более мили. В поисках новых врагов он поехал чуть медленнее, и рыцари, а с ними и Дернхельм, догнали его. Впереди, ближе к стенам, у осадных машин появились люди Эльфхельма. Они рубили, кололи, загоняли врагов в огненные ямы. Захватили почти всю северную часть Пеленнора – там пылали палатки, орки, как дичь от охотников, толпами бежали к Реке, а рохирримы свободно передвигались во всех направлениях. Но они еще не сняли осаду и не освободили Ворота. Множество врагов сдерживало их, а на дальней половине поля мордорские войска еще не вступали в бой. Южнее, за дорогой, сосредоточились главные силы харадримов, там всадники с Юга собрались под знамена своего вождя. И вождь оглядел поле, и в прибывающем утреннем свете увидел, что знамя короля Рохана мчится далеко впереди и окружено лишь небольшим отрядом. Тогда, исполнившись лютой злобы, он с громким криком развернул свой штандарт – черного аспида на алом поле – и с великой тьмою ратников поскакал навстречу белому коню на зеленом поле, и блеск выхваченных из ножен кривых сабель южан напоминал мерцание звезд.

Тогда Теоден увидел это и, не пожелавши ждать нападения, криком подхлестнул Снежногривого и ринулся на врага. Громко зазвенела сталь, когда они сшиблись. Но, хотя раскаленная добела ярость северянина пылала жарче, рыцари короля оказались искуснее во владении длинными копьями и беспощаднее. Их было меньше, но они врезались в орду южан, как молния прожигает просеки в лесу. Прямо через толпу проскакал Теоден, сын Тенгеля, и его копье задрожало, выбив из седла вожака. Потом меч короля, вылетев из ножен, перерубил древко знамени и знаменосца, и черный аспид повергся наземь. Тогда уцелевшие всадники-южане обратились в бегство.

Но о диво! – вдруг в самый расцвет славы короля золотой щит потускнел. Новое утро померкло. На поле опустилась тьма. Кони загарцевали на месте и заржали. Люди падали с седел и ползали по земле.

— Ко мне! Ко мне! — кричал Теоден. — Вставайте, эорлинги! Не бойтесь тьмы. — Но Снежногривый в ужасе поднялся на дыбы, забил ногами в воздухе и с громким ржанием упал на бок, пронзенный черной стрелой. Король оказался под лошадью.

Огромная тень, как падающее облако, опускалась на поле. И что же! То было крылатое существо, и если птица, то больше всех иных птиц, и было оно голое, без перьев и пуха, а его огромные крылья походили на кожистую паутину меж когтистых пальцев, и от него исходило зловоние. Быть может, то было древнее существо, чьи сородичи, скрываясь где-то в холодных забытых горах, дожили до этих дней и вывели в отвратительном гнезде своего последнего птенца, рожденного не ко времени и злобного? И Повелитель Тьмы взял его, и кормил падалью, пока тот не перерос всех летучих тварей, и сделал крылатым конем своего слуги. Ниже и ниже спускалась эта тварь, и вот, сложив пальчатые перепонки, с хриплым криком уселась на тушу Снежногривого, впиваясь в нее когтями и вытягивая длинную голую шею.

Верхом на этой «птице» сидела фигура в черном, огромная и зловещая. На голове у нее был железный венец, но между венцом и одеждой не было видно ничего, кроме мертвенного блеска глаз. То был Глава Назгулов. Когда Тьма подалась, он призвал своего крылатого коня и вновь поднялся в воздух и вот явился, сея гибель и истребление, обращая надежду в отчаяние и победу в смерть. Назгул играл большой черной булавой.

Однако Теоден еще не был обречен. Его рыцари лежали вокруг убитые или, не сумев обуздать обезумевших коней, были унесены прочь. Но один рыцарь оставался с властелином – юный Дернхельм, чья преданность была сильнее страха. Он плакал, ибо любил своего повелителя, как родного отца. Мерри, невредимый, всю атаку просидел у юноши за спиной, но, когда пришла Тень, Виндфола в ужасе сбросил всадников и теперь, обезумев, мчался по равнине. Мерри пополз на четвереньках, как оглушенное животное, и такой ужас охватил хоббита, что он ослеп и оглох.

«Слуга короля! Слуга короля! — кричало его сердце. — Ты должен остаться с ним! Ты сказал: вы будете мне как отец!» — Но воля покинула Мерри, он весь дрожал, не смея открыть глаза и оглядеться.

Потом сквозь тьму, охватившую рассудок, ему послышался голос Дернхельма, но теперь он казался странным и напоминал чей-то иной некогда слышанный голос.

— Изыди, гнусная тварь, владыка падали! Оставь мертвых в покое!

Холодный голос ответил: — Не становись между назгулом и его добычей! Не то легкой смерти тебе не видать. Он унесет тебя в обитель плача, за пределы всякой тьмы, где плоть твою пожрут, а дрожащий разум нагим предстанет пред Оком-без-Вежд.

Зазвенел выхваченный из ножен меч.

— Делай, что хочешь. Но я помешаю, если смогу!

— Помешаешь мне? Глупец! Никто из мужей не может помешать мне!

И тогда Мерри услышал необычайный для того часа звук. Казалось, Дернхельм смеялся, и его ясный голос был подобен звону стали: — Но я не муж! Перед тобою женщина! Я Эовин, дочь Эомунда! Ты стоишь между мной и моим королем и родичем! Убирайся, если не бессмертен! Ибо живой ты или нежить, рожденная тьмой, я убью тебя, если ты притронешься к нему!

Крылатое существо испустило грозный вопль, но Дух Кольца не ответил и погрузился в молчание, словно во власти внезапных сомнений. Крайнее изумление на миг победило страх Мерри. Хоббит открыл глаза, и тьма отступила. В нескольких шагах от него сидела огромная тварь, и все вокруг нее казалось темным, а над нею призраком отчаяния высился Глава Назгулов. Чуть левее, лицом к ним, стояла та, кого хоббит звал Дернхельмом. Шлем, хранитель ее тайны, упал с головы девушки, и на плечах Эовин, освободясь от его оков, бледным золотом сверкали блестящие волосы. Серые, как море, глаза смотрели решительно и безжалостно, но на щеках блестели слезы. В руке Эовин держала меч и прикрывалась щитом от страшного взгляда врага.

То была Эовин – и одновременно Дернхельм. Ибо в сознании Мерри промелькнуло воспоминание о лице, которое он видел, уезжая из Дунхарроу, – лицо того, кто лишился надежды и ждет смерти. Жалость и великое удивление затопили его сердце, и в нем вдруг проснулась медленно разгорающаяся храбрость его племени. Мерри сжал кулаки. Она не должна умереть, такая прекрасная, такая отчаянная! Не должна умереть одна, без помощи!

Лицо врага было обращено не к нему, но Мерри по-прежнему не смел шелохнуться, боясь, как бы на него не упал взгляд ужасных глаз. Медленно-медленно хоббит начал отползать в сторону, но Черный Воевода, терзаемый сомнением и сосредоточивший всю свою злобу на стоящей перед ним женщине, обратил на него не больше внимания, чем на земляного червя.

Вдруг огромный зверь взмахнул исполинскими крыльями, подняв зловонный ветер. Он взмыл в воздух и с криком упал на Эовин, пронзительно крича и угрожая клювом и когтями.

И вновь она не отступила, девушка из Рохана, дочь королей, стройная и хрупкая, но прочная, как стальной клинок, прекрасная, но ужасная. Она нанесла сильный быстрый удар, искусный и смертоносный, разрубила вытянутую шею, и отсеченная голова упала, точно камень. Эовин отскочила: огромное существо, раскинув крылья, рухнуло и разбилось, и, едва оно коснулось земли, тень исчезла. На Эовин хлынул свет, и волосы ее заблестели в лучах утренней зари.

Высокий и грозный поднялся с мертвого зверя Черный Воевода и грозно навис над девушкой. С криком ненависти, жалившим слух, точно укус ядовитой змеи, ударил он булавой. Щит Эовин разлетелся вдребезги, рука была перебита. Девушка упала на колени. Воевода навис над ней, как туча, глаза его сверкали. Он поднял булаву, чтобы добить.

Но неожиданно сам пошатнулся, испустив крик боли, и булава, пролетев мимо Эовин, вонзилась в землю. Это Мерри, подобравшись сзади, полоснул Черного Воеводу мечом, пробил черный плащ и перерезал под кольчугой поджилки могучего колена.

— Эовин! Эовин! — закричал Мерри. И тогда, шатаясь, она встала, напрягая последние силы, и занесла меч, и, когда широкие черные плечи наклонились, ударила между венцом и плащом. Полетели искры, меч раздробился на множество осколков. Венец со звоном откатился в сторону. Эовин упала на поверженного врага. Но что это? Плащ и кольчуга были пусты! Они лежали на земле изорванные и разбитые, ни на что не похожие, воздух же сотряс вопль, который, затихая, перешел в тонкий вой, и ветер унес его – бестелесный крик, замерший, заглохший, которого никогда более никто не слышал.

И стоял хоббит Мериадок среди тел, моргая, как сова при свете дня, ибо слезы ослепили его: точно сквозь туман смотрел он на прекрасную Эовин (а та лежала неподвижно) и в лицо королю, павшему в разгар своей славы: Снежногривый в предсмертной муке придавил его. Лошадь стала причиной гибели своего хозяина.

Тогда Мерри наклонился и поднес руку короля к губам, желая поцеловать. Но вдруг Теоден открыл ясные глаза и заговорил с усилием, но спокойно:

— Прощайте, мастер Холбитла! — сказал он Мерри. — Моя телесная оболочка разрушена. Я ухожу к предкам. Но и рядом с этими богатырями мне нечего будет стыдиться. Я сразил черного аспида. Угрюмое утро, радостный день и золотой закат!

Мерри не мог говорить: он снова заплакал. — Простите меня, повелитель, — вымолвил он наконец, — я нарушил ваш приказ, но не могу больше ничем послужить вам, лишь оплакать расставание.

Старый король улыбнулся. — Не печальтесь. Я вас прощаю. Нельзя отвергать щедрое сердце. Будьте благословенны. И когда будете мирно сидеть со своей трубкой, вспомните обо мне! Ибо не сидеть мне с вами в Медусельде, как я обещал, не слушать ваших рассказов о травах. — Теоден закрыл глаза, и Мерри склонился над ним. Вскоре король снова заговорил. — Где Эомер? Ибо глаза мои застилает тьма, а я хотел бы повидаться с ним перед кончиной. Он должен стать королем после меня. И нужно послать весточку Эовин. Она не хотела отпускать меня, а теперь я не увижу ее. Она была мне дороже дочери.

— Повелитель, повелитель, — начал несчастным голосом Мерри, — она... — Но в этот миг раздался нестройный гул, загремели рога и трубы. Мерри огляделся: он забыл о войне и обо всем на свете, и ему казалось, будто с падения короля минуло много часов, хотя на деле прошло совсем немного времени. Тут он увидел, что им грозит опасность: войска вскоре должны были сойтись вновь, и они с Теоденом и Эовин попадали в самую гущу битвы.

По дороге от Реки спешно прибывали свежие силы врага, из-за стены выходили легионы Моргула, а с южных полей подтягивались харадские пехотинцы. Перед ними скакали всадники, а позади виднелись огромные спины мумаков с боевыми башнями на них. Но на севере перед огромным фронтом рохирримов, вновь собранных и построенных, мелькал белый султан Эомера, а из города выходили уцелевшие осажденные и впереди, отгоняя врага от ворот, – серебряный лебедь Дол-Амрота.

На мгновение в сознании Мерри вспыхнула мысль: «Где Гэндальф? Нет ли его здесь? Он мог бы спасти короля и Эовин!» Но вот торопливо подскакал Эомер, а с ним уцелевшие рыцари из королевской гвардии, которые справились со своими лошадьми. Они с удивлением смотрели на тушу свирепого чудовища, а их кони артачились и не хотели идти дальше. Но Эомер соскочил с седла, и печаль и отчаяние отразились на его лице, когда он подошел к королю и остановился в молчании.

Один из рыцарей взял из рук убитого Гутлава, королевского знаменосца, знамя и поднял его. Теоден медленно открыл глаза. Увидев знамя, он знаком велел передать его Эомеру.

— Приветствую тебя, король Марки! — проговорил он. — Скачи к победе! Попрощайся за меня с Эовин! — И с этими словами он умер, так и не узнав, что Эовин лежит рядом с ним. И те, что стояли подле него, залились слезами, восклицая: «Король Теоден! Король Теоден!»

Но Эомер сказал:

Не печальтесь чрезмерно! Могуч был погибший,

погиб он, как подобает. Когда насыплют его могилу,

женщины будут на нею плакать. Нас же зовет битва!

Однако сам плакал, говоря это. — Пусть его рыцари останутся здесь, — повелел он, — а тело короля с почестями унесите с поля битвы! И всех людей короля, что лежат здесь! — И он взглянул на убитых, припоминая их имена. И вдруг увидел Эовин, свою сестру, и узнал ее. На мгновение Эомер повел себя так, словно стрела оборвала его на полуслове, пронзив сердце. Затем лицо его смертельно побледнело, холодная ярость вскипела в нем, так что на мгновение он потерял дар речи. Безрассудство обуяло Эомера.

— Эовин, Эовин! — воскликнул он наконец. — Эовин, как ты оказалась здесь? Что за безумие, что за дьявольские козни увлекли тебя? Смерть, смерть, смерть! Смерть забери нас всех!

И, ни с кем не советуясь, не дожидаясь, пока подойдут люди из Города, он пришпорил коня и помчался вперед, навстречу врагу, трубя в рог и громкими возгласами призывая к атаке. Над полем звенел его голос: — Смерть! Вперед! Вперед, к уничтожению, вперед к концу мира!

И, заслышав эти крики, все войско пришло в движение. Но рохирримы больше не пели. Громким и ужасным хором они восклицали: «Смерть!» И все быстрее, точно огромный водяной вал, с ревом хлынули мимо своего павшего короля на юг, на битву.

А хоббит Мериадок все стоял, смаргивая слезы, и никто не заговорил с ним, никто не заметил его. Он вытер слезы, наклонился за зеленым щитом, данным ему Эовин, и повесил его за спину. Потом свободной левой рукой поискал меч, который обронил. И смотрите-ка! Меч лежал здесь же, но клинок его дымился, как сухая ветвь, сунутая в огонь, и на глазах у хоббита его оружие покорежилось, ссохлось и исчезло.

Так пришел конец мечу из Могильных курганов, сработанному на Западе. Но тот, кто не спеша выковал его в северном королевстве когда-то давно, когда дунаданы были молоды, а главным их врагом было страшное королевство Ангмар и его король-колдун, порадовался бы, узнав о его судьбе. Никакой иной клинок, даже направляемый более могучей рукой, не мог бы нанести врагу столь жестокую рану и рассечь плоть нежити, разрушить заклятие, делавшее Главу Назгулов неуязвимым.

Воины тем временем подняли короля и, набросив на древки копий плащи, понесли его на этих носилках в Город, другие же осторожно подняли Эовин и понесли следом. Но рыцарей королевской гвардии – их пало здесь семеро, и среди них начальник гвардии Деорвайн – унести не смогли. Лишь положили их в стороне от тел врагов и свирепого зверя и оградили частоколом из копий. Потом, когда все кончилось, люди вернулись сюда, разложили костер и сожгли тушу крылатого чудовища, но для Снежногривого выкопали могилу и установили на ней камень с надписью на языках Гондора и Марки:

Верный слуга, но погибель хозяину,

Легконогий конь, быстрый Снежногривый.

Высокая зеленая трава выросла на могиле Снежногривого, но всегда голой и черной оставалась земля там, где сгорело чудовище.

Мерри медленно и печально шел рядом с носилками, больше не замечая сражения. Он устал и испытывал невыносимую боль, все его члены дрожали, как в ознобе. С моря пришел сильный ливень – казалось, весь мир оплакивает Теодена и Эовин. Серые слезы дождя погасили пожары в городе. Вскоре, как сквозь туман, Мерри увидел авангард защитников Гондора. Имрахиль, князь Дол-Амротский, подъехал к ним и натянул поводья.

— Что вы несете, роханцы? — вскричал он.

— Короля Теодена, — ответили ему. — Он мертв. Но войска повел на битву король Эомер – вон его белый султан.

Тогда князь сошел с коня, и в знак уважения к павшему королю и его подвигу преклонил колени у погребальных носилок, и прослезился. Поднявшись, он взглянул на Эовин и поразился. — Неужто женщина? — спросил он. — Неужто даже роханские женщины идут на войну, если нам потребна помощь?

— О нет! Лишь одна, — ответили ему. — Это благородная Эовин, сестра Эомера. До сего часа мы не ведали, что она с нами, и горько сожалеем об этом.

Тогда князь, видя красоту девушки, хотя лицо ее было бледным и холодным, коснулся ее руки. Наклонившись, он внимательно присмотрелся к Эовин. — Роханцы! — воскликнул он. — Есть ли среди вас лекарь? Она ранена, быть может, смертельно, но еще жива! — И он прижал к ее холодным губам ярко сверкающий стальной нарукавник, и смотрите-ка! сталь едва заметно затуманилась.

— Нужно спешить! — сказал князь и послал одного из своих людей в город за помощью. Но сам, низко поклонившись павшим, попрощался и, сев на коня, поскакал на битву.

А на полях Пеленнора кипела яростная битва, и звон оружия, сливаясь с криками людей и ржанием коней, поднимался к самому небу. Ревели рога, гремели трубы, трубили мумакиль – мумаки, которых гнали на бой. Под южными стенами Города гондорские пехотинцы выступили навстречу легионам Моргула, которые все еще собирались для нападения. Но на восток, на помощь Эомеру поскакали всадники – Хурин Высокий, хранитель ключей, и повелитель Лоссарнаха, и Хирлуин с Зеленых холмов, и прекрасный князь Имрахиль со своими рыцарями.

Но не вдруг пришла к рохирримам подмога: счастье изменило Эомеру, и собственная ярость предала его. Его гневный удар опрокинул переднюю цепь врагов, и большие отряды всадников, выстроенных клином, врезались в ряды южан, приведя в замешательство кавалерию и топча пехотинцев. Но лошади не желали подходить к мумакам, они останавливались и сворачивали в сторону, так что никто не сражался с огромными чудовищами – они возвышались, точно защитные башни, и харадримы собирались вокруг них. И если поначалу одни лишь харадримы втрое превышали числом нападающих, то вскоре положение рохирримов ухудшилось, ибо на поле боя из Осгилиата стали притекать новые отряды врага. Они собирались там, чтобы разграбить Город, на поругание Гондору, и ждали только сигнала своего вожака. Тот погиб, но Готмог, моргульский наместник, бросил ратников в битву, и они пошли – уроженцы Востока с топорами, жестокие северяне из Ханда, южане в алом, и черные люди из дальнего Харада, и белоглазые полутролли с красными языками. Одни быстро зашли рохирримам в тыл, другие отправились на запад, дабы задержать силы Гондора и помешать им соединиться с Роханом.

И вот в миг, когда удача отвернулась от Гондора и надежда его померкла, в Городе поднялся громкий крик. Утро было в разгаре, дул сильный ветер; он унес дождевые тучи на север, и ярко светило солнце. И в чистом воздухе часовые на стенах увидели такое, что внушило им ужас и лишило последних надежд.

Ибо русло Андуина за Харлондской излучиной таково, что видно из Города на несколько лиг, и тот, у кого острое зрение, может издалека разглядеть приближающиеся корабли. И, поглядев туда, горожане закричали в испуге: по блестящей воде, подгоняемый ветром, шел черный флот – большие парусные галеры и грузные многовесельные корабли; и ветер туго надувал черные паруса.

— Умбарские пираты! — кричали люди. — Умбарские пираты! Смотрите! Идут умбарские пираты! Значит, Бельфалас пал, Этир и Лебеннин захвачены! Пираты против нас! Это последний из ударов судьбы!

И одни без приказа, ибо никто не руководил горожанами, побежали и забили в набат. Другие затрубили отступление. «Назад, за стены! — кричали они. — Назад, за стены! Возвращайтесь в город, иначе погибнете!» Но ветер, подгонявший корабли, уносил эти крики прочь.

Рохирримам же ни к чему было передавать тревожную новость. Они и сами отлично видели черные паруса. Ибо Эомер был всего в миле от Харлонда, и первый большой вражий отряд стоял между ним и гаванью, а со всех сторон его обходил новый враг, отсекая от князя. Эомер взглянул на Реку, и надежда в его сердце умерла, и он проклял ветер, который прежде благословлял. Но войско Мордора воспрянуло духом и с новой яростью и алчбой бросилось в атаку.

Однако Эомер ожесточился, и голова его вновь прояснилась. Он приказал трубить в рога, дабы собрать под свое знамя всех, кто сможет прийти: он задумал выстроить огромную стену из щитов, и так встретить врага, и биться пешими до последнего человека, и совершить подвиги, достойные песен о битве на полях Пеленнора, хотя на западе, быть может, и не останется ни души, чтобы вспомнить последнего короля Марки. И посему он подъехал к зеленому пригорку и установил там свой стяг, и Белый Конь на раздуваемом ветром полотнище, казалось, бежал.

Отбросив сомнения, как отбросил тьму начавшийся день,

Я иду в лучах солнца, с песней, обнажив меч!

Я иду до конца надежды, до гибели сердца,

Навстречу гневу, разрушению, багряной ночи!

Такие строки прочел Эомер, но при этом смеялся. Ибо в нем снова проснулась жажда битвы, с ним оставались жизнь и молодость, а еще он был королем, повелителем свирепого племени. И вот, смеясь от отчаяния, Эомер вновь взглянул на черные корабли и воздел меч, бросая им вызов.

И тут его охватили удивление и великая радость: он подбросил меч, сверкнувший в лучах солнца, и запел, поймав его. И все посмотрели туда же, куда и он, и о чудо! на головном корабле развернулось большое знамя, и, когда судно повернуло к Харлонду, ветер расправил его. На том знамени цвело Белое Дерево, знак Гондора, но над Деревом сияли Семь Звезд под высоким венцом – знаки Элендиля, которых уже много лет не носил ни один повелитель. Звезды пламенели в лучах солнца, ибо их вышила самоцветами Арвен, дочь Эльронда, а венец ярко сверкал: он был сделан из митриля и золота.

Так пришел Арагорн, сын Араторна, Элессар, потомок Исильдура, пришел Тропами Мертвых, ветер примчал его с Моря в королевство Гондор, и ликующие рохирримы приветствовали Скитальца взрывом хохота и блеском мечей, а обрадованный Город – музыкой труб и звоном колоколов. Мордорское же войско оторопело: ему показалось страшным колдовством, что их собственные корабли полны врагов, и черный ужас охватил ратников Мордора. Они поняли, что судьба повернулась против них и гибель их близка.

На восток поскакали рыцари Дол-Амрота, гоня перед собой врага: троллей, северян и орков, ненавистников солнечного света. На юг решительно двинулся Эомер, и враги бежали перед ним; они оказались между молотом и наковальней, ибо люди спрыгивали с кораблей на причалы Харлонда и, как буря, мчались на север. Там были Леголас и Гимли, размахивающий топором, и Халбарад со знаменем, и Эльладан, и Эльрохир со звездами во лбу, и суровые дунаданы, скитальцы Севера, ведущие за собой большое войско из Лебеннина, и Ламедона, и южных поместий Гондора. А впереди всех шел Арагорн с Пламенем Запада – Андурилем, горящим новым огнем, с Андурилем, восстановленным Нарсилем и столь же смертоносным, как в древности; и на лбу Арагорна горела Звезда Элендиля.

Так наконец Эомер и Арагорн встретились в гуще битвы. Опираясь на мечи, они взглянули друг на друга – с радостью.

— Вот мы и встретились, хотя все рати Мордора разделяли нас, — сказал Арагорн. — Не это ли я обещал в Хорнбурге?

— Обещали, — согласился Эомер. — Но надежды часто обманывают, а я в то время не ведал, что вы и есть человек, предсказанный пророком. Но дважды благословенна нечаянная помощь, и никогда встреча друзей не была более радостной! — И они обменялись рукопожатием. — И более своевременной, — прибавил Эомер. — Но вы не слишком спешили, друг мой. Большие потери и большая печаль обрушились на нас.

— Тогда давайте мстить, а не говорить о них! — воскликнул Арагорн, и они вместе поскакали на битву.

Им еще предстояла жестокая схватка и долгие труды, ибо южане были храбры и жестоки, а в отчаянном положении люты, а уроженцы Востока – сильны и закалены в боях и не просили пощады. И они упрямо собирались то тут, то там, у сожженного хутора или амбара, на пригорке или на насыпи, под стеной или в поле, и сражались, пока день не подошел к концу.

Наконец солнце скрылось за Миндоллуин и зажгло все небо пожаром, так что холмы и горы словно бы окрасились кровью. В Реке отражался огонь, и трава Пеленнора алела в сумерках. В этот час завершилась великая битва на гондорском Поле, и внутри Раммаса не осталось ни единого живого врага. Все лежали там мертвые кроме тех, что убежали умирать или утонули в багряной пене Реки. Мало кто вернулся в Моргул или в Мордор, а в далекую землю харадримов дошли лишь слухи – рассказы о гневе и ужасе Гондора.

Арагорн, Эомер и Имрахиль возвращались к городским воротам – такие усталые, что не чувствовали ни радости, ни печали. Эти трое уцелели, ибо такова была их судьба, таковы были искусство и мощь их рук, и мало кто дерзал противиться им или смотреть им в глаза в минуты гнева. Но многие иные лежали на полях раненые, искалеченные или мертвые. Топоры изрубили Форлонга, сражавшегося в одиночку и пешим, а Дуилина из Мортонда и его брата затоптали насмерть, когда они напали на мумаков, подведя своих лучников на расстояние выстрела, чтобы поразить зверей в глаза. Не суждено было вернуться и прекрасному Хирлуину в Пиннат-Гелин, и Гримболду – в Гримслейд, и суровому следопыту Халбараду – на Север. Погибли многие: славные и безвестные, полководцы и простые ратники, ибо то была великая битва и невозможно полностью рассказать о ней. Вот как много лет спустя пел о ней роханский сказитель в балладе о могилах Мундбурга:

Мы слышали про песнь рогов в горах,

Про блеск мечей на юге в Королевстве.

И кони шли наметом в Стоунингленд,

Как ветер утренний. Затеялась война

И разгоралась. Пал там Теоден,

Могучий Тенглинг. Он уж не вернулся

К своим чертогам золотым, к зеленым

Лугам, к любимым северным полям,

Высокородный повелитель войска.

Хардинг и Гутлав, Дуинхир, Деорвайн,

Могучий Гримболд, Хирфара, Хирубранд,

Хорн, Фастред – все погибли на чужбине.

У Мундбурга лежат они в земле

С союзниками, гондорскою знатью.

Ни Хирлуин Прекрасный к брегу Моря,

К своим холмам, ни престарелый Форлонг

На родину, в цветущие долины

Арнаха не вернулись торжествуя.

Ни лучники высокие, Деруфин

И Дуилин, к родимым темным водам,

К озерам Мортонда под сенью гор

С той битвы уж вовек не возвращались.

Смерть забирала воинов и утром,

И на исходе дня. Давно они

Спят под травою Гондора приречной.

Великая Река течет как слезы,

То серая, то серебром сверкая,

А в те поры ревущая вода

Багряная катилась в том же русле:

Горела под закатным солнцем пена,

От крови алая, как маяки в холмах

Горят во тьме, и на Раммас-Эхоре

траву покрыла красная роса.[1]

Глава VII

Погребальный костер Денетора

Темная тень отступила от Ворот, а Гэндальф не шелохнулся. Но Пиппин вскочил на ноги, точно с плеч у него свалилась огромная тяжесть. Он стоял, слушая пение рогов, и ему казалось, что его сердце разорвется от радости (с тех пор всякий раз, как хоббит слышал далекое пение рога, на глаза ему наворачивались слезы). Но вдруг он вспомнил о деле и побежал вперед. В этот миг Гэндальф пошевелился, что-то сказал Обгоняющему Тень и вознамерился проехать в Ворота.

— Гэндальф, Гэндальф! — закричал Пиппин, и Обгоняющий Тень остановился.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Гэндальф. — Разве в Городе нет закона, согласно которому те, кто носит черное с серебром, должны оставаться в цитадели, если только сам повелитель не разрешит им уйти?

— Он разрешил, — выпалил Пиппин. — Он отослал меня прочь. Но я боюсь. Может случиться нечто ужасное. По-моему, повелитель лишился рассудка. Боюсь, он убьет и себя и Фарамира. Вы можете что-нибудь сделать?

Гэндальф посмотрел за зияющие ворота, на поля, откуда неслись звуки битвы. И сжал руку в кулак. — Я должен ехать, — сказал он. — Там Черный Всадник, он еще может все погубить. Мне некогда.

— Но Фарамир! — вскричал Пиппин. — Он еще жив, но его сожгут живьем, если их не остановить.

— Сожгут живьем? — переспросил Гэндальф. — Что это значит? Скорей!

— Денетор ушел к Усыпальницам, — объяснил Пиппин, — и забрал с собой Фарамира, и сказал, что все мы сгорим, но он не будет ждать, а потому надо сложить погребальный костер и сжечь и его и Фарамира. И послал людей за дровами и маслом. Я сказал Берегонду, но боюсь, он не решится оставить пост: он на страже. Да и что он может сделать? — Закончив рассказ, Пиппин дрожащими пальцами коснулся колена Гэндальфа. — Вы же можете спасти Фарамира?

— Возможно, — отозвался Гэндальф, — но если я это сделаю, боюсь, тогда умрут другие. Но так как никто другой не в силах ему помочь, придется идти мне. Однако это возымеет горькие и страшные последствия. Врагу хватило силы нанести удар даже в сердце нашей крепости, ибо это его работа.

Приняв решение, чародей не стал медлить: подхватив Пиппина, он посадил его перед собой и развернул Обгоняющего Тень. Они помчались вверх по извилистым улицам Минас-Тирита, а позади слышался гул войны. Повсюду люди, очнувшись от отчаяния и страха, потрясали оружием и кричали: «Рохан пришел!» Собирались отряды, звучали приказы; многие устремились вниз, к Воротам.

Им встретился князь Имрахиль. Он окликнул: — Куда теперь, Митрандир? Рохирримы сражаются на полях Гондора! Мы должны собрать все силы.

— Вам потребуются все и каждый, — ответил Гэндальф. — Торопитесь. Я приду, когда смогу. Но у меня есть неотложное дело к повелителю Денетору. Примите командование в отсутствие повелителя!

Гэндальф с Пиппином двинулись дальше. Близ цитадели им в лицо дохнул ветер, и в небе далеко на юге они увидели свет утра. Но в том было мало надежды: они не знали, что за опасность ждет впереди, и боялись опоздать.

— Тьма рассеивается, — сказал Гэндальф, — но она еще тяжелым покровом лежит над Городом.

У входа в цитадель они не увидели часового. — Значит, Берегонд ушел, — с надеждой сказал Пиппин. Они повернули и заторопились по дороге к Закрытой Двери. Та была широко распахнута, перед ней лежал привратник. Он был мертв, ключ от дверей исчез.

— Козни Врага! — сказал Гэндальф. — Он любит посеять вражду между друзьями. — Чародей спешился и попросил Обгоняющего Тень вернуться в конюшню. — Мы с тобой, друг мой, давно помчались бы на битву, — сказал он, — но меня отвлекают иные дела. И все же, если я позову, не медли!

Они прошли в дверь и спустились по извилистой дороге. Свет прибывал, высокие колонны и резные фигуры по сторонам дороги уходили назад, как серые призраки.

Неожиданно тишину нарушили крики и звон мечей внизу – подобные звуки не оглашали это священное место с основания Города. Наконец хоббит и чародей пришли на Рат-Динен и заторопились к усыпальнице Наместников, чей величественный купол возвышался во мраке.

— Стойте! Стойте! — крикнул Гэндальф, взбегая по каменным ступеням у входа. — Довольно безумствовать!

Ибо там с мечами и факелами в руках были слуги Денетора, а на площадке у верхней ступени лестницы стоял один Берегонд, в черно-серебряном гвардейском мундире: он оборонял дверь. Двое слуг уже пали от его меча, окрасив ступени своей кровью. Прочие проклинали гвардейца, называя беззаконником и предателем.

Рванувшись вперед, Гэндальф и Пиппин услышали донесшийся из усыпальницы голос Денетора: «Скорее, скорее! Исполните мой приказ! Убейте изменника! Или я должен сделать это сам?» Дверь, которую Берегонд придерживал левой рукой, распахнулась. За ней стоял повелитель Гондора, высокий и свирепый. Глаза его горели, а в руках сверкал обнаженный меч.

Но Гэндальф взбежал по ступеням, и люди расступились перед ним, закрывая глаза: появление чародея был подобен пришествию белого света во тьму, и шел он с великим гневом. Гэндальф вскинул руку, и меч, как от удара, вылетел из руки Денетора и упал в сумрак усыпальницы за спиной наместника, а сам Денетор отступил перед Гэндальфом, словно в великом изумлении.

— В чем дело, повелитель? — спросил чародей. — Усыпальницы не место для живых. И почему люди сражаются здесь, в священном месте, когда у Ворот кипит битва? Или Враг проник уже и на Рат-Динен?

— С каких это пор повелитель Гондора должен держать ответ перед тобой? — ответил Денетор. — Неужто я не волен распоряжаться собственными слугами?

— Вольны, — сказал Гэндальф. — Прочим же не возбраняется противиться вашей воле, когда та обращается к безумию и злу. Где ваш сын Фарамир?

— Лежит внутри, — ответил Денетор, — и горит, уже горит. Они поселили огонь в его плоти. Но скоро все сгорит. Запад погиб. Все погибнет в великом пожаре, все пойдет прахом. Прах! Прах и дым развеет ветер!

Тогда Гэндальф, убедившись в безумии Денетора и опасаясь, что тот уже совершил непоправимое, решительно двинулся вперед, а за ним Берегонд и Пиппин. Денетор же отступал, пока не остановился у стола внутри гробницы. На этом столе они увидели Фарамира, по-прежнему погруженного в горячечное забытье. Под столом и высоко вокруг него были сложены дрова, и все было обильно пропитано маслом, даже одежда Фарамира и его покровы, но огонь еще не подносили. И тут Гэндальф явил силу, которую скрывал, как скрывал в складках серого плаща блеск своего могущества. Чародей вспрыгнул на вязанки дров, легко поднял больного, соскочил вниз и понес его к двери. Но Фарамир застонал и в бреду позвал отца.

Денетор вздрогнул, будто проснулся, огонь в его глазах погас, и он заплакал и сказал: — Не отнимай у меня сына! Он зовет меня.

— Зовет, — ответил Гэндальф, — но вы еще не можете прийти к нему. Ибо он на пороге смерти должен искать исцеления, хотя может и не найти его. Вам же надлежит отправиться на битву за ваш Город, где, может быть, вас ждет смерть. В глубине души вы это сознаете.

— Он уж не проснется, — сказал Денетор. — Битва напрасна. К чему жить? Почему бы не умереть вместе, рядом?

— Не в вашей власти, наместник Гондора, назначать час своей смерти, — ответил Гэндальф. — Лишь языческие короли, обуянные Темной Силой, поступают так, в гордыне и отчаянии убивая себя и своих родичей, дабы облегчить свою смерть. — И, выйдя за порог, чародей вынес Фарамира из страшных стен и положил на носилки, на которых его принесли сюда. Денетор последовал за ними и стоял, дрожа и глядя на лицо сына. Все молча смотрели на муки Денетора. На мгновение тот заколебался.

— Идемте! — позвал Гэндальф. — Мы нужны там. Предстоит многое сделать.

Денетор вдруг рассмеялся. Вновь гордо выпрямившись во весь рост, он быстро отступил к столу и поднял изголовье, на которой прежде покоилась его голова. Подойдя к двери, он сорвал покров, и о диво! в руках у него оказался палантир. И когда Денетор поднял его, всем почудилось, будто внутри шара зажглось пламя, отчего изможденное лицо наместника словно озарилось красным огнем и стало казаться высеченным из твердого камня, резко очерченное густыми тенями, благородное, гордое и ужасное. Глаза наместника сверкнули.

— Гордыня и отчаяние! — воскликнул он. — Ты думал, Белая башня поражена слепотой? Нет, я видел больше, чем тебе ведомо, Серый Глупец. Ибо твоя надежда не что иное как невежество. Так ступай же и трудись, исцеляя! Иди и сражайся! Все суета. Ибо тебе по силам лишь отвоевать немного времени, на день торжествовать победу. Но ту Силу, которая поднимается ныне, победить невозможно. К Городу протянут лишь один ее палец. Весь восток пришел в движение. Даже сейчас ветер твоей надежды обманывает тебя, он несет к Андуину флот под черными парусами. Запад проиграл. Для тех, кто не хочет быть рабами, пришла пора уходить.

— Такие советы сделают победу Врага поистине несомненной, — заметил Гэндальф.

— Что ж, надейся! — насмехался Денетор. — Разве я не знаю тебя, Митрандир? Ты надеешься править за меня, стоять за каждым троном на севере, юге или западе. Я прочел твои мысли и разгадал твое коварство. Разве я не понял, что это ты приказал коротышу молчать? Что ты привел его шпионить за мной в моих собственных покоях? И все же из нашей беседы я узнал имена и цели всех твоих приспешников. Да! Левой рукой ты превращаешь меня в щит против Мордора, а правой приводишь сюда скитальцев с севера, дабы вытеснить меня.

Но говорю тебе, о Гэндальф Митрандир, что не буду твоим орудием! Я Наместник из дома Анариона. И не желаю стать безмозглым управляющим при троне выскочки. Даже если бы он представил мне все доказательства, все равно он происходит всего лишь от Исильдура. Я не желаю кланяться последнему представителю рода оборванцев, давно лишившихся власти и достоинства.

— Что же вы сделали бы, если бы могли? — спросил Гэндальф. — Чего вы хотите?

— Я хочу, чтобы все шло так, как во все дни моей жизни, — ответил Денетор, — и во дни моих праотцев: я хочу быть повелителем города и оставить свой трон сыну, который был бы хозяином самому себе, а не учеником колдуна. Но если судьба отказывает мне в этом, то не нужно ничего: ни жалкой жизни, ни половинной любви, ни униженной чести.

— Мне не кажется, что наместник, верой и правдой исполнявший свой долг, лишается чести или любви, — возразил Гэндальф. — И уж во всяком случае вы не должны лишать своего сына права выбора, пока его смерть под сомнением.

Тут в глазах Денетора снова вспыхнуло пламя. Взяв камень под мышку, он вынул нож и двинулся к носилкам. Но Берегонд бросился вперед и встал между ним и Фарамиром.

— Ах так! — воскликнул Денетор. — Ты уже украл половину любви моего сына. Теперь ты крадешь сердца моих рыцарей, так что те в последний миг отнимают у меня сына. Но в одном ты не помешаешь мне исполнить мою волю: я сам распоряжусь своей смертью.

Сюда! — позвал он слуг. — Сюда, если вы не изменники!

Двое слуг взбежали по ступенькам к Денетору. Наместник выхватил у одного из них факел и устремился в усыпальницу. Прежде чем Гэндальф смог помешать ему, он швырнул факел на дрова, и те мгновенно загорелись с треском и ревом.

Тогда Денетор вскочил на стол и, стоя там в дыму и пламени, поднял наместничий посох, лежавший у его ног, и переломил о колено. Швырнув обломки в огонь, он лег на стол, сжимая в руках палантир. И говорят, будто впоследствии, когда кто-нибудь смотрел в камень, если только у него не хватало силы подчинить палантир своей воле, в нем видны были лишь две старческие руки, охваченные пламенем.

Гэндальф в горе и ужасе отвернулся и закрыл дверь. Некоторое время он стоял в задумчивости, а изнутри доносился жадный рев пламени. Затем Денетор испустил громкий крик и умолк, и больше никто из смертных его не видел.

— Так уходит Денетор, сын Эктелиона, — сказал Гэндальф. Он повернулся к Берегонду и слугам наместника, пораженным ужасом. — А с ним уходит тот Гондор, который вы знали. К добру или к худу, но с ними покончено. Здесь творились злые дела, но теперь отбросьте всякую вражду, разделяющую вас, ибо она вызвана Врагом и служит его целям. Вы попали в сеть противоречий, сплетенную не вами. Но подумайте, слуги повелителя, слепые в своем повиновении: если бы не ослушание Берегонда, Фарамир, наместник Белой башни, уже сгорел бы.

Унесите погибших товарищей из этого злосчастного места. А мы унесем Фарамира, наместника Гондора, туда, где он сможет спокойно спать или умереть, если такова его судьба.

Тут Гэндальф и Берегонд подняли носилки и понесли их к Домам Исцеления, а Пиппин, поникнув головой, пошел следом. Но слуги повелителя стояли, ошеломленные, и смотрели на усыпальницу. И не успел Гэндальф дойти до конца Рат-Динен, как послышался оглушительный шум. Оглянувшись, они увидели, что купол гробницы треснул и оттуда вырвались клубы дыма, после чего он с громом и грохотом обрушился, и над камнями высоко поднялось пламя, и языки его привольно плясали среди развалин. Тогда слуги в ужасе побежали вслед за Гэндальфом.

Наконец они вновь подошли к Наместничьим Вратам, и Берегонд с сожалением взглянул на привратника. — Я всегда буду оплакивать этот свой поступок, — сказал он, — но меня охватило безумие спешки, а он ничего не желал слушать и обнажил против меня меч. — И ключом, отобранным у мертвого, гвардеец запер дверь. — Теперь этот ключ надлежит отдать повелителю Фарамиру, — сказал он.

— В отсутствие повелителя командует князь Дол-Амрота, — сказал Гэндальф, — но поскольку его здесь нет, я возьму это на себя. Сохрани ключ до тех пор, пока в городе вновь не установится порядок.

Наконец-то они вошли в верхние круги Города и при свете утра направились к Домам Исцеления: эти прекрасные дома, стоявшие на некотором отдалении один от другого, предназначались для тех, кто страдал тяжкими недугами, но теперь были подготовлены для ухода за ранеными и умирающими. Они располагались неподалеку от входа в цитадель, в шестом круге, близ южной стены, в саду с единственной в городе зеленой лужайкой, поросшей деревьями. Там жили немногочисленные женщины, которым позволили остаться в Минас-Тирите, поскольку они были искусны в лечении или в помощи лекарям.

Но, подойдя с носилками к главному входу, Гэндальф и его спутники услышали страшный крик, тонкий и пронзительный, взлетевший с поля перед воротами к небу и унесенный ветром. этот крик был столь ужасен, что на мгновение все замерли, но, когда он смолк, в их сердцах внезапно вспыхнула надежда, какой они не знали с начала тьмы, и им показалось, будто свет стал ярче и солнце пробилось сквозь облака.

Но лицо Гэндальфа было печально и серьезно. Попросив Берегонда с Пиппином отнести Фарамира в Дома Исцеления, он пошел к ближайшей стене, и встал там, точно каменное изваяние, и смотрел вниз. И данным ему виденьем прозрел все, что произошло. Лишь когда Эомер выехал из первых рядов битвы и остановился над павшими, Гэндальф вздохнул, вновь завернулся в плащ и ушел со стены. И, выйдя из Домов Исцеления, Берегонд и Пиппин увидели чародея, погруженного в раздумья, у входа.

Они посмотрели на него, но Гэндальф некоторое время молчал. Наконец он заговорил. — Друзья мои, — сказал он, — жители этого города и всех западных земель! Произошли печальные и славные события. Плакать нам или радоваться?! Случилось то, на что мы и не надеялись: уничтожен главарь наших противников, и вы слышали эхо его последнего отчаянного крика. Но он ушел не без борьбы и принес нам горькие утраты. Я мог бы предотвратить это, если бы не безумие Денетора. Как далеко протянулись руки Врага! Увы! Но теперь я постиг, как его воля смогла проникнуть в самое сердце города.

Хотя наместники мнили, будто лишь им ведома эта тайна, я давно догадывался, что в Белой башне хранится по меньшей мере один из Семи Видящих Камней. В дни своей мудрости Денетор и не думал использовать его, не желая бросать вызов Саурону и сознавая пределы собственной силы. Но мудрость его слабела, и боюсь, что когда опасность, грозящая его королевству, возросла, он заглянул в Камень и был обманут. Вероятно, со времени ухода Боромира наместника обманывали не раз. Он был слишком могуч, чтобы подчиниться воле Темной Силы, но тем не менее видел лишь то, что эта Сила позволяла ему видеть. Знания, которые он таким образом получал, несомненно, нередко оказывались полезны. Но великая мощь Мордора, которую показывали Денетору, сеяла отчаяние в его сердце, пока он не обезумел.

— Теперь я понимаю, что показалось мне странным! — проговорил Пиппин, вздрагивая. — Повелитель ушел из комнаты, где лежал Фарамир, и лишь когда он вернулся, я впервые заметил в нем перемену: он казался постаревшим и разбитым.

— В тот самый час, когда Фарамира принесли в башню, многие из нас видели в покоях на самом верху странный свет, — сказал Берегонд. — Но мы видели такой свет и раньше, и в Городе давно говорили, что порой повелитель мысленно борется с Врагом.

— Увы! Значит, моя догадка верна, — сказал Гэндальф. — Так воля Саурона проникла в Минас-Тирит, и это задержало меня здесь. Я вынужден буду еще некоторое время оставаться здесь, ибо скоро появятся и другие больные помимо Фарамира.

А сейчас я должен спуститься и встретить тех, кто придет. То, что я видел на поле, глубоко опечалило мое сердце, а ведь может прийти еще большая печаль. Идем со мной, Пиппин! А вы, Берегонд, вернитесь в цитадель и расскажите начальнику гвардии о том, что произошло. Я думаю, ему придется отстранить вас от службы, но передайте, что я советую отослать вас в Дома Исцеления охранять воеводу Фарамира, служить ему и быть рядом, когда он очнется – если очнется, – ибо вы спасли его от огня. Идите же! Я скоро вернусь.

С этими словами Гэндальф повернулся и вместе с Пиппином направился в нижний город. И пока они спешили вниз, ветер принес серый дождь, и все пожары погасли, и на их месте поднялись столбы дыма.

Глава VIII

Дома Исцеления

Глаза Мерри, когда он подходил к разрушенным Вратам Минас-Тирита, туманили слезы и усталость. Хоббит обращал мало внимания на разруху и трупы. Огонь, дым и зловоние наполняли воздух, ибо много машин вместе со множеством убитых было сожжено или сброшено в огненные ямы, и повсюду лежали тела огромных южных чудовищ, полусгоревших, или убитых камнями из катапульт, или сраженных впившейся в глаз стрелой доблестных лучников из Мортонда. Дождь прекратился, в небе заблестело солнце, но весь нижний город по-прежнему был окутан удушливым вонючим дымом.

Уже расчищали путь через обломки и иные следы битвы, и вот от Ворот принесли носилки. Эовин осторожно уложили на мягкие подушки, а тело короля накрыли драгоценным золотым покрывалом, и вокруг несли факелы, и ветер раздувал их пламя, бледное в солнечных лучах.

Так прибыли в столицу Гондора Теоден и Эовин, и все, кто видел их, обнажили и склонили головы. Процессия проследовала через пепел и копоть сожженного круга и двинулась вверх по каменным улицам. Мерри этот подъем показался вечным, бессмысленным путешествием в ненавистном, все длящемся и длящемся сне, движущимся к неизвестной развязке, которую невозможно удержать в памяти.

Мало-помалу факелы впереди замигали и погасли. Шагая во тьме хоббит, думал: «Этот туннель ведет к гробнице, там мы и останемся навсегда». Но внезапно в его грезы ворвался живой голос:

— О, Мерри! Благодарение небу, я нашел тебя!

Мерри поднял голову, и туман перед его глазами поредел. Пиппин! Они столкнулись на узкой пустой улочке нос к носу. Мерри протер глаза.

— Где король? — спросил он. — И Эовин? — Тут он пошатнулся, присел на чей-то порог и опять залился слезами.

— Их унесли наверх, в цитадель, — сказал Пиппин. — Ты, похоже, уснул на ходу и свернул не туда. Когда обнаружилось, что тебя с ними нет, Гэндальф послал меня на поиски. Бедный старина Мерри! Как я рад снова видеть тебя! Но ты совсем умаялся, так что не стану донимать тебя расспросами. Скажи только, ты не ранен?

— Нет, — ответил Мерри. — Вроде бы нет. Но с тех пор, как я заколол его, Пиппин, у меня отказала правая рука. А меч сгорел, как деревяшка.

Пиппин встревожился. — Пойдем-ка побыстрее, — сказал он. — Жаль, я не могу тебя отнести. Хватит тебе ходить на своих двоих. Тебя вообще нельзя было пускать своим ходом, но ты уж прости их. В Городе произошло столько ужасного, Мерри, что легко было просмотреть одного бедного хоббита, возвращающегося с битвы.

— Не всегда плохо, когда тебя не замечают, — сказал Мерри. — Вот совсем недавно меня не заметил... нет, нет, не могу говорить об этом. Помоги, Пиппин! У меня опять темнеет в глазах, а рука такая холодная...

— Обопрись на меня, Мерри, дружище! Идем! Потихоньку, шаг за шагом. Тут близко.

— Вы меня похороните? — вдруг спросил Мерри.

— Еще чего! — ответил Пиппин, стараясь, чтобы его голос звучал весело, хотя сердце хоббита разрывалось от страха и жалости. — Нет, мы идем в Дома Исцеления.

Друзья свернули с узкой улочки между высокими домами и внешней стеной четвертого круга и вновь вышли на главную улицу, поднимавшуюся к цитадели. Шаг за шагом брели они, пока Мерри не зашатался и не забормотал, как в бреду.

«Я его не доведу, — подумал Пиппин. — Неужели никто мне не поможет? Я не могу оставить его здесь». — Но, к удивлению Пиппина, именно в этот миг его бегом нагнал какой-то мальчик, и когда они поравнялись, Пиппин узнал Бергиля, сына Берегонда.

— Привет, Бергиль! — окликнул он. — Куда ты? Рад снова видеть тебя – живым.

— Я у целителей на посылках, — ответил Бергиль. — Не могу задерживаться.

— И не нужно! — заметил Пиппин. — Но скажи им, что у меня тут больной хоббит – между прочим, периан, – вернувшийся из боя. Не думаю, что он сможет сам дойти к ним. Если Митрандир там, его обрадует это известие.

Бергиль убежал.

«Лучше подожду здесь,» — подумал Пиппин, бережно опустил Мерри на мостовую в островок солнечного света и сел рядом, положив голову Мерри себе на колени. Он осторожно ощупал друга и взял его руки в свои. Правая рука Мерри была холодна, как лед.

Вскоре за ними явился сам Гэндальф. Он склонился к Мерри и пощупал ему лоб, потом осторожно поднял хоббита. — Его следовало бы с почестями внести в Город, — сказал чародей. — Он оправдал мое доверие, ибо если бы Эльронд не послушался меня и вы с Мерри не выступили бы с нами, нынешний день оказался бы куда более горестным. — Он вздохнул. — Вот и еще один недужный на моем попечении, и все это время ни одна сторона не может одолеть другую.

И вот Фарамира, Эовин и Мериадока наконец уложили на постели в Домах Исцеления и окружили прекрасным уходом и заботой. Хотя многие из древних знаний к этой поре позабылись, в Гондоре сохранилось искусство излечивать раны и все хвори, каким были подвержены смертные к востоку от Моря. Не умели лечить лишь старость. Ибо от нее не нашлось снадобья, и нить жизни гондорцев ныне укоротилась и была лишь чуть длиннее нитей жизни прочих людей, и мало стало таких, кто доживал до ста лет, сохранив бодрость, за исключением семей с чистой кровью. Однако в последние годы гондорские искусство и ученость стали в тупик, ибо многих умучивал неисцелимый недуг, прозванный Черной Тенью, ибо его распространяли назгулы. Пораженные этой болезнью медленно впадали в глубокий сон, а затем в оцепенение, холодели и умирали. И лекари решили, что и коротыш и госпожа из Рохана тяжело занемогли упомянутым недугом. Но все же к исходу утра больные принялись изредка бормотать в забытье какие-то слова, и лекари внимательно слушали, возможно, надеясь узнать нечто такое, что могло бы помочь постичь их страдания. Но раненые вскоре вновь соскальзывали во тьму, и по мере того, как солнце склонялось к западу, на лица их наползала серая тень. Фарамир же горел в лихорадке, которую ничем не могли унять.

Гэндальф озабоченно переходил от одного больного к другому, и ему передавали все, что услышали сиделки. Так тянулся день, а великая битва за стенами города продолжалась, то возрождая, то хороня надежду, и все новые странные известия приходили к Гэндальфу. А чародей по-прежнему ждал, и наблюдал за больными, и ничего не предпринимал. Наконец красный закат залил все небо, и свет из окон упал на серые лица больных. И в этом зареве стоявшим рядом почудилось, будто щеки их слабо порозовели, словно к ним вернулось здоровье, но то был лишь обман зрения.

Тогда старуха по имени Иорет, самая старшая из женщин, прислуживающих в Домах Исцеления, заплакала, глядя в прекрасное лицо Фарамира, ибо все любили его, и сказала: «Увы, если ему суждено умереть! Ах, кабы здесь, как встарь, были гондорские короли! Ибо в старину говорилось: руки короля – руки целителя. Так всегда можно узнать законного правителя».

И Гэндальф, стоявший рядом, проговорил: — Пусть люди надолго запомнят твои слова, Иорет! Ибо в них наша надежда. Быть может, в Гондор и впрямь вернулся король – или вы не слыхали странных новостей, достигших Города?

— Я была слишком занята здесь, чтобы слушать вопли да крики, — поджала губы Иорет. — На одно я надеюсь: что эти дьяволы-убийцы не ворвутся в наш Дом и не потревожат больных.

Тогда Гэндальф торопливо вышел. Небесный пожар уже догорал, холмы померкли, и серый, как пепел, на поля наползал вечер.

На закате Арагорн, Эомер и Имрахиль со своими воеводами и рыцарями подошли к Городу, и, когда очутились перед Воротами, Арагорн сказал:

— Смотрите – солнце садится в большом огне! Это знамение гибели и падения многих, знак перемены в течении бытия. Однако Городом и королевством долгие годы управляли наместники, и боюсь, что если я войду незваным и непрошеным, вспыхнут сомнения и раздоры, чего нельзя допустить, пока не окончена война. Я не войду и не стану ни о чем объявлять, покуда не прояснится, за кем победа: за нами или за Мордором. Я раскину в поле свои шатры и там буду ждать приглашения от повелителя Города.

Но Эомер сказал: — Вы уже подняли знамя королей и показали знаки дома Элендиля. И вы потерпите, чтобы в них усомнились?

— Нет, — отвечал Арагорн, — но я считаю, что время еще не пришло, и не хочу бороться ни с кем, кроме нашего Врага и его слуг.

И князь Имрахиль сказал: — Если родичу повелителя Денетора будет позволено советовать, ваши слова, властитель, дышат мудростью. Правитель горд, решителен и упрям, но он стар. К тому же после смерти сына он странно переменился. Я не позволил бы вам ждать у дверей, будто вы проситель.

— Не проситель, — сказал Арагорн, — а, скажем, глава скитальцев, не привыкших к городам и к каменным домам. — И он приказал свернуть свое знамя и, сняв Звезду Северного Королевства, отдал ее на сохранение сыновьям Эльронда.

Тогда владетельный князь Имрахиль и Эомер Роханский оставили Арагорна, прошли через Город с его суматохой, и поднялись в цитадель, и пришли в зал Башни, разыскивая наместника. Но кресло его пустовало, а перед помостом на пышном ложе возлежал Теоден, король Марки. Подле него горело двенадцать факелов и стояло двенадцать часовых – рыцарей из Гондора и Рохана. И полог у ложа был зеленый и белый, а сам король был по грудь укрыт драгоценной золотой парчой, поверх которой лежал его обнаженный меч, а в ногах – щит. Свет факелов мерцал в его белоснежных волосах, как солнце в брызгах фонтана, но лицо было прекрасным и юным, вот только на нем лежала печать не свойственного юности покоя. Казалось, король спит.

Князья молча постояли подле короля, и Имрахиль прошептал: — Где наместник? И где Митрандир?

И один из стражей ответил: «Наместник Гондора в Домах Исцеления».

Но Эомер сказал: — Где благородная Эовин, моя сестра? Ведь она достойна самой высокой чести лежать рядом с королем. Куда ее положили?

На что Имрахиль возразил: — Но благородная Эовин была жива, когда ее несли сюда. Разве вы не знаете?

Тогда нежданная надежда, а с ней страх и тревога столь внезапно вспыхнули в сердце Эомера, что он больше ничего не сказал, но повернулся и быстро вышел из зала, и князь последовал за ним. И когда они вышли, уже опустился вечер и в небе зажглось множество звезд. И подошел Гэндальф и с ним некто, закутанный в серое, и у дверей Домов Исцеления они встретились. И князья поздоровались с Гэндальфом и обратились к нему: «Мы ищем наместника. Люди говорят, что он здесь, в Доме. Неужто с ним приключилось несчастье? И где благородная Эовин?»

И Гэндальф ответил: — Она лежит там, и она не мертва, но близка к смерти. Властительный же Фарамир, как вы, наверное, слышали, ранен злой стрелой, и он теперь новый наместник, ибо Денетор ушел и дом его обратился в пепел. — И рассказ чародея наполнил их горечью и удивлением.

Тогда Имрахиль сказал: — Итак, победа лишена радости, и что за горькое совпадение – и Гондор и Рохан в один день лишились своих повелителей. Эомер правит рохирримами. А кто будет пока править Городом? Не послать ли за Арагорном?

И закутанный в плащ человек сказал: «Он пришел». И выступил на свет, и все увидели, что это Арагорн, одетый поверх кольчуги в серый плащ из Лориена и не имеющий на себе никаких отличительных знаков, кроме зеленого камня Галадриели. — Я пришел, ибо Гэндальф просил меня об этом, — сказал он. — Но пока я всего лишь предводитель арнорских дунаданов. Владетельный князь Дол-Амрота будет править городом, пока не придет в себя Фарамир. И мой вам совет: пусть во все последующие дни и во всех делах, связанных с Врагом, всеми нами правит Гэндальф.

И все согласились с ним.

Тогда Гэндальф сказал: — Не будем стоять у дверей: время дорого. Войдем! Ибо лишь в приходе Арагорна кроется последняя надежда для тех, кто лежит в Домах Исцеления. Так сказала Иорет, мудрая женщина из Гондора: «Руки короля – руки целителя, и так узнается истинный властелин».

Арагорн вошел первым, и остальные последовали за ним. У входа стояли два стражника в мундирах цитадели: одни высокий, а другой ростом едва ли с мальчика. Завидев Арагорна, он громко вскрикнул от удивления и радости.

— Странник! Вот здорово! А знаете, я догадывался, что это вы плывете на черных кораблях. Но все кричали «пираты» и не слушали меня. Как вам это удалось?

Арагорн рассмеялся и взял хоббита за руку. — Поистине приятная встреча! Но сейчас еще не время для дорожных историй.

Имрахиль же удивленно обратился к Эомеру: — Разве так мы говорим со своими королями? Но, может быть, он взойдет на царство под иным именем!

И Арагорн, услышав это, обернулся и ответил: — Истинно так, ибо на высоком наречии древности я Элессар, Эльфийский Камень, и Энвиньятар, Обновитель. — И он приподнял с груди возлежавший там зеленый самоцвет. — Но если будет основан мой дом, имя ему будет Странник. На высоком древнем наречии это будет звучать не столь прозаично – Тельконтар. Так будут зваться и все мои потомки.

И они вошли в Дома, и, пока шли к комнатам, где лежали больные, Гэндальф рассказывал о деяниях Эовин и Мериадока. — Ибо я долго стоял над ними, — сказал он, — и они много говорили в бреду, прежде чем впасть в гибельную тьму. К тому же мне многое дано видеть.

Арагорн подошел сперва к Фарамиру, потом к благородной Эовин и наконец к Мерри. Всмотревшись в лица больных и увидев, как им плохо, он вздохнул: — Здесь мне придется применить всю мою силу и все искусство. Жаль, что здесь нет Эльронда: он старейший и самый могущественный из нас.

А Эомер, видя, что Арагорн опечален и устал, предложил: — Быть может, вы вначале отдохнете и подкрепитесь?

Но Арагорн отказался: — Нет, ибо для этих троих, и особенно для Фарамира, дорога каждая минута. Нужно спешить.

Потом он подозвал Иорет и спросил: — Есть ли в этом Доме запас лечебных трав?

— Да, сударь, — ответила та, — но, думаю, их не хватит на всех тех, кому они будут нужны. Не знаю, где найти еще трав, ибо в эти страшные дни все идет не в лад, все сожжено и дороги закрыты. Уже много дней никто не приезжал из Лоссарнаха на рынок с травами! Но мы наилучшим образом используем то, что есть, ибо вы, ваша милость, наверняка знаете, что делать.

— Посмотрим, — ответил Арагорн. — У нас нет и еще одного: времени на разговоры. Есть ли у вас ателяс?

— Не знаю, сударь, — сказала Иорет, — во всяком случае не под таким названием... пойду спрошу травника: он знает все старые названия.

— Его называют также королевским листом, — сказал Арагорн, — и, может быть, под этим названием он знаком вам, ибо в последнее время так его называют крестьяне.

— Ах, это! — протянула Иорет. — Ну, кабы ваша милость так сразу и сказали, я бы сразу ответила. Нет, могу поручиться, здесь этой травы нет. И я никогда не слыхала, чтобы она обладала какими-нибудь особыми достоинствами. Да что там, когда эта трава попадалась нам в лесу, я часто говорила сестрам: «королевский лист», — говорила я, — вот уж чудное название. Интересно, почему ее так называют? Будь я королем, в моем саду росли бы травы покрасивей. Однако когда ее разотрешь, она приятно пахнет, верно? Приятно? Нет, не то. Пожалуй, правильнее сказать – бодряще.

— Поистине бодряще, — сказал Арагорн. — А теперь, моя милая, если повелитель Фарамир вам дорог, пусть резвость из вашего язычка перейдет в ноги: бегите и принесите мне «королевский лист», если в Городе найдется хотя бы листок.

— А если нет, — сказал Гэндальф, — я поскачу с Иорет в Лоссарнах, и она отведет меня в лес, но только не к ее сестрам! А Обгоняющий Тень покажет ей, что значит резвость.

Когда Иорет ушла, Арагорн попросил других женщин согреть воду. Потом он взял руку Фарамира в свою, а другую положил больному на лоб. Лоб был весь покрыт испариной, но Фарамир не шевелился и, казалось, не дышал.

— Он почти угас, — сказал Арагорн, поворачиваясь к Гэндальфу. — Но не от раны. Смотрите: она исцелилась. Если бы его сразила стрела назгула, как вы думали, он бы умер той же ночью. На мой взгляд, он ранен стрелой южанина. Кто ее выдернул? Сохранилась ли она?

— Я вынул стрелу и остановил кровотечение, — сказал Имрахиль. — Но стрелу я не сохранил: у нас было много дел. Насколько я помню, она была точно такой, какие используют южане. И все же мне казалось, что она прилетела сверху, из Тени: иначе откуда эта болезнь, этот жар? Ведь рана сама по себе не глубока и не смертельна. Как вы это объясните?

— Усталость, горе из-за отца, рана, а сверх всего Черное Дыхание, — сказал Арагорн. — Он человек стойкий, ведь Тень накрыла его еще прежде, чем он уехал биться у внешних стен. Должно быть, тьма медленно завладевала им даже тогда, когда он дрался, обороняя свои позиции. Ах, если бы я оказался здесь раньше!

Тут вошел травник.

— Ваша милость справлялись о растении, которое в просторечии именуется королевским листом, а по-благородному ателясом, — заговорил он. — Для тех же, кто сведущ в валинореанском языке...

— Я сведущ, — перебил Арагорн, — и мне безразлично, как вы его назовете – асеей аранионом или ателясом.

— Прошу прощения, ваша милость. Я вижу, вы не только полководец, но и настоящий ученый. Но увы, сударь, мы не держим королевского листа в Домах Исцеления, где лечат лишь тяжкие раны и недуги. Ибо целебные свойства оной травы нам неведомы. Ею можно воспользоваться лишь как благовонием или желая прогнать легкую усталость. Впрочем, вы, может быть, принимаете во внимание диковинные старинные строки, что женщины вроде нашей доброй Иорет и ее подруг повторяют, не понимая его значения:

Если мор нападет,

Если смерть придет,

Если тьма накроет нас –

пособи, ателяс!

Из рук короля

Возьми силу исцелять,

Жизнь вдохни,

Здравие верни![2]

— Но, боюсь, это лишь вирши, перевранные памятью старух. Предоставляю вам судить о смысле сей загадки, если сумеете. Но старики до сих пор пользуют настойкой этой травы головную боль.

— Тогда, во имя короля, ступайте и отыщите этих стариков, не столь ученых, однако мудрейших, коль они держат в доме эту траву! — воскликнул Гэндальф.

И вот Арагорн склонился к Фарамиру и положил ладонь ему на лоб. И те, кто видел это, поняли: завязалась великая борьба. Ибо лицо Арагорна посерело от усталости. Время от времени он окликал Фарамира, но с каждым разом все тише и слабее, будто и сам удалялся от них и блуждал где-то далеко в темной долине, призывая того, кто потерян.

Наконец прибежал Бергиль и принес в тряпице шесть листиков. — Вот «королевский лист», господин, но, боюсь, не свежий. Его сорвали не меньше двух недель назад. Надеюсь, он сгодится, господин? — И, взглянув на Фарамира, мальчик разрыдался.

Но Арагорн улыбнулся. — Сгодится, — сказал он. — Худшее позади. Успокойся! — И, положив на ладонь два листка, подул на них, а потом размял, и странная живительная свежесть заполнила комнату, точно сам воздух ожил и зазвенел в ушах, искрясь радостью. Затем Арагорн бросил листья в принесенную чашу с дымящейся водой, и у всех тотчас посветлело на сердце, ибо донесшееся до них благоухание напомнило о росистом утре и не омраченном тенью солнце в неведомых землях, чей мимолетный отблеск – весна-красна. И Арагорн, освеженный, расправил плечи, и в глазах его заиграла улыбка. Он поднес чашу к затуманенному сном лицу Фарамира.

— Ох ты! Глазам не верю! — шепнула Иорет своей соседке. — Травка-то лучше, чем я думала. Она напомнила мне о розах, что цвели в Имлот-Мелуи, когда я была еще девчонкой, —лучшего и желать нельзя!

Неожиданно Фарамир зашевелился, открыл глаза и взглянул на склоненного к нему Арагорна. В глазах молодого человека загорелся свет разума и любви, и он негромко молвил: «Повелитель, вы звали меня. Я пришел. Что прикажет король?»

— Не удаляться более в Тень и проснуться, — ответил Арагорн. — Вы устали. Немного отдохните, поешьте и подготовьтесь к моему возвращению.

— Хорошо, повелитель, — сказал Фарамир. — Кто же будет лежать без дела, когда король вернулся!

— Тогда расстанемся на время, — сказал Арагорн. — Я должен идти к другим нуждающимся во мне. — И он вместе с Гэндальфом и Имрахилем вышел из комнаты. Но Берегонд и его сын остались, не в силах сдержать радости.

Шедший за Гэндальфом Пиппин, затворяя дверь, услышал восклицание Иорет:

— Король! Вы слышали? Что я говорила? «Руки короля – руки целителя», вот что я сказала!

И вскоре из Дома по всему городу распространилась весть, что вернулся король и что после войны он принес исцеление.

Но, придя к Эовин, Арагорн сказал: — Вот где самая тяжелая рана, вот куда пришелся самый страшный удар. Сломанная рука получила должное лечение и в свое время срастется, если у Эовин будут силы для жизни. У нее покалечена левая рука, та, что держит щит, но главная опасность идет от руки, державшей меч. Она кажется неживой, хоть и не сломана.

Увы! Ибо Эовин вступила в схватку с врагом, для коего ее душевных и телесных сил было мало. Поднявший оружие на такую вражину должен быть крепче стали, дабы потрясение не убило его. Злая судьба поставила Эовин на пути у Черного Воеводы. Ибо эта прекрасная девица – прекраснейшая госпожа из рода королей. И все же не знаю, как сказать о ней. Когда я впервые увидел ее и понял, как она несчастна, мне пригрезился прекрасный и гордый белый цветок, подобный лилии, нежный, но стойкий, будто выкованный эльфами из стали. А может, это мороз превратил его соки в лед, и вот он стоит, по-прежнему прекрасный, но обреченный на гибель? Ее болезнь началась задолго до этого дня, верно, Эомер?

— Дивлюсь, что вы спрашиваете, повелитель, — ответил Эомер. — Ибо я полагаю, что в том, как и во всем прочем, нет вашей вины, хотя Эовин, моя сестра, не знала дыхания мороза, пока не увидела вас. В дни, когда король находился во власти чар Змеиного Языка, она делила со мной все заботы и тревоги и с растущим страхом ухаживала за королем. Но не это привело ее сюда!

— Друг мой, — вмешался Гэндальф, — у вас были кони, войны, просторы полей, но Эовин, рожденная девушкой, не уступала вам силой духа и храбростью. И все же была обречена ходить за стариком, которого любила, как отца, видеть, как он впадает в позорное слабоумие, и ей казалось, что она ничтожнее посоха, на который он опирался.

Вы думаете, у Змеиного Языка был яд лишь для ушей Теодена? «Старый дурак! Что такое дом Эорла, как не крытый соломой сарай, где пирует банда пьяных в дым разбойников, а их отродье возится на полу с собаками!» Разве вы не слышали этих слов? Их произнес Саруман, учитель Змеиного Языка. Хотя я не сомневаюсь, что дома Змеиный Язык облекал их смысл в более хитрую оболочку. Повелитель, если бы сестринская любовь и сознание своего долга не запечатали Эовин уста, вы могли бы услышать и это, и многое другое. Ведь кто знает, что говорила она одна во тьме, в горькие часы ночных бдений, когда жизнь казалась конченой, а стены опочивальни смыкались вокруг нее, как стены клетки вокруг дикого животного?

Тогда Эомер молча посмотрел на сестру, как бы заново обдумывая дни их прошлой жизни. А Арагорн сказал: — Я видел то же, что и вы, Эомер. Мало сыщется среди несчастий мира огорчений, что заключали бы в себе столько горечи и стыда для сердца мужчины, сколь любовь прекрасной и отважной дамы, на которую невозможно ответить. Печаль и жалость сопровождали меня с тех пор, как, покинув в Дунхарроу полную отчаяния Эовин, я вступил на Тропы Мертвых; и более всего меня страшило на этом пути то, что может случиться с нею. И все же, говорю вам, Эомер, она любит вас больше, чем меня. Вас она любит и знает. А во мне она любит лишь тень и грезу, чаяние славы и великих подвигов, надежду увидеть земли, далекие от полей Рохана.

У меня, быть может, достанет силы исцелить ее тело и вызволить душу из долины мрака. Но для чего очнется Эовин, для надежды, забытья или отчаяния, я не знаю. И если для отчаяния, то умрет, разве что не придет другой целитель искуснее меня. Увы! ибо подвиги Эовин ставят ее в один ряд со славнейшими королевами.

И Арагорн наклонился и посмотрел в лицо Эовин, белое, как лилия, холодное, как лед, и твердое, как резной камень. Он склонился еще ниже и, поцеловав девушку в лоб, тихо позвал:

— Эовин, дочь Эомунда, проснись! Твой враг сгинул!

Эовин не шелохнулась, но все увидели, что она задышала глубже: ее грудь под белым покрывалом поднималась и опускалась. И вновь Арагорн растер два листка ателяса и бросил их в кипящую воду. Этой водой он смочил ей лоб и правую руку, холодную и бесчувственную.

И был ли Арагорн и впрямь наделен некой забытой силой Западных земель, или же так подействовали его слова о благородной Эовин, но когда душистый аромат травы медленно разлился по горнице, тем, кто стоял поблизости, почудилось, будто в окно дохнул порывистый ветер, безуханный, зато свежайший, чистейший и такой юный, словно его не вдыхала еще ни одна живая душа и прилетел он, едва родившись, с высоких горных вершин под куполом звезд или с дальных серебряных берегов, омываемых пенными морями.

— Проснись, Эовин, дама из Рохана! — снова проговорил Арагорн и, взяв правую руку девушки в свою, почувствовал, как в нее возвращается тепло, а значит, жизнь. — Проснись! Тень ушла и тьма бесследно рассеялась! — И, вложив ее руки в руки Эомера, он отошел. — Позовите ее! — велел он и молча вышел из комнаты.

— Эовин, Эовин! — со слезами воскликнул Эомер. Но Эовин открыла глаза и улыбнулась: — Эомер! О радость! Ведь говорили, что ты убит. Нет, то были лишь голоса тьмы в моем сне. Долго ли я спала?

— Недолго, сестра моя, — ответил Эомер. — Но не думай больше об этом.

— Я чувствую странную усталость, — сказала она. — Мне нужно немного отдохнуть. Но скажи, что с повелителем Марки? Увы! Не говори, будто это был сон: я знаю, что это не так. Он погиб, как и предрекал.

— Он погиб, — подтвердил Эомер, — но просил перед смертью передать прощальный привет Эовин, которая ему дороже дочери. Он лежит теперь в гондорской цитадели, окруженный великим почетом.

— О горе! — вздохнула девушка. — И все же это превосходит мои самые дерзкие чаяния тех мрачных дней, когда казалось, что Дом Эорла впадает в бесчестье и делается ничтожнее пастушеского шалаша. А что с королевским оруженосцем, с коротышом? Сделай его рыцарем Марки, Эомер, ибо он отважен.

— Он лежит неподалеку, в этом же Доме, и я отправляюсь к нему, — сказал Гэндальф. — А Эомер пока останется здесь. Но не говорите о войне и о печали, пока не поправитесь. Великая радость видеть столь отважную даму возрожденной к жизни и надежде!

— К жизни! — произнесла Эовин. — Может быть, и так. По крайней мере, пока есть пустое седло какого-нибудь погибшего всадника, чье место я могу занять, и дела, требующие свершений. Но к надежде? Не знаю.

Гэндальф и Пиппин пришли в комнату Мерри и там у постели хоббита застали Арагорна. — Бедняга Мерри! — воскликнул Пиппин, подбегая к постели: ему показалось, что его друг выглядит хуже и лицо у него серое, словно на нем лежит отпечаток тяжких годов печали. Неожиданно Пиппин испугался, что Мерри умрет.

— Не бойтесь! — сказал Арагорн. — Я пришел вовремя. Он устал и опечален и, дерзнув поразить столь опасную тварь, получил такую же рану, что и благородная Эовин. Но все это поправимо, так силен и весел он духом. Он не забудет о своем горе, но оно не омрачит его сердце, а лишь научит мудрости.

И Арагорн возложил руку на голову Мерри и, мягко проведя ладонью по каштановым кудрям, коснулся век хоббита и окликнул его по имени. И когда по комнате медленно разлилось благоухание ателяса, подобное аромату цветущих садов и пригретого солнцем вереска, отяжелевшего от пчел, Мерри внезапно очнулся и сказал:

— Я хочу есть. Который час?

— Время ужина уже прошло, — ответил Пиппин. — Но я постараюсь принести тебе чего-нибудь, если мне позволят.

— Позволят, — успокоил Гэндальф. — И все прочее, чего пожелает этот роханский всадник, будет ему дано, если только сыщется в Минас-Тирите, где ему почет и великое уважение.

— Славно! — сказал Мерри. — Тогда я предпочел бы вначале ужин, а потом трубку. — Тут лицо его омрачилось. — Нет, трубки не надо. Не думаю, чтобы я снова стал курить.

— Почему? — удивился Пиппин.

— Он умер, — медленно ответил Мерри. — Я все вспомнил. Он сказал, ему жаль, что у него уже не будет возможности поговорить со мной о травах. И больше не сказал почти ничего. Никогда уже я не смогу курить без того, чтобы не вспомнить о нем, Пиппин, и о том дне, когда он приехал в Исенгард и был так добр к нам.

— Тогда курите и думайте о нем! — сказал Арагорн. — Ибо у него было доброе сердце, он был великим королем, и неизменно исполнял свои клятвы, и встал из тени ради последнего прекрасного утра. Хотя вы недолго служили ему, воспоминание об этой службе останется источником гордости и радости до конца ваших дней.

Мерри улыбнулся. — Что ж, — сказал он, — если Странник обеспечит все необходимое, я буду курить и думать. У меня в мешке было зелье из запасов Сарумана, но не знаю, что стало с ним в битве.

— Мастер Мериадок, — сказал Арагорн, — если вы полагаете, будто я с огнем и мечом прошел через горы и королевство Гондор, дабы принести травы беспечному ратнику, растерявшему пожитки, вы глубоко ошибаетесь. Если ваш мешок до сих пор не нашелся, то пошлите за травником. И он скажет вам, что не знает, какими достоинствами обладает нужная вам трава, однако зовется она травкой западников на языке черни и галенасом – на благородном, но у нее есть и иные названия. И, добавив несколько полузабытых строф, коих не понимает, он с сожалением сообщит вам, что в Домах Исцеления нет этой травы, и оставит вас размышлять об истории наречий. Точно так же поступлю и я. Ибо я не спал в такой постели с самого отъезда из Дунхарроу и не ел со вчерашней ночи.

Мерри схватил его руку и поцеловал. — Покорнейше прошу прощения, — сказал он. — Ступайте скорее! С той самой ночи в Бри мы были для вас помехой. Но мой народ привык в таких случаях говорить легко и высказывать меньше, чем чувствует. Мы боимся наговорить лишнего. Не то, когда шутки станут неуместны, нам не хватит нужных слов.

— Я хорошо знаю это, иначе не беседовал бы с вами в том же духе, — сказал Арагорн. — Пусть в Шире всегда царит благополучие! — И, поцеловав Мерри, он вышел, и Гэндальф вышел за ним.

Пиппин остался. — Есть ли кто подобный ему? — спросил он. — Конечно, кроме Гэндальфа. Должно быть, они родственники! Мой дорогой осел, твой мешок лежит у постели. Когда я нашел тебя, он был у тебя на спине. Арагорн, конечно, все время его видел. К тому же у меня есть немного зелья. Ну же! Это лонгботтомский лист. Набей трубку, а я сбегаю насчет еды. И давай немного отвлечемся. О небо! Мы, Туки и Брендибаки, не можем долго оставаться на таких высотах.

— Нет, — сказал Мерри. — Я не могу. Пока не могу. Но, Пиппин, теперь мы по крайней мере умеем видеть их, эти высоты, и относиться к ним с должным почтением. Я думаю, вначале лучше полюбить то, что ты способен любить: нужно с чего-то начать и пустить корни, а почва Шира глубока. И все же есть вещи глубже и выше. Без них никакой старик не может спокойно ухаживать за своим садом, знает он об этом или нет. Я рад, что теперь хоть что-то узнал о них. Но не понимаю, зачем говорю это. Где там этот лист? И достань из мешка мою трубку, если она цела.

Арагорн и Гэндальф отправились к старшему Домов Исцеления и сказали, что Фарамир и Эовин останутся там и их нужно будет лечить еще много дней.

— Благородная Эовин, — сказал Арагорн, — вскоре пожелает встать и уехать, но не позволяйте ей сделать это, по крайней мере не раньше, чем через десять дней.

— А что касается Фарамира, — добавил Гэндальф, — то он скоро узнает о смерти своего отца. Однако всю правду о безумии Денетора ему нельзя поведать, пока он окончательно не выздоровеет и не займется делами. Проследите, чтобы Берегонд и периан, остающиеся здесь, не говорили с ним об этом.

— А что с другим перианом, порученным моим заботам, с Мериадоком?

— Вероятно, уже завтра утром он сможет ненадолго встать, — сказал Арагорн. — Пусть поднимется, если захочет. Он может немного погулять под присмотром своих друзей.

— Замечательный народ, — заметил старший, качая головой. — Очень сильный духом.

Многие собрались у дверей Домов Исцеления, желая посмотреть на Арагорна, и ходили за ним следом, и, когда Арагорн наконец поужинал, к нему пришли горожане и стали упрашивать, чтобы он вылечил их близких или друзей, чьей жизни угрожала опасность из-за ран или Черной Тени. И Арагорн поднялся и вышел и послал за сыновьями Эльронда, и вместе они трудились почти ночь напролет. И по городу разнеслась весть: король в самом деле вернулся. И из-за зеленого камня, что он носил, нарекли его Эльфийским Камнем, и так народ Арагорна избрал для него имя, предсказанное ему при рождении.

А когда силы Арагорна иссякли, он закутался в плащ и выскользнул из Города, и на рассвете добрался до своей палатки и немного поспал. А утром над башней развернулось знамя Дол-Амрота – белый корабль, подобный лебедю на голубой воде, и люди, глядя вверх, гадали, не было ли пришествие короля лишь сном.

Глава IX

Последний совет

Пришло утро после битвы, и было оно прекрасно. Легкие облака плыли на запад. Леголас и Гимли встали рано и испросили разрешения отправиться в Город: им не терпелось увидеться с Мерри и Пиппином.

— Славно знать, что они живы, — сказал Гимли, — мы очень переживали за них в пути через Рохан, и я не допущу, чтобы все наши страдания пропали зря.

Эльф и гном вместе вошли в Минас-Тирит, и народ дивился, глядя на эту пару, ибо Леголас был нечеловечески прекрасен лицом и, шагая по утреннему Городу, пел ясным голосом песню на языке эльфов, а Гимли выступал с ним рядом, поглаживая бороду и глядя по сторонам.

— Хорошая работа по камню, — сказал он, оглядев стены. — Впрочем, можно было сделать и получше, да и улицы не мешало бы усовершенствовать. Когда Арагорн взойдет на престол, я предложу ему услуги горных мастеров, и мы сделаем город таким, что им можно будет гордиться.

— Они больше нуждаются в садах, — возразил Леголас. — Дома мертвы, и зелени тут слишком мало. Если Арагорн взойдет на престол, лесной народ принесет ему певчих птиц и неумирающие деревья.

И встретился им князь Имрахиль, и, взглянув на него, Леголас низко поклонился: он понял, что в жилах князя и впрямь течет эльфийская кровь. — Привет тебе, о повелитель! — воскликнул он. — Уже давно народ Нимроделя покинул леса Лориена, и однако до сих пор видно, что не все уплыли из Амротской гавани на запад.

— Так говорится в преданиях моей земли, — ответил князь, — но у нас не видели на протяжении многих лет никого из прекрасного народа. И я дивлюсь, что вижу одного из них среди печали и войны. Что вы ищете?

— Я один из девятерых, вышедших вместе с Митрандиром из Имладриса, — отвечал Леголас. — Вот этот гном, мой друг, и я – мы прибыли с властительным Арагорном. А теперь хотим повидать своих друзей, Мериадока и Перегрина – нам сказали, что они теперь в городе.

— Вы найдете их в Домах Исцеления, я отведу вас туда, — сказал Имрахиль.

— Достаточно будет дать нам проводника, владыка, — сказал Леголас. — Ибо Арагорн велел передать вам, что сейчас не хочет возвращаться в Город. Однако всем воеводам нужно незамедлительно собрать общий совет, и он просит, чтобы вы и Эомер Роханский как можно скорее явились в его палатку. Митрандир уже там.

— Мы придем, — сказал Имрахиль, и они учтиво расстались.

— Какой благородный и могучий повелитель людей! — заметил Леголас. — Если в Гондоре даже в дни упадка есть такие люди, как же велика была его слава в дни расцвета!

— И, несомненно, вся работа по камню сделана в старину, при основании города, — вторил Гимли. — Со всеми людскими начинаниями так: либо заморозок весной, либо молния среди зимы – и они отказываются от своих замыслов.

— И все же их посевы редко пропадают зря, — сказал Леголас. — Семя лежит в пыли и грязи, гниет и ждет своего часа. Дела людей переживут нас, Гимли.

— И все же, мне кажется, в конце концов они ни к чему не придут, — сказал гном.

— На это эльфы не знают ответа, — сказал Леголас.

Подошел слуга князя и отвел их к Домам Исцеления. Гном и эльф нашли своих друзей в саду, и встреча их была веселой. Некоторое время они прогуливались и беседовали, наслаждаясь недолгим покоем и утренним отдыхом на овеваемых всеми ветрами верхних кругах Города. Потом, когда Мерри устал, они уселись на стену, спиной к лужайке подле Домов Исцеления, и перед ними в южной стороне заблестел на солнце Андуин, уносивший свои воды туда, где даже зоркий глаз Леголаса не мог его разглядеть, – на широкие равнины и зеленые поля Лебеннина и южного Итилиена.

Леголас примолк. Не участвуя в общей беседе, он посмотрел против солнца на Реку и увидел белых морских птиц, летающих над ней.

— Смотрите! — воскликнул он. — Чайки! Они летят далеко в глубь суши. Что за диковинные птицы и как тревожат они мое сердце! Я никогда не встречал их, пока мы не прибыли в Пеларгир, и там, когда мы ехали биться за корабли, я услышал их крики. Тогда я остановился и стоял неподвижно, забыв о войне в Средиземье, ибо плачущие голоса этих птиц говорили мне о море. Море! Увы! Я еще не видел его. Но глубоко в сердцах моего народа заложена тоска по морю, и опасно затрагивать эту струну. Увы, чайки! Отныне никогда не знать мне мира ни под буком, ни под вязом.

— Не говорите так! — вмешался Гимли. — В Средиземье несть числа диковинам, которых вы еще не видели, и нас еще ждут великие дела. И если весь прекрасный народ отправится в Гавани, то для тех, кому суждено остаться, мир станет более тусклым и унылым.

— Поистине тусклым, унылым и пустым! — воскликнул Мерри. — Вы не должны уходить в Гавани, Леголас. Всегда найдется народ, большой или малый, и даже горстка мудрых гномов вроде Гимли, которым вы будете нужны. По крайней мере, я на это надеюсь. Хотя мне почему-то кажется, что худшее в этой войне еще впереди. Как я хотел бы, чтобы все закончилось, закончилось навсегда!

— Выше нос! — Пиппин положил руку другу на плечо. — Солнце сияет, и мы снова вместе, на день или два по крайней мере. Я хочу побольше узнать о вас. Ну, Гимли! Вы с Леголасом не менее дюжины раз за утро упоминали свое диковинное путешествие со Странником. Но ничего не рассказывали мне о нем.

— Может, здесь и сияет солнце, — сказал Гимли, — но и при его свете я не хотел бы воскрешать некоторые воспоминания об этой дороге. Знай я, что нас ждет, никакая дружба не увлекла бы меня на Тропы Мертвых!

— На Тропы Мертвых? — переспросил Пиппин. — Я слышал, как Арагорн говорил о них, и задумался, что бы это значило. Не расскажете ли подробнее?

— С великой неохотой, — буркнул Гимли. — Ибо на этой дороге я покрыл себя позором, я, Гимли, сын Глойна, считавший себя под землей храбрее всех людей и любого эльфа. Но это оказалось не так, и по этой дороге меня провела лишь воля Арагорна.

— И любовь к нему, — добавил Леголас. — Ибо все, кто узнает его, по-своему проникаются к нему любовью, даже равнодушная дева из племени рохирримов. Ранним утром накануне того дня, когда вы прибыли сюда, Пиппин, мы покинули Дунхарроу, и такой страх напал на всех его обитателей, что никто не осмелился посмотреть, как мы уходим, кроме благородной Эовин, что лежит теперь раненая в Доме. То было печальное расставание, и оно заставило меня страдать.

— Увы! У меня едва хватило мужества, — сказал Гимли. — Нет! Я не стану говорить об этом путешествии.

Он замолчал. Но Мерри и Пиппин так жаждали новостей, что в конце концов Леголас сдался: — Я расскажу вам достаточно, чтобы вы успокоились: я не испытывал ужаса и не боялся человечьих призраков, считая их бессильными и хрупкими.

И он быстро рассказал о дороге призраков под горами, и о мрачной встрече у Эреха, и о большом переходе в девяносто три лиги до Пеларгира, что на Андуине. — Четыре дня и четыре ночи и еще утро пятого дня ехали мы от Черного камня, — сказал он. — И вот во тьме Мордора моя надежда начала крепнуть, ибо призрачное войско в тамошнем мраке, казалось, становилось все сильнее и ужаснее. Я видел всадников и пехотинцев, но все они двигались одинаково быстро. Они молчали, но в глазах у них горел огонь. В верховьях Ламедона они догнали наш отряд, окружили нас и проехали бы вперед, если бы Арагорн не запретил им.

По его приказу они отступили. «Даже тени людей покорны его воле, — подумал я. — Они еще послужат ему».

Пока было светло, мы ехали вперед, а потом наступил день без рассвета, но мы продолжали путь, и пересекли Кирил и Рингло, и на третий день пришли к Линхиру близ устья Гильрейна. Там, воюя со свирепыми жителями Умбара и Харада, приплывшими от низовьев Реки, обороняли брод ламедонцы. Но и защитники и нападавшие забыли о битве и бежали при нашем появлении, крича, что на них идет Король Мертвых. Только Ангбор, повелитель Ламедона, нашел в себе мужество остаться, и Арагорн попросил его собрать свой народ и, когда пройдет серое войско, последовать за нами, если посмеют.

«У Пеларгира вы будете нужны потомку Исильдура,» — сказал Арагорн.

Так, разогнав союзников Мордора, мы перешли через Гильрейн и устроили короткий привал. Но вскоре Арагорн поднялся со словами: «Увы! Минас-Тирит уже осажден. Боюсь, он падет раньше, чем мы придем ему на помощь». И потому еще до исхода ночи мы снова пустились в путь и мчались так быстро, как только могли нести нас по равнинам Лебеннина наши кони.

Леголас помолчал, вздохнул и, обратив взор к югу, тихо запел:

Серебро течет в ручьях от Келоса к Эрую

В зеленых полях Лебеннина!

Высокая растет здесь трава. Ветер с Моря

Колышет белые лилии,

И звонит в золотые колокольчики

маллоса и альфирина

На зеленых полях Лебеннина

На морском ветру!

— Зелены поля, о которых поет мой народ, но тогда они тонули во мраке – серые пустыни во тьме. По этим полям, топча цветы и траву, днем и ночью гнали мы врага, пока не дошли до Великой Реки.

Тогда сердце мое почуяло близость моря: широки были темные воды, и бесчисленные морские птицы кричали на берегах. Увы! Разве не говорила мне госпожа, чтобы я опасался чаечьих криков? А теперь я не могу их забыть.

— Что касается меня, то я их не заметил, — вмешался Гимли, — ибо тогда мы наконец-то дождались нешуточной битвы. Там, у Пеларгира, стоял главный флот Умбара – пятьдесят больших кораблей и без счета мелких судов. И многие из тех, кого мы преследовали, достигли гавани раньше нас и принесли с собой свой страх, и не один большой корабль снялся с якоря, ища спасения выше по Реке или на дальнем берегу. Но прижатые к кромке воды харадримы сопротивлялись отчаянно и яростно и, глядя на нас, смеялись: их еще оставалось очень много.

Но Арагорн остановился и громко крикнул: «Теперь вперед! Именем Черного камня призываю вас!» И вдруг призрачное войско, словно серый прибой, наконец хлынуло вперед, сметая все на своем пути. Я слышал слабые крики, неясный голос рогов и ропот бесчисленных далеких голосов – словно эхо давно забытой битвы Темных Лет. Сверкали бледные мечи. Но я не узнал, способны ли они еще разить: мертвым не нужно было иное оружие, кроме страха. Никто не смел противостоять им.

Они взобрались на каждый корабль, вытащенный на берег, прошли по воде и на те, что стояли на якоре, и моряки, обезумев от ужаса, прыгали за борт, кроме рабов, прикованных к веслам. Мы безжалостно мчались среди бегущих врагов, топча их, как листья, пока не прискакали на берег. И тут Арагорн послал на каждый из оставшихся больших кораблей по одному дунадану, и те успокоили пленников на борту, и сказали им, что они свободны и не должны бояться.

Еще прежде, чем завершился этот мглистый день, не осталось никого, кто сопротивлялся бы нам: одни бежали, надеясь пешком добраться до родных южных земель, другие утонули. Как странно и удивительно, подумалось мне, что этих слуг Мордора победил страх перед призраками, тьмой и смертью. Собственное оружие обратилось против них.

— И впрямь странно, — согласился Леголас. — В тот час я посмотрел на Арагорна и подумал, сколь ужасным и великим повелителем он мог бы стать, если бы взял себе Кольцо. Не зря Мордор боится его. Но он благородней, чем способен представить себе Саурон: разве он не из детей Лютиен? Никогда не пресечется этот род, хотя бы прошли бесчисленные годы.

— Такие предсказания не в ведении гномов, — сказал Гимли. — Но Арагорн был поистине могуч в тот день. Смотрите! весь черный флот оказался в его руках. Странник выбрал самый большой корабль, и взошел на борт, и приказал трубить в захваченные у врага трубы, и войско призраков отступило на берег. Там оно и стояло в молчании, едва видимое, лишь в глазах мертвецов отражалось красное пламя горевших кораблей. И Арагорн громко крикнул Мертвецам:

«Слушайте слово потомка Исильдура! Вы сдержали клятву! Возвращайтесь и более не тревожьте долины! Уходите и обретите покой!»

И тогда Король Мертвых вышел перед войском, сломал свое копье и бросил обломки наземь. Потом он низко поклонился и пошел прочь, и все войско призраков исчезло, как туман, разогнанный неожиданным порывом ветра, и мне показалось, что я проснулся.

В ту ночь мы отдыхали, а все остальные трудились. Ибо множество пленников и рабов – гондорцев, захваченных при набегах, – получили свободу, а вскоре собралось и без счету народа из Лебеннина и Этира и прибыл со своими всадниками Ангбор из Ламедона. Теперь, когда страх перед мертвецами исчез, они пришли помочь нам и взглянуть на потомка Исильдура: слух о нем распространялся повсюду, как огонь в ночи.

Вот почти вся наша история. Ибо за вечер и ночь снарядили много кораблей, и утром флот выступил. Теперь это кажется далеким прошлым, а ведь случилось все только вчера утром, на шестой день после нашего отъезда из Дунхарроу. Но Арагорна по-прежнему подгонял страх опоздать.

«От Пеларгира до причалов Харлонда сорок две лиги, — сказал он. — Но мы должны прибыть к Харлонду завтра или не прибыть совсем».

На веслах сидели теперь свободные люди, и гребли они ожесточенно, но все же мы плыли по Великой Реке медленно, так как шли против течения, и хотя течение на юге не быстрое, нам не помогал ветер. Я бы приуныл, несмотря на победу в гавани, но Леголас внезапно рассмеялся.

«Выше бороду, сын Дюрина! — сказал он. — Ведь сказано: надежда частенько приходит, когда кажется, что все пропало». Но он не сказал, какую надежду разглядел вдали. И когда пришла ночь, она пуще прежнего сгустила тьму и наши сердца воспламенились: далеко на севере, под облаками мы увидели багряный отблеск, и Арагорн сказал: «Горит Минас-Тирит!»

Но в полночь наши надежды возродились. Опытные моряки из Этира, глядя на юг, заговорили о перемене погоды, которую принесет свежий ветер с моря. На рассвете мы подняли паруса и пошли быстрее. И так – вы это уже знаете – в третьем часу утра, развернув большое боевое знамя, прибыли в Минас-Тирит. То был великий день и великий час, что бы нас ни ожидало впоследствии.

— Будь что будет, ничто не умалит великих деяний, — подхватил Леголас. — Великим подвигом было пройти по Тропам Мертвых, но впереди нас ждут еще более великие дела, хотя, быть может, в Гондоре не останется никого, чтобы воспеть их в грядущие дни.

— Вполне возможно, — проговорил Гимли. — Ибо лица Арагорна и Гэндальфа мрачны и серьезны. Очень интересно, что они обсуждают в палатке там, внизу. Со своей стороны, я, как и Мерри, хотел бы, чтобы с этой нашей победой война окончилась. Но, что бы ни случилось, я надеюсь принять в этом участие, к чести народа Одинокой горы.

— А я – к чести народа Великого Леса, — сказал Леголас, — во имя любви повелителя Белого Дерева.

Тут товарищи замолчали, но еще некоторое время сидели там, занятые каждый своими мыслями, покуда военачальники совещались.

Расставшись с Леголасом и Гимли, великий князь Имрахиль тотчас послал за Эомером. Вместе вышли они из Города и пришли к палатке Арагорна, раскинутой в поле неподалеку от места гибели короля Теодена. И там держали совет с Гэндальфом, Арагорном и сыновьями Эльронда.

— Благородные господа, — сказал Гэндальф, — слушайте слова наместника Гондора, сказанные им перед смертью: «Можете праздновать на полях Пеленнора победу-однодневку, но силу, которая ныне восстала, победить невозможно». Я прошу вас не впадать в отчаяние, как случилось с ним, но вдуматься в истинность этих слов.

Камни Видения не лгут, даже властитель Барад-Дура не может принудить их к этому. Пожалуй, ему по силам выбирать, что показать слабому разуму, или искажать смысл увиденного. Но, несомненно, увидав огромные силы, собирающиеся в Мордоре, Денетор видел то, что есть на самом деле.

Наших сил едва хватило, чтобы отбить первый серьезный удар. Следующий будет страшнее. Как и предрекал Денетор, эта война безнадежна. Победу нельзя добыть оружием, будете ли вы сидеть здесь, выдерживая осаду за осадой, или перейдете Реку и падете за ней. Вам предстоит выбирать из двух зол, и благоразумие подскажет вам укрепить оставшиеся твердыни и ждать там нападения: так вы немного отодвинете свою гибель.

— Значит, по-вашему, мы должны отступить в Минас-Тирит, Дол-Амрот или Дунхарроу и сидеть там, точно дети в песчаном замке в час прилива? — спросил Имрахиль.

— Это было бы не ново, — ответил Гэндальф. — Разве не так вы поступили в дни Денетора? Но нет! Я сказал, что это было бы благоразумно. Но я не призываю вас к благоразумию. Я сказал, что победу нельзя добыть оружием. Я по-прежнему надеюсь победить, но не при помощи оружия. Ибо в центре событий находится Кольцо Власти – оплот Барад-Дура и надежда Саурона.

Приняв это во внимание, господа, вы поймете наше положение и положение Саурона. Если он получит Кольцо, ваша доблесть напрасна и победа врага будет быстрой и полной, столь полной, что, пока существует этот мир, никто не сможет предсказать конец его владычества. Если уничтожить Кольцо, Саурон падет – и падет так низко, что никто не сможет предсказать его возвышения даже в самом далеком будущем. Ибо он утратит главную часть своего могущества, свойственную ему изначально, и все сотворенное или затеянное при помощи этой силы рухнет, а сам он, искалеченный, навсегда останется злобным духом, каких тысячи, и будет терзаться во тьме, но никогда не сможет вновь вырасти или обрести обличье. Так будет уничтожено великое зло этого мира.

Могут объявиться и другие злые силы: ведь Саурон сам по себе – лишь слуга или посланец. Но не наше дело заниматься всеми переменами мироустройства. Мы должны лишь заботиться о безопасности тех дней, в которые живем, и выкорчевывать зло на известных нам полях, чтобы те, кто будет жить после нас, получили для возделывания чистую почву. А что у них будут за погоды, не нам решать.

Теперь Саурон все это знает; он прознал, что утерянная им драгоценность вновь найдена, но еще не знает, где она, – по крайней мере, мы на это надеемся. И потому он сейчас в великом сомнении. Ибо если мы нашли Кольцо, значит, среди нас есть тот, кто имеет силу владеть им. Это он тоже знает. Разве моя догадка, что вы показывались ему в камне Ортанка, не верна, Арагорн?

— Я сделал это перед выездом из Хорнбурга, — ответил Арагорн. — Я решил, что время пришло и что Камень появился у меня именно для этого. Это случилось через десять дней после того, как Кольценосец ушел на восток от Рауроса, и я подумал, что следует отвлечь взгляд Саурона от его собственной земли. Слишком редко ему бросали вызов с тех пор, как он возвратился в свою башню. Хотя, если бы я предвидел, сколь быстрым будет его ответный удар, я, быть может, не дерзнул бы предстать пред его очи. Я едва успел явиться вам на помощь.

— Но как же это? — спросил Эомер. — Все будет напрасно, говорите вы, если он получит Кольцо. Почему же он не думает, что бессмысленно нападать на нас, если мы им владеем?

— Он еще не уверен в этом, — ответил Гэндальф, — и, кроме того, в отличие от нас он не копил силы, дожидаясь, пока его враги окажутся в безопасности. К тому же нельзя за день научиться владеть всей силой Кольца. Им может пользоваться лишь один хозяин, а Враг постарается ударить прежде, чем самый сильный из нас завладеет Кольцом и низвергнет остальных. В это время, если удар будет внезапным, Кольцо может помочь ему.

Саурон следит. Он видит и слышит многое. Его назгулы по-прежнему повсюду. Они пронеслись над этим полем до восхода солнца, хотя мало кто из усталых и спящих заметил их. Он изучает знамения: меч, лишивший его сокровища, выкован вновь. Ветер судьбы подул в нашу сторону. Первый удар Саурона неожиданно оказался напрасным. Великий Воевода погиб.

Даже пока мы сейчас беседуем здесь, сомнения Врага растут, и око его теперь устремлено на нас, слепое ко всему прочему. Этого и нужно держаться. Именно на это вся наша надежда. И вот что я думаю. У нас нет Кольца. По мудрости или по великой глупости мы отослали его, дабы уничтожить раньше, чем оно уничтожит нас. Без него нам не победить Саурона силой. Но мы любой ценой должны отвлекать Око от того, что представляет для него истинную опасность. Мы не можем добыть победу оружием, но благодаря оружию можем дать Кольценосцу единственную, пусть и очень хрупкую возможность.

Что начал Арагорн, то и нужно продолжить. Надо заставить Саурона нанести последний удар. Надо выманить его скрытую силу – пусть опустошит свои земли. Надо незамедлительно выступить ему навстречу. Надо послужить приманкой, пусть даже его челюсти сомкнутся на нас. Он схватит приманку, движимый надеждой и алчностью, ибо усмотрит в таком безрассудстве высокомерие нового Повелителя Кольца. И скажет: «Ах так! Он высунулся слишком быстро и слишком далеко! Пусть себе идет, и увидите – я заманю его в западню, откуда ему не выбраться. Тогда я уничтожу его, и то, чем он владеет в своем высокомерии, опять станет моим – навсегда.»

Нужно с открытыми глазами идти в западню, отважно, но с малой надеждой уцелеть. Ибо, господа, вполне вероятно, что мы погибнем в страшной битве вдали от живых земель. И даже если Барад-Дур будет уничтожен, мы не доживем до нового века. Но таков, видно, наш долг. И это лучше, чем погибнуть (чего не миновать, если мы будем рассиживаться здесь), зная, что новый век уже не наступит.

Некоторое время все молчали. Наконец заговорил Арагорн: — Я не отступлю. Мы на самом краю, где поровну надежды и отчаяния. Дрогнуть значит пасть. Пусть никто не отвергает советы Гэндальфа, в чьей долгой борьбе с Сауроном настал наконец час решающего испытания. Если бы не он, все пропало бы уже давно. Но я никому не приказываю. Пусть каждый выбирает добровольно.

Тогда Эльрохир молвил: — Для того мы и пришли с севера, и отец наш, Эльронд, думает так же. Мы не повернем назад.

— Что касается меня, — сказал Эомер, — то я мало сведущ во всяких глубоких материях, да они мне и ни к чему. Я знаю – и этого с меня довольно, – что Арагорн помог мне и моему народу, поэтому я помогу ему. Я пойду.

— Что касается меня, — сказал Имрахиль, — я считаю Арагорна своим повелителем. Его желание для меня приказ. Я тоже пойду. Но, поскольку я пока заменяю наместника Гондора, мне придется вначале подумать о народе этой страны. Некоторое благоразумие все же необходимо. Следует подготовиться к любым неожиданностям, плохим или хорошим, все равно. Мы можем победить, и пока на это есть надежда, Гондор должен оставаться под защитой. Я не хотел бы вернуться с победой в опустошенную страну и разрушенный город. А от рохирримов мы знаем, что на севере осталась большая вражеская армия, еще не вступавшая в бой.

— Это верно, — согласился Гэндальф. — И я не советую уводить из города весь гарнизон. Силы, что мы поведем на восток, вовсе не должны быть рассчитаны на сколько-нибудь серьезную атаку на Мордор – хватит и возможности просто завязать битву. И двигаться они должны быстро. Поэтому я спрашиваю у воевод: какой отряд мы сможем собрать, чтобы выступить не позднее чем через два дня? В отряде этом должны быть стойкие, сильные добровольцы, осознающие ожидающую их опасность.

— Все устали, а многие ранены, легко или тяжело, — сказал Эомер, — и много коней убито, а эти потери восполнить труднее всего. Если нужно выступить быстро, то вряд ли я наберу и две тысячи. И столько же придется оставить на защиту города.

— Следует принимать в расчет не только тех, кто сражался на этом поле, — заметил Арагорн. — Из южных областей, так как берег теперь свободен, подходят новые силы. Я выслал из Пеларгира через Лоссарнах четыре тысячи человек, и во главе их едет бесстрашный Ангбор. Если мы выступим через два дня, они к тому времени будут здесь. Еще многим я приказал подниматься следом за мной по Реке на любых судах, какие найдутся, и при таком ветре они скоро будут тут – несколько кораблей уже прибыло в Харлонд. Я считаю, что мы сможем вывести в поход до семи тысяч всадников и пехотинцев и в то же время оставить в городе более солидный гарнизон, чем был здесь, когда нападение только началось.

— Ворота разрушены, — напомнил Имрахиль, — а где те мастера, что восстановят их?

— В Эреборе, в королевстве Дайна, есть такие мастера, — сказал Арагорн, — и если наши надежды не рухнут, со временем я пошлю Гимли, сына Глойна, за самыми лучшими мастерами Горы. Но люди надежнее ворот, и никакие ворота не защитят город от Врага, если люди их покинут.

Так закончился совет власть предержащих: они решили выступить на второе утро считая от дня совета, с семью тысячами ратников, если удастся собрать, и большая часть этого войска пойдет пешком, ибо они отправятся в непроходимые места. Арагорн возьмет две тысячи из тех, кого он привел с юга, Имрахиль же – три с половиной тысячи, а Эомер – пятьсот рохирримов, лишившихся коней, но готовых к бою, и сам поведет пятьсот лучших всадников. Будет и еще один отряд в пятьсот всадников, среди которых поедут сыновья Эльронда, дунаданы и рыцари из Дол-Амрота. Всего шесть тысяч пехотинцев и тысяча всадников. Но главные силы конных рохирримов, способных сражаться, – около трех тысяч всадников под командой Эльфхельма – перекроют западную дорогу врагу, засевшему в Анориене. И тотчас для сбора сведений на север, и на восток от Осгилиата, и на дорогу к Минас-Моргулу были посланы резвые всадники.

И когда силы были подсчитаны, когда обдумали, велики ли будут переходы и какими дорогами идти, Имрахиль вдруг громко рассмеялся.

— Несомненно, — воскликнул он, — это величайший курьез во всей истории Гондора! С семью тысячами – во времена расцвета Гондора это был бы лишь авангард армии! – мы собираемся напасть на горы и неприступные ворота Черной земли! Так ребенок может угрожать закованному в латы рыцарю луком, сделанным из ивовой лозы и бечевки! Если Повелитель Тьмы действительно знает так много, как вы утверждаете, Митрандир, не улыбнется ли он вместо того, чтобы испугаться, и не раздавит ли нас мизинцем, точно комара, пытающегося укусить?

— Нет, он попытается увлечь комара в ловушку и выдернуть у него жало, — возразил Гэндальф. — Среди нас есть такие, что для него опасней тысячи рыцарей в латах. Нет, ему будет не до улыбок.

— Нам тоже, — сказал Арагорн. — Если это и курьез, то слишком печальный, чтобы смеяться. Нет, это последний ход в чрезвычайно опасной игре, и для одной стороны или для другой он будет означать гибель. — Он выхватил Андуриль и высоко воздел сверкающий на солнце клинок. — Я не вложу тебя в ножны, пока не кончится последняя битва, — провозгласил он.

Глава X

Черные Ворота открываются

Через два дня армия Запада собралась на полях Пеленнора. Войско орков и жителей Востока вернулось из Анориена, но под ударами рохирримов рассеялось, дрогнуло и после недолгой схватки у Кайр-Андроса бежало. И когда угроза была уничтожена, а с юга прибыло подкрепление, Город обрел сильный гарнизон. Разведчики донесли, что восточные дороги очищены от врага до самого Перекрестка Павшего Короля. Все было готово для последнего удара.

Леголас и Гимли должны были ехать вместе с Арагорном и Гэндальфом в авангарде. Там же были дунаданы и сыновья Эльронда. Но Мерри, к своему стыду и жалости, не мог ехать с ними.

— Вам не выдержать такого пути, — сказал Арагорн. — Но не стыдитесь. Даже если в этой войне вы больше ничего не совершите, вы уже заслужили великую честь. С нами пойдет Перегрин, он будет представлять народ Шира. И не завидуйте тому, что он подвергается опасности, ибо, что бы он ни сделал, он еще не может сравняться с вами в деяниях. А по правде говоря, все теперь находятся в равной опасности. Если мы найдем перед воротами Мордора страшную смерть, то и вас ждет то же самое. Прощайте!

И вот Мерри стоял и уныло смотрел, как собирается войско. С ним был Бергиль, тоже расстроенный: его отец уходил в отряде горожан-гондорцев. Он не мог присоединиться к гвардии, пока его дело не рассмотрено. В том же отряде, как гондорский воин, шел и Пиппин. Мерри видел его неподалеку – маленькую, но прямую фигурку среди высоких воинов Минас-Тирита.

Наконец прогремели трубы, и рать пришла в движение. Отряд за отрядом поворачивали воины и уходили на восток. Вскоре они исчезли вдали, на большой дороге, а Мерри все не двигался с места. Мелькнул и пропал последний отблеск утреннего солнца на копье или шлеме, а хоббит стоял, поникнув головой, с тяжелым сердцем, чувствуя себя одиноким и всем чужим. Все, что было дорого, ушло во Тьму, повисшую на далеком восточном горизонте. У хоббита оставалось мало надежды когда-нибудь вновь увидеть своих друзей.

И, словно откликнувшись на его безнадежный настрой, в руку вернулась боль, и Мерри почувствовал себя слабым и старым, и солнце, казалось, не согревало его. Прикосновение руки Бергиля заставило хоббита очнуться.

— Идемте, мастер периан! — сказал мальчик. — Я вижу, вы еще больны. Я помогу вам добраться до лекарей. Но не бойтесь! Люди Минас-Тирита непобедимы. А теперь с ними владыка Эльфийский Камень и Берегонд-гвардеец.

Еще до полудня войско прибыло в Осгилиат. Тут работало множество рабочих и мастеров. Одни укрепляли паромы и мосты из лодок, наведенные врагом и частично разрушенные при бегстве. Другие готовили запасы оружия и продовольствия. На восточном берегу Реки срочно возводили оборонительные укрепления.

Передовые части миновали развалины Старого Гондора, пересекли широкую Реку и двинулись по длинной прямой дороге, проложенной в дни расцвета от прекрасной Башни Солнца до высокой Башни Луны, ныне Минас-Моргула в Проклятой долине. В пяти милях за Осгилиатом войско остановилось, и первый день похода закончился.

Но всадники поехали дальше и к вечеру достигли Перекрестка и большого кольца деревьев. Все было тихо. Не было видно никаких следов врага, не слышно голосов, ни одна стрела не вылетела из зарослей у дороги, но, двигаясь вперед, все ощущали на себе чье-то настороженное и все более пристальное внимание. Дерево и камень, стебель и лист – все прислушивалось. Тьма рассеялась, закатное солнце озаряло далеко на западе долину Андуина, и белые вершины гор алели в синем воздухе. Но над Эфель-Дуатом нависла мрачная тень.

Тогда Арагорн выставил на каждой из четырех дорог, расходившихся от перекрестка, трубачей, и те затрубили, а герольды громко закричали: «Повелители Гондора вернулись, и вся эта земля возвращается к ним!» Отвратительную оркскую голову, посаженную на изваяние, сбросили и на ее место вновь водрузили голову старого короля, увенчанную белыми и золотыми цветами. А люди тщательно отмыли и отскоблили все гнусные каракули, оставленные орками на камне.

На совете кто-то сказал, что следует вначале напасть на Минас-Моргул, и если удастся захватить его, то нужно будет полностью разрушить. «И может быть, — сказал Имрахиль, — с дороги, ведущей оттуда наверх, к переходу, окажется легче напасть на Повелителя Тьмы, чем через северные ворота».

Но Гэндальф решительно высказался против – из-за зла, обитавшего в этой долине, где человеческий рассудок непременно обратился бы к ужасу и безумию, а также из-за новостей, принесенных Фарамиром. Ибо если этой дорогой отправился Кольценосец, ни в коем случае не следовало привлекать к ней внимание мордорского Ока. А посему на следующий день, когда прибыло главное войско, они выставили на перекрестке сильный отряд для обороны на случай, если Мордор вздумает ударить со стороны Моргульского прохода или пришлет с юга новые силы. В этот отряд назначили главным образом лучников, которые хорошо знали Итилиен и могли залечь в зарослях на склонах у перекрестка. Но Гэндальф и Арагорн с небольшим отрядом доехали до начала долины Моргула и рассмотрели город зла.

Он был темен и мертв: орки и меньшие создания Мордора сгинули в битве, а назгулы улетели. Но воздух долины был душным от страха и враждебности. Тогда отряд разрушил злой мост, пустил на отвратительные поля красного петуха и отбыл.

На следующий день – это был третий день со времени выступления из Минас-Тирита – войско двинулось по дороге на север. От перекрестка до Мораннона было около ста миль, и никто не знал, что может приключиться с ними на этом пути. Они двигались не таясь, но осторожно, выставив впереди и по сторонам, особенно с восточного фланга, конные отряды разведчиков, ибо к востоку от дороги тянулись густые заросли и глубокие овраги и ущелья, за которыми начинались длинные угрюмые склоны Эфель-Дуата. Погода оставалась прекрасной, держался западный ветер, но ничто не могло унести мглу и печальные туманы, нависшие над горами Тьмы, и за ними изредка поднимались столбы дыма.

Вновь и вновь Гэндальф приказывал трубить в трубы, а герольдам кричать: «Идут повелители Гондора! Пусть все покинут эту землю или сдадутся!» Но Имрахиль сказал: — Не говорите «повелители Гондора», говорите «король Элессар»! Ибо это правда, хотя он еще и не воссел на престол. Такие слова заставят Врага призадуматься. — И с тех пор трижды в день герольды возвещали о пришествии короля Элессара. Но никто не отвечал на этот вызов.

Тем не менее, хотя войско двигалось как будто бы без приключений, на сердце у воинов, от самых низших до самых высоких чинов, было тревожно, и с каждой милей к северу недобрые предчувствия усиливались. На исходе второго дня считая с тех пор, как войско миновало Перекресток, ратники впервые столкнулись с сопротивлением: большое количество уроженцев востока и орков попытались заманить в засаду передовые отряды, и случилось это в том самом месте, где Фарамир подстерег войско Харада, а дорога проходила по глубокой выемке между склонами восточных холмов. Но разведчики, искусники из Хеннет-Аннуна, предводительствуемые Маблунгом, предупредили военачальников Запада. И засада врага сама оказалась в западне. Ибо всадники объехали их с запада и ударили во фланг и в тыл, и вражье войско было разбито и бежало на восток, в холмы.

Но эта победа не слишком подбодрила военачальников.

— Это был всего лишь ложный выпад, — заметил Арагорн, — и его главная цель, я думаю, убедить нас в слабости врага, чтобы потом ударить еще сильнее.

С того вечера появились назгулы и следили за каждым маневром войска. Они летали высоко, так что их не видел никто, кроме Леголаса, и все же их присутствие ощущалось, как сгущающаяся тень, что затмевает солнце. И хотя Духи Кольца еще не спускались к войску Запада и помалкивали, ужас перед ними невозможно было стряхнуть.

Так истекало время и близился к завершению безнадежный поход. На четвертый день после того, как они покинули Перекресток, и на шестой считая от выхода из Минас-Тирита они наконец подошли к окраине населенной земли и углубились в пустыню, за которой находились врата Кирит-Горгора, откуда видны были болота и пустыни, протянувшиеся на север и на запад до Эмин-Муиля. И столь безлюдны и дики были эти места и велик ужас, внушаемый ими, что некоторые воины дрогнули и не могли ни ехать, ни идти на север.

Арагорн смотрел на них, и в глазах его светился не гнев, а жалость, ибо то были юноши из Рохана, из далекого Вестфолда или семейные люди из Лоссарнаха, и для них с детства Мордор был символом зла, но не настоящим, придуманным, легендой, которой не было места в их простой жизни. И теперь они шли так, будто ужасный сон стал явью, и не понимали ни этой войны, ни того, почему судьба привела их в такое недоброе место.

— Уходите! — велел Арагорн. — Но, если сможете, сберегите свою честь и не бегите! А еще, чтобы вы хоть как-то могли искупить свой позор, я могу дать вам поручение. Идите на юго-запад, пока не придете к Кайр-Андросу, и коль его, как я считаю, все еще удерживает враг, отбейте остров у врага, если сможете, и удерживайте до последнего во имя защиты Гондора и Рохана!

Тогда одни, устыдившись его милосердия, преодолели свой страх и продолжали путь, другие же, услышав, что и они должны что-то сделать, приободрились и ушли в боевом порядке. И поскольку еще многие остались у Перекрестка бросить вызов Черным воротам и могуществу Мордора, за военачальниками Запада двинулось уже только около шести тысяч.

Теперь они двигались медленно, каждый час ожидая ответа на свой вызов, и держались вместе, ибо отсылать от главного войска разведчиков или небольшие отряды было бы лишь напрасной тратой живой силы. На исходе пятого дня считая от ухода из долины Моргула они в последний раз разбили лагерь и окружили его кострами. Ночь провели бессонную и тревожную, сознавая, что вокруг бродят и рыщут смутно различимые твари, и слушая волчий вой. Ветер стих, и воздух казался неподвижным. Воины мало что видели: хотя небо было безоблачным и новолуние четыре ночи как минуло, от земли поднимались дым и пар, а белый серп луны затянуло мордорским туманом.

Похолодало. Поутру снова поднялся ветер, но теперь он дул с востока и вскоре стал довольно сильным и свежим. Все ночные твари исчезли, земля казалась пустынной. На севере, среди отвратительных ям, лежали первые груды и холмы шлака, разбитых камней и сожженной земли – извержения червеподобного народа Мордора, но в южной стороне, теперь гораздо ближе, возвышалась огромная неприступная громада Кирит-Горгора, и Черные ворота, и по сторонам от них две башни-Клыка, высокие и мрачные. Ибо во время последнего перехода полководцы сошли со старой дороги, которая повернула на восток, и избежали опасности, таящейся в холмах, и теперь приближались к Мораннону с северо-запада, как и Фродо.

Огромные железные створки Черных ворот под хмурой аркой были прочно закрыты. На укреплениях ничего не было видно. Все молчало, но то было настороженное молчание. Близилась развязка безумной затеи гондорцев, и они, жалкие и маленькие, стояли в сером свете занимающегося дня перед башнями и стенами, которые их войско не смогло бы преодолеть, даже если бы привезло с собой осадные машины, а Враг располагал бы лишь стражей у этих ворот и стены. Но они знали, что все холмы и скалы вокруг Мораннона полны затаившихся врагов, а сумрачную теснину за воротами избуравили и изрыли туннелями бесчисленные исчадия зла. И, стоя перед воротами, они увидели, как над Клыками-башнями, словно грифы, парят, сбиваясь в стаю, назгулы, и поняли, что за ними следят. Но Враг по-прежнему ничем себя не выдавал.

Оставалось одно: довести игру до конца. А посему Арагорн построил войско наиудобнейшим образом и взошел с ним на два больших холма из земли и дробленого камня, нагроможденных руками орков за годы тяжкой работы. Впереди к Мордору уходило похожее на ров большое болото с курящейся паром грязью и дурно пахнущими лужами. Закончив приготовления, воеводы в сопровождении большого отряда всадников, со знаменем, с герольдами и трубачами отправились к Черным воротам. Там были Гэндальф – главный герольд, и Арагорн с сыновьями Эльронда, и Эомер Роханский, и Имрахиль. И Леголаса, Гимли и Перегрина тоже попросили поехать, дабы у каждого из враждебных Мордору народов было по очевидцу.

Они подъехали к Мораннону на расстояние крика, развернули знамя и затрубили в трубы, и герольды выехали вперед, и голоса их зазвенели над мордорскими стенами.

— Выходите! — кричали они. — Пусть выйдет Повелитель Черной земли! Над ним совершится суд. Ибо он вероломно напал на Гондор и разорил его земли. Король Гондора требует, чтобы он ответил за свои злодеяния, а после навсегда покинул эту землю. Выходите!

Наступило долгое молчание. Со стен и от ворот не слышалось ни звука в ответ. Но Саурон, как видно, уже решил, что делать, и хотел вначале жестоко поиграть с мышью, а уж потом убить ее. И потому, когда воеводы уже думали возвращаться, тишина неожиданно была нарушена. Послышался протяжный рокот больших барабанов, подобный грому в горах, а затем рев рогов, который потряс самые камни и оглушил людей. Средняя створка Черных ворот с громким лязгом отворилась, и появилось посольство Башни Тьмы.

Во главе его ехала высокая зловещая фигура на черном коне, если то был конь, ибо был он огромен и отвратителен, и морда его напоминала пугающую маску, более похожую на череп, чем на голову, а в глазницах и ноздрях пылало пламя. Всадник был в черных одеждах, и черен был его высокий шлем, но то был не Дух Кольца, но живой человек. Это был наместник из Башни Барад-Дура, и имя его не сохранила ни одна легенда, ибо он и сам не помнил его и говорил о себе: «Я – Уста Саурона». Говорили, что это предатель из племени черных нуменорцев, ибо те поселились в Средиземье в годы господства Саурона и преклонились перед ним, плененные его вредоносным знанием. Человек этот пошел служить Башне Тьмы, когда та восстала вновь, и благодаря своей ловкости и хитрости заслужил расположение повелителя, и выучился могущественной волшбе, и хорошо узнал нрав Саурона, и жестокостью превосходил всякого орка.

Он-то и выехал из ворот, а с ним лишь небольшой отряд солдат в черной одежде и единственное знамя, черное, но с багряным пламенеющим изображением злого Ока. Посол остановился в нескольких шагах от военачальников Запада, смерил их взглядом и рассмеялся.

— Есть в этой шайке вожак, чтобы говорить со мной? Или хоть бы кто-нибудь, кому достанет ума понять меня? Уж наверное, это не ты! — усмехнулся он, с презрительной улыбкой оборачиваясь к Арагорну. — Чтобы стать королем, нужно нечто большее, чем кусок эльфийского стекла или подобный сброд. Да что там, любой разбойник с холмов привел бы такую свиту!

Арагорн ничего не ответил, но их взгляды встретились. Мгновение они стояли так, но вскоре, хоть Арагорн не шелохнулся и не брался за оружие, его противник дрогнул и отшатнулся, как от удара. — Я глашатай и посол, на меня нельзя нападать! — воскликнул он.

— Там, где исполняют подобные законы, — вмешался Гэндальф, — существует также обычай послам быть не столь высокомерными. Однако вам никто не угрожает. Вам нечего опасаться, пока ваше поручение не выполнено. Но если ваш хозяин не обрел новой мудрости, тогда вам и всеми его слугам грозит большая опасность.

— Вот как! — прошипел посол. — Значит, говорить будешь ты, седобородый? Нам доводилось порой слышать о тебе, и о твоих блужданиях, и о кознях, чинимых тобою в безопасном отдалении. Но на сей раз ты высунул нос слишком далеко, мастер Гэндальф, и увидишь, что бывает с теми, кто пытается ставить на Саурона Великого дурацкие силки. При мне есть кое-что, что я должен показать тебе – в особенности тебе, если ты осмелишься прийти. — Он сделал знак одному из солдат, и тот выступил вперед с узлом черной материи.

Посол развернул ткань и, к удивлению и отчаянию всех воевод, показал им вначале короткий меч, которым был вооружен Сэм, затем серый эльфийский плащ с эльфийской застежкой и наконец кольчугу из митриля, которую носил под своими лохмотьями Фродо. Тьма застлала им взоры, и в следующий миг молчания им показалось, что весь мир затих, а их сердца умерли и последняя надежда исчезла. Пиппин, стоявший за князем Имрахилем, с горестным криком бросился вперед.

— Тише! — строго приказал Гэндальф и толкнул хоббита назад, но посол громко рассмеялся.

— Так с вами еще один из этих чертенят! — воскликнул он. — Какая вам польза от них, не знаю, но посылать их лазутчиками в Мордор – такого мы не ждали даже от вас, известного безумца. И все же я благодарен ему: теперь ясно, что эти вещи уже знакомы хотя бы этому отродью. Напрасно было бы отрицать это.

— И не собираюсь, — сказал Гэндальф. — Да, я знаю и эти вещи и их историю, чего вы, грязная Пасть Саурона, не можете сказать о себе, несмотря на насмешки. Но зачем вы принесли их?

— Кольчуга гнома, плащ эльфа, меч с давно погибшего Запада и шпион из Шира, клочка земли крысенят... да полно! Нам это хорошо знакомо – вот они, следы заговора. Но, быть может, вам не жаль потерять того, кому принадлежали эти вещи? Или напротив, он вам дорог? Если так, то обратитесь к жалким остаткам своего умишка. Ибо Саурон не любит шпионов, и судьба этого чертенка зависит теперь от вашего выбора.

Никто не ответил ему, но посол увидел, как их лица посерели от ужаса, и опять громко засмеялся. Ему показалось, что дело идет на лад.

— Хорошо, хорошо! — сказал он. — Он дорог вам, я вижу. Или на него возложено такое дело, что вам не хотелось бы провала? Да, так. Теперь его ждут годы медленных пыток, таких долгих и медленных, какие только доступны искусству Великой Башни, и ничто не освободит его, разве только он будет окончательно сломлен и переменится, чтобы прийти к вам и показать, что вы наделали. Так и будет – если вы не примете условий моего Повелителя.

— Назовите условия, — бесстрастно сказал Гэндальф, но те, кто был рядом, увидели в его чертах гнев, и чародей показался им высохшим стариком, раздавленным и уничтоженным. Никто не усомнился в том, что он примет условия.

— Условия таковы, — ответил посол и улыбнулся, оглядывая их одного за другим. — Гондорский сброд и его обманутые союзники должны немедленно отступить за Андуин, но прежде поклясться никогда больше не нападать с оружием на Саурона Великого, открыто или тайно. Все земли к востоку от Андуина отныне и навсегда будут принадлежать единственно Саурону. Земли к западу от Андуина до Туманных гор и Прохода Рохана будут платить дань Саурону, и люди там не будут носить оружие, но получат позволение самим решать свои внутренние дела. Однако им придется оказать помощь в восстановлении Исенгарда, каковой они бессмысленно разрушили, и Исенгард будет принадлежать Саурону, и в нем поселится его наместник – не Саруман, но более достойный доверия.

Глядя в глаза послу, они прочли его мысли. Он будет этим наместником, и все, что останется на Западе, попадет под его пяту: он станет их тираном, а они – рабами.

Но Гэндальф сказал: — Вы требуете непомерно много за освобождение одного слуги: ваш хозяин хочет получить взамен то, что иначе ему пришлось бы долго завоевывать. Или битва на Гондорском поле уничтожила его надежду на победу, и он унизился до торговли? А если мы и впрямь ценим этого пленника так высоко, как знать, не обманет ли нас Саурон, Главный Предатель? Где этот пленник? Пусть его приведут и отдадут нам, тогда мы обсудим требования.

Казалось, Гэндальф, внимательно следивший за послом словно во время схватки не на жизнь, а на смерть, нанес сильный удар, и посол на мгновение растерялся. Но затем засмеялся снова.

— Не спорь в своем высокомерии с Устами Саурона! — воскликнул он. — Не обманет ли?! Саурон не дает залогов верности. Если вы просите его о снисхождении, то сначала должны выполнить его требования. Вы слышали его условия. Примите их или отвергните.

— Вот что мы примем! — неожиданно сказал Гэндальф. Он распахнул плащ, и оттуда, прорезав тьму, точно меч, ударил белый свет. Посол в страхе отпрянул от воздетой руки чародея, и Гэндальф мигом отобрал у него кольчугу, плащ и меч. — Мы примем это в память о нашем друге! А что касается условий, мы полностью отвергаем их. Прочь, ибо ваше посольство окончено и ваша смерть близка. Мы пришли сюда не для того, чтобы болтать с проклятым предателем Сауроном, а тем более с одним из его рабов. Прочь!

Посол Мордора больше не смеялся. Лицо его, искаженное удивлением и гневом, стало похоже на морду дикого зверя, который устремился к добыче и больно получил палкой по пасти. Ярость переполняла его, из глотки вылетал бессмысленный гневный клекот. Но он посмотрел на свирепые лица воевод, на их сулящие гибель глаза, и страх победил в нем гнев. Посол с громким криком развернул коня, и весь отряд бешеным галопом помчался назад к Кирит-Горгору. Но во время этой скачки солдаты дунули в рога и протрубили условный сигнал. И еще прежде, чем посол доскакал до ворот, Саурон захлопнул свою ловушку.

Забили барабаны, взметнулись огни, огромные створки Черных ворот широко распахнулись. Оттуда быстро, как вода из поднятого шлюза, хлынуло большое войско.

Воеводы вновь вскочили в седла и поскакали назад, и войско Мордора испустило насмешливый вопль. Душная пыль поднялась в воздух – это неподалеку снялась с места армия жителей востока, ожидавшая сигнала в тени Эред-Литуи за дальней Башней. С холмов по обе стороны от Мораннона двигались бесчисленные орки. Войско Запада оказалось в ловушке, и вскоре его лагерь на серых холмах окружило море врагов, взяла в кольцо сила, превосходившая пришельцев десятикратно и более. Саурон зажал предложенную приманку в стальных челюстях.

У Арагорна почти не оставалось времени распорядиться войском. На одном холме, где стояли они с Гэндальфом, прекрасное и дерзкое, взвилось знамя Древа и Звезд. На другом холме развернулись знамена Рохана и Дол-Амрота – белый конь и серебряный лебедь. А у подножия обоих холмов воины выстроились кругом, ощетинившись на все стороны копьями и мечами. Лицом же к Мордору, откуда должен был прийти первый жестокий удар, стояли в левой стороне сыновья Эльронда с дунаданами, а справа князь Имрахиль и дол-амротцы, высокие и прекрасные, с избранными гвардейцами Башни Стражи.

Подул ветер, запели трубы, засвистели стрелы, а солнце, бредущее к югу, окуталось испарениями Мордора и блестело сквозь грозную дымку, далекое, тускло-красное, как будто дню, а может быть, и всему миру света, пришел конец. И из сгущающейся дымки вылетели назгулы, холодными голосами возглашая смерть. И тогда всякая надежда погасла.

Когда Пиппин услышал, что Гэндальф отвергает условия и обрекает Фродо на пытки в Башне, его согнуло от сокрушительного ужаса, но хоббит сумел совладать с собой и теперь стоял рядом с Берегондом в первом ряду гондорцев среди людей Имрахиля. Ибо ему казалось, что лучше быстрее умереть и оборвать горькую историю своей жизни, раз все погибло.

— Жаль, здесь нет Мерри, — услышал он собственный голос, и в голове у глядевшего на приближающихся врагов хоббита стремительным потоком понеслись мысли. «Что ж, во всяком случае, теперь я лучше понимаю бедного Денетора. Мы с Мерри могли умереть вместе, а раз уж приходится умирать, почему бы и нет? Но Мерри здесь нет. Надеюсь, он встретит более легкую смерть. А теперь я должен сделать все, что смогу».

Хоббит выхватил меч и взглянул на переплетение красных и золотых узоров. Цветистые буквы Нуменора пламенем сверкнули на клинке. «Он создан именно для такого часа, — подумал Пиппин. — Если бы я смог ударить им этого гнусного посла, может, тогда я сравнялся бы со стариной Мерри. Ну, уж кого-нибудь из этих скотов я перед смертью заколю! Жаль, я уже не увижу ни ясного солнца, ни зеленой травы!»

И едва он это подумал, как на них обрушился первый удар. Орки, задержавшиеся из-за болот, лежавших перед холмами, остановились и выпустили в обороняющихся тучи стрел. И из их рядов вышли, ревя, как звери, горные тролли Горгорота. Они были выше людей, и шире в плечах, и одеты лишь в плотно прилегающие сети из роговых чешуек (а может, то была их отвратительная шкура), и вооружены огромными черными круглыми щитами, и держали в узловатых лапах тяжелые молоты. С ревом протопали они через болото и бурей налетели на ряды гондорцев, и застучали по шлемам и головам, по рукам и щитам, как кузнецы, кующие горячее податливое железо. Страшный удар обрушился на Берегонда, и тот, оглушенный, упал рядом с Пиппином, а огромный вожак троллей, нанесший этот удар, наклонился над жертвой, протянув цепкую когтистую лапу, ибо эти подлые существа перегрызали горло тем, кого повергнут.

Тогда Пиппин ударил снизу вверх, и расписной клинок с Запада пробил шкуру и глубоко вонзился во внутренности тролля. Струей брызнула черная кровь. Тролль наклонился вперед и, точно скала, рухнул на Пиппина. Чернота, зловоние и острая боль пронзили хоббита, и его рассудок погрузился в глубокую тьму.

«Стало быть, все закончилось, как я и предвидел», — подумал Пиппин, теряя сознание. Ему вдруг стало легко и весело, пришел конец всем страхам и сомнениям. Но прежде чем погрузиться в забытье, хоббит услышал крики. Они доносились как из забытого далекого мира, откуда-то сверху, издалека:

— Орлы летят! Орлы летят!

На мгновение к Пиппину вернулась способность думать: «Бильбо! Но нет. То было в его истории, давным-давно. А это моя история, и теперь она кончается. Прощайте!»

То была его последняя мысль, и больше он ничего не видел.

КНИГА ШЕСТАЯ

Глава I

Башня Кирит-Унгол

Сэм с трудом поднялся с земли. Мгновение хоббит сообразить, где он... а потом на него всей тяжестью обрушилось осознание его жалкого и отчаянного положения. Он стоял в глубокой тьме перед подземным входом в крепость орков; бронзовые двери были закрыты. Должно быть, бросившись на них, Сэм потерял сознание, но долго ли он пролежал так, хоббит не знал. Тогда его сжигало пламя ярости и отчаяния, теперь он дрожал от холода. Сэм подкрался к двери и прижался к ней ухом.

Внутри он расслышал далекие слабые крики орков, но вскоре голоса смолкли или ушли за пределы слышимости, и все стихло. Голова у хоббита болела, во тьме перед глазами плыли призрачные пятна света, но он заставил себя успокоиться и задуматься. Как бы ни было, ясно, что нечего надеяться проникнуть в крепость орков через эти ворота: прежде чем их снова откроют, можно прождать много дней, а ждать нельзя, время на вес золота. Сэм уже не сомневался, в чем его долг: вызволить хозяина, пусть ценой собственной жизни.

— Вообще-то погибнуть будет проще и легче, — угрюмо сказал себе Сэм, вкладывая Жало в ножны, и повернул прочь от бронзовых дверей. Хоббит медленно двинулся назад по темному туннелю, нащупывая дорогу, не смея воспользоваться эльфийским светом и мысленно стараясь увязать в единое целое все события, произошедшие с тех пор, как они с Фродо покинули Перекресток. Он задумался, который час. Должно быть, один день уже закончился, а другой еще не начинался, но Сэм потерял счет дням. Он блуждал в земле Тьмы, где время остального мира словно бы погружалось в забвение – вместе со всеми входящими сюда.

— Интересно, думают ли они о нас вообще, — прошептал Сэм, — и что там с ними? — Хоббит неопределенно махнул рукой, но на самом деле он шел на юг, а не на запад, так как снова оказался в туннеле Шелоб. А на западе близился полдень четырнадцатого марта по летосчислению Шира, и Арагорн в этот миг вел черный флот от Пеларгира, а в Минас-Тирите вспыхивали пожары и Пиппин смотрел, как расцветает безумие в глазах Денетора. Однако среди всех забот и тревог мысли друзей постоянно обращались к Фродо и Сэму, отнюдь не забытым. Но друзья были далеко, и пока что никто не мог помочь Сэмвайсу, сыну Хэмфеста, – он был один как перст.

Наконец Сэм вновь оказался у каменной двери в проходе орков и, не найдя замка или затвора, поступил как и раньше: взобрался на нее и мягко спрыгнул на землю. Он украдкой прокрался по туннелю, где обрывки паутины Шелоб еще раскачивались на холодном сквозняке – ибо после отвратительной тьмы он показался Сэму холодным, однако привел его в чувство. Хоббит осторожно выбрался наружу.

Там царили зловещее спокойствие и полумрак, словно сумерки на исходе пасмурного дня. Испарения, обильно поднимавшиеся над Мордором и двигавшиеся на запад, плыли низко над головой – огромная хаотическая масса облаков и дыма, освещенная снизу тусклыми красными отблесками.

Сэм взглянул на башню орков, и вдруг в ее узких окнах, точно в красных глазках, сверкнул свет. Сэм подумал, уж не сигнал ли это. Страх перед орками, на время вытесненный гневом и отчаянием, вернулся. Насколько мог судить хоббит, оставался единственный возможный путь: попробовать отыскать главный вход в страшную башню. Но ноги у Сэма подкашивались, и он обнаружил, что весь дрожит. Оторвав взгляд от башни и рогов Ущелья, Сэм заставил непослушные ноги повиноваться и медленно, напряженно прислушиваясь и вглядываясь в густую тень по сторонам дороги, пошел обратно – мимо того места, где упал Фродо и где еще держался запах Шелоб, и дальше, вверх, пока вновь не оказался у выхода из ущелья, где надевал Кольцо и где мимо него прошел отряд Шаграта.

Там хоббит остановился и сел. Он почувствовал, что не в силах идти дальше. Стоит миновать высшую точку перехода и сделать один-единственный шаг вниз, в Мордор, и возврата не будет. Он никогда не вернется. Толком не зная зачем, Сэм достал Кольцо и вновь надел его. Он немедленно ощутил его страшное бремя и почуял, на сей раз неизмеримо яснее и сильнее, злобу Мордорского Ока, искавшего, старавшегося проникнуть в тень, сотворенную для собственной защиты, но теперь мешавшую разрешить сомнения и беспокойство.

Как и в прошлый раз Сэм обнаружил, что его слух обострился, но все предметы кажутся ему полупрозрачными и неясными. Скалистые стены вдоль тропы казались бледными, как будто виднелись сквозь туман. Зато в отдалении хоббит вновь расслышал жалобное ворчание Шелоб и, резко и ясно, как будто бы совсем близко, – крики и звон металла. Хоббит вскочил и прижался к стене у дороги. Он порадовался, что у него есть Кольцо: приближался новый отряд орков. Или так Сэму показалось вначале. Потом он неожиданно понял, что ошибся, обострившийся слух обманул его: крики орков доносились из башни, чей верхний рог теперь находился как раз над ним, на левой стороне Ущелья.

Сэм содрогнулся и попытался согнать себя с места. Определенно, что-то происходило. Возможно, несмотря на все приказы, жестокость орков победила, и они пытали Фродо или даже остервенело рубили его на куски. Сэм прислушался, и перед ним вновь блеснула надежда. Сомнений не было – в башне шел бой, орки дрались друг с другом; очевидно, Шаграт и Горбаг что-то не поделили. И хотя такая догадка породила слабую надежду, ее хватило, чтобы подбодрить Сэма. Возможно, еще не все потеряно! Любовь к Фродо победила все прочее, и забыв об опасности, Сэм закричал: — Я иду, мастер Фродо!

Он побежал вперед по извилистой тропе. Дорога сразу же повернула налево и круто ринулась вниз. Сэм вступил в Мордор.

Он снял Кольцо, руководствуясь, быть может, смутным предчувствием опасности, хотя сказал себе, что просто хочет видеть яснее. «Лучше уж увидеть самое плохое, — пробормотал хоббит. — Что толку блуждать в тумане!»

Суровой, безжалостной и недоброй была земля, которую он увидел. Под ногами у Сэма высочайший хребет Эфель-Дуата круто, большими уступами спускался в темную расселину, за которой на красном небе чернел второй хребет, гораздо более низкий, с неровными, похожими на клыки вершинами: то был угрюмый Моргаи – внутреннее кольцо, ограждавшее эту землю. За ним, далеко, но прямо впереди, за широким озером Тьмы, испещренным крохотными огоньками, пылало большое зарево. Оттуда поднимались огромные столбы клубящегося дыма, тускло-красные у основания и черные вверху, где они сливались в колышущийся полог, укрывавший всю эту проклятую землю.

Сэм смотрел на Ородруин – Гору Огня. Время от времени где-то в глубинах ее пепельного конуса разогревались печи и с гулким ревом и шумом выбрасывали из расселин на склонах горы потоки раскаленной лавы. Одни пылая текли по большим каналам к Барад-Дуру, другие торили извилистый путь по каменистой равнине, пока, остынув, не замирали, точно скрюченные драконьи туши, в муках извергнутые землей. Именно в такой час, в час родин, Сэм увидел Гору Судьбы и ее огни, скрытые высоким Эфель-Дуатом от тех, кто взбирался по западной тропе. Теперь эти огни, отражаясь в голых каменных склонах, окрашивали их в цвет крови.

Сэм застыл, ообъятый ужасом, ибо в этом страшном свете увидал наконец слева от себя башню Кирит-Унгол во всей ее силе. Рог башни, который хоббит видел с другой стороны, был лишь ее вершиной. Восточная стена тремя большими ярусами поднималась из глубины, с далекого уступа горного склона, а тыльная, обращенная к большому утесу, вырастала над ним выступающими островерхими угловыми башнями, которые громоздились одна над другой, утончаясь кверху. Их отвесные стены, искусно сложенные из камня, смотрели на северо-восток и юго-запад. Близ нижнего яруса, двумя сотнями футов ниже того места, где стоял Сэм, укрепленная стена окружала узкий двор. Его ворота (в ближней, юго-восточной стене) выходили на широкую дорогу, которая тянулась по самому краю пропасти и наконец, повернув на юг, петляя уходила вниз, во тьму, на соединение с дорогой, идущей через Моргульский перевал, а потом через неровное ущелье, прорезающее Моргаи, – в долину Горгорота и дальше, в Барад-Дур. Узкая верхняя тропа, на которой стоял Сэм, по лестницам и крутым спускам быстро сбегала к главной дороге под хмурыми стенами у входа в башню.

И вдруг, разглядывая крепость, Сэм едва ли не с содроганием понял, что она построена не для защиты Мордора, но для защиты от Мордора. И верно: то было детище древнего Гондора, восточный форпост обороны Итилиена, построенный в ту пору, когда, заключив Последний Союз, люди Запада внимательно следили за приютом зла, землей Саурона, где по-прежнему таились его создания. Но Кирит-Унгол постигла участь Нархоста и Кархоста, башен-Клыков: бдительность гондорцев ослабла, предательство отдало эту башню Повелителю Духов Кольца, и уже долгие годы ее удерживали порождения зла. Вернувшись в Мордор, Саурон нашел башню полезной: у него было мало слуг, но много рабов, которых требовалось держать в страхе, и главной его целью, как и в старину, оставалось препятствовать бегству из Мордора. А окажись противник столь безрассуден, чтобы попробовать тайно проникнуть в эту землю, башня послужила бы непреодолимой преградой для тех, кто обманул бдительность Моргула и Шелоб.

Теперь Сэм с удручающей ясностью понял всю безнадежность попытки спуститься вниз на виду у множества окон и бдительно охраняемых ворот. И даже если бы он проделал это, все равно не сумел бы уйти далеко по хорошо охраняемой дороге: даже черные тени, залегшие глубоко, там, куда не доставало красное зарево, не надолго укрыли бы хоббита от прекрасно видящих в темноте орков. Спуск представлялся отчаянным и безнадежным предприятием, однако задача Сэма была гораздо труднее: не просто улизнуть от стражей ворот и скрыться, но одному войти в Мордор.

Мысли хоббита обратились к Кольцу, но не нашли успокоения, лишь ужас и ощущение опасности. Едва завидев Гору Судьбы, пылавшую далеко впереди, Сэм понял, что его Ноша стала иной. Вблизи от огромных печей, где его выковали в глубокой древности, Кольцо обрело огромную силу, стало свирепым и непокорным, послушным лишь могучей воле. Хотя Сэм не надевал Кольца и оно висело на цепочке у него на шее, хоббит, стоя там, почувствовал, что вырастает, словно одетый собственной громадной искаженной тенью, – зловещая, страшная угроза вставала над стенами Мордора. Сэм понимал, что теперь перед ним лишь два пути: воздержаться от использования Кольца, хотя оно будет мучительно искушать его, или объявить его своим, бросив вызов силе, что гнездится в темной крепости за долиной Теней. Кольцо уже искушало хоббита, подтачивая волю и разум, безумные фантазии возникали в его мозгу – он видел Сэмвайса Могучего, героя эпохи: с пламенеющим мечом шагал тот по темной земле, и на его зов спешили армии, с ними он шел на Барад-Дур. Затем тучи рассеивались, сияло солнце, и долина Горгорот по слову Сэмвайса превращалась в цветущий сад. Только надень Кольцо, объяви его своим – и все сбудется...

В этот час испытания Сэму помогла выстоять главным образом любовь к хозяину. Но где-то глубоко в нем, непобежденный, жил и хоббичий здравый смысл: в глубине души Сэм знал, что мелковат для такого Бремени, даже если его видения и не были простым обманом. Маленький сад свободного садовника – вот все, о чем он мечтал. Ему не нужен был сад, раздутый в целое королевство, он умел работать лишь своими руками, а не чужими.

— Да и вообще, все это просто ловушка, — сказал он себе. — Он увидит меня – и пришибет, пикнуть не успею. Он мигом увидит меня, если я надену Кольцо здесь, в Мордоре. Что ж, могу сказать одно: похоже, положение безнадежное, как мороз весной. Как раз когда невидимость могла бы послужить на пользу дела, я не могу надеть Кольцо! А если мне все-таки удастся пройти дальше, оно превратится в обузу и будет отягощать каждый мой шаг. Что же делать?

В действительности Сэм не испытывал сомнений. Он знал, что медлить нельзя и надо спуститься к воротам. Пожав плечами, словно сбрасывал тяжесть и разгонял видения, Сэм начал медленно спускаться. С каждым шагом он словно бы уменьшался и совсем скоро вновь превратился в очень маленького испуганного хоббита. Теперь он проходил под самыми стенами Башни, и даже без помощи Кольца слышал крики и звуки борьбы. Сейчас шум, по-видимому, доносился со двора за внешней стеной.

Сэм был приблизительно на середине тропы, когда из темных ворот в красный отблеск выбежали два орка. Они не повернули к нему. Они мчались к главной дороге, но вдруг споткнулись, упали на землю и замерли. Сэм не видел стрел, но догадался, что орков застрелили с укреплений на стенах или из тени у ворот. Прижимаясь к левой стене, хоббит двинулся дальше. Один взгляд наверх убедил его, что перелезть через нее невозможно. Каменная кладка без единой щели или выступа поднималась на тридцать футов к нависающим утесам, как к перевернутой лестнице. Оставались только ворота.

Сэм крался вперед, раздумывая над тем, сколько орков могло жить в башне с Шагратом, и сколько привел Горбаг, и из-за чего они ссорились, если ссорились. В отряде Шаграта насчитывалось около сорока орков, у Горбага – вдвое больше, но, конечно, патруль Шаграта был лишь частью его гарнизона. Они почти наверняка ссорились из-за Фродо и добычи. На миг Сэм остановился: он внезапно все понял, словно видел их собственными глазами. Митрилевая кольчуга! Конечно, Фродо был в ней, и орки это обнаружили. А судя по тому, что Сэм слышал, Горбаг непременно будет домогаться ее. Единственной защитой Фродо сейчас были приказы Башни Тьмы, но если их нарушат, орки в любой момент могут убить Фродо.

— Вперед, жалкий слизняк! — приказал себе Сэм. — За дело! — Он выхватил Жало и побежал к открытым воротам. Но когда хоббит должен был миновать их широкую арку, он испытал потрясение – будто налетел на паутину, как у Шелоб, но невидимую. Он не видел препятствия, однако что-то, с чем не могла справиться его воля, преградило ему путь. Хоббит осмотрелся и в тени ворот увидел двух Стражей.

Это были огромные фигуры, сидящие на тронах. У каждой было три сросшихся туловища и три головы, обращенные лицами наружу, к противоположной стороне проема ворот и внутрь. Головы были как у грифов, а на больших коленях покоились когтистые руки, похожие на лапы. Казалось, что эти неподвижные фигуры высечены из огромных каменных глыб, но в то же время они излучали настороженность: в них обитал страшный, зловеще бдительный дух. Изваяния чуяли врага. Видимый или невидимый, он не мог пройти незамеченным. Они помешают ему войти или сбежать.

Укрепившись духом, Сэм снова двинулся вперед и резко остановился, зашатавшись как от удара по груди и голове. Тогда, чудовищно рискуя, ибо ничего иного он не мог придумать, откликаясь на внезапно осенившую его мысль, хоббит медленно извлек фиал Галадриели и высоко поднял его. От стремительно разгоревшегося белого света в темном проеме ворот метнулись тени. Чудовищные Стражи, холодные и неподвижные, явили свое уродство во всей полноте. Сэм мельком уловил блеск в их черных каменных глазах, одно только злобное выражение которых повергало его в дрожь, но мало-помалу почувствовал, как их воля дает слабину, рушится и сменяется страхом.

Хоббит проскочил мимо них, но в тот миг, когда он на бегу сунул фиал за пазуху, он, словно сзади щелкнул стальной засов, ясно понял: к Стражам вернулась бдительность. Из злобных глоток вырвался тонкий пронзительный крик, эхом отразившийся от стен впереди. Высоко вверху, точно ответный сигнал, прозвучал резкий удар колокола.

— Есть такое дело! — подытожил Сэм. — Вот я и позвонил в дверной колокольчик! Эй, кто-нибудь, сюда! — крикнул он. — Скажите своему главному, Шаграту, что его вызывает большой эльфийский воин с эльфийским мечом.

Ответа не было. Сэм решительно двинулся вперед. Жало голубым пламенем сверкал в его руке. Двор окутывала глубокая тень, но хоббит видел, что его мощеная поверхность усеяна телами. У самых ног Сэма лежали два оркских лучника, в их спинах торчали ножи. Дальше лежало еще много тел, по одному – этих настиг выстрел или удар меча, и по двое – эти, сцепившиеся намертво, расстались с жизнью в тот миг, когда били, душили, кусали друг друга. Камни мостовой стали скользкими от темной крови.

Сэм заметил два разных рода мундиров (одни были помечены красным оком, другие – луной, обезображенной отвратительным изображением смерти), но не остановился, чтобы рассмотреть подробности. На другой стороне двора, у подножия Башни была полуоткрыта дверь, и оттуда пробивался красный свет; большой мертвый орк лежал на пороге. Сэм перепрыгнул через тело, вошел и недоуменно огляделся.

Широкий гулкий коридор вел от двери в глубь горы. Его тускло освещали факелы, пылавшие на стенах, но дальний его конец терялся во мраке. По обе стороны коридора виднелось множество дверей и проемов, но сам он был пуст, лишь на полу лежало два или три распростертых тела. Из подслушанного разговора главарей отрядов Сэм знал, что Фродо, мертвый или живой, скорее всего окажется в комнате на самом верху Башни, но дорогу туда можно было искать целый день.

— Проход, наверное, где-то там, на задах, — пробормотал Сэм. — Башня-то отклоняется к горе. И вообще лучше идти где светло.

Хоббит двинулся вперед по коридору, но медленно, делая каждый следующий шаг с растущей неохотой. Ужас вновь завладевал им. Кроме его собственного топота, который, казалось, перерастал в гулкий шум, похожий на хлопанье больших рук по камню, ничего не было слышно. Мертвые тела, пустота, сырые черные стены, которые при свете факелов, казалось, сочились кровью, страх перед внезапной смертью, притаившейся за какой-то дверью или в тени, и зловещая бдительность стражей у ворот, о которой хоббит подспудно помнил, – все это было выше его сил. Сэм предпочел бы такой ужасной, гнетущей неопределенности схватку – только чтобы не слишком много врагов сразу. Он заставил себя подумать о Фродо, который лежал где-то в этом страшном месте связанный, а то и мертвый, и пошел дальше.

Факелы остались позади, и Сэм подошел к большой двери под аркой в конце коридора – как он правильно догадался, к внутренней стороне подземного входа. Вдруг откуда-то сверху послышался страшный, пронзительный захлебывающийся крик. Сэм стал как вкопанный. Потом он услышал приближающийся топот. Кто-то торопливо сбегал по гулкой лестнице.

Сэму не хватило сил и проворства удержать свою руку. Она вытащила цепочку и сжала Кольцо. Но Сэм не надел его, потому что, едва он прижал Кольцо к груди, как показался орк. Выскочив из темной дыры справа от Сэма, он побежал в его сторону. Их разделяло от силы шесть шагов, когда орк поднял голову и увидел хоббита и Сэм услышал его прерывистое дыхание и заметил блеск налитых кровью глаз. Орк в ужасе остановился. Он увидел не маленького испуганного хоббита, старающегося держать меч твердой рукой, – нет, он увидел выросшую в дрожащем свете факела огромную молчаливую фигуру, одетую серой тенью. В одной руке фигура держала меч, самый блеск которого причинял жестокую боль, другую прижимала к груди, пряча неведомую, но грозную и роковую мощь.

На мгновение орк приник к земле, затем с пронзительным криком ужаса повернулся и побежал обратно. Ни один пес не ликовал так при виде удирающего врага, как ликовал Сэм при этом неожиданном бегстве. Он с криком бросился в погоню.

— Да! Эльфийский воин на свободе! — кричал он. — Я иду! И ты покажешь мне путь наверх, не то я спущу с тебя шкуру!

Но орк, проворный и сытый, был в родных стенах. А Сэм был здесь чужим, к тому же устал и проголодался. Лестница оказалась винтовой, крутой и высокой. Сэм начал задыхаться. Орк вскоре исчез из вида, слышался лишь слабый топот ног. Время от времени он принимался вопить, и тогда вдоль стен бежало эхо. Но постепенно все затихло где-то вдали.

Сэм пыхтя лез по ступенькам. Он чувствовал, что он на правильном пути, и настроение у него заметно улучшилось. Хоббит спрятал Кольцо и затянул пояс. — Ну, ну! — сказал он. — Если мы с Жалом им всем так не понравимся, то дело повернется лучше, чем я надеялся. И вообще, Шаграт, Горбаг и компания, кажется, сделали за меня почти всю работу. Похоже, кроме этого испуганного крысеныша живых тут никого не осталось.

И тут хоббит потрясенно остановился, словно налетел лбом на каменную стену. На него сокрушительно обрушился весь смысл сказанного. Никого не осталось в живых! Кто испустил тот пронзительный предсмертный крик? — Фродо, Фродо! Хозяин! — закричал Сэм, борясь со слезами. — Если они вас убили, что мне делать? Что ж, я поднимусь на вершину и посмотрю сам.

Он поднимался все выше и выше. Было темно, лишь на поворотах и у отверстий, ведущих на другие уровни башни, изредка попадались факелы. Сэм взялся было считать ступеньки, но после двух сотен сбился. Теперь он двигался осторожно: где-то наверху ему почудились голоса. Похоже, в живых осталась не одна крыса.

И вдруг, когда он почувствовал, что больше не может дышать и не в силах сгибать колени, лестница кончилась. Сэм замер. Голоса раздавались громче и ближе. Хоббит осмотрелся. Он взобрался на плоскую крышу третьего, самого высокого яруса башни – на открытую площадку около двадцати ярдов шириной, с низким парапетом. Лестница заканчивалась посреди крыши, в невысоком куполообразном помещении с низкими дверьми, обращенными на восток и на запад. На востоке Сэм увидел внизу обширные темные равнины Мордора, а далеко впереди – пламенную гору. Из ее глубоких недр вновь поднимался огненный вихрь, и реки огня сверкали так яростно, что и на расстоянии во много миль озарили вершину башни красным светом. На западе обзор закрывало основание башенки, стоявшей в глубине площадки и высоко вздымавшей свою острую вершину над полукругом окрестных холмов. В ее узких окнах-прорезях сверкал свет. Не более десяти ярдов отделяло вход в нее от того места, где стоял Сэм. Из башенки доносились голоса.

Вначале Сэм не слушал. Он шагнул за восточный порог и огляделся. И тотчас увидел, что здесь схватка была самой яростной: весь двор был усеян мертвыми орками, их отсеченными головами и конечностями. Площадка пропахла смертью. Хриплый рев, за которым последовали удар и вскрик, заставил Сэма снова нырнуть в укрытие. Послышался гневный голос орка, и он сразу узнал его – хриплый, грубый, холодный. Говорил Шаграт, наместник Башни.

— Говоришь, больше не пойдешь? Будь ты проклят, Снага, ничтожный опарыш! Если ты думаешь, будто я так изранен, что надо мной можно насмехаться без опаски, то ошибаешься. Подойди сюда, и я выдавлю тебе буркалы, как только что Радбугу. А когда пришлют новых парней, я с тобой разделаюсь. Я пошлю тебя к Шелоб.

— Они не придут, ты сдохнешь раньше, — угрюмо ответил Снага. — Я дважды говорил тебе, что Горбаговы свиньи первыми добрались до ворот и ни один из наших не вышел. Лагдув и Музгаш прорвались, но их застрелили. Я видел это из окна, говорю тебе. А они были последние.

— Тогда иди ты. Я должен оставаться здесь. Но я ранен. Чтоб этого поганого мятежника Горбага побрали Черные Ямы! — Послышались грязные проклятия. — Я отдал ему лучшее, а он, сволочь, ударил меня ножом раньше, чем я задушил его. Иди давай, не то я тебя съем. Новости нужно доставить в Лугбурц, иначе мы оба очутимся в Черных Ямах. Да, и ты тоже. Ты не спасешься, прячась здесь.

— Я не пойду вниз, — заявил Снага, — главный ты или нет. Не-ет! Убери руки с ножа, или я всажу тебе в брюхо стрелу. Когда Они услышат о том, что здесь произошло, тебе недолго ходить в главных. Я дрался за Башню с этими вонючками из Моргула, а вы, два славных командира, устроили здесь из-за добычи знатный тарарам!

— Хватит! — зарычал Шаграт. — У меня был приказ. Горбаг затеял ссору, хотел захапать красивую кольчугу.

— Так ведь это вы разозлили его, ваше зазнайство! А у него ума было побольше, чем у тебя. Он не раз говорил тебе, что самый опасный шпион еще на свободе, а ты не хотел слушать. И сейчас не хочешь. Говорю тебе, Горбаг был прав. Здесь где-то большой воин, один из этих эльфов с кровавыми руками, а может, и грязный тарк [3] Говорю же, он идет сюда. Ты же слышал колокольчик. Он прошел мимо Стражей, а это под силу только тарку. Он на лестнице. И пока он оттуда не уберется, я вниз не пойду. Да будь ты хоть назгулом, я и то не пошел бы.

— Ах так? — завопил Шаграт. — Это буду, это не буду? А когда он-таки придет, ты удерешь и бросишь меня? Ну уж дудки! Сперва я превращу твое брюхо в червятник!

Из двери башенки выбежал маленький орк. За ним гнался Шаграт, большой орк с длинными руками, которые едва не волочились по земле. Но одна его рука, окровавленная, висела неподвижно, а во второй был большой черный сверток. Сэм, прячась у лестницы, мельком увидел при красном зареве злобное лицо Шаграта, все исполосованное, будто когтями, и вымазанное кровью. Из раскрытой пасти с выступающими клыками капала слюна и несся звериный рык.

Насколько удалось рассмотреть Сэму, Шаграт погнал Снагу вокруг двора. Наконец маленький орк, увернувшись, с криком юркнул обратно в башенку и исчез. Шаграт остановился. Сэм через восточную дверь видел, как орк стоял у парапета, тяжело дыша, вяло сжимая и разжимая левую руку. Положив сверток на крышу, орк правой рукой извлек длинный красный нож и плюнул на него. Подойдя к парапету, он перегнулся, посмотрел вниз, на далекий двор и дважды крикнул. Ответа не было.

Вдруг, когда Шаграт наклонился над перилами, спиной к площадке, Сэм с удивлением заметил, что одно из распростертых тел зашевелилось. Поползло. Вытянуло руку и схватило сверток. Шатаясь, орк поднялся. В другой руке он держал копье с широким наконечником и коротким обломанным древком. Копье уже было занесено для удара. Но в этот миг орк зашипел – то ли от боли, то ли от ненависти. С проворством змеи Шаграт скользнул в сторону, резко развернулся и вонзил нож в горло врага.

— Получи, Горбаг! — воскликнул он. — Еще живой, да? Ну, сейчас я с тобой покончу. — Он прыгнул на поверженного врага и в ярости начал топтать и пинать его, время от времени наклоняясь и ударяя ножом. Наконец, довольный, Шаграт запрокинул голову и испустил отвратительный, булькающий крик торжества. Потом облизал нож, зажал его в зубах и, подхватив сверток, вприпрыжку направился к ближайшей двери на лестницу.

У Сэма не было времени подумать. Он мог бы выскользнуть из другой двери, но вряд ли незаметно, да и долго играть в прятки с отвратительным орком было невозможно. И хоббит сделал, вероятно, лучшее, что мог. Он с криком прыгнул навстречу Шаграту. Сэм не держался за Кольцо, но оно – страшная угроза для рабов Мордора – было с ним, а в руке хоббит сжимал Жало, и блеск клинка ударил орку в глаза, как леденящий кошмар всякого орка, свет жестоких звезд в ужасных землях эльфов. К тому же Шаграт не мог и сражаться, и держать свое сокровище. Он остановился, ворча и скаля клыки. Затем он снова отскочил в сторону и, когда Сэм прыгнул к нему, использовал тяжелый сверток как щит и оружие, с силой ударив им в лицо противнику. Сэм пошатнулся, а Шаграт, прежде чем хоббит опомнился, пробежал мимо и бросился вниз по лестнице.

Сэм с проклятиями кинулся следом, но скоро остановился. Он вспомнил о Фродо и о втором орке, удравшем в башенку. Ему вновь предстоял страшный выбор, и не было времени все взвесить. Если Шаграт сбежал, он скоро вернется с подмогой. Но если Сэм бросится в погоню, второй орк может убить Фродо. К тому же Сэм может потерять Шаграта, или тот его убьет. Хоббит быстро повернулся и побежал назад по ступенькам. — Сдается мне, я опять дал маху, — вздохнул он. — Но мое дело идти наверх, что бы ни случилось впоследствии.

Далеко внизу Шаграт со своим драгоценным грузом пробежал по лестнице, пересек двор и выбежал из ворот. Если бы Сэм увидел его и узнал, причиной каких бед станет это бегство, он, может быть, усомнился бы в своем выборе. Но его мысли занимал последний шаг поисков. Хоббит осторожно приблизился к двери башенки и ступил внутрь. Дверь вела во тьму. Но вскоре глаза привыкли, и справа от себя Сэм различил тусклый свет. Он проникал через отверстие, которое вело на другую лестницу, темную и узкую: похоже было, что она поднимается на вершину, витками опоясывая изнутри стену круглой башенки. Где-то наверху мерцал факел.

Сэм осторожно начал подниматься и добрался до чадящего факела, укрепленного с левой стороны над дверью, выходившей к обращенной на запад бойнице – одному из тех красных глаз, что они с Фродо видели снизу, от выхода из туннеля. Сэм быстро прошел в дверь и поспешил на второй этаж, страшась в любой миг ощутить на горле цепкие пальцы, которые схватят его сзади. Выше обнаружились окно на восток и еще один факел над дверью. От двери в глубь башенки уходил коридор. Дверь была открыта, а коридор тонул во тьме, которую рассеивали лишь тусклый свет факела да красный отблеск, сочившийся через узкую бойницу. Сэм прокрался в коридор. С обеих сторон было по низкой, прочно запертой двери. Не доносилось ни звука.

— Тупик, — пробормотал Сэм, — стоило столько карабкаться! Это не может быть верх башни. Но что ж мне теперь делать?

Он вновь сбежал на первый этаж и толкнул дверь. Та не открылась. Сэм снова поднялся наверх; по лицу хоббита струился пот. Он чувствовал, что каждая минута драгоценна, но они убегали одна за другой, а он ничего не мог сделать. Его больше не тревожили ни Шаграт, ни Снага, ни иные орки, когда-либо рождавшиеся на свет. Он хотел только найти хозяина, увидеть его лицо, коснуться его руки.

Наконец, чувствуя себя побежденным, усталый Сэм опустился на ступеньку лестницы у коридора и опустил голову на руки. Было тихо, ужасно тихо. Факел догорел, задымил и погас. Сэм чувствовал, как над ним смыкается тьма. И тогда, к своему изумлению, в самом конце напрасного путешествия, побуждаемый мыслью, которую не мог бы объяснить, Сэм негромко запел.

Голос его дрожал в холодной темной башне – тоненький голос одинокого усталого хоббита, – и теперь ни один орк не принял бы этот голос за звонкую песню повелителя эльфов. Сэм бормотал старые детские песенки Шира, обрывки стихов старого Бильбо, возникавшие в его памяти точно мимолетные образы родного края. А потом в нем неожиданно родились новые силы, и голос Сэма обрел звонкость – и тогда, ложась на незамысловатый мотив, непрошеные, полились его собственные слова:

На милом Западе, под солнечным лучом,

Цветы весной цветут на всех полях,

Деревья могут распускать листву,

А птицы петь на буковых ветвях.

А ночь, как куполом, скрывает землю сном,

И ветви бука шелестят листвой во тьме,

И звезды эльфов разбивают светом мрак

И, как подруги, улыбаются луне.

Хотя вокруг меня сомкнулись пальцы Тьмы,

Хотя лежу я здесь в конце моей тропы,

За всеми башнями огромной высоты,

За длинными цепями гор крутых,

Над Черной Тенью утром солнце вновь взойдет.

А ночью звезды засияют вновь,

И я не верю, что навеки свет уйдет,

И я не говорю прощальных слов!

— За всеми башнями огромной высоты... — начал он снова и осекся. Ему показалось, что в ответ он слышит слабый голос. Но вот голос смолк, и возник шум приближающихся шагов. Наверху в коридоре тихо открылась дверь, скрипнули петли. Сэм пригнулся, прислушиваясь. Дверь с глухим стуком закрылась. Послышался насмешливый оркский голос.

— Хо-ла! Ты здесь, вонючая крыса? Перестань визжать, не то я приду и займусь тобой. Слышишь?

Ответа не было.

— Ладно, — прорычал Снага. — Но я все равно приду и посмотрю на тебя, что ты там удумал.

Петли снова заскрипели, и Сэм, выглядывая из-за угла коридора, увидел проблеск света за приоткрытой дверью и неясную фигуру выходящего оттуда орка. Тот, кажется, нес лестницу. И Сэма неожиданно осенило: наверх можно подняться через люк в потолке коридора. Снага поставил лестницу и поднялся по ней, скрывшись из вида. Сэм услышал, как отодвинули засов. Потом снова раздался отвратительный голос орка.

— Лежи смирно, иначе пожалеешь! Я думаю, спокойной жизни тебе осталось всего ничего, но, если не хочешь, чтобы веселье началось прямо сейчас, заткни пасть, ясно? Вот тебе на память! — послышалось что-то вроде щелканья хлыста.

Тут в сердце Сэма вспыхнул гнев, внезапно обратившийся в ярость. Хоббит вскочил, подбежал к лестнице и кошкой взобрался по ней. Голова его появилась над полом посреди большой круглой комнаты. Под потолком горела красная лампа. На запад выходило высокое и темное узкое окно. На полу у стены под окном что-то лежало, и это что-то оседлала темная фигура орка. Он опять поднял хлыст, но удара не последовало.

Сжимая в руке Жало, Сэм с криком перемахнул через всю комнату. Орк резко обернулся, но не успел и пальцем двинуть, как Сэм отрубил ему руку, державшую хлыст. Завывая от боли и страха, орк в отчаянье ринулся на врага. Сэм размахнулся для следующего удара, но потерял равновесие и повалился на спину, вцепившись в споткнувшегося о него орка. Однако не успел Сэм подняться, как послышались крик и глухой удар. Орк впопыхах зацепился за верх стремянки и провалился в открытый люк. Но Сэм больше не думал о нем. Он подбежал к фигуре, скорчившейся на полу. Это был Фродо.

Раздетый до нитки Фродо словно бы в обмороке лежал на груде грязных тряпок. Рукой он прикрывал голову, а на боку у хоббита алел рубец от удара хлыстом.

— Фродо! Мастер Фродо, голубчик! — закричал Сэм, почти ослепнув от слез. — Это Сэм, я пришел! — Он приподнял хозяина и прижал к груди. Фродо открыл глаза.

— Я еще сплю? — пробормотал он. — Но другие сны были такие страшные...

— Вы вовсе не спите, хозяин, — сказал Сэм. — Это явь. Это я. Я пришел.

— Быть не может! — Фродо сжал его в объятиях. — Здесь был орк с хлыстом, а потом он превратился в Сэма! Значит, я не спал, когда услышал внизу пение и постарался ответить? Это был ты?

— Да, мастер Фродо. Я уж потерял всякую надежду. Не мог найти вас.

— Ну, а теперь нашел, Сэм, дорогой ты мой, — сказал Фродо и, обмякнув в ласковых руках Сэма, закрыл глаза, точно полусонный малыш, когда любимый голос или рука прогонит ночные страхи.

Счастливый Сэм почувствовал, что мог бы сидеть так вечно, но увы. Недостаточно было найти хозяина, следовало еще попытаться спасти его. Он поцеловал Фродо в лоб. — Ну, подымайтесь, мастер Фродо! — сказал он, стараясь говорить так же бодро, как если бы летним утром раздернул шторы в Бэг-Энде.

Фродо вздохнул и сел. — Где мы? Как я сюда попал? — спросил он.

— Говорить будем, когда уйдем отсюда куда-нибудь в другое место, мастер Фродо! — ответил Сэм. — Мы на самом верху башни, которую видели снизу, из туннеля, прежде чем орки сцапали вас. Давно ли это было, не знаю. Думаю, больше суток назад.

— Только-то? — удивился Фродо. — Мне показалось, что прошло несколько недель. При оказии тебе придется все мне рассказать. Что-то ударило меня, верно? И я провалился в темноту и мерзкие сны, а очнувшись, обнаружил, что действительность еще страшнее. Вокруг были орки. Кажется, они как раз вливали мне в горло какое-то отвратительное жгучее питье. В голове у меня прояснилось, но она страшно болела, и я вконец обессилел. Они раздели меня до нитки, а потом пришли два больших орка и допрашивали меня, свиньи, пока у меня ум за разум не заехал. А они стояли надо мной, пускали слюнки и поглаживали ножи. Никогда не забуду их когтей и глаз.

— Нет, если будете говорить о них, мастер Фродо, — сказал Сэм. — А если мы не хотим снова их увидеть, то надо поскорее уходить отсюда. Вы можете идти?

— Да, могу, — ответил Фродо, медленно поднимаясь. — Я не ранен, Сэм. Только очень устал, и вот здесь болит. — Он приложил руку к шее над левым плечом. Сэму показалось, что Фродо одет в пламя: его кожа в свете лампы была алой. Фродо дважды прошелся по комнате. — Так-то лучше! — сказал он, немного приободрившись. — Я не смел шелохнуться ни когда оставался один, ни когда приходил стражник. Пока не начались крики и драка. Кажется. два больших орка поссорились. Из-за меня и моих вещей. Я был в ужасе. А потом все затихло, и это было еще хуже.

— Да, они, похоже, поскандалили, — ответил Сэм. — Тут, должно быть, было сотни две этих грязных тварей. Для Сэма Гэмджи, так сказать, многовато. Но они сами поубивали друг дружку. Тут нам повезло, но не стоит радоваться, пока мы не выбрались отсюда. Что же теперь делать? Нельзя разгуливать по Черной земле нагишом, мастер Фродо.

— Они все забрали, Сэм, — сказал Фродо. — Все, что у меня было. Понимаешь? Все. — Он опять опустился на пол, понурив голову: собственные слова ввергли его в отчаяние. — Все пропало, Сэм. Наш поход провалился. Даже если мы выберемся отсюда, нам уж не спастись. Только эльфы могут спастись. Прочь, прочь из Средиземья, далеко за Море. Если оно достаточно широко, чтобы уберечься от Тени.

— Нет, не все пропало, мастер Фродо. И наше странствие не окончено, еще нет. Прошу прощения, мастер Фродо, это я взял его. И сберег. Оно теперь у меня на шее, и надо сказать, это жуткая обуза. — Сэм нашарил цепочку и Кольцо. — Но, я думаю, вы должны взять его обратно. — Однако теперь ему очень не хотелось отдавать Кольцо хозяину и вновь обременять его этой ношей.

— Ты взял его? — выдохнул Фродо. — И сейчас оно у тебя? Сэм, ты чудо! — Потом ни с того, ни с сего тон его быстро изменился. — Отдай его мне! — воскликнул хоббит, поднимаясь и протягивая дрожащую руку. — Отдай сейчас же! Ему нечего у тебя делать!

— Хорошо, мастер Фродо, — ответил изрядно удивленный Сэм. — Держите! — Он медленно извлек Кольцо и снял через голову цепочку. — Но мы теперь в земле Мордор, хозяин, и, когда вы выйдете отсюда, то увидите Огненную гору и все прочее. Кольцо теперь очень опасно, и его очень тяжело нести, вот увидите. Если это слишком трудно, может, я мог бы помочь?

— Нет, нет! — закричал Фродо, выхватывая цепочку с Кольцом из рук Сэма. — Нет, ворюга! — Он тяжело дышал и глядел на Сэма глазами, полными страха и вражды. Потом вдруг встал, ошеломленный, сжимая Кольцо в судорожно стиснутых пальцах. Казалось, перед его глазами рассеялся туман, и Фродо провел рукой по больному лбу. Он, еще не вполне очнувшийся от страха и боли, с невыносимой ясностью увидел нечто ужасное. Сэм у него на глазах превратился в орка, домогавшегося сокровища и тянувшего к нему лапы, в отвратительное маленькое существо с жадными глазами и слюнявой пастью. Но теперь видение исчезло. Над ним склонился Сэм с искаженным страданием лицом, как будто его ударили кинжалом в сердце. Слезы текли у него из глаз.

— О Сэм! — воскликнул Фродо. — Что я сказал? Что я натворил? Прости. После всего, что ты сделал! Это все ужасная власть Кольца. Лучше бы его вовсе не находили! Но не обращай на меня внимания, Сэм. Я должен нести это бремя до конца. Тут ничего нельзя изменить. Ты не можешь встать между мной и судьбой.

— Все в порядке, мастер Фродо, — ответил Сэм, утирая глаза рукавом. — Я понимаю. Но ведь я могу помочь, верно? Я должен вытащить вас отсюда. Немедленно, понимаете? Но вначале нужно найти вам одежду, оружие и еду. Одежду найти легче. Раз уж мы в Мордоре, нарядимся по мордорской моде. Да к тому же у нас нет выбора. Боюсь, мастер Фродо, вам придется влезть в тряпье орков, да и мне тоже. Если мы идем вместе, нам нужно одеться одинаково. Накиньте-ка это!

Сэм расстегнул пряжку на своем плаще и набросил его на плечи Фродо. Потом, скинув с плеч мешок, положил его на пол. Извлек Жало из ножен. Клинок оставался тусклым: ни искорки. — Совсем забыл, мастер Фродо, — сказал хоббит. — Нет, они не все забрали! Вы отдали мне Жало, если помните, и склянку госпожи. Они сейчас у меня. Но оставьте их у меня еще ненадолго, мастер Фродо. Я должен пойти посмотреть, что тут найдется. Оставайтесь здесь. Походите немного, чтобы размять ноги. Я скоро. Я не уйду далеко.

— Осторожнее, Сэм, — заволновался Фродо. — И быстрее! Здесь могут быть еще орки.

— Придется рискнуть, — Сэм подошел к люку и скользнул вниз по лестнице. Через минуту его голова опять показалась. Хоббит бросил на пол длинный нож.

— Может, пригодится, — сказал он. — Он мертв, тот, что хлестнул вас. Сломал впопыхах шею. Поднимите лестницу наверх, мастер Фродо, если сумеете, и не опускайте ее, пока не услышите пароль. Я крикну Эльберет. Как эльфы говорят. Ни один орк такого нипочем не вымолвит.

Некоторое время Фродо сидел и дрожал, в его сознании мелькали страшные видения. Потом он встал, завернулся в серый эльфийский плащ и, чтобы чем-то занять себя, принялся расхаживать взад и вперед, заглядывая во все уголки своей тюрьмы.

Вскоре – от страха ему показалось, что прошел целый час, – снизу донесся негромкий голос Сэма: Эльберет, Эльберет. Фродо спустил легкую лестницу. По ней, отдуваясь, поднялся Сэм с большим свертком на голове. Он разжал руки, и сверток шлепнулся на пол.

— Быстрее, мастер Фродо! — сказал Сэм. — Чтобы подыскать одежку нам по мерке, пришлось повозиться. Придется обойтись тем что есть. Но надо торопиться. Я не встретил ни живой души и ничего не видел, но что-то мне не по себе. Думаю, за башней следят. Не могу объяснить, но мне кажется, что над нами один из этих мерзких летающих всадников, в черноте, где его не видно.

Сэм развязал сверток. Фродо с отвращением смотрел на его содержимое, но делать было нечего: нужно было либо одеться в это, либо ходить голым. Там были длинные ворсистые брюки из шкуры какой-то нечистой твари и рубаха из грязной кожи. Хоббит натянул их. На рубаху легла крепкая кольчуга из стальных колец, короткая для орка, но чересчур длинная и тяжелая для Фродо. Поверх кольчуги он застегнул пояс, с которого свисали короткие ножны с широким мечом. Сэм принес и несколько оркских шлемов. Один из них подошел Фродо – черная шапка с железным ободом и стальными обручами, покрытыми кожей; над похожей на клюв защитной полоской для носа был изображен красный глаз.

— Моргульские вещички, из отряда Горбага, больше подходят для нас и лучше сделаны, — сказал Сэм, — но я думаю, что не стоит ходить по Мордору с их знаками, особенно после тутошней заварушки. Ну, вот вы и готовы, мастер Фродо. Прекрасный маленький орк (простите мне такую наглость!) – особенно если прикрыть лицо маской, руки свесить до земли, а ноги сделать колесом. А так и вовсе ничего не разберешь. — И он набросил на плечи Фродо большой черный плащ. — Готово! Когда пойдем, сможете выбрать себе щит.

— А ты как же, Сэм? — спросил Фродо. — Разве тебе не нужно одеться?

— Да я, мастер Фродо, подумал, — ответил Сэм, — что лучше не оставлять мою одежонку, да и уничтожить ее мы не сможем. К тому же кольчуга орка и не налезет на мои одежки, верно? Я просто все прикрою.

Он опустился на колени и бережно сложил эльфийский плащ. Получился на диво маленький сверток. Сэм убрал его в мешок, лежавший на полу, поднялся, закинул мешок за плечи, водрузил на голову оркский шлем и набросил на плечи другой черный плащ. — Вот так! — сказал он. — Теперь мы довольно похожи. Ну, пошли!

— Я не смогу все время бежать, Сэм, — с кривой улыбкой сознался Фродо. — Надеюсь, ты расспросил насчет постоялых дворов? Или ты забыл о питье и еде?

— Ах ты, забыл! — огорчился Сэм и испуганно присвистнул. — Разрази меня гром, мастер Фродо, но, как вы пропали, я напрочь забыл про голод и жажду! У меня во рту с тех пор и маковой росинки не было. Я про все позабыл, стараясь отыскать вас. Но дайте-ка подумать! Когда я в последний раз заглядывал в мешок, там было достаточно дорожного хлеба и того, что дал нам капитан Фарамир, чтобы продержаться на ногах самое малое неделю. А вот во фляжке едва ли несколько капель. Для двоих маловато будет. Но разве орки не едят и не пьют? Или им достаточно гнилого воздуха и яда?

— Нет, они едят и пьют, Сэм. Тень, взрастившая их, может лишь подражать и насмехаться, но не может творить свое, новое, подлинное. Сомневаюсь, что она вдохнула в орков жизнь – она лишь погубила и искалечила их; и потому, если орки вообще должны жить, они должны жить как все прочие живые существа. Если нет ничего другого, они пьют гнилую воду и едят протухшее мясо, но не яд. Они кормили меня, и значит, мне лучше, чем тебе. Где-то здесь должны быть еда и вода.

— Но нам некогда искать их, — сказал Сэм.

— Дело обстоит чуточку лучше, чем ты думаешь, — заметил Фродо. — Пока тебя не было, мне повезло. Они действительно взяли не все. Среди тряпок на полу я нашел свой мешок с провизией. Конечно, они его разграбили. Но, думаю, им еще больше, чем Голлуму, не понравился вид и запах лембаса. Они разбросали, раскрошили и раздавили его, но я собрал все, что смог. Набралось почти столько же, сколько у тебя. Однако они забрали еду, что дал мне Фарамир, и порубили мою фляжку.

— Что ж, на нет и суда нет, — заметил Сэм. — Для начала еды хватит. Но с водой дело плохо. Однако идемте, мастер Фродо! Нужно выбираться, иначе нам и целое озеро будет ни к чему.

— Сначала поешь, Сэм, — возразил Фродо. — До тех пор я не сдвинусь с места. Съешь эльфийского хлеба и выпей последнюю каплю из своей фляжки! Положение безнадежное, так что незачем беспокоиться о завтрашнем дне. Он, вероятно, не наступит.

Наконец хоббиты снялись с места. Они спустились по лестнице, и Сэм положил ее в коридоре подле тела упавшего орка. На каменной лестнице было темно, но на верхней площадке башни еще виднелся тускло-красный отблеск Горы.

Хоббиты двинулись вниз по большой лестнице. Оставшаяся позади каморка на крыше башенки, где они встретились, теперь представлялась им чуть ли не родным домом: они вновь оказались на открытом пространстве, где стены источали ужас. Даже если в башне Кирит-Унгол все было мертво, ее по-прежнему пропитывали страх и злоба.

Но вот хоббиты добрались до выхода во внешний двор и остановились. Даже там, где они стояли, их настигло злобное внимание стражей – двух черных немых фигур по сторонам ворот, за которыми смутно виднелся Мордор. Каждый следующий шаг по двору, усеянному телами орков, давался все с большим трудом. Не дойдя до ворот, хоббиты вынуждены были остановиться. Каждая пядь давалась с великим напряжением, истощавшим душевные и телесные силы.

У Фродо не было сил для такой борьбы. Он опустился на землю. — Не могу, Сэм, ноги не идут, — пробормотал он. — Мне дурно. Не знаю, что со мной.

— Я знаю, мастер Фродо! Держитесь! Это ворота. В них какая-то чертовщина. Но я вошел сюда – и выйду. Они не могут быть опаснее, чем раньше. Ну, вперед!

Сэм снова достал эльфийский сосуд Галадриели. Словно преклоняясь перед его храбростью и желая щедро отблагодарить верную смуглую хоббичью руку, свершившую такие подвиги, фиал внезапно ярко вспыхнул, и весь погруженный в сумрак двор залило ослепительное сияние, будто ударила молния. Но оно не тускнело и не угасало.

— Гильтониель а Эльберет! — выкрикнул Сэм. Сам не зная почему, он вспомнил эльфов в Шире и их песню, прогнавшую Черных Всадников.

— Айя эленион анкалима! — подхватил Фродо у него за спиной.

Воля Стражей надломилась с той внезапностью, с какой лопается натянутая струна, и Сэм и Фродо, пошатываясь, двинулись вперед. Потом они побежали. В ворота и мимо больших сидящих фигур со сверкающими глазами. Послышался треск. Краеугольный камень арки рухнул почти на хоббитов, и стена над ней обвалилась. Хоббиты проскочили на волосок от гибели. Ударил колокол, и Стражи испустили высокий жуткий вой. Из темной выси им ответили. С черного неба, с ужасным криком разрывая тучи, камнем падала крылатая фигура.

Глава II

Земля Тени

У Сэма хватило ума сунуть фиал за пазуху. — Бегите, мастер Фродо! — крикнул он. — Нет, не сюда! Там за стеной обрыв. За мной!

Они побежали по дороге от ворот вниз. Через пятьдесят шагов крутой поворот скрыл их от Стражей за выступом скалы. Хоббитам удалось улизнуть – до поры. Прижимаясь к скале, они перевели дух... и схватились за сердце. Усевшись на стену у разрушенных ворот, назгул разразился жуткими криками. Скалы откликнулись эхом.

Хоббиты в ужасе бросились бежать на непослушных ногах. Вскоре дорога опять резко свернула к востоку и на одно страшное мгновение обнаружила бегущих перед Башней. Оглянувшись и увидев на крепостной стене большую черную фигуру, хоббиты нырнули в расселину между скалами, круто спускавшуюся к дороге из Моргула.

Так они подошли к месту слияния дорог. Орков по-прежнему не было видно, не слышно было и ответных криков назгулов, но хоббиты знали, что эта тишина обманчива. В любой миг могла начаться погоня.

— Так не пойдет, Сэм, — сказал Фродо. — Будь мы настоящими орками, мы должны были бы со всех ног бежать в Башню, а не от нее. Первый же встречный враг разоблачит нас. Нужно как-нибудь уйти с дороги.

— Но мы не можем этого сделать, — сказал Сэм. — Без крыльев не получится.

Восточные отвесные склоны Эфель-Дуата обрывами и уступами спускались в черный ров, отделявший их от внутреннего хребта. Почти сразу за перекрестком, в конце очередного крутого спуска через пропасть был переброшен легкий каменный мост. Дорога уходила по нему за провал, к неровным склонам и плоскогорьям Моргаи. Сэм и Фродо в отчаянном рывке ринулись по мосту, но не успели пробежать его до конца, как услышали шум. Позади, теперь уже высоко на горном склоне, тускло поблескивая камнями, поднималась башня Кирит-Унгол. Неожиданно вновь прозвучал резкий удар колокола, перешедший в дребезжащий перезвон. Затрубили рога. С другой оконечности моста донеслись ответные крики. В глубокой пропасти, отрезанные от меркнущего зарева Ородруина, Фродо и Сэм ничего не видели впереди. Но они уже слышали топот подбитых железом сапог, а на дороге – быстрый перестук копыт.

— Быстрей, Сэм! Полезли! — воскликнул Фродо. Хоббиты взобрались на низкие перила моста. К счастью, здесь им уже не грозило падение в страшную пропасть: склоны Моргаи в этом месте поднимались почти до уровня дороги, но внизу было очень темно, и нельзя было угадать, далеко ли придется лететь.

— Ну, я пошел, мастер Фродо, — сказал Сэм, — до свидания!

И он прыгнул. Фродо за ним. Падая, они услышали, как по мосту промчались всадники. Следом бежали орки. Но Сэм рассмеялся бы, если бы посмел. Вопреки смутным опасениям разбиться о невидимые камни, хоббиты, пролетев едва ли с десяток футов, с шумом и треском приземлились в то, чего никак не ожидали найти, – в путаницу колючих кустов. Там Сэм замер, посасывая расцарапанную руку.

Когда топот копыт и ног затих вдали, он осмелился шепнуть: — Будь я проклят, мастер Фродо, вот уж не знал, что в Мордоре что-то может расти! Но если бы знал, то искал бы именно это. Ох, чувствую я, эти колючки не иначе как в фут длиной. Они проткнули на мне все! Зря я не надел кольчугу.

— Оркская кольчуга от этих колючек не спасает, — заметил Фродо. — Даже кожаная куртка не помогла.

Хоббиты с трудом выбрались из кустов. Колючки и ветки были прочны, как проволока, и цепки, как когти. Прежде чем беглецы наконец выбрались, плащи их превратились в лохмотья.

— Теперь давай вниз, Сэм, — прошептал Фродо. — Быстрей вниз, в долину, а потом, как только сможем, повернем на север.

Снаружи в мире занимался новый день, и далеко за мраком Мордора над восточным краем Средиземья вставало солнце, но здесь по-прежнему было темно как ночью. Гора курилась дымами, огни ее погасли. Померк и их отблеск на утесах. Восточный ветер, который дул с тех самых пор, как хоббиты покинули Итилиен, улегся. Медленно, с великим трудом Фродо и Сэм спускались, нащупывая дорогу, оступаясь, пробираясь среди скал, колючек и бурелома, все ниже и ниже, пока попросту не смогли идти дальше.

В конце концов они остановились и сели, прижавшись спинами к камню. Оба взмокли.

— Если бы Шаграт предложил мне стакан воды, я и то пожал бы ему руку, — сказал Сэм.

— Не надо о воде! — попросил Фродо. — От этого еще хуже. — Он растянулся на земле, вымотанный и усталый, и некоторое время молчал. Наконец он с трудом снова сел. К своему удивлению, он обнаружил, что Сэм уснул. — Проснись, Сэм! — сказал он. — Идем! Пора сделать еще одно усилие!

Сэм устало поднялся. — Ну и ну! — сказал он. — Должно быть, меня сморило. Я уж и не помню, когда высыпался как следует, мастер Фродо, и глаза у меня сами собой закрылись.

Теперь Фродо шел впереди, шел на север среди камней и валунов, толстым слоем покрывавших дно большого ущелья. Но вскоре он опять остановился.

— Без толку, Сэм! — сказал он. — Ничего не выйдет. Я про кольчугу. Сейчас мне это не под силу. Даже моя митрилевая кольчуга казалась мне тяжелой, когда я уставал. А эта гораздо тяжелее. И какая от нее польза? Мы ничего не добьемся оружием.

— Но у нас должно быть хоть что-то, — возразил Сэм. — Вспомните про ножи и шальные стрелы. Да и Голлум еще жив. Мне не нравится мысль, что от внезапного удара из темноты вас прикроет только кожаная куртка.

— Послушай, Сэм, дорогой ты мой, — ответил Фродо. — Я очень устал, и обессилел, и потерял всякую надежду. Но, пока я в силах двигаться, я должен идти к Горе. С меня довольно Кольца. Лишняя тяжесть меня доконает. Ее нужно сбросить. Но не считай меня неблагодарным. Страшно подумать, какую грязную работу ты проделал среди трупов, чтобы найти для меня эту кольчугу.

— О чем разговор, мастер Фродо! Благослови вас небо! Я понесу вас на спине, если понадобится. Скидывайте!

Фродо снял плащ, потом оркскую кольчугу и бросил ее в сторону. Он едва заметно дрожал. — Что мне на самом деле нужно, так это немного тепла, — сказал он. — То ли становится холодно, то ли я простудился.

— Можете взять мой плащ, мастер Фродо, — предложил Сэм. Он развязал мешок и достал эльфийский плащ. — Что скажете, мастер Фродо? — спросил он. — Завернитесь в оркские тряпки, подвяжите их поясом. А поверх всего пойдет вот это. Не похоже на оркскую моду, зато вам будет теплее. И, смею сказать, этот плащ защитит вас от врага лучше любого доспеха. Он соткан самой Госпожой.

Фродо надел плащ и закрепил застежку. — Так лучше! — сказал он. — Намного легче. Теперь я могу идти. Но эта слепая тьма, кажется, проникает мне в самое сердце. Лежа в тюрьме, Сэм, я вспоминал Брендивинь, и Лесной Уголок, и Водицу у мельницы в Хоббитоне. А сейчас не могу.

— Ну вот, мастер Фродо, теперь вы говорите о воде! — сказал Сэм. — Если б Госпожа могла видеть или слышать нас, я сказал бы ей: «Ваша милость, нам нужны только свет и вода – чистая вода и ясный дневной свет, нужны больше всяких самоцветов, прошу прощения». Но Лориен далеко. — Сэм вздохнул и махнул рукой в сторону громад Эфель-Дуата, которые теперь едва угадывались на черном небе сгустками более глубокой черноты.

Они пошли дальше. Вскоре Фродо остановился. — Над нами Черный Всадник, — сказал он. — Я чувствую. Нам лучше спрятаться.

Скорчившись за большим валуном, хоббиты некоторое время сидели лицом на запад и молчали. Потом Фродо с облегчением перевел дух: «Улетел!» Они встали – и как по команде удивленно переглянулись. Слева от них, на юге, на посеревшем небе, появились вершины высокого хребта, темные и черные, четко различимые. За ними разгорался свет. Он медленно разливался по небу, пробираясь на север. В далекой вышине бушевало сражение. Клубящиеся тучи Мордора уносило в сторону, и ветер, дующий из живого мира, в клочья рвал их края, изгоняя дым и испарения из земли мрака, породившей их. Из-под приподнятых краев мрачного полога, как бледное утро сквозь грязные окна тюрьмы, в Мордор проникал тусклый свет.

— Смотрите-ка, мастер Фродо! — обрадовался Сэм. — Смотрите! Ветер переменился! Что-то случилось. Не все идет так, как он решил, как он хочет. Даже в его собственном мире тьма дрогнула. Хотел бы я знать, что происходит.

То было утро пятнадцатого марта, и из восточной тени над долиной Андуина поднималось солнце, и дул юго-западный ветер. На полях Пеленнора умирал Теоден.

Сэм и Фродо увидели, как весь край Эфель-Дуата осветился, а потом – как в небе появилась черная точка, во весь опор летевшая с запада. Сперва это было лишь черное пятнышко на сверкающей полоске над вершинами гор, но оно росло и наконец стрелой пробило темный полог и промчалось высоко над хоббитами. Пролетая, оно испустило долгий пронзительный крик – крик назгула, но теперь он не привел хоббитов в ужас: это был крик горя и отчаяния, злая весть Башне Тьмы. Глава Духов Кольца встретил свою судьбу.

— Что я говорил? Что-то случилось! — воскликнул Сэм. — «Война идет хорошо», — сказал Шаграт, но Горбаг не был так уж уверен в этом. Видимо, он и тут не ошибся. Дело пошло на лад, мастер Фродо. Что, у вас не прибавилось надежды?

— Нет, не очень, Сэм, — вздохнул Фродо. — Это все там, за горами. А мы идем на восток, а не на запад. И я очень устал. Кольцо такое тяжелое, Сэм. Да еще оно теперь все время стоит у меня перед глазами – точь-в-точь большое огненное колесо.

Сэм опять приуныл. Он с тревогой посмотрел на хозяина и взял его за руку. — Идемте, мастер Фродо! — позвал он. — Я получил кое-что из того, что хотел, – немного света. Довольно, чтобы помочь нам... но, наверное, это и опасно. Постарайтесь пройти еще немного, а потом мы ляжем и отдохнем. Съешьте кусочек эльфийского хлеба, он подкрепит вас.

Поделив хрустящий ломтик лембаса и жуя его пересохшими ртами, Фродо и Сэм побрели дальше. Света – серого сумрака, не более – все-таки хватило, чтобы разглядеть, что они находятся в глубокой горной долине. Северный ее склон был пологим, а по дну тянулось русло высохшего ручья. Рядом с его каменистым ложем они увидели тропу, которая вилась вдоль подножия западных утесов. Если бы хоббиты знали о ней, то добрались бы сюда намного раньше, так как эта тропа отходила от главной дороги на Моргул у западной оконечности моста и по длинной лестнице, вырубленной в скале, спускалась на самое дно долины. Тропой пользовались патрули или гонцы, которым требовалось спешно добраться до меньших застав и крепостей на севере, между Кирит-Унголом и узким Исенмаутом – железными челюстями Карах-Ангрена.

Использовать такую тропу было рискованно, но нужно было спешить, а Фродо чувствовал, что не выдержит карабканья по валунам или лощинам Моргаи, где нет дорог. К тому же он решил, что преследователи подумают о северной дороге в последнюю очередь. Прежде всего и тщательнее всего они обыщут дорогу на восток или ту, что ведет обратно на запад. Лишь достаточно удалившись от Башни на север Фродо намеревался повернуть и искать дорогу на восток, к последней, самой отчаянной части их пути. А потому хоббиты пересекли каменистое русло и зашагали по оркской тропе. Слева над ними нависали утесы, так что увидеть путников сверху было невозможно, но тропа сильно петляла, и на каждом повороте хоббиты хватались за рукояти мечей и осторожно прокрадывались вперед.

Светлее не становилось – Ородруин по-прежнему изрыгал большие облака дыма, которые на встречных потоках воздуха поднимались все выше и выше, пока не достигали спокойных слоев над ветром и не растекались огромной кровлей, чья центральная опора поднималась из тени, недоступной взору хоббитов. Фродо и Сэм шли по тропе больше часа, когда услышали звук, заставивший их остановиться. Невероятно, но ошибки быть не могло. Журчала вода. На левой стороне из расселины такой узкой и с такими острыми краями, будто утес раскололи огромным топором, капала вода – последние остатки ласкового дождика, прилетевшего с солнечных морей, дождя, которому выпала злая участь оросить стены Черной Земли и бесполезно стечь в пыль. Теперь по скале струился тоненький ручеек; он пересекал тропу и, повернув на юг, быстро терялся среди мертвых камней.

Сэм подскочил к нему. — Если я когда-нибудь снова увижу Госпожу, я расскажу ей об этом! — воскликнул он. — Свет, а теперь вода! — Тут он остановился. — Позвольте мне напиться первым, мастер Фродо.

— Ладно, но здесь достаточно места для двоих.

— Я не это имел в виду, — сказал Сэм. — Я подумал, если вода отравлена или еще что и если та гадость, что в воде, действует быстро, то лучше уж я, чем вы, хозяин, если вы меня понимаете.

— Понимаю. Но, я думаю, мы вместе доверимся удаче – или счастью, Сэм. Но будь осторожен: вдруг вода очень холодная!

Вода оказалась холодной, но не ледяной, и неприятно маслянистой на вкус – она, как сказали бы в Шире, слегка горчила. Но здесь она показалась хоббитам выше всяких похвал, важнее страха и благоразумия. Они вволю напились, и Сэм наполнил фляжку. После этого Фродо почувствовал себя лучше, и они прошли еще несколько миль, а потом раздавшаяся вширь дорога и крепкая стена, появившаяся на обочине, предупредили хоббитов о том, что они приближаются к другой оркской крепости.

— Здесь мы и свернем, Сэм, — решил Фродо. — И повернуть надо на восток. — Он вздохнул и окинул взглядом угрюмые хребты на другой стороне долины. — У меня хватит сил лишь на то, чтобы найти там какую-нибудь нору. А потом мне нужно будет передохнуть.

Русло ручья теперь шло чуть ниже тропы. Хоббиты спустились к нему и двинулись на другой берег. К своему удивлению, они обнаружили там темные лужи, которые питали тонкие струйки воды, текшие из неведомого источника, расположенного выше, в долине. На ее внешней окраине, у подножий западных гор, мордорская земля умирала, но еще не испустила дух. Там даже что-то росло – жесткое, корявое, ожесточенно цеплявшееся за жизнь. В горных долинах Моргаи за ущельем росли низкие приземистые деревья, меж камней, покрытых увядшими мхами, пробивались пучки жесткой серой травы, и все заполонили бескрайние заросли колючих кустарников. У одних были длинные острые шипы, у других – колючки-крючья, которые вспарывали, как ножи. Мрачная, сморщенная прошлогодняя листва одевала ветви и шуршала в печальном воздухе, но червивые почки еще только раскрывались. В зарослях жужжали кусачие мухи, серовато-коричневые, серые или черные, помеченные, как и орки, красными пятнами, напоминающими глаз, а над кустами мельтешили тучи голодных комаров.

— Одежда у орков никудышная, — заявил Сэм, отмахиваясь обеими руками. — Вот бы шкуру, как у орка!

Наконец Фродо совсем обессилел. Они забрались по уступам на склон узкого ущелья, но им еще предстоял долгий путь, прежде чем хотя бы увидеть последний крутой и неровный хребет. — Теперь я должен отдохнуть, Сэм, и поспать, если получится, — сказал Фродо. Он осмотрелся, но казалось, что в этой страшной земле негде укрыться даже зверю. В конце концов усталые хоббиты забрались под спутанный полог колючих ветвей, свисавших с невысокой скалы, точно циновка.

Усевшись там, они подкрепились в меру своих возможностей. Стремясь сберечь драгоценный лембас для грядущих черных дней, хоббиты съели половину сохранившейся в мешке Сэма провизии Фарамира – горстку сушеных фруктов и по маленькому кусочку вяленого мяса – и запили водой. Они дважды пили из ручья в долине, но вновь испытывали сильную жажду. От непонятного горького привкуса, которым отдавал воздух Мордора, сохло во рту. Когда Сэм подумал о воде, даже его неунывающее сердце дрогнуло. За Моргаи им предстояло пересечь гибельную равнину Горгорот.

— Ложитесь-ка спать первый, мастер Фродо, — предложил Сэм. — Снова стемнело. Вероятно, день на исходе.

Фродо вздохнул и уснул едва ли не раньше, чем Сэм договорил. Сэм боролся с усталостью. Взяв Фродо за руку, он молча сидел, пока не спустилась глубокая ночь. Потом, чтобы не уснуть, он наконец выполз из убежища и огляделся. Земля вокруг была полна треска, скрипа, таинственных звуков, но не было слышно ни голосов, ни шагов. На западе, высоко над Эфель-Дуатом, ночное небо было по-прежнему тусклым и бледным. Там Сэм на миг увидел мерцающую белую звезду, выглянувшую из-за облаков над темным скалистым пиком высоко в горах. Сэма, поднявшего взор от запустелой земли, ее красота поразила в самое сердце, и к нему вернулась надежда. Как копье, холодная и ясная, пронзила его мысль о том, что Тень – явление незначительное и мимолетное: недоступные ей, существовали вечные свет и красота. Его пение в Башне было скорее вызовом, чем песней надежды – тогда Сэм думал только о себе. Теперь же собственная судьба и даже судьба хозяина на миг перестали беспокоить его. Сэм снова заполз в убежище, лег рядом с Фродо и, отбросив все страхи, погрузился в глубокий спокойный сон.

Проснулись они одновременно, рука в руке. Сэм чувствовал себя почти бодрым, готовым к новому трудному дню, но Фродо вздохнул. Его сон был тревожным, полным огненных видений, и пробуждение не принесло ему успокоения. И все же нельзя сказать, чтобы сон хоббита вовсе не был целительным: Фродо чувствовал прилив сил и готов был нести свое бремя дальше. Они не знали, который час, не знали, сколько проспали, но, наскоро перекусив, полезли вверх по склону ущелья, который вскоре перешел в крутые каменные осыпи и ползущие под ногами камни. Там сдались даже последние остатки растительности: зазубренные вершины Моргаи были голы, как грифельная доска.

После долгих блужданий и поисков хоббиты обнаружили подъем, на который можно было взобраться, и, отчаянно цепляясь за камни, преодолели последние сто футов подъема и очутились наверху. Они оказались в расщелине между двумя темными утесами и вышли через нее на самый край последней заставы Мордора. Под ними на дне пропасти в несколько сотен футов глубиной лежала внутренняя равнина, уходившая за пределы видимости, в безликую мглу. Ветер теперь дул с запада, и большие облака, поднявшись ввысь, плыли на восток, но страшные поля Горгорота по-прежнему озарял лишь тусклый серый свет. Тени тянулись по земле и хоронились в ложбинах, а из трещин в земле поднимались испарения.

По-прежнему далеко, примерно в сорока милях от путников, виднелась Гора Судьбы. Ее подножие терялось в пепельно-серых руинах, исполинский конус поднимался на огромную высоту, где курящуюся дымом вершину окутывали облака. Огни потускнели, гора тлела, погруженная в дрему, грозная и опасная, точно спящий зверь. За ней висела бескрайняя тень, зловещая, как грозовая туча, – пелена Барад-Дура, вздымавшегося на дальних отрогах протянувшихся с севера Пепельных Гор. Темная Сила пребывала в глубокой задумчивости, и Око было обращено внутрь (взвешивались сомнительные и опасные новости – виденное им строгое и царственное лицо, блестящий клинок), так что до поры другие события были оставлены без внимания. И всю грандиозную крепость Врага – ворота над воротами, башню над башней – окутывала мрачная тьма.

Фродо и Сэм со смесью удивления и отвращения смотрели на эту ненавистную землю. Между ними и дымящейся горой, к северу и к югу от нее все было разрушено и мертво – выжженная, замусоренная пустыня. Хоббиты дивились, как повелитель этого царства кормит своих рабов и войска и поддерживает их существование. И все же войска у него были. Вдоль подножия Моргаи и еще южнее, насколько хватал глаз, видны были лагеря, одни палаточные, другие устроенные как небольшие городки. Один из самых крупных располагался прямо под хоббитами. Он, точно огромное гнездо насекомых, лепился к скале в какой-нибудь миле от них – прямые, скучные ряды лачуг и длинные, низкие тускло-коричневые строения. Вокруг лагеря сновали его обитатели, а по широкой дороге, соединявшей на юго-востоке поселение с Моргульской дорогой, быстро двигались длинные шеренги маленьких черных точек.

— Мне это совсем не нравится, — сказал Сэм. — Я бы сказал, безнадежное дело. Хотя, конечно, там, где столько народу, должны быть и колодцы, не говоря уж о пище. К тому же, если глаза меня не обманывают, это люди, а не орки.

Ни он, ни Фродо ничего не знали ни об огромных возделываемых рабами полях на юге этого обширного королевства, за дымной Горой, близ темных печальных вод озера Нурнен, ни о широких дорогах, ведущих на юг и на восток к завоеванным землям, откуда ратники Башни Тьмы приводили длинные обозы, груженные продовольствием, добычей и новыми рабами. Здесь, в северных областях, находились копи и кузницы, здесь готовилась давно задуманная война. Здесь Власть Тьмы, передвигая свои войска, как фигуры на доске, собирала их воедино. Ее первые ходы, первая проба сил, были сделаны вдоль западных границ, к югу и к северу. Сейчас она до поры отвела свои рати и, призвав новые силы, собирала их у Кирит-Горгора для удара возмездия. И если целью Темной Силы была также защита Горы от всякого, кто попытается к ней приблизиться, вряд ли она могла сделать больше.

— Что ж! — продолжал Сэм. — Что бы они там ни пили и не ели, нам этого не видать как своих ушей. Я не вижу, где бы тут можно было спуститься. К тому же через чистое поле, где так и кишат враги, не перейти.

— И все-таки придется рискнуть, — сказал Фродо. — Я думал, будет хуже. Я и не надеялся перейти через равнину. Не надеюсь и сейчас. Но все же я постараюсь сделать все, что смогу. Сейчас главное – как можно дольше не попадать в плен. Поэтому я думаю, что нужно и дальше идти на север, туда, где открытое пространство поуже.

— Представляю, как это будет! — сказал Сэм. — Там, где меньше места, люди и орки гуртуются плотнее. Вот увидите, мастер Фродо.

— Надо полагать, увижу, если уж мы доберемся туда, — согласился Фродо, и они двинулись на север.

Вскоре хоббиты обнаружили, что невозможно продолжать путь ни по гребню Моргаи, ни по верхам его склонов, где не было дорог, зато в изобилии встречались глубокие расселины. В конце концов им пришлось вернуться к ущелью, откуда они поднялись, и искать дорогу в долине. Идти было нелегко, так как хоббиты не осмеливались пересечь тропу на западной стороне долины. Пройдя милю, а то и больше, они увидели в ложбине у подножия утеса крепость орков, до которой, по их догадкам, было рукой подать, – стену и каменные хижины, теснящиеся у темного входа в пещеру. Там не было видно движения, но хоббиты пробрались мимо крепости осторожно, по возможности держась густых колючих кустов, которые в этом месте росли по обоим берегам высохшего русла.

Они прошли еще две или три мили, и оркская крепость скрылась из вида, но едва хоббиты вздохнули с облегчением, как услышали хриплые громкие голоса орков. Хоббиты поспешно метнулись с глаз долой, за бурый чахлый куст. Вскоре показались два орка. Один, в коричневых лохмотьях, вооруженный луком из рога, принадлежал к малорослой разновидности, темнокожий, с огромными ноздрями – несомненно, следопыт. С ним был крупный боевой орк, похожий на солдат из отряда Шаграта и отмеченный изображением Ока. У него за спиной тоже был лук, а в руке – короткое копье с широким наконечником. По обыкновению, орки ссорились и, поскольку принадлежали к разным племенам, как могли использовали общий язык.

Шагах в двадцати от притаившихся хоббитов маленький орк остановился. — Не-е! — фыркнул он. — Я домой! — И он указал на оркскую крепость. — Незачем попусту изнашивать нос среди этих камней. Нет тут следа, вот что. Я потерял его, когда уступил тебе дорогу. Он шел вверх, в холмы, а не по долине. Говорю же!

— Немного же от вас толку, нюхалки, — проворчал большой орк. — По мне так от глаз больше пользы, чем от ваших сопливых носов.

— Что ж ты ими такое высмотрел? — огрызнулся второй орк. — Ха! Ты даже не знаешь, что ищешь.

— А кто виноват? — обозлился солдат. — Я, что ли? Приказ пришел Сверху. Вначале говорили – большой эльф в блестящих доспехах, потом – маленький человечек вроде гнома, потом банда мятежных урук-хай, а может, все сразу.

— А! — сказал следопыт. — Там потеряли голову, вот что. А кое-кто из начальников потеряет и шкуру, если то, что я слышал, правда: Башня разграблена, сотню молодчиков вроде тебя укокошили, а пленник сбежал. Если вы всегда так сражаетесь, неудивительно, что с полей боя приходят плохие вести!

— Кто сказал – плохие вести? — завопил орк-солдат.

— Хо! А кто сказал, что их нет?

— Так говорят проклятые мятежники, и я проткну тебя насквозь, если ты не закроешь пасть, ясно?

— Ладно, ладно! — сдался следопыт. — Больше ничего не скажу, буду думать. Но при чем тут черный пролаза? Этот длиннорукий проглот?

— Не знаю. Может, и ни при чем. Но попомни мои слова – неспроста он тут шныряет, не к добру это. Будь он проклят! Только он от нас смылся, как пришел приказ срочно доставить его – живым.

— Ну, надеюсь, его схватят и зададут жару, — проворчал следопыт. — Он изгадил след, когда стащил ту кольчугу, что там валялась, и до моего прихода истоптал все вокруг.

— Что ж, это спасло ему жизнь, — сказал солдат. — Да чего там... когда я еще не знал, что он занадобился Там, я пустил ему в спину стрелу с пятидесяти шагов, а он все равно удрал.

— Ха! Ты просто промазал, — фыркнул следопыт. — Сперва услал стрелу в белый свет, потом бежал слишком медленно, а потом послал за бедным следопытом. С меня хватит! — И маленький орк побежал назад.

— Вернись! — закричал солдат. — Вернись, не то я о тебе доложу!

— Кому? Уж не твоему драгоценному Шаграту. Он больше не командир.

— Я сообщу твое имя и номер назгулу, — пригрозил солдат, понижая голос до свистящего шепота. — Один из них сейчас присматривает за Башней.

Второй орк остановился, и голос его задрожал от страха и ненависти. — Ах ты проклятый доносчик! — завопил он. — Мало что не можешь справиться со своей грязной работой, так ты и своих готов продать! Иди к своим поганым крикунам! Чтоб они тебя заморозили! Если враг вначале не изведет их самих. Я слышал, с Номером Первым они совладали, и надеюсь, это правда!

Большой орк с копьем в руке кинулся за ним. Но следопыт, мигом укрывшись за камнем, пустил ему в глаз стрелу, и солдат рухнул на землю. Маленький орк перебежал через долину и исчез.

Некоторое время хоббиты сидели молча и неподвижно. Наконец Сэм пошевелился. — Что ж, — сказал он, — если этакая прекрасная дружба распространится на весь Мордор, нам не о чем беспокоиться.

— Тише, Сэм, — прошептал Фродо. — Тут могут быть и другие. По-видимому, мы едва улизнули, и нас ищут куда более рьяно, чем мы полагали. Но таков уж дух Мордора, Сэм, и здесь он проник во все уголки и закоулки. Орки всегда ведут себя так, когда они предоставлены самим себе, во всяком случае если верить сказкам. Но не очень рассчитывай на это. Нас они ненавидят куда сильнее и притом всегда. Если бы эти двое увидели нас, они на время бросили бы браниться и убили бы нас.

Последовало долгое молчание. Сэм снова прервал его, на этот раз шепотом. — Вы слышали, что они говорили о проглоте, мастер Фродо? Говорил же я вам, что Голлум жив!

— Да, помню. Я еще подумал, с чего ты это взял, — отозвался Фродо. — Думаю, нам лучше не уходить отсюда, пока совсем не стемнеет. Так что расскажи мне, с чего ты это взял, и обо всем, что случилось. Если сумеешь говорить тихо.

— Постараюсь, — сказал Сэм, — да только когда я думаю про этого вонючку, меня такое зло берет, что хоть кричи.

Хоббиты просидели под защитой колючих кустов, пока мрачный мордорский день не перешел в глубокую беззвездную ночь. Сэм на ухо рассказывал Фродо о предательском нападении Голлума, о страшной Шелоб, о собственных приключениях среди орков. Когда он закончил, Фродо ничего не сказал, но взял руку Сэма и пожал ее. Прошло еще немного времени, прежде чем он зашевелился.

— Что ж, я думаю, пора идти, — сказал он. — Интересно, скоро ли нас окончательно поймают и все наши блуждания и прятки закончатся... впустую? — Он встал. — Темно, а мы не можем использовать фиал Госпожи. Сбереги его для меня, Сэм. Мне негде держать его, разве что в руках, а в этой глухой ночи они мне понадобятся обе. Но Жало я отдаю тебе. У меня есть оркский меч, хотя вряд ли мне вновь придется наносить удары.

Трудно и опасно было идти ночью по бездорожью, но, спотыкаясь и падая, хоббиты медленно продвигались вдоль восточного края каменной долины на север. Когда над западными вершинами забрезжил серый свет – намного позже, чем рассвело в остальном мире, – они вновь отыскали убежище и по очереди вздремнули. Во время дежурства Сэму не давали покоя мысли о еде. Наконец, когда Фродо проснулся и завел речь о том, что надо бы перекусить и подготовиться к новому рывку, Сэм задал самый наболевший вопрос.

— Прошу прощения, мастер Фродо, — сказал он, — но представляете ли вы себе, сколько нам еще идти?

— Нет, весьма смутно, Сэм, — сознался Фродо. — В Ривенделле мне показали перед выходом карту Мордора, сделанную до того, как туда вернулся Враг, но я помню ее смутно. Яснее всего мне вспоминается, что на севере есть место, где западный и северный хребты почти смыкаются далеко выступающими отрогами. Это примерно в двадцати лигах от моста, что у Башни. Там лучшее место для перехода. Но, конечно, если мы доберемся туда, то окажемся дальше прежнего от Горы, милях в шестидесяти. Я думаю, мы ушли от моста примерно на двенадцать лиг. Даже если все пойдет хорошо, вряд ли я доберусь до Горы за неделю. Боюсь, Сэм, что ноша станет очень тяжелой, и чем ближе мы будем подходить, тем медленнее я буду идти.

Сэм вздохнул. — Этого я и боялся, — сказал он. — Что ж, не говоря уж о воде, мы должны меньше есть, мастер Фродо, или идти быстрее, во всяком случае пока мы в этой долине. Еще один укус, и все припасы закончатся, кроме дорожного хлеба эльфов.

— Постараюсь идти быстрее, Сэм! — Фродо глубоко вздохнул. — Идем! Пора в дорогу!

Было еще не очень темно. Хоббиты едва брели навстречу ночи. Шли часы, а хоббиты, устало спотыкаясь, плелись вперед и сделали лишь несколько коротких остановок. При первом же намеке на серый рассвет под пологом тьмы хоббиты вновь укрылись в глубокой яме под каменным выступом.

Медленно светало. Сильный западный ветер разгонял мордорский дым. Вскоре хоббиты смогли рассмотреть местность на несколько миль окрест. Расселина между горами и Моргаи становилась все мельче, дно ее поднималось, и теперь внутренний хребет представлял собой лишь уступ на отвесных склонах Эфель-Дуата, но на востоке он по-прежнему круто спускался к Горгороту. Впереди сухое русло ручья обрывалось в нагромождение скал: там от главного хребта отходил к востоку высокий голый отрог, подобно стене перегораживавший долину. Навстречу ему тянул длинный выступ северный хребет Эред-Литуи, серый и туманный. Эти отроги разделял узкий проход – Карах-Ангрен, Исенмаут, а за ним лежала глубокая долина Удуна. В этой долине за Моранноном для защиты черных ворот и своей земли слуги Мордора проложили туннели и вырыли глубокие оружейные погреба, и там же их Повелитель торопливо собирал большие силы, чтобы встретить воевод Запада. На выступающих отрогах соорудили укрепления и башни, горели сторожевые костры. Поперек всего прохода возвели земляную стену и выкопали глубокую траншею, перебраться через которую можно было лишь по единственному мосту.

В нескольких милях к северу, там, где от главного хребта ответвлялся западный отрог, стоял старый замок Дуртанг, ныне одна из многочисленных оркских крепостей, облепивших долину Удуна. От него, уже различимая в сером свете, вниз спускалась извилистая дорога. В паре миль от того места, где залегли хоббиты, она поворачивала на восток и, пробежав по уступу, вырубленному в боку отрога, уходила на равнину и дальше, к Исенмауту.

Хоббитам с их места казалось, что они зря шли на север. Справа от них лежала туманная и дымная равнина, где не было видно ни лагерей, ни передвижения войск. Но весь этот район находился под бдительным присмотром Карах-Ангренских укреплений.

— Мы зашли в тупик, Сэм, — проговорил Фродо. — Если мы пойдем вперед, то придем к башне орков, но единственная дорога начинается от нее. Разве что вернуться... Мы не можем ни подняться на восточный склон, ни спуститься по западному.

— Тогда придется идти по дороге, мастер Фродо, — сказал Сэм. — Попытаем счастья, если в Мордоре вообще водится счастье. Что сдаться, что плутать, что попробовать вернуться – все едино. Еды у нас с гулькин нос. Если идти, так скорехонько!

— Хорошо, Сэм! — согласился Фродо. — Веди! Пока у тебя остается хоть какая-то надежда, веди! У меня надежды не осталось. Но я не могу идти «скорехонько», Сэм. Я побреду за тобой.

— Погодите брести, сперва вам надо поспать и поесть, мастер Фродо. Ну-ка – чем богаты, тем и рады.

Сэм дал Фродо глоток воды и лишний кусок лембаса и устроил из своего плаща изголовье для хозяина. Фродо слишком устал, чтобы спорить, а Сэм не признался, что отдал последнюю каплю воды и свою долю хлеба. Когда Фродо уснул, Сэм склонился над ним, прислушиваясь к дыханию и вглядываясь в лицо хозяина. Оно было худым и изможденным, но во сне казалось спокойным и довольным. «Что ж, хозяин, — пробормотал Сэм. — Придется мне ненадолго оставить вас и довериться судьбе. Нам непременно нужна вода, иначе никуда мы не придем».

Сэм выбрался из укрытия и, перебегая от камня к камню с исключительной осторожностью, присущей не всякому хоббиту, спустился к руслу ручья и некоторое время поднимался по нему на север, пока не подошел к каменным ступеням, по которым ручей, несомненно, когда-то низвергался маленькими водопадами. Теперь все казалось сухим и мертвым, но, не желая поддаваться отчаянию, Сэм наклонился и прислушался. К своей радости, он уловил звук капели и, взобравшись повыше, отыскал тоненький ручеек темной воды, выбегавшей из-под камня и наполнявшей небольшой бассейн. Выливаясь из него, ручеек тут же расплескивался и исчезал под голыми камнями.

Сэм попробовал воду, и та показалась ему сносной. Тогда хоббит напился, наполнил фляжку и повернулся, чтобы идти назад. И в этот миг заметил черную фигуру, промелькнувшую в тени среди скал неподалеку от убежища Фродо. Сдерживая крик, Сэм рванулся прочь от ручья и побежал, прыгая с камня на камень. Это было осторожное существо, и рассмотреть его оказалось нелегко. Но Сэм не сомневался: он знал, кто это, и жаждал добраться до горла мерзавца. Однако тот услышал его и быстро скользнул прочь. Сэму показалось, что он мельком увидел, как тот заглядывает через край восточного обрыва, прежде чем нырнуть и исчезнуть.

— Что ж, удача еще не покинула меня, — пробормотал Сэм, — но он подобрался совсем близко. Мало нам тысяч орков, еще и этот вонючий негодяй бродит вокруг. Жаль, что его не пристрелили. — Он уселся рядом с Фродо и не стал будить его, но сам не решился лечь спать. Наконец, чувствуя, что глаза у него закрываются, Сэм осторожно растолкал хозяина.

— Боюсь, Голлум опять объявился, мастер Фродо, — сказал он. — А если не он, так его двойник. Я ходил искать воду и на обратном пути подглядел, как он тут шныряет. Мне кажется, нам небезопасно спать одновременно. Прошу прощения, но глаза у меня так и закрываются.

— Благосови тебя небо, Сэм! — воскликнул Фродо. — Ложись и спи, твоя очередь! Но уж лучше Голлум, чем орки. Во всяком случае он не выдаст нас – пока его самого не поймают.

— Он и сам умеет грабить и убивать, — проворчал Сэм. — Глядите в оба, мастер Фродо! Вот бутылка с водой. Пейте, перед уходом мы наполним ее снова. — С этими словами Сэм погрузился в сон.

Когда он проснулся, уже темнело. Фродо сидел рядом, привалившись к камню, и тоже спал. Бутылка опустела. Голлума не было видно.

Вернулась мордорская Тьма и высоко на горных склонах пылало яркое красное пламя сторожевых костров, когда хоббиты начали самую опасную часть пути. Сперва они сходили к ручейку, потом после утомительного подъема выбрались на дорогу там, где она сворачивала к Исенмауту, в двадцати милях от места своего привала. Дорога была неширокая, не огороженная ни стеной, ни парапетом, а отвесный обрыв вдоль ее края спускался все глубже и глубже в пропасть. Прислушавшись, хоббиты не заметили никакого движения и вскоре ровным шагом пошли по дороге на восток.

Пройдя около двенадцати миль, они остановились. Чуть позади дорога незначительно отклонялась к северу, и участок, который прошли путники, теперь был от них скрыт. Это их и погубило. Несколько минут хоббиты отдыхали, потом пошли дальше. Но не успели сделать и нескольких шагов, как услышали в ночной тишине шум, которого все время тайно страшились: топот марширующих ног. Звуки доносились сзади и как будто бы издалека, но, оглянувшись, хоббиты увидели, как из-за поворота примерно в миле от них появились и стали быстро приближаться – слишком быстро, чтобы Фродо мог убежать от них, – мерцающие факелы.

— Я боялся этого, Сэм, — сказал Фродо. — Мы понадеялись на удачу, а она обманула нас. Мы в ловушке! — Он в отчаянье посмотрел на грозную стену: древние строители отвесно выровняли скалу на много саженей выше хоббичьего роста. Перебежав через дорогу, хоббит наклонился над краем и заглянул в черную мрачную пропасть. — Мы все-таки попались! — Фродо опустился на землю у каменной стены и повесил голову.

— Кажется, так, — сказал Сэм. — Что ж, деваться некуда – подождем и посмотрим. — И с этими словами он сел рядом с Фродо в тени утеса.

Ждать пришлось недолго. Орки шли быстрым шагом. Передние шеренги несли факелы. Их красные огни быстро вырастали во тьме, приближаясь. Теперь и Сэм склонил голову, надеясь спрятать лицо от факелов. Щиты он поставил впереди у колен, чтобы спрятать ноги.

«Хоть бы они спешили и не обратили внимания на двух усталых солдат!» — подумал Сэм.

Казалось, так и будет. Первые орки протрусили мимо, тяжело дыша и глядя в землю. Это был отряд мелких орков, которых гнали на войну, затеянную их Темным Властелином; все, чего они хотели, – это побыстрее закончить переход и избежать хлыста. Рядом с ними, щелкая бичами и покрикивая, вперед и назад вдоль цепочки перебегали два больших свирепых урука. Ряд за рядом орки проходили мимо, и предательский свет факелов уже начинал удаляться. Сэм затаил дыхание. Прошло уже больше половины отряда. И вдруг один из погонщиков разглядел у дороги два силуэта. Он хлестнул их бичом и закричал: «Эй, вы! Встать!» Хоббиты не ответили, и он громким криком приказал отряду остановиться.

— Эй, лодыри! — закричал он. — Сейчас не время прятаться. — Он сделал шаг в их сторону и даже в темноте распознал изображение на щитах. — Что, бежим с поля боя? — рявкнул он. — Или подумываем об этом? Все ваше племя должно было быть в Удуне еще вчера днем. Сами знаете. Поднимайтесь – и в строй, а не то я сообщу ваши номера.

Фродо и Сэм с трудом поднялись на ноги и, пригнувшись, хромая, точно натершие ноги солдаты, поплелись в конец строя.

— Нет, не туда! — закричал погонщик. — На три шеренги вперед. И оставайтесь там, иначе кое-что попробуете, когда я подойду. — Длинный хлыст щелкнул в воздухе над их головами. Еще один щелчок, зычный крик – и отряд снова порысил вперед.

Дорога давалась тяжело даже умаявшемуся бедняге Сэму, но для Фродо она стала сначала пыткой, а вскоре – кошмаром. Он стиснул зубы и старался ни о чем не думать. От орков разило потом; эта вонь душила Фродо, к тому же его вновь мучила жажда. Они все шли и шли, и хоббит напрягал все силы, заставляя себя дышать и передвигать ноги. Но задуматься о том, навстречу какой злой смерти он терпеливо плетется, Фродо не смел. Не было никакой надежды незаметно скрыться. Время от времени погонщик оглядывался и поднимал хоббитов на смех.

— Вот так! — скалился он, пройдясь бичом по ногам хоббитов. — Где кнут, там и рвение, слизняки. Не отставать! Сейчас я вас слегка взбодрю, а уж когда придем в ваш лагерь, вы за опоздание получите столько моего кнута, сколько выдержит ваша шкура. Это пойдет вам на пользу. Вы разве не знаете, что мы воюем?

Они прошли несколько миль и дорога наконец пологим длинным уклоном начала спускаться к долине, когда силы оставили Фродо и воля его дрогнула. Он зашатался и стал спотыкаться. Сэм в отчаянии попытался поддержать его, хотя чувствовал, что и сам вряд ли еще долго выдержит такой темп. Он знал, что в любой миг все может кончиться: хозяин сомлеет или упадет, все откроется, и их отчаянные усилия окажутся напрасными. «Но уж во всяком случае я покончу с этим дьяволом-погонщиком», — думал он.

И вот, когда Сэм уже взялся за рукоять меча, пришло неожиданное облегчение. Они уже находились на равнине и приближались ко входу в Удун. Чуть впереди, перед воротами, ведущими на мост, западная дорога сливалась с другими, идущими с юга и от Барад-Дура. По всем дорогам двигались войска: полководцы Запада приближались, и Повелитель Тьмы спешно собирал на севере свои силы. И случилось так, что несколько отрядов одновременно подошли к темному перекрестку, куда не достигал свет сторожевых огней на стене. Немедленно возникла страшная толчея, вспыхнули споры, посыпались проклятия – каждый отряд хотел первым пройти в ворота и закончить поход. Погонщики кричали и щелкали бичами, но началась драка, и уже обнажились мечи. Отряд тяжеловооруженных уруков из Барад-Дура ударил по строю Дуртанга и смял его.

Одурманенный болью и усталостью Сэм очнулся, быстро смекнул, что представляется возможность спастись, и бросился на землю, потащив за собой Фродо. Орки спотыкались о них, ругаясь и крича. Хоббиты медленно, на четвереньках выбрались из свалки и, незамеченные, сползли с дороги за ее дальним краем. Вдоль обочины тянулся высокий каменный поребрик, чтобы предводители отрядов ночью или в тумане не сбивались с пути, а сама дорога на несколько футов поднималась над окружающей открытой местностью.

Некоторое время хоббиты лежали неподвижно. Было слишком темно, чтобы искать укрытие, если здесь его вообще можно было найти, но Сэм знал, что нужно как можно быстрее уйти подальше от дороги и света факелов.

— Идемте, мастер Фродо! — прошептал он. — Еще немного, и вы сможете полежать.

В последнем отчаянном усилии Фродо приподнялся на руках и прополз около двадцати ярдов. Потом он свалился в неожиданно разверзшуюся перед хоббитами неглубокую яму и лежал неподвижно, как мертвый.

Глава III

Гора Судьбы

Сэм подложил под голову хозяину свой изодранный оркский плащ и укрыл Фродо серым плащом из Лориена – и, когда сделал это, мысли унесли его в прекрасную землю к эльфам. Сэм надеялся, что сотканная их руками одежда, может быть, обладает некими свойствами, которые сверх всяких ожиданий могли бы помочь им с Фродо укрыться в этой дикой и страшной стране. Он слышал, как затихали крики и брань – отряды проходили в Исенмаут. Казалось, в суматохе, когда смешалось множество отрядов, исчезновения хоббитов не заметили, во всяком случае – пока.

Сэм отпил глоток воды, а хозяина уговорил напиться как следует. Когда Фродо отчасти пришел в себя, Сэм отдал ему целый ломтик драгоценного дорожного хлеба и заставил съесть. Потом, слишком усталые, чтобы бояться, они растянулись на земле и ненадолго погрузились в беспокойный прерывистый сон: пот быстро остывал на холодном ветру, вызывая озноб, острые камни впивались в тело, и хоббитов била дрожь – с севера, от Черных ворот над Кирит-Горгором, шурша над самой землей, дул слабый холодный ветер.

Утром вновь забрезжил серый свет, ибо в вышине не утихал Западный Ветер, но внизу, на камнях под стенами Черной Земли, воздух казался почти неподвижным, холодным и удушливым. Сэм выглянул из ямы. Все вокруг было унылым и тускло-бурым. Никакого движения на дорогах поблизости не было, но Сэм опасался бдительных глаз, глядевших с северной стороны, со стены Исенмаута, от которого хоббитов отделяло не более четверти мили. Далеко на юго-востоке темной тенью вставала Гора. Над ней курились дымы, и хотя те из них, что поднимались в самую высь, ветер уносил на восток, густые клубящиеся облака стекали по склонам горы и расплывались над землей. В нескольких милях к северо-востоку, точно печальные серые призраки, замерли подножия Пепельных Гор, а за ними, едва видные на фоне темного неба, поднимались, словно далекая облачная гряда, туманные северные вершины.

Сэм попробовал определить расстояние и решить, в какую сторону следует идти. «Примерно пятьдесят миль, не меньше, — мрачно пробормотал он, разглядывая грозную гору, — стало быть, нам потребуется неделя, уж больно плох мастер Фродо». — Он покачал головой, и тут его посетила новая невеселая мысль. Никогда еще надежда в его храбром сердце не умирала надолго, и до сих пор Сэм в глубине души неизменно рассчитывал на возвращение. Но наконец до него дошла горькая правда: провизии в лучшем случае хватит на то, чтобы добраться до цели, а когда дело будет сделано, им придет конец – одиноким, бездомным, лишенным пропитания в самом сердце ужасной пустыни. Возврата не будет.

«Стало быть, вот что погнало меня в эти странствия, — подумал Сэм. — Помочь мастеру Фродо дойти до конца и умереть с ним вместе? Что ж, если так, я должен это сделать. Но я очень хотел бы снова увидеть Приречье, и Рози Коттон с ее братьями, и Деда, и Мэриголд, и вообще все. Мне почему-то не кажется, что Гэндальф послал бы мастера Фродо с таким поручением, не будь никакой надежды на возвращение. Все пошло наперекосяк с тех пор, как он сгинул в Мории. Жаль! Он бы что-нибудь придумал».

Но в этот миг, когда надежда умерла или Сэму показалось, будто она умерла, в нем проснулись новые силы. Простецкое хоббичье лицо Сэма стало серьезным, почти угрюмым: в нем крепла решимость, и хоббит почувствовал, как все его члены охватывает легкая дрожь, словно он превращался в существо из камня и стали, которого не остановить ни отчаянию, ни усталости, ни бесконечным бесплодным милям пути.

С новым чувством ответственности Сэм опять осмотрел ближайшие окрестности, обдумывая следующий шаг. Когда немного посветлело, он с удивлением разглядел: то, что издали казалось широкой однообразной равниной, на самом деле было перепаханным неровным полем. Вся поверхность равнины Горгорота была изрыта большими ямами, словно, когда эта пустыня была еще разливом мягкой грязи, по ней ударил дождь стрел и пущенных из пращи камней. Самые большие ямы были окаймлены насыпями из битого камня, и от них во все стороны разбегались широкие трещины. Это была земля, где можно перебираться от укрытия к укрытию незаметно для самых зорких глаз – по крайней мере тому, кто силен и не торопится. Но голодному и усталому, вынужденному еще долго сберегать силы, равнина казалась неприютной и угрожающей.

Размышляя об этом, Сэм вернулся к хозяину. Будить того не пришлось. Фродо лежал на спине, глядя открытыми глазами в облачное небо. — Ну, мастер Фродо, — сказал Сэм, — я тут осмотрелся и немного подумал. На дорогах никого, и нам лучше убраться отсюда, пока можно. Вы как, сдюжите?

— Сдюжу, — сказал Фродо. — Должен.

Хоббиты вновь тронулись в путь, переползая от ямы к яме, используя любые укрытия, но неуклонно спускаясь к подножию северного хребта. Некоторое время их сопровождала самая восточная из дорог, пока наконец не убежала к окраине гор, за далекую стену черной тени. По ее плоской серой ленте не двигались ни человек, ни орк: Повелитель Тьмы почти закончил собирать силы и даже в своей твердыне, в своей земле стремился к тайне, даруемой ночью, – из опасения, что повернувшиеся против него ветры мира разорвут завесы и встревоженный вестями о наглых лазутчиках, прошедших через его заграждения.

Прошагав несколько утомительных миль, хоббиты остановились. Фродо, казалось, почти совсем обессилел. Сэм видел, что таким образом – ползком, пригибаясь, то двигаясь очень медленно, с трудом выбирая путь, то перебегая с места на место – ему далеко не уйти.

— Пока светло, пойдем по дороге, мастер Фродо, — сказал он. — Снова доверимся удаче! Она чуть не подвела нас, но не так чтобы очень. Быстро протопаем несколько миль, а потом отдохнем.

Это было куда более рискованно, чем думал Сэм. Но Фродо был слишком поглощен своей ношей и борьбой с сомнениями, чтобы спорить. Положение казалось ему столь безнадежным, что его ничто не заботило. Хоббиты выбрались на дорогу и побрели по ней – по каменистой страшной дороге, ведущей к самой Башне Тьмы. Однако удача не изменила им, и до конца дня они никого не встретили, а когда спустилась ночь, исчезли во тьме Мордора. Все вокруг затихло, как перед сильной бурей: в это время военачальники Запада миновали Перекресток и подожгли гибельные поля Имлад-Моргула.

Так продолжался отчаянный поход, так Кольцо двигалось на юг, а королевские знамена – на север. Каждый новый день, каждая следующая миля давались Фродо и Сэму тяжелее предыдущих, силы хоббитов убывали, а вокруг становилось все страшнее. Днем они не встречали врагов. Иногда по ночам, укрывшись близ дороги, хоббиты слышали крики, топот ног или конских копыт. Но гораздо страшнее этих опасностей было постоянное присутствие угрозы, нарастающей по мере их приближения, – зловещей угрозы Силы, которая ждала за темной завесой на своем троне, погруженная в глубокие мысли и бессонную злобу. Она придвигалась все ближе, делалась все чернее, словно на гибнущий мир в его последний день надвигалась стена мрака.

Наконец пришла ужасная ночь, и в тот миг, когда военачальники Запада подступили к рубежам живой земли, для двоих друзей наступил час черного отчаяния. Четыре дня минуло с тех пор, как они бежали от орков, но это время казалось им мрачным сном. Весь последний день Фродо молчал и шел согнувшись, часто спотыкаясь, словно перестал видеть дорогу. Сэм догадывался, что Фродо приходится гораздо хуже, чем ему, – тяжесть Кольца росла, становясь непомерным бременем для тела и пыткой для души. Сэм с беспокойством заметил, что левая рука хозяина частенько поднимается, словно отводя удар или заслоняя слепнущие глаза от ужасного Ока, стремящегося заглянуть в них. А его правая рука порой подбиралась к груди, судорожно сжималась и затем, когда воля Фродо побеждала, медленно опускалась.

Сейчас, с возвращением ночной темноты, Фродо сидел, уронив голову на колени и устало свесив руки до земли. Пальцы хоббита беспокойно подергивались. Сэм наблюдал за ним, пока ночь не укрыла их и не спрятала друг от друга. Он не знал, что сказать, и вернулся к собственным мрачным мыслям. Сам он, хоть и очень устал и боялся, все же сохранил немного сил. Не будь лембаса, они давно легли бы умирать. Но лембас не утолял голода, и по временам Сэма одолевали воспоминания о настоящей еде: ему хотелось обыкновенного хлеба с мясом. Однако же эльфийский дорожный хлеб обладал свойством, которое ярче всего проявилось, когда путешественники стали питаться только им, не смешивая с другой едой. Он укреплял волю, давал силы выдерживать любые испытания и управлять телом далеко за пределами возможностей всякого смертного. Но теперь следовало принять новое решение. Хоббиты не могли больше идти по дороге: она уходила на восток, в великую Тень, но Гора теперь возвышалась справа от них, почти точно на юге, и им следовало повернуть к ней. Но впереди раскинулось обширное пространство дымящейся, голой, засыпанной пеплом земли.

— Воды бы, воды! — пробормотал Сэм. Он урезал свою порцию, и теперь язык в пересохшем рту казался ему непомерно толстым, но, несмотря на все его старания, воды оставалось очень мало, всего полбутылки, а идти предстояло еще несколько дней. Вода давно закончилась бы, если бы хоббиты не набрались смелости пойти по оркской дороге: вдоль нее были с большими интервалами установлены цистерны для отрядов, в спешке брошенных в безводные районы. В одной из них Сэм нашел немного воды, застоявшейся, загрязненной орками, однако в их отчаянном положении пригодной для питья. Но это было позавчера. А надежды на новую находку не было.

Наконец измученный заботами Сэм уснул, отложив решение на утро: больше он ничего не мог сделать. Сон мучительно мешался с явью. Сэму виделись огоньки, похожие на жадные глаза, и ползущие темные фигуры, слышались голоса диких зверей и страшные крики пытаемых, и он вскидывался, чтобы встретить только черную пустоту вокруг. Лишь однажды, когда хоббит вскочил, дико озираясь, ему показалось, что он все еще видит бледные огоньки, похожие на глаза – но скоро они замигали и исчезли.

Ненавистная ночь уходила медленно и неохотно. Сменивший ее день был тусклым – здесь, вблизи Горы, воздух пропитался дымом, а от Башни Тьмы расползалась Тень, которой окутывался Саурон. Фродо лежал навзничь, не шевелясь. Сэм постоял рядом, не в силах заговорить, но зная, что слово за ним: он должен был заставить хозяина напрячь волю для нового усилия. Наконец, наклонившись и погладив Фродо по лбу, Сэм проговорил ему на ухо:

— Проснитесь, хозяин. Пора в дорогу.

Фродо, словно разбуженный внезапным ударом колокола, живо вскочил и посмотрел на юг. Но, увидев Гору и окружающую ее пустыню, вновь скис.

— Мне не сдюжить, Сэм, — сказал он. — Это такая тяжесть, такая тяжесть...

Сэм заранее знал, что слова будут напрасны и лишь ухудшат положение, но от жалости не сумел сдержаться. — Тогда позвольте мне понести его, мастер Фродо, — сказал он. — Вы знаете, что я сделаю это с радостью, пока у меня есть силы.

В глазах Фродо вспыхнуло исступление. — Уходи! Не трогай меня! — закричал он. — Оно мое, вот что! Убирайся! — Его рука потянулась к мечу. И сразу же тон Фродо изменился. — Нет, нет, Сэм, — сказал хоббит печально. — Ты должен понять. Это мое бремя, и никто другой не может нести его. Да к тому же теперь слишком поздно, Сэм, дружище. Ты уже не можешь помочь мне этим. Я почти в его власти. Я не могу отдать его, а если ты попытаешься его отобрать, я сойду с ума.

Сэм кивнул. — Понятно, — сказал он. — Но можно сделать кое-что другое. Почему бы не облегчить нашу ношу? Мы теперь идем прямо туда, — он указал на Гору. — И незачем тащить с собой то, что уже не понадобится.

Фродо снова посмотрел на Гору. — Да, — сказал он, — нам немногое понадобится на этом пути. А в конце его – вообще ничего. — Подняв оркский щит, хоббит отшвырнул его в сторону. Следом полетел и шлем. Сняв серый плащ, Фродо развязал тяжелый пояс и дал ему упасть на землю, а вместе с ним – мечу в ножнах. Обрывки черного плаща он сорвал с себя и разбросал.

— Вот так! Я больше не орк, — воскликнул он, — и не возьму в руки оружия, ни достойного, ни подлого. Пусть поймают меня, если смогут!

Сэм последовал примеру хозяина: он отложил в сторону оркское снаряжение и вытащил из своего мешка все вещи. Каждая из них была ему дорога уже тем, что он принес ее так далеко и с таким трудом. Труднее всего оказалось расстаться с кухонной утварью. При мысли, что ее нужно бросить, у Сэма на глазах показались слезы.

— Помните того кролика, мастер Фродо? — спросил он. — И наш обед на теплом взгорье в стране воеводы Фарамира в тот день, когда я увидел олифонта?

— Боюсь, что нет, Сэм, — ответил Фродо. — Вернее, я знаю, что все это было, но не могу представить. У меня в памяти не осталось ни вкуса пищи, ни шума ветра, ни луны или звезд, ни воспоминания о траве или цветах. Я наг во тьме, Сэм, и между мной и огненным колесом нет никакой преграды. Я вижу его даже наяву, с открытыми глазами, и все остальное блекнет.

Сэм подошел к хозяину и поцеловал ему руку. — Тогда чем быстрее мы избавимся от него, тем быстрее отдохнем, — вымолвил он, запинаясь, не в силах подобрать лучших слов. «Разговорами ему не поможешь, — бормотал хоббит себе под нос, собирая вещи, которые они решили оставить. Сэм не хотел, чтобы они лежали в этой пустыне, бросаясь в глаза всякому прохожему. — Похоже, Вонючка подобрал ту оркскую кольчугу, но уж меча он не получит. И я не позволю ему пакостить мои кастрюли!» — С этими словами он отнес все свои пожитки к одной из множества зияющих трещин, избороздивших землю, и сбросил их туда. Звон его драгоценных кастрюль, летящих во тьму, показался Сэму похоронным звоном.

Сэм вернулся к Фродо, отрезал кусок эльфийской веревки, сделал из нее пояс для хозяина и крепко обвязал вокруг его талии серый плащ. Остаток веревки он аккуратно свернул и убрал в мешок. Кроме нее он сохранил лишь остатки дорожного хлеба и фляжку. На поясе у Сэма висел Жало. А на груди, спрятанный в кармане, покоились фиал Галадриели и шкатулочка, подаренная эльфийской владычицей лично Сэму.

И вот наконец хоббиты пошли прямо к Горе, больше не думая о том, чтобы прятаться, борясь с усталостью и устремляя слабеющую волю лишь на одно: идти. В тот тусклый, хмурый день мало кто мог бы заметить их даже в этом краю бдительности, разве что оказавшись совсем близко. Из всех слуг Повелителя Тьмы лишь назгулы могли бы предупредить его о той опасности, что, маленькая, но неукротимая, подбиралась к самому сердцу его охраняемого королевства. Но назгулы и их черные крылатые скакуны были заняты другим: собравшись далеко оттуда, они следили за продвижением полководцев Запада, и туда же была устремлена мысль Башни Тьмы.

В тот день Сэму показалось, что хозяин обрел новые силы, большие, чем объясняло бы избавление от лишнего груза. Поначалу хоббиты прошли дальше и быстрее, чем Сэм рассчитывал накануне. Земля была неровной и враждебной, и все же они заметно продвинулись, и Гора виднелась все ближе. Но на исходе дня, когда тусклый свет вдруг стал быстро меркнуть, Фродо снова ссутулился и начал спотыкаться, как будто дневной переход истощил его последние силы.

На последнем привале он опустился на землю, сказал: «Я хочу пить, Сэм», — и умолк. Сэм дал ему глоток воды; остался один, последний. Сам он пить не стал, и когда над ними сомкнулась новая мордорская ночь, мысли Сэма невольно обратились к воде, и каждый ручеек, каждый ключ, каждая речка, которые хоббит повидал за свою жизнь в зеленой тени ивняка или сверкающими на солнце, зажурчали и заструились перед его невидящими глазами, причиняя невыносимые муки. Он почувствовал пальцами ног холодный ил – он шлепал по Приреченскому пруду вместе с Джолли Коттоном, Томом Нибсом и их сестрой Рози. «Нет, это было много лет назад, — вздохнул хоббит, — и далеко отсюда. Путь домой, если он вообще есть, проходит через Гору».

Он не мог уснуть и продолжал спорить с самим собой. «Что ж, мы сделали больше, чем ты надеялся, — твердо заявил он. — Начало, как ни крути, доброе. Небось успели до привала пройти половину дороги. Еще денек, и порядок». — Тут хоббит умолк.

— Не валяй дурака, Сэм Гэмджи, — услышал он собственный голос. — Хозяин, если вообще сможет шелохнуться, не сможет еще целый день идти так, как сегодня. Да и ты долго не протянешь, если будешь отдавать ему всю воду и почти всю еду.

— Я могу пройти еще ого-го сколько – и пройду.

— Куда это?

— К Горе, конечно.

— Но что потом, Сэм Гэмджи, что потом? Что ты будешь делать, оказавшись там? Сам он ничего не сможет.

К своему испугу, Сэм понял, что на это ему нечего ответить. Он очень смутно представлял себе, что же дальше. Фродо не часто говорил с ним о своем поручении, и Сэм лишь в общих чертах представлял, что Кольцо каким-то образом нужно бросить в огонь. «Расселины Судьбы, — пробормотал он, вспомнив старика. — Да, хозяин-то знает, как найти их, а я нет».

— Вот то-то! — пришел ответ. — Все совершенно напрасно. Он сам так сказал. Дурак ты, что в надежде плетешься вперед. Не будь ты таким упрямым, ты давным-давно мог бы лечь и заснуть. Но ты все равно умрешь, быть может, страшной смертью. Да ложись хоть сейчас – от этого ничего не изменится. Все равно ты никогда не поднимешься на вершину.

— Поднимусь, если брошу все, кроме своих костей, — сказал Сэм. — И понесу мастера Фродо, пусть это сломает мне спину и разобьет сердце. Поэтому хватит спорить!

В этот миг Сэм почувствовал, что земля под ним задрожала, и услышал отдаленные раскаты грома, словно бы запертого под землей. В облаках мелькнула и погасла вспышка красного пламени.

Горе тоже не спалось.

Начинался последний этап пути к Ородруину, и он оказался невыносимой пыткой – Сэм никогда бы не подумал, что способен вынести такое. Все тело у хоббита болело, а во рту так пересохло, что он не мог проглотить ни кусочка. Было по-прежнему темно и не только из-за дымов Горы: казалось, надвигается гроза, в черном небе на юго-востоке сверкали молнии. Но хуже всего оказался воздух, насыщенный ядовитыми испарениями: дышать стало трудно и больно, на хоббитов накатывала дурнота, и они спотыкались и часто падали. И все же, не сломленные, они брели вперед.

Гора неуклонно приближалась, и наконец, подняв отяжелевшие головы, хоббиты увидели: нависая над ними, она заполняла все поле зрения – огромная груда пепла, шлака и обгоревшего камня, из которой к облакам поднимался большой узкий конус. Прежде чем дневной сумрак сменила настоящая ночь, Сэм и Фродо где ползком, где спотыкаясь добрели до самого подножия горы.

Фродо со стоном бросился на землю. Сэм сел рядом. К своему удивлению, он обнаружил, что, несмотря на усталость, ему полегчало. Голова оставалась ясной. Внутренние споры больше не беспокоили его. Он уже знал все доводы отчаяния и не прислушивался к ним. Он решился, и только смерть могла сломить эту решимость. Сэм больше не испытывал ни желания, ни потребности выспаться – скорее, напротив. Он знал, что весь риск, все пережитые опасности вот-вот достигнут апогея: следующий день станет судьбоносным, днем последнего усилия или гибели.

Но когда же он придет? Ночь казалась бесконечной и вневременной, минута за минутой проходили, не принося перемен. Сэм даже подумал, что вновь пришла тьма и день уже не наступит. Наконец он взял Фродо за руку. Рука была холодная и дрожала.

— Зря я бросил одеяло, — пробормотал Сэм. Он лег и постарался согреть Фродо своим телом. Потом его сморило, и тусклый рассвет последнего дня Странствия хоббиты встретили бок о бок на земле. Накануне ветер переменился и утих, теперь он дул не с запада, а с севера, и набирал силу, и туда, где спали хоббиты, сквозь тень начал медленно просачиваться свет невидимого солнца.

— Ну, пора! Остался последний рывок! — сказал Сэм, с трудом поднимаясь. Он склонился к Фродо и осторожно разбудил его. Фродо застонал, но огромным усилием воли заставил себя встать — и тут же опустился на колени. Хоббит с трудом поднял взгляд к темным склонам Горы Судьбы, возвышавшейся над ним, и, упираясь руками в землю, пополз вперед. Это было жалкое зрелище.

Сэм смотрел на хозяина, и душа его рыдала, но ни слезинки не появилось в сухих саднящих глазах хоббита. «Я сказал, что понесу его, даже если сломаю спину, — пробормотал он, — и понесу!»

— Ну же, мастер Фродо! — воскликнул он. — Я не могу нести его за вас, зато могу нести и вас, и его вместе с вами. Вставайте! Ну же, мастер Фродо, голубчик, Сэм понесет вас! Скажите только, куда нести.

Когда Фродо повис у него на спине, кое-как обхватив шею руками и крепко сжимая ногами бока, Сэм пошатываясь поднялся – и в следующий миг с удивлением понял, что ноша не тяжела. Он боялся, что у него едва хватит сил поднять одного хозяина, и ожидал, что разделит с Фродо страшную тяжесть проклятого Кольца. Но это было не так. То ли долгие страдания, ножевая рана, отравленное жало, печаль, страх и скитания на чужбине так истощили Фродо, то ли к Сэму пришло второе дыхание, но хозяина он поднял играючи, словно катал на закорках хоббитенка по лужайкам Шира. Сэм глубоко вздохнул – и двинулся вперед.

Они подошли к подножию Горы с северо-северо-запада. Там ее длинные серые склоны, хоть и неровные, были не слишком крутыми. Фродо молчал, и Сэм, не имея иного руководства к действию, кроме желания вскарабкаться как можно выше, прежде чем его силы и воля иссякнут, начал трудный подъем. Он взбирался все выше, петляя, выбирая места, где склон был не столь крутым, часто спотыкаясь и падая, и в конце концов пополз, точно улитка с тяжелой ношей на спине. Когда уже никакая решимость не могла заставить Сэма сделать хоть шаг, а ноги отказывались слушаться, он остановился и осторожно опустил хозяина на землю.

Фродо открыл глаза и вздохнул. Здесь, наверху, над клубящимися у подножия зловонными испарениями, дышать стало легче. «Спасибо, Сэм, — хриплым шепотом сказал он. — Далеко еще?»

— Не знаю, — ответил Сэм, — потому что не знаю, куда мы идем.

Он оглянулся, а потом посмотрел наверх и изумился тому, как далеко увел их его последний бросок. Гора, зловещая и одинокая, издали казалась выше, чем на самом деле. Теперь Сэм понял, что она не столь высока, как горные перевалы Эфель-Дуата, которые они с Фродо преодолели. Чудовищно неровные склоны ее гигантского подножия поднимались тысячи на три футов над равниной, а над ними до половины этой высоты вздымался центральный конус, похожий на исполинскую дымовую трубу и заканчивающийся неровным кратером. Но Сэм уже перевалил за середину подножия, и окутанная дымом и испарениями равнина Горгорота смутно виднелась далеко внизу. Бросив взгляд наверх, Сэм не вскрикнул лишь потому, что пересохло в горле: над собой, среди складчатых, морщинистых скал и утесов хоббит ясно разглядел дорогу или тропу. Она петлей поднималась с запада и змеилась вверх по Горе, пока не пропадала из вида, прежде достигнув основания конуса с восточной стороны.

Прямо над собой, в самом низком месте тропы, Сэм ее не видел – впереди вставала отвесная круча, но хоббит решил, что если подняться повыше, то они доберутся до дороги. К нему вернулась призрачная надежда. Они еще могли победить Гору!

— Небось эта дорога здесь неспроста! — пробормотал Сэм. — Кабы не она, я бы решил, что нам амба.

Но тропа была проложена не для Сэма. Он не знал, что смотрит на Сауронову дорогу, соединяющую Барад-Дур с Саммат-Науром, Чертогами Огня. Она выходила из широких западных ворот Башни Тьмы, по длиннейшему железному мосту перемахивала через глубокую пропасть, затем целую лигу шла по равнине между двумя курящимися дымом провалами и так достигала длинной торной дороги, ведущей на восточный склон Горы. Оттуда, широкой петлей опоясав через север и юг неохватный стан Ородруина, дорога поворачивала и наконец взбиралась на конус, но не к самой его вершине, а к темному входу, обращенному точно на восток, к окну, где в мрачной крепости Саурона бодрствовало Око. Дорогу нередко перегораживали или разрушали выбросы из раскаленных недр Горы, но трудами бесчисленных орков ее тут же восстанавливали и расчищали.

Сэм перевел дух. Дорога есть, но как добраться до нее по склону, он не знал. Сначала пусть перестанет болеть спина. Он растянулся плашмя рядом с Фродо. Оба молчали. Медленно светало. Внезапно Сэм почувствовал странное необъяснимое беспокойство. Он понял, что нужно торопиться. Словно кто-то позвал его: «Сейчас – или никогда!» Он собрался с духом и встал. Фродо, казалось, тоже уловил призыв. Он с трудом встал на колени.

— Я поползу, Сэм, — выдохнул он.

Так шаг за шагом, точно маленькие серые насекомые, хоббиты проползли вверх по склону и, добравшись до тропы, обнаружили, что это широкая дорога, вымощенная камнем и усыпанная утоптанным пеплом. Фродо взобрался на нее и, будто повинуясь чьей-то воле, повернулся лицом на восток. Там, вдали, висела насланная Сауроном тьма. Но вот, разорванная порывом ветра извне или всколыхнувшись изнутри, облачная завеса заклубилась и на миг разошлась. И тогда Фродо увидел высокие, черные – чернее бескрайней тени, в которой он стоял, – грозные шпили и железный венец самой высокой башни Барад-Дура.

Лишь на мгновение показались они из тени, но словно из необычайно высокого и большого окна на север ударило красное пламя – мимолетный пронзительный взгляд Ока. Затем завеса снова сомкнулась, и ужасное видение исчезло. Око смотрело не на них, оно было обращено туда, где вели смертный бой воеводы Запада, и туда же теперь была направлена вся злоба Саурона, ибо Черная Власть готовилась нанести сокрушительный удар. В этот страшный миг Фродо почувствовал, что смертельно ранен. Руки его ухватились за цепочку на шее.

Сэм опустился рядом с ним на колени. Он услышал слабый, почти неразличимый шепот Фродо: «Помоги мне, Сэм! Помоги! Удержи мою руку! Я не могу остановить ее». Сэм взял руки хозяина, сложил их ладонь к ладони, поцеловал и ласково удержал в своих руках. Неожиданно ему в голову пришла мысль: «Он заметил нас. Все кончено или скоро будет кончено. Ну, Сэм Гэмджи, пришла твоя смерть».

Он снова взвалил Фродо на спину, закинув руки хозяина себе на грудь. Ноги Фродо волочились по земле. Набычившись, Сэм упрямо пошел вверх по дороге. Она была не такой гладкой, какой казалась снизу. По чистой случайности огненные потоки, которые, бурля, вырвались наружу, когда Сэм стоял на Кирит-Унголе, стекали вниз главным образом по южному и западному склонам, и с этой стороны дорога была свободна. Однако во многих местах она осыпалась, или поперек ее полотна зияли разрывы. Некоторое время дорога поднималась на восток, а затем, повернув под острым углом, шла на запад. На повороте она глубоко взрезала старый выветренный утес, когда-то давно извергнутый из огненных недр Горы. Пыхтя под тяжестью своей ноши, Сэм миновал поворот и тут краем глаза увидел, как с утеса упало что-то похожее на кусок черного камня.

На хоббита внезапно обрушилась тяжесть, и он упал ничком, поранив руки, не выпустившие, однако, хозяина. И понял, что случилось, потому что услышал над собой ненавистный голос.

— З-з-злой хоз-з-зяин! — прошипел этот голос. — Злой хозяин обманул насс! Обманул Смеагола, голлум! Он не пойдет сссюда! Он не тронет Сокровище! Отдай Сокровище Смеаголу, да, отдай его нам! Отдай!

Яростно рванувшись, Сэм встал. Он выхватил меч, но ничего не мог сделать: Голлум и Фродо сцепились намертво. Голлум рвал на хозяине Сэма одежду, стараясь добраться до цепочки и Кольца. Только это, вероятно, и могло раздуть гаснущие угли сердца и духа Фродо – нападение, попытка силой отобрать у него сокровище. Он сопротивлялся с яростью, изумившей Сэма да и Голлума тоже. И тем не менее, останься Голлум прежним, дело могло принять скверный оборот, но ужасные дороги – пустынные, голодные и безводные, – которыми он бродил, гонимый жгучим желанием и жутким страхом, наложили на него свой прискорбный отпечаток. Голлум отощал, иссох, измучился – туго натянутая желтоватая кожа да кости. Неукротимый огонь пылал в его глазах, но прежнюю злобу больше не подкрепляли прежние цепкость и сила. Фродо отшвырнул его прочь и поднялся, дрожа.

— Прочь, прочь! — выдохнул он, судорожно прижимая руку к груди, так что она сжимала под кожаной курткой Кольцо. — Прочь, ползучая тварь, прочь с моей дороги! Твое время кончилось! Сейчас ты не можешь ни предать, ни убить меня.

И вдруг, как когда-то на краю Эмин-Муиля, Сэм увидел происходящее совершенно по-иному. Скорчившееся у самой земли существо, всего лишь тень живого создания, окончательно погубленное и побежденное, но полное отвратительной страсти и гнева, а перед ним – суровая, теперь недоступная даже жалости фигура в белом, держащая на груди огненное колесо. Из этого огня вещал повелительный голос:

— Убирайся и не тревожь меня больше! Если ты еще хоть раз дотронешься до меня, сам полетишь в Огонь Судьбы.

Скорченная фигура попятилась, в ее мигающих глазах светились ужас и все то же ненасытное желание.

Затем видение исчезло, и Сэм увидел Фродо, который, тяжело дыша, прижимал руки к груди, а у его ног – Голлума. Тот стоял на коленях, упираясь плоскими ладонями в землю.

— Осторожно! — крикнул Сэм. — Прыгнет! — Он шагнул вперед, размахивая мечом. — Быстрее, хозяин! — выдохнул он. — Идите! Идите! Не теряйте времени! Я разберусь с ним. Идите!

Фродо посмотрел на него как будто издалека. — Да, я должен идти, — сказал он. — Прощай, Сэм! Это конец. На Горе Судьбы нас ждет наша судьба. Прощай! — Он повернулся и медленно, но не сгибаясь, пошел по дороге, ведущей наверх.

— Ну, — сказал Сэм, — теперь я с тобой рассчитаюсь! — Он прыгнул вперед с обнаженным мечом, готовый к бою. Но Голлум не отскочил. Он лишь прижался к земле и захныкал.

— Не убивай нас! — завыл он. — Не делай нам больно мерсской жессстокой сталью! Оставь нам жизнь, хоть ненадолго. Пропал, пропал! Мы пропали. А когда Сокровище исчезнет, мы умрем, да, умрем в пыли. — Голлум зарыл длинные костлявые пальцы в пепел дороги. — Праххх, — прошипел он.

Рука Сэма дрогнула. Хоббит кипел от мстительного гнева. Этот предатель и убийца много раз заслужил смерть, и убить его было бы только справедливо. К тому же сейчас это было самое безопасное. Но что-то в глубине души удержало Сэма: рука не поднималась ударить существо, лежавшее в пыли, – одинокое, конченое, безвозвратно погибшее. Он сам, хоть и недолго, носил Кольцо и теперь смутно догадывался, какие муки терпят иссохшие душа и плоть Голлума, порабощенные Кольцом, отныне и навеки лишенные покоя или утешения. Но у Сэма не было слов, чтобы выразить эти чувства.

— Будь ты проклят, Вонючка! — выговорил он. — Убирайся! Пошел вон! Я тебе не верю ни на грош, но убирайся! Или тебе достанется от мерзкой жестокой стали.

Голлум встал на четвереньки, несколько шагов пятился, потом повернулся и, так как Сэм нацелился пнуть его, побежал вниз по дороге. Сэм тотчас забыл о нем. Он неожиданно вспомнил о хозяине. Посмотрев на дорогу, он не увидел Фродо. И поскорее отправился следом. Если бы он оглянулся, то увидел бы, что Голлум, отбежавший совсем недалеко, тоже повернул и быстро, но осторожно начал красться среди камней, и в глазах его светился дикий огонь безумия.

Дорога поднималась. Вскоре она вновь повернула и, в последний раз взяв курс на восток, нырнула в тянувшееся вдоль бока конуса углубление и подошла к темной двери в поверхности Горы, к двери Саммат-Наура. Далеко на юге, пронзая лучами дым и мглу, горело зловещее солнце – тусклый красный диск. Но весь Мордор лежал вокруг Горы мертвой землей, безмолвный, окутанный тенью, ожидая смертельного удара.

Сэм подошел к зияющему входу и заглянул внутрь. Там было темно, жарко, воздух потрясал глухой отдаленный гул. «Фродо! Хозяин!» — позвал он. Ответа не было. Мгновение Сэм стоял с колотящимся от дикого страха сердцем – а потом ринулся вперед. За ним последовала тень.

Вначале хоббит ничего не видел. Делать нечего, Сэм еще раз извлек фиал Галадриели, но тот оставался в его дрожащей руке бледным и холодным и не мог разогнать удушливый мрак. Сэм угодил в самое сердце владений Саурона, в кузницу его древней мощи, величайшей в Средиземье; все иные силы здесь отступали. Сэм боязливо сделал несколько неуверенных шагов, и тут внизу вдруг полыхнула красная вспышка. Сэм увидел, что находится в длинной пещере или туннеле, пронзающем дымящийся конус Горы. Но впереди, совсем рядом с ним, пол и стены с обеих сторон перерезала большая трещина: из нее то полыхал, то затухал внизу, во тьме, алый отблеск, и откуда-то из глубины доносился неумолкающий гул, словно там работали большие машины.

Снова блеснул красный свет – на краю пропасти, у самой Расселины Судьбы стоял Фродо, черный силуэт на фоне зарева, напряженный, прямой и неподвижный, точно превратился в камень.

— Хозяин! — закричал Сэм.

Тогда Фродо пошевелился и заговорил ясным голосом, таким внятным и властным, какого Сэм у него никогда не слышал. Этот голос заглушил гул Горы Судьбы, зазвенел под ее сводами и у стен.

— Я пришел, — объявил Фродо. — Но не сделаю того, для чего пришел. Кольцо мое! — И внезапно надев его на палец, исчез. Сэм разинул рот, но крикнуть не успел: в тот же миг произошло множество событий.

Что-то яростно налетело на Сэма со спины. Ноги у хоббита подкосились, он отлетел в сторону и ударился головой о каменный пол. Черная фигура перепрыгнула через него. Сэм лежал неподвижно – на мгновение все покрылось мраком.

А далеко от Горы Судьбы, в Саммат-Науре, самом сердце королевства Саурона, барад-дурская Власть пошатнулась, когда Фродо объявил Кольцо своим и надел на палец, и Башня содрогнулась от основания до гордой вершины. О том внезапно прознал Повелитель Тьмы, и его Око, пронзая все тени, взглянуло на другой край равнины, на созданную Им дверь, и в миг ослепительного озарения Саурону открылась вся глубина его заблуждений и все козни его врагов. Тогда его гнев вспыхнул всепожирающим пламенем, но удушливый страх поднялся черным облаком, чтобы задушить Его. Ибо Саурон постиг, какая смертельная опасность ему грозит и на каком тонком волоске подвешена теперь его судьба.

И его разум тотчас отложился от коварных замыслов, от сетей страха и предательства, от всех стратегий и войн, и по всем его владениям пробежала дрожь, и рабы его дрогнули, и его рати остановились, а военачальники вдруг застыли в растерянности, утратив волю, беспомощные и трепещущие. Ибо о них забыли. Все помыслы и решимость управлявшей ими Власти с всесокрушающей силой устремились к Горе. По приказу Саурона назгулы, Духи Кольца, с пронзительным криком быстрее ветра ринулись на юг, к Горе Судьбы.

Сэм поднялся. У него кружилась голова, кровь из раны на лбу заливала глаза. Он ощупью двинулся вперед – и увидел нечто странное и ужасное. Голлум на краю пропасти ожесточенно боролся с невидимым врагом. Он раскачивался взад-вперед и то подходил так близко к обрыву, что чуть не срывался вниз, то отодвигался, падал на землю, поднимался и снова падал. Он шипел, но не говорил ни слова.

Внизу гневно пробудились огни, сверкнул красный свет, и пещера наполнилась сиянием и жаром. Сэм вдруг увидел, как длинные руки Голлума потянулись ко рту, белые клыки блеснули – и щелкнули. Фродо вскрикнул и появился: он стоял на коленях на самом краю пропасти. А Голлум в дикой пляске потрясал откушенным пальцем с надетым на него Кольцом. Теперь оно и впрямь сияло живым огнем.

— Сокровище, Сокровище, Сокровище! — вопил Голлум. — Мое Сокровище! О, мое Сокровище! — И вдруг, жадно разглядывая поднятую над головой добычу, он сделал неверный шаг, оступился, покачнулся над обрывом и вдруг с пронзительным криком сорвался вниз. Из глубины донесся его последний вопль: «Сокровище!»

Послышался рев и страшный нестройный шум, языки огня лизнули своды. Негромкий ритмичный гул сделался оглушительным, и Гора затряслась. Сэм подбежал к Фродо, подхватил его на руки и понес к двери. И там, на темном пороге Саммат-Наура, высоко над равнинами Мордора, хоббита объяли такие удивление и ужас, что он окаменел и забыл обо всем.

Он на миг увидел клубящиеся облака и среди них башни и укрепления, высокие как горы, воздвигнутые на могучем горном фундаменте над неизмеримыми подземельями, огромные дворцы и тюрьмы, безглазые темницы, отвесные, точно утесы, и зияющие ворота из стали и адаманта – а потом все исчезло. Башни рассыпались, обрушились горы, с ревом поднялись огромные столбы дыма и пара, выше, выше – и вот опрокинулись сокрушительным валом, и его буйный гребень изогнулся и, пенясь, обрушился на землю.

И вот наконец на много миль разнесся рокот, перешедший в оглушительный рев и треск; земля дрогнула, равнина вздыбилась и растрескалась, и Ородруин зашатался. Его расколовшаяся вершина изрыгнула огонь. Небо ответило громом и молниями. Хлынули потоки черного дождя, подобные свистящим бичам. И с криком, заглушившим все иные звуки, разрывая в клочья облака, в самое сердце бури стремительно, как пылающие стрелы, ринулись назгулы. Подожженные огнем расколотых гор и неба, они с треском съеживались и исчезали. Навсегда.

— Что ж, вот и все, Сэм Гэмджи, — услышал он голос рядом с собой. Это был Фродо, бледный, изможденный, но снова прежний. В его глазах не было ни изнуряющей решимости, ни безумия, ни страха – только покой. Бремя было сброшено. Вернулся любимый хозяин Сэма, такой же, как и в милые сердцу дни жизни в Шире.

— Хозяин! — воскликнул Сэм и упал на колени. В этот миг посреди гибнущего мира он чувствовал лишь радость, великую радость. Бремя сброшено. Хозяин спасен, он снова стал самим собой, он свободен. И тут Сэм заметил искалеченную окровавленную руку Фродо.

— Ваша бедная рука! — сказал он. — А мне нечем перевязать ее, нечем унять боль. Лучше бы я отдал ему свою руку. Но он сгинул – сгинул навсегда.

— Да, — сказал Фродо. — Помнишь слова Гэндальфа: «Даже Голлум может на что-нибудь сгодиться»? Если бы не он, Сэм, я не уничтожил бы Кольцо. В последний горький миг Странствие оказалось бы напрасным. Поэтому простим его! Ибо цель нашего Странствия достигнута, и теперь все позади. Я рад, что ты здесь со мной. Здесь, когда все-все позади, Сэм.

Глава IV

Кормалленское поле

Вокруг холмов свирепствовали войска Мордора. Рати Запада тонули в бушующем море. Солнце стало багровым, и крылья назгулов отбрасывали на землю тень смерти. Арагорн стоял под своим знаменем молчаливый и строгий, как будто погрузившись в воспоминания о далеком прошлом или настоящем, но глаза его сверкали как звезды, которые тем ярче, чем темнее ночь. На вершине холма стоял Гэндальф, белый и холодный, и ни одна тень не падала на него. Атака Мордора разбилась об осажденные холмы, точно волна; среди звона и лязга оружия, как прибой, ревели голоса.

Но вот, словно увидев нечто неожиданное, Гэндальф встрепенулся. Повернувшись к северу, он взглянул на бледное ясное небо. Потом поднял руки и громко, перекрывая шум битвы, крикнул: — Орлы летят!

И множество голосов подхватило его крик: — Орлы летят! Орлы летят!

Войско Мордора задрало головы, гадая, что может предвещать этот знак.

Летел Гвайхир, Крылатый Владыка, и Ландровал, его брат, самый большой из орлов Севера, могущественнейший из потомков старого Торондора, который в пору юности Средиземья вил свои гнезда на недосягаемых вершинах Кольцевых гор. За ними длинными рядами, подгоняемые крепнущим ветром, быстро летели их подданные с северных гор. Прямо на назгулов устремились они, резко и внезапно падая с высоты, и ветер, поднятый их широкими крыльями, пронесся над землей, как шквал.

Но назгулы обратились в бегство – и исчезли во мраке Мордора, внезапно услыхав страшный зов Башни Тьмы. В тот же миг все войско Мордора дрогнуло, страх и сомнение сжали сердца ратников, их смех замер, руки задрожали, тела обмякли. Власть, которая гнала их вперед и наполняла ненавистью и яростью, поколебалась, отвернулась от них, и сейчас, глядя в глаза врагу, воины Мордора вдруг прочли в них свою смерть и ужаснулись.

Тогда все воеводы Запада громко закричали, ибо сердца их посреди тьмы наполнились новой надеждой. Рыцари Гондора, всадники Рохана, дунаданы Севера плотными шеренгами ударили с осажденных холмов по дрогнувшему врагу, пронзая неприятеля острыми копьями. Но Гэндальф воздел руки и еще раз крикнул ясным голосом:

— Стойте, люди Запада! Стойте и ждите! Это час Судьбы.

В тот же миг земля у них под ногами качнулась. Потом высоко над башнями Черных Ворот, высоко над горами поднялся к небу громадный черный столб, мерцающий огнем. Земля стонала и тряслась. Башни-Клыки зашатались и поверглись, могучие бастионы рухнули, Черные Ворота превратились в развалины, а издалека, то невнятно, то нарастая, то возносясь к облакам, донесся глухой рокот-рев, долгое раскатистое эхо разрушительного грохота.

«Пришел конец власти Саурона! — объявил Гэндальф. — Кольценосец завершил Странствие». И полководцы посмотрели на юг, на землю Мордора, и им показалось, что там в пелене облаков поднялась громадная черная фигура, сотканная из непроницаемой тени, увенчанная молниями, и заполнила собой все небо. Огромная, возвышалась она над миром, грозно протягивая к ним исполинские руки, ужасная, но бессильная: ибо когда она нависла над своими врагами, подул сильный ветер и развеял ее по небу. И тогда наступила тишина.

Воеводы склонили головы, а когда вновь подняли их, о диво! – их враг обратился в бегство, власть Мордора развеивалась, точно пыль по ветру. Как муравьи лишаются разума, бесцельно ползают взад и вперед и, обессилев, гибнут, когда смерть внезапно настигнет разбухшую царицу-матку, что живет в муравейнике и властвует над всеми его обитателями, так и создания Саурона – орки, тролли, укрощенные заклинаниями звери – обезумев, заметались из стороны в сторону, и одни убивали себя, а другие бросались в ямы или, потеряв всякую надежду, с воем бежали прятаться в норы и темные закоулки. Но люди из Руна и Харада, жители востока и юга, поняли свое поражение и узрели великую мощь и славу воевод Запада. И те, кто из ненависти к Западу дольше и вернее прочих служил злу, люди тем не менее гордые и храбрые, собрались для последней отчаянной битвы. Но большинство бежало на восток. Лишь некоторые бросали оружие и просили о милосердии.

Тогда Гэндальф, оставив военные дела Арагорну и другим властителям, поднялся на вершину холма и позвал, и к нему спустился большой орел – Гвайхир, Крылатый Владыка, – и стал перед ним.

— Дважды носил ты меня, Гвайхир, друг мой, — сказал Гэндальф. — Третий раз, если на то будет твое соизволение, вознаградит тебя за все. Увидишь, я обременю тебя не больше, чем когда ты уносил меня от Зирак-Зигиля, где сгорела моя старая жизнь.

— Я понесу тебя куда угодно, — ответил Гвайхир, — даже будь ты каменным.

— Тогда летим, и пусть с нами отправятся твой брат и кто-нибудь еще из самых быстрых! Ибо, чтобы поспорить с крыльями назгулов, нужно обогнать ветер.

— Ветер северный, но мы перегоним его, — сказал Гвайхир. И он посадил Гэндальфа себе на спину и полетел на юг, а с ним Ландровал и молодой быстрый Менельдор. И они пронеслись над Удуном и Горгоротом, и увидели, что все лежит в развалинах, а впереди изрыгала пламя Гора Судьбы.

— Я рад, что ты здесь со мной, Сэм, — сказал Фродо. — Здесь, где всему приходит конец.

— Да, я с вами, хозяин, — ответил Сэм, осторожно прижимая раненую руку Фродо к своей груди. — А вы со мной. И путешествие окончено. Но, пройдя такой путь, я не хочу сдаваться. Это не по мне, если вы меня понимаете.

— Может, и нет, Сэм, — сказал Фродо, — но так устроен мир. Надежды рушатся, и приходит конец. Нам осталось ждать совсем недолго. Мы затерялись среди разрушения, и спасения нет.

— Что ж, хозяин, мы по крайней мере можем уйти подальше от этого опасного места, от Расселины Судьбы, если она так называется. Идемте, мастер Фродо, попробуем хотя бы спуститься по дороге!

— Хорошо, Сэм. Идем, если хочешь, — согласился Фродо. И они встали, и медленно пошли вниз по извилистой дороге, и, едва миновали трясущееся подножие Горы, как из Саммат-Наура вырвалось большое облако дыма и пара, конус раскололся и огромный раскаленный поток с ревом пополз по неровному восточному склону горы.

Фродо и Сэм не могли продолжать путь. Последние их силы быстро иссякали. Они дошли до низкого холма из пепла, осыпавшегося к подножию Горы, но оттуда деваться было некуда. Теперь это был недолговечный островок посреди огненного моря Ородруина. Вокруг на земле повсюду зияли трещины и провалы, из них вырывались дым и ядовитые испарения. Позади сотрясалась в судорогах Гора. В ее боках возникали большие разрывы. Медленные реки огня вытекали оттуда, направляясь по длинным склонам к хоббитам. Скоро Фродо и Сэма должен был поглотить огонь. Дождем сыпался горячий пепел.

Хоббиты стояли; Сэм все гладил руку хозяина. Он вздохнул. — В экой истории мы побывали, а, мастер Фродо! — проговорил он. — Вот бы ее послушать! Как, по-вашему, ее начнут, так: «Вот история Фродо Девятипалого и Кольца Судьбы»? И тогда все затихнут, как замолкали мы, когда в Ривенделле нам рассказывали о Берене Одноруком и о Сильмариле. Как бы я хотел послушать! А еще мне интересно, что будет дальше, после нас...

И пока Сэм говорил так, чтобы прогнать страх, взгляд его по-прежнему был обращен на север, туда, где зарождался ветер, чтобы своим холодным дыханием расчистить небо, прогнать Тьму и обрывки туч.

Такими и увидели их острые, зоркие глаза Гвайхира, когда орел, кружа в воздухе, спускался вместе с буйным ветром, бросая вызов грозным небесам, – две темные одинокие фигурки держались за руки на низком холме, а весь мир под ними сотрясался, открывались глубокие щели, и реки огня подползали все ближе. И, заметив их, Гвайхир ринулся вниз и увидел, что хоббиты повалились на землю – без сил, или отравленные дымом и испарениями, а может быть, в конце концов сломленные отчаянием и страхом, пряча глаза от смерти.

Бок о бок лежали они, и слетел вниз Гвайхир, и спустились Ландровал и быстрый Менельдор. И хоббитов, лежавших в беспамятстве и не ведавших, какая им выпала доля, подняли и унесли далеко от Тьмы и огня.

Очнувшись, Сэм обнаружил, что лежит на мягкой постели, а над ним колышутся толстые ветви бука и в молодой листве играет солнце, зеленое и золотое. Воздух был напоен сложными душистыми ароматами.

Сэм вспомнил этот запах – благоухание Итилиена. «Будь я проклят! — пробормотал он. — Сколько же я спал?» Ибо аромат вернул его в тот день, когда он развел на солнечном пригорке маленький костер, и на мгновение все, что случилось потом, выпало из памяти Сэма. Хоббит потянулся и глубоко вздохнул. «Ну и сон же мне приснился! — пробормотал он. — Хорошо, что я проснулся». Он сел – и увидел, что Фродо лежит рядом с ним и мирно спит, положив одну руку под голову, а другую поверх одеяла. Это была правая рука, и на ней не хватало среднего пальца.

На Сэма внезапно нахлынули воспоминания, и он вскрикнул: — Так это был не сон! Но где же мы?

Негромкий голос позади произнес: — В земле Итилиен, под покровительством короля. Он ждет вас. — И перед Сэмом появился Гэндальф, весь в белом, и борода его сверкала в мелькании солнечных пятен, как чистый снег. — Ну, мастер Сэмвайс, как ты себя чувствуешь? — спросил чародей.

Но Сэм, вылупив глаза и разинув рот, повалился на землю. На мгновение, разрываясь между изумлением и великой радостью, хоббит утратил дар речи. Наконец он выдохнул: — Гэндальф! Я думал, вы мертвы! Правда, я и о себе так думал. Неужели все горести приключились не взаправду? Что же произошло с миром?

— Великая Тень ушла, — ответил Гэндальф и рассмеялся, и смех его был подобен музыке или журчанию воды в иссохшей земле. И, слушая его, Сэм вдруг понял, что уже много дней не слышал смеха, чистого звука веселья. Тогда, узнавая в нем эхо всех своих прежних радостей, Сэм залился слезами. Потом слезы высохли – так от весеннего ветра проходит тихий дождь, а солнце сияет еще ярче, – и он, тоже смеясь, вскочил с постели.

— Как я себя чувствую? — воскликнул он. — Не знаю, как это выразить. Это, это... — он помахал руками в воздухе, — как весна после зимы, как солнце на листьях! — Он остановился и повернулся к хозяину. — Но как мастер Фродо? — спросил он. — Его бедная рука, вот жалость-то! Надеюсь, все обойдется. Ему пришлось несладко.

— Да, во всех прочих отношениях я в порядке, — сказал Фродо. Он сел и тоже рассмеялся. — Я уснул, дожидаясь тебя, Сэм, сонная ты тетеря. Я проснулся сегодня рано поутру, а теперь, должно быть, уже полдень.

— Полдень? — переспросил Сэм, пытаясь сосчитать. — Полдень какого дня?

— Четырнадцатого дня нового года, — ответил Гэндальф, — или, если угодно, восьмое апреля по календарю Шира. [4] Однако в Гондоре новый год теперь всегда будет начинаться двадцать пятого марта, в день падения Саурона, в день, когда вас вынесли из огня и доставили к королю. Он исцелил вас, а теперь ждет для трапезы. Когда вы будете готовы, я отведу вас к нему.

— Король? — спросил Сэм. — Какой король, и кто он?

— Король Гондора и повелитель Западных земель, — сказал Гэндальф, — он вернул все свое древнее королевство. Скоро он едет на коронацию, но сейчас ждет вас.

— Что же нам надеть? — всполошился Сэм, ибо видел лишь старую рваную одежду, в которой они путешествовали. Она лежала свернутая на земле у постелей.

— Одежду, что была на вас, когда вы шли в Мордор, — сказал Гэндальф, — даже обрывки оркских тряпок, что вы носили в черной земле, Фродо, сохранят. Ни шелка, ни полотно, никакие доспехи или гербы не могут быть почетнее. Но позже я, возможно, найду вам другую одежду.

Тут он протянул к ним руки, и хоббиты увидели, что одна из них лучится и сияет.

— Что это у вас? — воскликнул Фродо. — Неужели...

— Да, я принес вам оба ваших сокровища. Их нашли у Сэма, когда вас спасли. Подарки госпожи Галадриели: твой фиал, Фродо, и твоя шкатулка, Сэм. Радуйтесь – они вернулись к вам невредимые.

Одевшись, умывшись и заморив червячка, хоббиты последовали за Гэндальфом. Они вышли из буковой рощи, где ночевали, на длинную зеленую лужайку, сверкавшую в солнечных лучах и обрамленную стройными деревьями с темной листвой, усеянными алыми цветами. За деревьями слышался шум падающей воды, а перед ними бежал ручей в цветущих берегах; там, где заканчивалась лужайка и начинался зеленый лес, он нырял под своды деревьев, и в глубине этой лесной аллеи хоббиты увидели далекий блеск воды.

Подойдя к лужайке среди деревьев, они с удивлением увидели рыцарей в блестящих кольчугах и высоких стражников в чернеди и серебре. Воины приветствовали их поклоном. Затем один поднес к губам фанфару, сыграл короткий сигнал, и хоббиты зашагали по древесной аллее вдоль мелодично журчащего ручья. И так очутились на обширном зеленом поле, а за полем текла широкая река в серебристой дымке, и из нее поднимался длинный лесистый остров, а у его берегов виднелось множество судов. Но на поле, куда пришли хоббиты, сверкающими на солнце шеренгами и отрядами выстроилось большое войско. И когда хоббиты приблизились, воины обнажили мечи, потрясали копьями, запели рога и трубы, и все на множестве языков кричали:

Многая лета коротышам!

Великая им слава!

Куйо и Перианн ананн! Аглар'ни Перианнат!

Славьте великой славой Фродо и Сэмвайса!

Даур а Берхаэль, Конин ен Аннун! Эглерио!

Слава им!

Эглерио!

А лайта те, лайта те! Андаве лайтувалмет!

Слава им!

Кормаколиндор, а лайта тариенна!

Слава им! Кольценосцам великая слава!

Лица Фродо и Сэма вспыхнули от удовольствия, глаза светились удивлением. Они прошли вперед и увидели, что посреди шумного войска устроены три высоких сиденья из зеленого дерна. Позади того, что справа, развевалось бело-зеленое знамя —большой белый конь, вольно бегущий по зеленому полю. За тем, что слева, на серебряно-синем знамени плыл по морю корабль-лебедь, а между ними, за самым высоким троном, развевался по ветру огромный стяг, а на нем, черном, цвело под сияющей короной и семью мерцающими звездами белое дерево. На троне восседал человек в кольчуге, с большим мечом на коленях, но без шлема. Когда хоббиты подошли, он встал. И хотя он изменился, друзья узнали его, узнали повелителя людей с прекрасным и радостным лицом, темноволосого и сероглазого.

Фродо побежал ему навстречу, и Сэм последовал за ним. — Вот это да! — сказал он. — Странник! или я еще сплю?

— Да, Сэм, Странник, — улыбнулся Арагорн. — Долог путь от Бри, где я вам так не приглянулся, верно? Для всех нас он стал долгим, но вам пришлось тяжелее всего.

И, к удивлению и крайнему смущению Сэма, Арагорн преклонил перед ними колено и, взяв обоих за руки, Фродо за правую и Сэма за левую, подвел к трону. И, усадив хоббитов на трон, повернулся к ратникам и воскликнул так, что голос его прозвенел над всем войском:

— Славьте их великою славой!

И когда радостный крик прокатился по полю и замер, к полному и совершенному удовольствию и искренней радости Сэма, вперед выступил гондорский менестрель. Он поклонился и попросил разрешения спеть. И вот он начал:

— О вы, повелители и рыцари, о доблестные короли и князья без страха и упрека, о прекрасный народ Гондора и всадники Рохана, и вы, сыны Эльронда, и дунаданы Севера, и эльф, и гном, и щедрые сердцем жители Шира, и весь свободный народ Запада – слушайте мой сказ. Ибо я спою вам о Фродо Девятипалом и о Кольце Судьбы.

И, услышав это, Сэм громко рассмеялся от удовольствия и радости, и встал, и воскликнул: «О слава и великолепие! Все мои желания сбылись!» И вдруг заплакал.

И все войско засмеялось и заплакало, а посреди веселья и слез зазвенел серебром и золотом ясный голос менестреля, и все затихли. А он пел, то на языке эльфов, то на языке Запада, пел до тех пор, пока сердца, раненные сладкими словами, не переполнились, и радость не стала острой, как клинок, и души не погрузились в те области воспоминаний, где боль и радость идут рука об руку и слезы – не что иное, как хмельной напиток блаженства.

Наконец, когда полдень уже давно минул и тени деревьев удлинились, менестрель умолк. «Хвала им и великая слава!» — воскликнул он и поклонился. Тогда Арагорн встал, а за ним все остальные, и они прошли в подготовленные шатры и ели, пили и веселились до исхода дня.

Фродо и Сэма отвели в палатку, и там сняли с них старую одежду, аккуратно свернули ее и с почтением отложили в сторону. Хоббитам же дали чистое белье. Пришел Гэндальф и, к удивлению Фродо, принес меч, эльфийский плащ и митрилевую кольчугу – все, что отобрали у Фродо в Мордоре. Сэму Гэндальф принес позолоченную кольчугу и эльфийский плащ, починенный и отглаженный, а затем положил перед хоббитами два меча.

— Хватит с меня мечей, — отказался Фродо.

— Но сегодня вечером у тебя непременно должен быть меч, — сказал Гэндальф.

Тогда Фродо выбрал меч, что поменьше, Сэмов меч, который тот положил с ним рядом в Кирит-Унголе. — Жало я отдал тебе, Сэм, — напомнил он.

— Нет, хозяин! Его вместе с серебряной кольчугой дал вам мастер Бильбо. Он не захотел бы, чтобы кто-нибудь другой владел им.

Фродо уступил, и тогда Гэндальф опустился на одно колено, словно был их оруженосцем, и опоясал хоббитов мечами, а затем поднялся и надел им на головы серебряные венцы. И, нарядившись, хоббиты отправились на пир и сидели за королевским столом с Гэндальфом, с Эомером, владыкой рохирримов, с князем Имрахилем и главными военачальниками, а с ними были Гимли и Леголас.

Но после минуты молчания, когда всем полагалось встать, дабы почтить павших, принесли вино, и вот явились два оруженосца прислуживать королям. По крайней мере они походили на оруженосцев – один в серебре и чернеди гвардии Минас-Тирита, другой в бело-зеленом облачении. И Сэм удивился – что такие мальчишки делают среди армии могучих мужей? Однако, когда оруженосцы подошли ближе и Сэм смог разглядеть их, он воскликнул:

— Смотрите-ка, мастер Фродо! Смотрите! Да ведь это Пиппин! Я хотел сказать, мастер Перегрин Тук – и с ним мастер Мерри! Как они выросли! Разрази меня гром! Я вижу, тут не только мы можем кое-что порассказать!

— Золотые твои слова, — ответил Пиппин, поворачиваясь к ним. — Мы начнем рассказывать, как только кончится пир. А пока попробуйте расспросить Гэндальфа. Он теперь не так скрытен, как раньше, хотя нынче больше смеется, чем говорит. А мы с Мерри сейчас заняты. Мы рыцари Города и Марки – надеюсь, вы это заметили.

Наконец радостный день окончился, и когда солнце зашло и круглая луна, медленно поднявшись над туманами Андуина, замерцала в трепещущей листве, Сэм и Фродо уселись под шелестящими деревьями, окруженные благоуханием прекрасного Итилиена, – и засиделись далеко за полночь, беседуя с Мерри, Пиппином и Гэндальфом, а немного погодя к ним присоединились Леголас и Гимли. Тут и Фродо с Сэмом узнали многое из того, что приключилось с их друзьями после распада Товарищества, в недобрый час на Парт-Галене у водопадов Рауроса, но по-прежнему еще о многом требовалось поговорить и многое рассказать.

Орки, говорящие деревья, бескрайние травянистые равнины, всадники, несущиеся во весь опор, мерцающие пещеры, белые башни и золотые чертоги, битвы, большие корабли под парусами – все это проходило перед мысленным взором Сэма, пока он вконец не запутался. Но пуще всех этих диковинных событий его удивил рост Мерри и Пиппина, и он заставил их встать спина к спине с Фродо и с собой и почесал в затылке.

— В толк не возьму – в ваши-то годы! — заявил он. — Но что есть, то есть: вы на три дюйма выше, чем должны быть, или я гном.

— Вы определенно не гном, — ответил Гимли. — Но что я говорил? Испробовав питья энтов, смертный не может уповать на то, что оно скажется на нем не больше, чем кружка пива.

— Питья энтов? — переспросил Сэм. — Опять вы об энтах! Да кто они такие, я никак не пойму. Я вижу, пройдет не одна неделя, покуда мы во всем разберемся.

— Да уж, — сказал Пиппин. — А потом Фродо нужно будет запереть в башне Минас-Тирита, чтобы он все это записал. Иначе он забудет добрую половину, и бедный старый Бильбо сильно разочаруется.

Наконец Гэндальф встал. — Руки короля – руки целителя, дорогие друзья, — сказал он. — Вы одной ногой стояли в могиле, а он ценою напряжения всех сил вытащил вас оттуда и предал целительному забвению сна. Вы спали поистине долго и спокойно, но все же пора вам снова поспать.

— И не только Сэму и Фродо, — добавил Гимли, — но и вам, Пиппин. Вы дороги мне – хотя бы из-за тех терзаний и мучений, которых вы нам стоили и которых я никогда не забуду. Не забуду я и как нашел вас на холме последней битвы: я решил было, что вы навсегда утеряны для гнома Гимли. Зато теперь я знаю, как выглядит нога хоббита: это все, что виднелось из-под груды тел. А сняв с вас ту огромную тушу, я уверился, что вы мертвы и чуть не вырвал себе бороду! Кстати, с тех пор, как вы встали, прошел всего день. В постель! Да и я пойду спать.

— А я, — сказал Леголас, — отправлюсь в леса этой прекрасной земли и отлично отдохну. В будущем, если наш повелитель позволит, мы, эльфы, вернемся сюда, и, когда поселимся здесь, на эту землю снизойдет благодать – на время. На время... на месяц, на жизнь, на сто лет жизни людей. Но Андуин близко, а Андуин течет в море. В Море!

К Морю! К Морю! Кричат белые чайки,

Дует ветер, летит белая пена.

На запад, на запад падает круглое солнце!

Серый корабль, серый корабль, слышишь ли ты голоса,

Голоса моего народа, ушедшего до меня?

Я покину, покину леса, где родился,

потому что наши дни подходят к концу.

Я пройду по широкой воде под одиноким парусом!

Длинны волны, накатывающиеся на Последний Берег,

Сладки голоса, зовущие с Забытого Острова

В Эрессеа, в землю эльфов, недоступную людям,

Где не опадают листья –

в землю моего народа навсегда!

И, напевая так, Леголас спустился с холма.

Тогда расстались и остальные. Фродо и Сэм вернулись к себе и уснули. А утром вновь поднялись, спокойные и полные надежд, и много дней провели в Итилиене. Ибо Кормалленское поле, где расположилось войско, находилось неподалеку от Хеннет-Аннуна, и по ночам здесь был слышен гул его водопадов – стремительный поток вырывался там из каменных ворот и низвергался к цветущим лугам, миновав которые, вливался в Андуин близ острова Кайр-Андрос. Хоббиты бродили по окрестностям, навещая места, в которых уже бывали раньше, и Сэм все надеялся где-нибудь в тени леса или на укромной поляне хоть мельком увидеть огромного олифонта. И когда он узнал, что в осаде Гондора участвовало много этих зверей, но все они были убиты, то опечалился.

— Что ж, нельзя быть сразу повсюду, — сказал он. — Но, похоже, я много потерял.

Тем временем войско готовилось к возвращению в Минас-Тирит. Усталые отдохнули, а раненые выздоровели. Ибо некоторым пришлось немало потрудиться, сражаясь с остатками войск востока и юга, пока те не покорились. Позже всех вернулись те, кто ходил в Мордор разрушать крепости на севере этой земли.

Наконец, когда уже близился май, воеводы Запада вновь выступили в путь: погрузившись на корабли со всеми своими людьми, они поплыли от Кайр-Андроса вниз по Андуину к Осгилиату и провели там день, а еще через день прибыли на зеленые поля Пеленнора и снова увидели под высоким Миндоллуином белые башни – город гондорцев, последнее напоминание о великом Западе, что прошел через Тьму и Огонь и познал новый день.

И там, посреди поля, они раскинули шатры и стали ждать утра, ибо был канун мая и с восходящим солнцем в ворота должен был вступить король.

Глава V

Наместник и король

Над столицей Гондора нависли сомнения и великий страх. Прекрасная погода и яркое солнце казались насмешкой людям, в чьей жизни было мало надежды, каждое утро ожидавших роковых вестей. Их повелитель испустил дух на погребальном костре, в их цитадели лежал мертвый владыка Рохана, а новый король, явившийся к ним среди ночи, вновь отправился воевать с силами чересчур темными и ужасными для всякой мощи и доблести. Никаких известий не было. С тех пор как войска оставили долину Моргула и двинулись по северной дороге под сенью гор, не возвращался ни один вестник, не доходили никакие слухи о том, что делается на мрачном Востоке.

Не прошло и двух дней с ухода полководцев, как благородная Эовин попросила женщин, ухаживавших за ней, принести ей одежду и, не слушая никаких возражений, поднялась с постели, а когда ее одели и уложили руку в полотняную перевязь, она отправилась к главе Домов Исцеления.

— Сударь, — сказала она, — я очень встревожена и не могу долее лежать праздно.

— Благородная госпожа, — был ответ, — вы еще нездоровы, и мне приказано особо заботиться о вас. Вы не должны подниматься с постели еще семь дней, об этом меня просили. Молю вас вернуться.

— Я исцелилась, — возразила Эовин, — по крайней мере телом, если не считать руки, да и эта рана не тяжела. Но от безделья я опять захвораю. Нет ли новостей с войны? Женщины ничего не говорят мне.

— Новостей нет, — ответил главный лекарь. — Мы знаем лишь, что войско миновало долину Моргула. Говорят, рать ведет новый рыцарь с севера. Он великий владыка и целитель. Но мне странно, что исцеляющая рука владеет также и мечом. В нынешнем Гондоре все обстоит иначе, хотя некогда, если старые сказания не лгут, так было и у нас. Но долгие годы мы, целители, лишь латали прорехи, проделанные мечами. Хотя у нас и без того хватало дел: мир и без войны полон боли и бед, и незачем умножать их.

— Чтобы развязать войну, мастер, довольно и одного враждующего, — ответила Эовин. — И те, у кого нет мечей, тоже могут принять смерть от клинка. Неужто вы хотели бы, чтобы гондорцы собирали лишь травы для вас, когда Повелитель Тьмы собирает войско? И не всегда хорошо исцелить плоть. Так же, как не всегда плохо принять смерть в бою, пусть и в жестоких муках. Если бы мне было позволено, в этот мрачный час я выбрала бы второе.

Главный лекарь посмотрел на девушку: высокая, стояла она перед ним, глаза на белом лице ярко горели, кулаки сжались, когда она повернулась и посмотрела через открытое окно на восток. Он вздохнул и покачал головой. Помолчав, Эовин снова повернулась к нему.

— Разве здесь нечего делать? — спросила она. — Кто распоряжается в городе?

— Не знаю точно, — ответил лекарь. — Меня это не касается. У роханских всадников есть воевода, а гондорцами, как я слышал, командует благородный Хурин. Но наместником Города по праву является повелитель Фарамир.

— Где мне найти его?

— Здесь, у нас, благородная госпожа. Он был тяжело ранен, но сейчас на пути к выздоровлению. Однако не знаю...

— Отведите меня к нему. Тогда узнаете.

Повелитель Фарамир прогуливался один в саду Домов Исцеления. Солнце пригревало, и он чувствовал, как жизнь возвращается в его тело. Но на сердце у молодого человека было тяжело, и он смотрел за стены, на восток. Подошедший глава Домов Исцеления окликнул его, Фарамир обернулся и увидел благородную Эовин Роханскую, и исполнился жалости, ибо заметил, что она ранена, и разглядел своим проницательным взором ее печаль и тревогу.

— Повелитель, — сказал главный лекарь, — вот благородная Эовин Роханская. Она ехала с королем, и была тяжело ранена, и теперь находится у меня на излечении. Но она недовольна и хочет поговорить с наместником города.

— Не поймите его превратно, повелитель, — заметила Эовин. — Не недостаток заботы печалит меня. Для того, кто желает излечиться, лучшего места не найти. Но я не могу лежать праздно, без дела, взаперти. В бою я искала смерти. Но не погибла, а битва все продолжается.

По знаку Фарамира главный лекарь, поклонившись, ушел.

— Чего же вы хотите от меня, благородная госпожа? — спросил Фарамир. — Я и сам пленник лекарей. — Он взглянул на Эовин, и, будучи человеком глубоко сострадающим, почувствовал, что ее красота и печаль поразили его в самое сердце. Эовин же увидела в его глазах серьезную нежность и, так как выросла среди воинов, поняла, что перед нею тот, с кем не сможет соперничать в битве ни один всадник Рохана.

— Чего же вы хотите? — вновь спросил Фарамир. — Я выполню ваше желание, если это в моей власти,.

— Я хочу, чтобы вы приказали главному лекарю выпустить меня, — сказала девушка по-прежнему гордо, однако сердце ее дрогнуло и она впервые усомнилась. Эовин подумала, что этот высокий человек, суровый и ласковый одновременно, решит, что она просто капризничает, точно ребенок, которому не хватает твердости духа, чтобы закончить скучную работу.

— Я сам сейчас подчиняюсь главному лекарю, — ответил Фарамир. — Я еще не принял власть над городом. Но даже если бы я уже сделал это, я все равно прислушался бы к его советам и не перечил бы ему в том, что касается его искусства, разве лишь в случае крайней необходимости.

— Но я не хочу лечиться, — сказала Эовин. — Я хочу отправиться на войну, как мой брат Эомер или как король Теоден, ибо он погиб, заслужив и почести и покой.

— Благородная госпожа, поздно следовать за воеводами, даже если бы у вас хватило на это сил, — сказал Фарамир. — А смерть в бою может настигнуть всех нас, хотим мы того или нет. Вы сумеете лучше подготовиться к этому на свой лад, если, покуда еще есть время, станете поступать по советам лекарей. Нам с вами следует терпеливо сносить часы ожидания.

Эовин не ответила, но, когда Фарамир взглянул на нее, ему показалось, что что-то в ней смягчилось, как будто суровый мороз дрогнул перед первыми робкими предвестниками весны. Слеза блеснула на ресницах Эовин и поползла по щеке, точно сверкающая капля дождя. Гордая голова поникла. И негромко, скорее себе, чем Фарамиру, девушка сказала: — Но лекари заставят меня еще семь дней лежать в постели. А мое окно выходит не на восток... — Теперь это был голос юной и печальной девы.

Фарамир улыбнулся, хотя сердце его переполняла жалость. — Ваше окно выходит не на восток? Это легко исправить. Я распоряжусь. Если вы, благородная госпожа, останетесь здесь, под нашей опекой, и не станете нарушать свой покой, то сможете гулять в саду на солнце, если захотите. И смотреть на восток, туда, где все наши надежды. Здесь же вы найдете и меня. Я тоже буду ходить, ждать и смотреть на восток. Мне будет легче, если вы иногда будете гулять вместе со мной.

Тогда Эовин подняла голову и снова посмотрела ему в глаза; бледные щеки окрасил румянец. — Как же я развею ваши тревоги, повелитель? — спросила она. — И потом, мне не хочется ни с кем разговаривать.

— Вам угодно получить ясный ответ?

— Да.

— Тогда, Эовин из Рохана, я скажу вам, что вы прекрасны. В долинах меж наших холмов растут дивные яркие цветы, а девушки наши еще краше, но до сих пор я не видел в Гондоре ни цветка, ни девушки, столь же прекрасных и печальных. Может быть, миру осталось лишь несколько дней до наступления Тьмы, и, когда она придет, я надеюсь мужественно встретить ее. Но у меня будет легче на сердце, если, пока еще светит солнце, я смогу видеть вас. Ибо мы с вами оба прошли под крыльями Тени, и одна и та же рука вывела нас оттуда.

— Увы, не меня, благородный господин! — возразила Эовин. — Тень все еще лежит на мне. Не ищите во мне исцеления! Я привыкла к мечу, и рука у меня тяжелая. Но благодарю вас за то, что теперь мне не нужно безвыходно сидеть в своей комнате. С позволения наместника города я буду гулять. — И, вежливо поклонившись, она ушла. А Фарамир еще долго ходил один по саду и теперь чаще поглядывал на дом, чем на восточные стены.

Вернувшись в свои покои, он вызвал Главного лекаря и выслушал все, что тот мог сказать о благородной госпоже из Рохана.

— Но не сомневаюсь, повелитель, — сказал главный лекарь, — что вы более узнаете от коротыша, нежели от нас, ибо он ехал в свите короля и был с Эовин до конца.

И потому Мерри послали к Фарамиру, и в тот день они долго беседовали, и Фарамир узнал многое, гораздо больше, чем Мерри облек в слова. И подумал, что теперь понимает горе и тревогу Эовин Роханской. Наступил чудесный вечер, и Фарамир с Мерри прогуливались в саду, но она не пришла.

Однако наутро, выйдя из Домов Исцеления, Фарамир увидел девушку на стене – она стояла там, облаченная в белые, сверкающие на солнце одежды. И Фарамир окликнул ее, и Эовин спустилась, и они гуляли по траве и сидели под зелеными деревьями, иногда молча, иногда беседуя. И во все последующие дни они поступали так же. И глава Домов, глядя на них из окна, радовался, что у него, целителя, убавляется забот: хотя в те дни у каждого на сердце тяжким грузом лежали страх и дурные предчувствия, эти двое его подопечных день ото дня определенно крепли и набирались сил.

И вот наступил пятый день с тех пор, как Эовин впервые пришла к Фарамиру. Они вновь стояли вместе на городской стене и смотрели вдаль. Новостей по-прежнему не было, и сердца сжимались от мрачных предчувствий. Погода тоже испортилась. Было холодно. Ночью поднялся резкий северный ветер, он дул все сильнее, но земля вокруг города казалась серой и унылой.

Молодые люди были тепло одеты, в теплых плащах, а поверх всего благородную Эовин укрывала просторная синяя накидка цвета летней ночи, усаженная по подолу и вороту серебряными звездами. Фарамир послал за этой накидкой, и укутал в нее Эовин, и думал – вот она стоит здесь рядом со мной, прекрасная и гордая, как королева. Накидка эта, изготовленная для матери Фарамира, безвременно почившей Финдуилас Амротской, была для молодого человека смутным напоминанием о далеких прекрасных днях и о первом большом горе и потому показалась ему под стать красоте и печали девушки.

Вдруг Эовин вздрогнула под звездчатой накидкой и посмотрела на север, за серые земли, туда, где зарождался холодный ветер и далекое небо было неласковым и ясным.

— Что вы ищете, Эовин? — спросил Фарамир.

— Разве Черные Врата не в той стороне? И разве он теперь не там? Прошло семь дней, как он уехал.

— Семь дней, — сказал Фарамир. — Не думайте обо мне плохо, но я скажу вам: эти семь дней принесли мне радость и боль, которых я не чаял узнать. Радость видеть вас – и боль оттого, что теперь страхи и сомнения нынешних черных дней удвоились. Теперь я не хотел бы всеобщей гибели, Эовин, не хотел бы так скоро утратить то, что нашел.

— Утратить то, что нашли, сударь? — переспросила она, серьезно и сочувственно глядя на него. — Не знаю, что вы за эти дни могли найти такого, что могли бы утратить. Но довольно, друг мой, ни слова об этом! Вообще ни слова! Я стою словно у обрыва, мрачная темная пропасть разверзается у моих ног, а есть ли свет за моей спиной, я не знаю. Я еще не могу повернуться. Я жду знамения судьбы.

— Да, мы ждем знамения судьбы, — согласился Фарамир. И они замолчали, и молча стояли на стене, и им показалось, будто ветер утих, свет померк, солнце потускнело, и Город и его окрестности объяла мертвая тишина. Не слышно было ни ветра, ни голоса, ни крика птицы, ни шелеста листвы, ни даже их собственного дыхания. Даже их сердца перестали биться. Время остановилось.

Так стояли Фарамир и Эовин, и вот руки их встретились и сплелись в пожатии – без ведома молодых людей. А те все ждали, сами не зная чего. И вот вскоре им показалось, что над хребтами отдаленных гор поднимается еще одна огромная гора тьмы, поднимается, точно вал, готовый поглотить весь мир, и в ней сверкают молнии. Дрожь пробежала по земле, и молодые люди почувствовали, как затряслись стены города. Земля окрест словно бы вздохнула, и вдруг сердца их вновь забились.

— Мне вспомнился Нуменор, — сказал Фарамир и удивился звуку собственного голоса.

— Нуменор? — молвила Эовин.

— Да, та из земель запада, что ушла под воду... и черная волна, что поглотила зеленые земли и холмы и хлынула дальше, тьма, от которой нет спасения. Мне это часто снится.

— Значит, по-вашему, идет Тьма? — спросила Эовин. — Тьма, От Которой Нет Спасения? — И девушка вдруг прижалась к нему.

— Нет, — ответил Фарамир, глядя ей в лицо. — То было лишь видение. Я не знаю, что происходит. Рассудок подсказывает мне, что приключилась страшная беда и не за горами всеобщая погибель. Но сердце говорит – нет, и я ощущаю легкость во всем теле, и надежда и радость пришли ко мне, их не истребить никакими резонами. Эовин, Эовин, Белая Госпожа Рохана, в этот час мне не верится, что Тьма победит! — И Фарамир склонился и поцеловал Эовин в лоб.

Так стояли они на стене города, и вот поднялся сильный ветер, и стал играть их волосами, черными как вороново крыло и золотыми, сплетая и расплетая их. И Тень ушла, и засияло солнце, и воды Андуина засверкали серебром, и во всех домах Города запели от радости, невесть отчего переполнившей сердца.

И прежде чем солнце повернуло на закат, с востока прилетел большой орел. Он выкрикивал вести о воеводах Запада:

Пойте, люди башни Анора:

Королевство Саурона кончилось навсегда,

И Башня Тьмы разрушена.

Пойте и радуйтесь, люди Башни Стражи,

Ваша вахта была не напрасной,

Черные Ворота разбиты,

Ваш король вошел в них,

Вошел с победой.

Пойте и радуйтесь, все дети Запада:

Ваш король вернулся.

Он будет жить среди вас

все дни вашей жизни.

И увядшее Дерево зацветет вновь,

И король вырастит его на горных высотах,

И в Город придет счастье.

Пойте все, люди!

И люди во всем городе пели.

Наступили золотые дни, весна и лето встретились и пировали на полях Гондора. Быстрые всадники привезли от Кайр-Андроса вести обо всем, что случилось, и Город готовился к прибытию короля. Мерри уехал по вызову с обозом, который вез припасы в Осгилиат, а оттуда кораблем к Кайр-Андросу. Но Фарамир остался – излечившись, он принял на себя власть и обязанности наместника, хоть и ненадолго, и ему предстояло подготовить все для того, кто его сменит.

Не уехала и Эовин, хотя брат просил ее прибыть на Кормалленское поле. Фарамир дивился этому, но, занятый множеством дел, редко видел девушку. Эовин продолжала жить в Домах Исцеления и в одиночестве гуляла по саду, и лицо ее вновь побледнело, и казалось, она одна во всем городе была нездорова и печальна. Главный лекарь забеспокоился и поговорил с Фарамиром.

Тогда Фарамир пришел и отыскал девушку, и они еще раз вместе встали на стене. И он сказал: — Эовин, почему вы задержались здесь и не отправились за Кайр-Андрос, в Кормаллен, где вас ждет брат?

И она ответила: — Разве вы не знаете?

Но он сказал: — Могут быть две причины, но которая из них истинная, я не знаю.

И она вымолвила: — Я не хочу играть в загадки. Говорите яснее.

— Как угодно, благородная госпожа, — согласился Фарамир. — Вы остались оттого, что вас позвал только брат, а торжество владыки Арагорна, потомка Элендиля, вам не в радость. Или же потому, что остался я, а вы хотите быть рядом со мной. А может, верны обе причины, и вы сами не можете решить. Эовин, вы не любите меня или не хотите любить?

— Я желала любви другого, — ответила она. — Мне не нужна ничья жалость.

— Это я знаю, — сказал он. — Вы желали любви повелителя Арагорна. Ибо он был велик и могуществен, а вы жаждали славы, хотели вознестись над всеми, кто ползает по земле. Он восхищал вас, как великий военачальник восхищает новобранца. Ибо он действительно величайший из людей. Но когда он ответил вам лишь пониманием и жалостью, вы взамен не пожелали ничего, кроме доблестной смерти в битве. Посмотрите на меня, Эовин.

И Эовин посмотрела на Фарамира долгим взглядом. А Фарамир продолжал: — Не презирайте жалость – дар нежного сердца, Эовин! Но я предлагаю вам не жалость. Ибо вы дама благородная и отважная и сами заслужили немеркнущую славу, а еще вы столь прекрасны, что даже в языке эльфов не найдется слов, дабы описать вашу красоту. Я люблю вас. Прежде я жалел вас. Но теперь, даже если бы вы не знали ни печали, ни страха, даже если бы вы были счастливой королевой Гондора, я все равно любил бы вас, Эовин! Любите ли вы меня?

И тогда сердце Эовин смягчилось, а может быть, она наконец разобралась в себе. И вдруг зима в ее душе кончилась, и выглянуло солнце.

— Я стою в Минас-Аноре, в Башне Солнца, — сказала она, — и о диво! Тень исчезла! Я оставлю доспехи и меч, не буду соперничать с великими всадниками, перестану наслаждаться одними только песнями об убийствах. Я стану целительницей, полюблю все, что растет и не бесплодно. — Тут она опять посмотрела на Фарамира и сказала: — Я больше не хочу быть королевой.

Тогда Фарамир весело рассмеялся: — Это хорошо, ибо я не король. Но я женюсь на Белой Даме из Рохана, если она того пожелает. И если она захочет, мы пересечем реку и будем счастливы, и поселимся в прекрасном Итилиене, и разобьем там сад. Все будет расти там с радостью, если придет Белая Дама.

— Значит, мне придется оставить свой народ, гондорец? — спросила она. — И ваши гордецы станут говорить о вас: «Вот идет тот, кто приручил дикую северянку-воительницу! Разве не нашлось для него нуменорки?»

— Пусть! — сказал Фарамир, и обнял ее, и поцеловал под солнечным небом, не заботясь о том, что они стоят высоко на стене, на виду у многих. И многие действительно видели и их самих, и свет, исходивший от них, когда они сошли со стены и рука в руке пошли к Домам Исцеления.

А главе Домов Исцеления Фарамир сказал: — Вот благородная госпожа Эовин Роханская, теперь она здорова.

И главный лекарь ответил: — Тогда я отпускаю ее и прощаюсь с ней, и пусть никогда более не знает она ни ран, ни хворей. До возвращения ее брата я вверяю наместника Города ее заботам.

Но Эовин сказала: — И все же теперь, получив разрешение уйти, я остаюсь. Из всех домов города этот стал для меня самым счастливым.

И она осталась там до возвращения короля Эомера.

В Городе все было готово. Собралось множество людей, ибо новости разлетелись по всем окраинам Гондора, от Мин-Риммона до самого Пиннат-Гелина и далеких морских берегов. И все, кто мог прийти в Город, поспешили прийти. Город вновь наводнили женщины и красивые дети, вернувшиеся в родные дома с охапками цветов. Из Дол-Амрота прибыли искуснейшие арфисты, а из долин Лебеннина – звонкоголосые певцы и музыканты, играющие на виолах, флейтах и серебряных рогах.

Наконец однажды вечером со стен увидели в поле шатры, и ночь напролет горели костры – люди ждали рассвета. И когда ясным утром над восточными горами, более не окутанными тенью, встало солнце, зазвонили все колокола, развернулись и затрепетали на ветру все знамена, а над Белой башней цитадели, над Гондором, в последний раз взвилось знамя наместника – ярко-серебряное, точно снег под солнцем, без всякого изображения или девиза.

Тогда воеводы Запада повели свои рати к Городу, и народ видел, как они приближаются – ряд за рядом, сверкая и блестя в солнечных лучах, словно серебряная река. И вот воины подошли к дороге, ведущей к воротам, и в одной восьмой мили от стены остановились. Ворота еще не восстанавливали, но вход в город преграждало прясло, а подле него стояли люди в черном и серебряном, с обнаженными длинными мечами. Перед пряслом ждали Фарамир, наместник, и Хурин, хранитель ключей, и другие гондорские военачальники, и благородная Эовин Роханская с воеводой Эльфхельмом, и много рыцарей Марки. А по обе стороны от ворот толпился пестро одетый народ с цветочными гирляндами.

И вот у стен Минас-Тирита образовалось обширное пространство, со всех сторон окаймленное живой стеной рыцарей, гондорских и роханских ратников, а также жителей Города и соседних с ним областей. Внезапно наступила тишина: из рядов войска вышли дунаданы в серебряном и сером, и перед ними медленно шел властитель Арагорн. Он был в черной кольчуге, отделанной серебром, и в длинном белоснежном плаще, сколотом у горла крупным зеленым самоцветом, чей блеск был виден издалека, и с непокрытой головой. Лишь на челе Арагорна горела звезда, прикрепленная тонкой серебряной нитью. С ним шли Эомер Роханский, великий князь Имрахиль, Гэндальф в белых одеждах и четыре маленькие фигурки, на которых дивились все люди.

— Нет, сестра! это не мальчишки, — сказала Иорет своей родственнице из Имлот-Мелюи, стоявшей рядом с ней. — Это периайны из далекой земли коротышей – говорят, знатнейшие князья. Я-то уж знаю, потому как ходила за одним из них в Домах. Они маленькие, но храбрые. Да, сестра, один из них отправился с одним только оруженосцем в Черную Землю, сразился там с самим Повелителем Тьмы и сжег его башню, представляешь? Так, по крайней мере, говорят в городе. Это тот, что идет рядом с Эльфийским Камнем. Я слышала, они большие друзья. А какое чудо господин Эльфийский Камень! Речи у него не больно-то ласковые, уверяю тебя, зато сердце золотое. И руки целителя. «Руки короля – руки целителя», — сказала я, так все и открылось. А Митрандир сказал: «Иорет, люди надолго запомнят твои слова», и...

Но Иорет не долго пришлось учить уму-разуму деревенскую родню – пропела труба, и воцарилась мертвая тишина. От ворот вперед выступили Фарамир и Хурин, а за ними шли четыре воина в шлемах с высокими гребнями и доспехах цитадели; они несли большую шкатулку из черного лебетрона, отделанную серебром.

Фарамир встретился с Арагорном, поклонился и сказал: «Последний наместник Гондора просит дозволения покинуть службу». И протянул Арагорну белый жезл, однако Арагорн принял жезл – и вернул его со словами: — Служба не окончена, пока жив мой род, она будет твоей и твоих потомков. Исполни же что должно.

Тогда Фарамир выпрямился и заговорил ясным голосом: — Гондорцы, слушайте наместника этого королевства! Смотрите! Вот тот, кто наконец заявил свои права на престол. Это Арагорн, сын Араторна, вождь арнорских дунаданов, предводитель войск Запада, носитель звезды Севера, владелец заново сплавленного меча, победитель, чьи руки приносят исцеление, Эльфийский Камень, Элессар из рода Валандиля, сына Исильдура, сына Элендиля из Нуменора. Быть ли ему королем, войти ли в город и жить ли в нем?

И все войско и все люди в один голос воскликнули: «Да!»

А Иорет сказала родственнице: — Вот, сестрица, какой у нас в Городе обычай. Ведь он уж раз приходил, я тебе говорила, и сказал мне...

И опять ей пришлось замолчать: снова заговорил Фарамир.

— Гондорцы, сказители говорят, что в старину по обычаю король получал корону от своего отца в его смертный час. Если это было невозможно, он получал корону на отцовской могиле. Но поскольку и это невозможно, я властью наместника принес сегодня сюда из Рат-Динена корону Эарнура, последнего короля, чьи дни истекли в давно минувшее время наших предков.

Тогда стражи вышли вперед, и Фарамир открыл шкатулку, и достал древнюю корону, и показал ее толпе. Она была той же формы, что и шлемы гвардейцев Цитадели, только выше и вся белая, а крылья, жемчужные и серебряные, походили на крылья морской птицы, ибо то была эмблема королей, пришедших из-за моря. В обруче короны горели семь алмазов, а венчал ее большой самоцвет, сиявший, как пламя.

И Арагорн принял корону, и высоко поднял ее, и сказал:

— Эт Эарелло Эндоренна утулиен. Синоме маруван ар Хилдиньяр тенн'Амбар-метта!

То были слова, сказанные Элендилем, когда он на крыльях ветра пришел из-за моря: «Из-за великого моря пришел я в Средиземье. И пребуду здесь сам, и пребудут здесь все мои потомки во веки веков.»

Но, к общему удивлению, Арагорн не надел корону, а вернул ее Фарамиру и сказал: — Трудами и мужеством многих вступаю я в права наследства и в знак того прошу Кольценосца вручить мне корону, а Митрандира – венчать меня ею, ибо это он подвигнул нас на все то, чего мы достигли, и это его победа.

Тогда Фродо выступил вперед, взял у Фарамира корону и передал ее Гэндальфу, и Арагорн преклонил колени, и Гэндальф возложил Белый Венец ему на голову и провозгласил:

— Грядут дни короля. Да будут они благословенны, пока стоят престолы валаров!

Но, когда Арагорн поднялся, все в изумленном молчании воззрились на него, ибо им показалось, будто они видят его впервые. Рослый, как короли-мореплаватели прошлого, возвышался он над теми, что стояли поблизости, и казался древним, но в то же время в расцвете мужества, и печать мудрости лежала на его челе, и руки его таили мощь и целебную силу, и от него исходил свет. И Фарамир воскликнул:

— Смотрите! Вот наш король!

И загремели трубы, и король Элессар подошел к пряслу, и Хурин-Ключарь освободил дорогу, и под музыку арф, виол и флейт и пение чистых голосов король прошествовал по украшенным цветами улицам и вошел в цитадель. На самой верхней башне развернули знамя с Деревом и Звездами, и началось правление короля Элессара, о коем сложено много песен.

При нем город стал неслыханно прекрасным, прекраснее даже, чем в дни своего первого расцвета. Он наполнился деревьями и фонтанами, а ворота сделали из митриля и стали и вымостили улицы белым мрамором. В Минас-Тирите трудился народ Горы, и лесной народ частенько наведывался туда, и все были здоровы и веселы. И дома заполнились мужчинами, женщинами и детским смехом, и не осталось ни слепых окон, ни пустых дворов. И когда закончилась Третья эра Мира и началась новая, память о славе ушедших дней сохранилась.

Венчанный на царство монарх сидел на троне в Чертоге Королей и отправлял правосудие. Прибыли послы от множества земель и народов: с востока и юга, от границ Чернолесья и с запада, из Дунленда. И король простил тех жителей Востока, что сдались, и отпустил на свободу, и заключил мир с народами Харада. Рабов Мордора он освободил и отдал им все земли вокруг озера Нурнен. И многих призвали к нему, дабы они из королевских уст услышали хвалу своей доблести и получили за нее награду. И наконец старший над гвардейцами привел к нему на суд Берегонда.

И король сказал Берегонду: — Берегонд, твой меч пролил кровь в священном месте, что запрещено. Ты также оставил пост без позволения повелителя или начальника: в старину это каралось смертью. И я объявляю свой приговор.

Уже своей доблестью в битве ты заслужил отмену кары, но из любви к Фарамиру ты сделал гораздо больше. Тем не менее тебе придется уйти из гвардии и из Минас-Тирита.

Тут кровь отхлынула от лица Берегонда, он схватился за сердце и поник головой. Но король сказал:

— Ты назначаешься воеводой в Белый Отряд, в гвардию Фарамира, князя Итилиенского, и будешь жить в Эмин-Арнене в чести и покое и служить тому, кого, рискуя всем, спас от смерти.

И тогда Берегонд постиг милосердие и справедливость короля, и возрадовался, и, поклонившись, поцеловал ему руку, и удалился, радостный и довольный. И Арагорн отдал Фарамиру во владение Итилиен и попросил его поселиться в холмах Эмин-Арнена в виду Города.

— Ибо, — сказал он, — Минас-Итиль в долине Моргула будет полностью уничтожен, и хотя со временем долина может очиститься, еще много долгих лет в ней не сможет жить ни один человек.

Последним Арагорн приветствовал Эомера Роханского, и они обнялись, и Арагорн сказал: — Меж нами не может быть слов ни о награде, ни о том, чтобы давать и брать, – мы братья. В счастливый час приехал с севера Эорл, и от века не бывало столь благословенного и надежного союза меж людьми. Как вы знаете, Теоден Прославленный лежит сейчас в усыпальнице в гондорской Святыне – и будет вечно лежать там среди правителей Гондора, если вы того пожелаете. А если хотите, мы перевезем его в Рохан, дабы он покоился в земле своего народа.

И Эомер ответил: — С того дня, как вы поднялись передо мной из зеленой травы холмов, я полюбил вас, и любовь эта никогда не ослабнет. Но теперь я должен на время вернуться в свое королевство, где нужно многое привести в порядок и исправить. Что же касается Павшего, мы вернемся за ним, когда все будет готово. Пока же пусть спит здесь.

И Эовин сказала Фарамиру: — Теперь я должна вернуться в свою землю, и вновь взглянуть на нее, и помочь брату в его трудах. Но когда того, кого я любила, как отца, предадут родной земле, я вернусь.

Так проходили радостные дни, и восьмого мая по Северной дороге двинулись роханские всадники, а с ними сыновья Эльронда. Вдоль обочин, от самых ворот города до стен Пеленнора, стояли люди и громко воздавали хвалу героям. Потом те, что жили в иных областях, отправились восвояси, а в Городе с охотой взялись восстанавливать разрушенное и уничтожать все следы войны и напоминания о Тьме.

Хоббиты с Леголасом и Гимли еще оставались в Минас-Тирите: Арагорн не желал разлучаться с товарищами. — Рано или поздно всему приходит конец, — пояснил он, — но я хочу, чтобы вы подождали еще немного, ибо наши дела еще не завершены. Приближается день, которого я ждал всю жизнь, и я хочу, чтобы в этот день рядом со мной были мои друзья. — Но что это за день, он не сказал.

В те дни Товарищество Кольца жило в прекрасном доме вместе с Гэндальфом и гуляло где вздумается. И Фродо спросил Гэндальфа: — О каком это дне говорил Арагорн? Мы счастливы здесь, и я не хочу уходить, но дни бегут быстро, а Бильбо ждет. И дом мой – в Шире.

— Что касается Бильбо, — ответил Гэндальф, — он тоже ждет этого дня и знает, что удерживает вас здесь. Что же до самого дня, то сейчас май и лето еще не наступило. Хоть и кажется, что весь мир изменился, для деревьев и трав не прошло еще и года с начала нашего путешествия.

— Пиппин, — заметил Фродо, — разве ты не говорил, что Гэндальф стал менее скрытен? Я думаю, причиной была его усталость. Теперь, похоже, он пришел в себя и вернулся к прежним привычкам.

И Гэндальф сказал: — Многие хотели бы заранее знать, что поставят на стол. Но те, кто задает пир, любят держать это в секрете: удивление делает похвалы громче. К тому же Арагорн и сам ждет знака.

Настал день, когда Гэндальфа нигде нельзя было найти, и товарищи гадали, что происходит. А Гэндальф ночью вывел Арагорна из Города и привел к южному подножию горы Миндоллуин. Там они нашли древнюю тропу, на которую мало кто осмеливался вступать. Ибо она вела высоко на гору, к святилищу, где раньше бывали лишь короли. И Арагорн с Гэндальфом поднялись по крутой тропе и пришли на высокогорную поляну у границы вечных снегов, одевающих высокие вершины, над обрывом за Городом. И, стоя там, окинули взглядом землю, ибо наступило утро, и далеко внизу увидели позлащенные солнцем башни Города, белые и стройные, и вся долина Андуина была точно сад, и горы Тени затянулись золотистой дымкой. С одной стороны виднелись серый Эмин-Муиль и далекий звездный блеск Рауроса, с другой – Река, лентой вьющаяся вниз, к Пеларгиру, а за ней, на краю неба, – свет, говорящий о Море.

И Гэндальф молвил: — Вот ваши владения, и они станут сердцем великого государства. Третья эра Мира кончилась, начинается новый век. Вам предстоит предопределить его начало и сохранить то, что можно сохранить. Ибо хотя многое спасено, многое должно теперь уйти навсегда; кончилась и власть Трех Колец. И все земли, что вы видите, и все, что лежит вокруг них, отныне станет обителью Людей. Грядет пора господства Человека, а Старшие Сородичи зачахнут или отбудут.

— Я хорошо это знаю, дорогой друг, — ответил Арагорн, — но мне по-прежнему нужны ваши советы.

— Теперь уже ненадолго, — сказал Гэндальф. — Третья эра принадлежала мне. Я был врагом Саурона, и мой труд завершен. Скоро я уйду. Бремя ляжет на вас и на ваш народ.

— Но я умру, — сказал Арагорн. — Я смертен, и хотя происхожу по прямой линии от людей Запада и проживу дольше прочих, но ненамного. И когда родятся и состарятся те, кто сейчас растет в материнской утробе, я тоже состарюсь. Кто же будет править Гондором и теми, кто считает Город своей родиной, если мое желание не исполнится? Дерево в Фонтанном дворе по-прежнему мертво. Когда же я увижу знак, что будет иначе?

— Отвернитесь от зеленой земли и посмотрите туда, где все кажется голым и холодным! — велел Гэндальф.

Тогда Арагорн обернулся. Позади от кромки вечных снегов спускался каменистый склон, но, приглядевшись, Арагорн заметил в этой пустыне одинокое растение. И, взобравшись к нему, Арагорн у самого края снегов увидел деревце не более трех футов высотой. Однако оно уже выпустило молодые листья, длинные, красивые, темные снаружи и серебристые с изнанки, а в его хрупкой кроне распустилось единственное маленькое соцветие, чьи белые лепестки сверкали, точно снег под солнцем.

И Арагорн воскликнул: — Йе! Утувиениес! Я нашел его! Вот потомок старейшего из деревьев! Но как он попал сюда? Ему не больше семи лет.

И Гэндальф, подойдя, посмотрел и сказал: — И впрямь – это отросток Нимлота прекрасного, что произрос из семян Галатилиона, плода Тельпериона – старейшего из деревьев, которое носит много имен. Кто скажет, как он попал сюда в назначенный час? Но это древнее святилище, и, должно быть, семя посадили здесь до того, как короли исчезли, а Дерево во дворе засохло. Ибо сказано, что хотя плоды Дерева созревают редко, жизнь в них может дремать долгие годы и никому не предсказать, когда она проснется. Помни об этом. Ибо если плод когда-нибудь созреет, семена непременно нужно будет посадить, не то род Дерева прервется. Это семя лежало здесь, скрытое на горе, как род Элендиля скрытно жил в пустынях Севера. Но род Нимлота гораздо древнее вашего рода, король Элессар.

Тогда Арагорн осторожно взял деревце в руки, и о диво! Оно лишь слегка касалось земли, поднять его оказалось легко. И Арагорн отнес саженец в цитадель. Высохшее дерево с почтением выкопали и не сожгли, а положили в тишине Рат-Динена. А Арагорн посадил во дворе у фонтана новое дерево, и оно принялось, и начало расти быстро и радостно. И когда наступил июнь, оно все покрылось цветами.

— Знак дан, — сказал Арагорн, — и день близок.

И он расставил наблюдателей по стенам.

В канун Средолетия в город прибыли гонцы из Амон-Дина и сообщили, что с Севера едет прекрасный народ и что приезжие приближаются к стенам Пеленнора. И король сказал: — Наконец они пришли. Пусть весь Город приготовится!

И вот в самый канун Средолетия, когда небо сияет, точно сапфир, и на востоке восходят белые звезды, но запад остается золотым, когда воздух прохладен и душист, к воротам Минас-Тирита по северной дороге прибыли всадники. Первыми ехали Эльрохир и Эльладан с серебряным стягом, а за ними Глорфиндель, и Эрестор, и все прочие жители Ривенделла, а следом на белых конях госпожа Галадриель и властитель Лотлориена Келеборн и при них множество эльфов из их земель, в серых плащах и с белыми самоцветами в волосах. Последним ехал мастер Эльронд, могущественнейший среди эльфов и людей, и нес скипетр Аннуминаса, а рядом с ним на серой кобыле ехала его дочь, Вечерняя Звезда, Арвен.

И Фродо, увидев ее, сверкающую в вечерних лучах, со звездами на лбу, распространяющую благоухание, сильно удивился и сказал Гэндальфу: — Теперь я понимаю, чего мы ждали! Вот и развязка! Отныне не только день будет любим, но и ночь прекрасна и благословенна, и все страхи рассеются!

Король приветствовал гостей, и те спешились. И Эльронд передал скипетр и вложил руку своей дочери в руку короля, и они вместе вошли в Вышний Град, и в небе сияли звезды. И в день середины лета Арагорн, король Элессар, женился в Городе Королей на Арвен Ундомиель, и сказание об их долгом и трудном ожидании подошло к концу.

Глава VI

Расставания

Когда дни веселья наконец истекли, Товарищество задумалось о возвращении на родину. И Фродо отправился к королю. Тот сидел с королевой Арвен у фонтана, и королева пела песню Валинора, а дерево росло и цвело. Они поднялись, приветствуя Фродо, и Арагорн сказал:

— Я знаю, зачем вы пришли, Фродо: вы хотите вернуться домой. Что ж, дорогой друг, дерево лучше всего растет в земле своих отцов, хотя отныне вас с радостью примут в любой земле Запада. И пусть древние легенды мало славят ваш народ, теперь он известнее многих сгинувших обширных королевств.

— Да, верно, я хочу вернутся в Шир, — сказал Фродо, — но сначала я должен побывать в Ривенделле. Ибо если мне кого и не хватает в эту благословенную пору, так это Бильбо. Я очень опечалился, увидев, что он не прибыл с Эльрондом.

— Вас это удивляет, Кольценосец? — спросила Арвен. — Вы ведь познали власть вещи, которая уничтожена. И все, что создано этой властью, теперь уходит. Ваш родич владел этой вещью дольше вас. Сейчас, по меркам вашего племени, он очень стар и ждет вас, ибо ему не совершать более долгих путешествий – за одним исключением.

— Тогда я прошу разрешения уехать поскорее, — улыбнулся Фродо.

— Через семь дней мы отправимся, — сказал Арагорн. — Ибо мы с вами долго будем попутчиками – до самого Рохана. Через три дня вернется Эомер, увезти Теодена в Марку, и мы поедем с ним, чтобы почтить павшего. А теперь, прежде чем вы уйдете, я хочу подтвердить обещание Фарамира и объявить, что отныне и навсегда вы, а равно и все ваши товарищи, ничем не обязаны королевству Гондор. И если бы существовала награда под стать вашим подвигам, я щедро одарил бы вас... но вы вольны забрать с собой все, что пожелаете, и поедете с почестями, одетые и снаряженные по-княжески.

Но королева Арвен сказала: — Я одарю вас. Ибо я дочь Эльронда. Я не пойду с ним, когда он отправится в Серую Гавань: я избрала долю Лютиен, и сладостную и горькую сразу. Но вместо меня пойдете вы, Кольценосец, – когда придет пора и если пожелаете. Коль скоро вас еще будут мучить раны и тяжкие воспоминания о вашем бремени, вы сможете удалиться на Запад, где затянутся раны и уйдет усталость. А вот это носите в память об Эльфийском Камне и Вечерней Звезде, с чьей жизнью переплелась ваша жизнь.

И Арвен сняла с шеи серебряную цепочку с белым самоцветом, подобным звезде, и повесила на грудь Фродо. — Когда вас станут одолевать воспоминания о страхе и тьме, — сказала она, — это принесет вам облегчение.

Через три дня, как и сказал король, в город прибыл Эомер Роханский, а с ним эоред лучших рыцарей Марки, и их встретили с почестями. И, когда все уселись за стол в Меретронде, большом пиршественном зале, Эомер увидел красоту благородных дам и исполнился великого восхищения. Но прежде чем отправиться отдыхать, он послал за гномом Гимли и сказал ему: — Гимли, сын Глойна, при вас ли ваш топор?

— Нет, господин, — ответил Гимли, — но я могу в два счета принести его, если нужно.

— Судите сами, — сказал Эомер. — Ибо между нами все еще стоят мои необдуманные слова о госпоже Золотого Леса. А теперь я увидел ее воочию.

— И что же вы теперь скажете, господин?

— Увы! — воскликнул Эомер. — Я не скажу, что она прекраснейшая из женщин.

— Тогда я иду за топором! — воскликнул Гимли.

— Но вначале я должен попросить извинения, — перебил Эомер. — Если бы я увидел ее в ином обществе, я сказал бы то, что вам хочется услышать. Но теперь я отдаю первенство королеве Арвен, Вечерней Звезде, и готов биться со всяким, кто не согласен со мной. Идти ли мне за мечом?

Тут Гимли низко поклонился. — О нет, теперь я прощаю вас, господин, — проговорил он. — Вы избрали вечер, а моя любовь отдана утру. И сердце мое говорит, что скоро оно уйдет навсегда.

Наконец пришел день отъезда, и большой отряд готов был двинуться на север от Города. Тогда короли Гондора и Рохана отправились в Святилище и пришли на Рат-Динен к могилам, на золотых носилках вынесли тело короля Теодена и в молчании прошествовали по городу. Носилки возложили на большую повозку, окруженную всадниками Рохана и с королевским знаменем впереди. Мерри, оруженосец Теодена, вез в повозке доспехи короля.

Остальным членам Товарищества дали коней сообразно росту каждого. Фродо и Сэмвайс ехали рядом с Арагорном, Гэндальф – на Обгоняющем Тень, а Пиппин – среди рыцарей Гондора; Леголас и Гимли, как и прежде, ехали верхом на Ароде. Их сопровождали и королева Арвен, и Галадриель с Келеборном, и их подданные, и Эльронд с сыновьями, и князья Дол-Амрота и Итилиена, и многие военачальники и рыцари. Ни один король Марки не выводил на дорогу такой отряд, какой провожал на родину Теодена, сына Тенгеля.

Неторопливо и торжественно проехали они Анориен, и прибыли к Серому лесу под Амон-Дином, и там услышали в холмах гром барабанов, хотя никого не было видно. Тогда Арагорн приказал трубить в трубы. И глашатаи прокричали:

— Вот едет король Элессар! Он отдает Друаданский лес в собственность Ган-Бури-Гану и его народу – навсегда. Отныне никто не смеет войти туда без их позволения!

Барабаны громко зарокотали и смолкли.

За пятнадцать дней путешествия повозка короля Теодена миновала зеленые поля Рохана и прибыла в Эдорас. Там кавалькада отдохнула. Золотой чертог, украшенный великолепными занавесями, был полон света, и там справили такую тризну, какой не помнили со времен постройки дворца. Ибо три дня люди Марки готовились к погребению Теодена. Короля положили в каменную гробницу в полном доспехе, с оружием и многими иными прекрасными вещами, коими он владел, и насыпали над ним большой курган, который покрыли зеленым дерном. И на восточном краю Курганного поля стало восемь могильных насыпей.

И всадники королевского дома на белых конях объехали могильник с песней о Теодене, сыне Тенгеля, сочиненной его менестрелем Глеовайном, – то была последняя песня, написанная им. Торжественные и печальные голоса всадников брали за душу даже тех, кто не понимал роханской речи, а слова песни зажигали огонь в глазах народа Марки, и люди этой земли вновь слышали далекий гром копыт на Севере и голос Эорла в битве на поле Келебранта. И длилось сказание о королях, и громко пел в горах Хельмов рог, покуда не нагрянула Тьма и король Теоден не восстал, и не поехал сквозь Тень в огонь, и не пал в блеске славы, не дождавшись того, как солнце, возвратившееся противу всяких ожиданий, засверкало утром над Миндоллуином.

Минуя тьму, минуя сомнение, к началу дня

Ехал он и пел песню, обнажив меч.

Он оживлял надежду и с надеждой погиб.

И над смертью, над ужасом, над судьбой

Поднялся к великой славе.

Но Мерри стоял у подножия зеленой могилы и плакал, а когда песня закончилась, воскликнул:

— Король Теоден! Король Теоден! Прощай! Ты был мне как отец, хотя и недолго... Прощай!

Когда погребение завершилось, плач женщин затих и король Теоден остался один в своей могиле, все собрались в золотом зале на великий пир, прогнав печали: Теоден прожил долгую жизнь и с честью закончил ее, не хуже, чем величайшие его предшественники. И когда по обычаю Марки наступило время выпить в память королей, вперед выступила Эовин, благородная дама из Рохана, золотая, как солнце, и белая, как снег, и поднесла Эомеру полную чашу.

Тогда встали менестрель и сказитель и поименно помянули всех властителей Марки по порядку: Эорла Юного, Брего – Строителя Чертога, Алдора – брата Балдора Неудачника, Фреа, и Фреавайна, и Голдвайна, и Деора, и Грама, и Хельма, что прятался в Пропасти Хельма, когда захватили Марку. И так покончили с девятью могилами на западной стороне, ибо на Хельме сей род прерывался. И пришел черед могил на восточной стороне: Фреалава – племянника Хельма, Леовы, и Валды, и Фолки, и Фолквайна, и Фенгеля, и Тенгеля, и последнего – Теодена. И когда прозвучало имя Теодена, Эомер осушил чашу. Тогда Эовин попросила виночерпиев наполнить кубки, и все собравшиеся встали и выпили за нового короля, восклицая: «Привет тебе, Эомер, король Марки!»

Когда пир подходил к концу, Эомер встал и сказал: — Это тризна по королю Теодену, но я поведаю вам радостную новость и король не будет в обиде, ибо был моей сестре Эовин как отец. Слушайте, мои гости, прекрасный народ разных земель, какой никогда прежде не собирался в этом зале! Фарамир, наместник Гондора, князь Итилиена, просит руки Эовин, благородной дамы из Рохана, и она согласна быть его женой. Посему они обручаются, и все вы тому свидетели.

Фарамир и Эовин вышли вперед и взялись за руки, и все выпили за их здоровье и возрадовались. — Отныне, — сказал Эомер, — Гондор и Марка связаны новыми узами, и никто не радуется этому больше меня.

— Вас не назовешь скупцом, Эомер, — заметил Арагорн, — вы отдаете Гондору прекраснейшее из сокровищ вашего королевства.

Тогда Эовин взглянула в глаза Арагорну и сказала: — Пожелайте мне счастья, мой владыка и целитель!

И Арагорн ответил: — Я желал тебе счастья с нашей первой встречи. И мое сердце радуется, видя твое блаженство.

После тризны те, кто должны были уехать, испросили на то позволения у короля Эомера. К отъезду готовились и Арагорн со своими рыцарями, и народ Лориена и Ривенделла. Но Фарамир и Имрахиль оставались в Эдорасе. Простившись с братьями, осталась и Арвен, Вечерняя Звезда. Никто не стал свидетелем ее последней встречи с Эльрондом, ее отцом. Они ушли в холмы и там долго беседовали, и горьким было их расставание, ибо они прощались навсегда.

Наконец перед самым отъездом гостей Эовин и Эомер пришли попрощаться к Мерри и сказали: «Прощайте, Мериадок из Шира и Виночерпий Марки! Поезжайте навстречу удаче и возвращайтесь поскорее!»

И Эомер сказал: — За ваши подвиги короли Древности осыпали бы вас дарами, коих было бы не увезти и телеге с Мундбургских полей, и все же вы твердите, что не возьмете ничего, кроме подаренных вам доспехов. У меня и впрямь нет награды, достойной ваших деяний, но моя сестра просит вас в память о Дернхельме и рогах Марки, трубящих на рассвете, принять эту вещицу.

И Эовин подала Мерри захваченный в орде Скаты Червя древний рог на зеленой перевязи, маленький, но искусно выложенный серебром. На нем была выгравирована вереница быстрых всадников и великой силы руны.

— Это наследие нашего дома, — сказала Эовин. — Рог сделан гномами и был захвачен в орде Скаты, прозванного Червем. Эорл Юный принес его с севера. Если в тяжелую годину затрубить в этот рог, то его голос вселит страх в сердца врагов и радость в сердца друзей. И друзья услышат и придут на помощь.

Тогда Мерри взял рог, ибо отказаться было невозможно, и поцеловал Эовин руку. Они обнялись и до поры расстались.

Сборы закончились. Отъезжающие осушили прощальную чашу и со словами благодарности и дружбы расстались. Прибыв в Пропасть Хельма, они отдыхали два дня. Там Леголас выполнил свое обещание, и посетил вместе с Гимли Блистающие пещеры, и, вернувшись, молчал, обмолвившись лишь, что только Гимли может найти подходящие слова для того, чтобы говорить о них. «Никогда еще гном не торжествовал победу над эльфом, состязаясь с ним в красноречии, — сказал он. — Теперь поедем в Фангорн, и счет сравняется».

Из Дипингкума они отправились в Исенгард и увидели, чем заняты энты. Все каменное кольцо было разрушено, земля внутри его превратилась в сад, по которому протекал ручей. В середине из чистого озера поднимался Ортанк, по-прежнему высокий и недосягаемый, и черный камень его стен отражался в воде.

Некоторое время путешественники стояли на том месте, где некогда были ворота Исенгарда и где теперь, в начале ведущей к Ортанку зеленой аллеи, росли два высоких дерева – точно часовые. Гости с удивлением обозревали плоды энтских трудов, но никого не видели поблизости. Однако вскоре послышалось «хум-хум, хум-хум» —по дороге к ним шел Древобородый, а рядом с ним Быстрый.

— Добро пожаловать в Ортанкский сад! — сказал Древобородый. — Я знал, что вы идете, но был занят работой в долине. Тут еще многое нужно сделать. Я слышал, вы на юге и на востоке тоже не бездельничали; и все, что я слышал, славно, очень славно. — Тут Древобородый расхвалил содеянное ими, о чем, по-видимому, знал все. Наконец он умолк и устремил на Гэндальфа долгий взгляд.

— Что ж, — заключил он, — вы оказались сильнее и потрудились на славу. Куда же вы теперь? И зачем пришли сюда?

— Посмотреть, как подвигается ваша работа, мой друг, — ответил Гэндальф, — и поблагодарить за помощь в том, чего мы добились.

— Хум, что ж, это только справедливо, — кивнул довольный Древобородый, — разумеется, энты свое сделали. И не только с тем, хум, с тем проклятым древоубийцей, что жил здесь. Ибо сюда хлынули толпы этих – бурарум, злоглазых-черноруких-кривоногих-жестокосердных-когтелапых-кровожадных, моримайте синкахонда, хум, да ладно уж, поскольку вы торопливый народ, а их полное имя нескончаемо, как годы пытки, – этих паразитов орков. Они явились из-за Реки, и с севера, и со всех сторон в обход Лаурелиндоренанского леса, куда не могли войти благодаря присутствующим здесь Великим. — Энт поклонился госпоже и господину Лориена.

— Эти подлые твари страшно удивились, встретив нас на Волде, ибо прежде не слыхали о нас, хотя то же самое можно сказать и о лучших народах. И немногие запомнят нас – мало кто ушел от нас живым, да и тех почти всех поглотила Река. Впрочем, к вашей выгоде: не встреть они нас, степной король уехал бы недалеко, а если бы уехал, то ему некуда было бы вернуться.

— Мы хорошо знаем это, — сказал Арагорн, — и никогда не забудем, ни в Минас-Тирите, ни в Эдорасе.

— Никогда – слишком длинное слово даже для меня, — проговорил Древобородый. — Вы хотите сказать, пока живет ваш народ, а он будет жить действительно долго, даже с точки зрения энтов.

— Начинается Новая эра, — сказал Гэндальф, — и вполне может случиться так, друг мой Фангорн, что люди переживут энтов. Но скажите же: что мое поручение? Как Саруман? Ему еще не надоел Ортанк? Вряд ли он поблагодарит вас за то, что вы улучшили вид из окон.

Древобородый долго глядел на Гэндальфа – как показалось Мерри, очень хитро. — А! — сказал он. — Я так и думал, что вы спросите об этом. Надоел ли ему Ортанк? Очень, но не столько башня, сколько мой голос. Хум! Я рассказывал ему длинные истории... то есть длинные по вашим меркам.

— Почему же он слушал? Вы приходили в Ортанк? — поинтересовался Гэндальф.

— Хум, нет, не в Ортанк! — ответил Древобородый. — Но он подходил к окну и слушал, ибо любым путем хотел узнать новости, и хотя они ему не нравились, слушал он с жадностью. Я заметил, что он выслушивает все до словечка. Но я добавлял к новостям много такого, над чем ему полезно было подумать. Он очень устал. Он всегда был торопыгой. Это его и погубило.

— Я замечаю, мой добрый Фангорн, — проговорил Гэндальф, — что вы упорно говорите: жил, был, устал. Почему? Он умер?

— Нет, насколько мне известно, — ответил Древобородый. — Но он ушел. Да, семь дней назад. Я позволил ему уйти. От него мало что осталось: когда он выполз, то походил на бледную тень, как и его червеобразный приятель. И не напоминайте мне, Гэндальф, что я обещал стеречь его: я не забыл об этом. Но с тех пор положение изменилось. Я стерег его, пока он еще мог вредить. Вам следовало бы знать, что больше всего я ненавижу, когда живое существо держат в клетке, и даже таких, как они, не стал бы держать взаперти без особой необходимости. Змея без жала может ползти куда захочет.

— Может, вы и правы, — заметил Гэндальф, — но у этой змеи остался по крайней мере один ядовитый зуб. У него сохранилась отрава голоса, и я думаю, что, зная ваше слабое место, он убедил и вас – даже вас, Древобородый. Что ж, он ушел, и довольно об этом. Башня Ортанк возвращается к королю, которому принадлежала прежде. Хотя, может быть, она ему и не понадобится.

— Посмотрим, — сказал Арагорн. — Однако я разрешаю энтам делать в этой долине все, что угодно, пока они следят за Ортанком и никому не позволяют туда входить без моего дозволения.

— Ортанк на замке, — сказал Древобородый. — Я заставил Сарумана запереть его и отдать мне ключи. Они у Быстрого.

Быстрый поклонился – точно дерево под ветром – и передал Арагорну два больших, затейливых черных ключа, надетых на стальное кольцо.

— Еще раз благодарю, — сказал Арагорн, — и прощаюсь с вами. Пусть ваш лес растет в мире. Когда он заполнит эту долину, к западу от гор, где вы когда-то давно бродили, найдется много свободного места.

Лицо Древобородого стало печальным. — Леса могут расти, — сказал он. — Умножаться. Но не энты. Энтят больше нет.

— Однако теперь, быть может, у вас появится новая надежда, — предположил Арагорн. — Отныне для вас открыты земли на востоке, куда давно не было доступа.

Но Древобородый покачал головой и сказал: — Это очень далеко. К тому же теперь там слишком много людей... Однако я забыл всякую учтивость! Не угодно ли задержаться здесь и отдохнуть? И, может быть, кому-нибудь из вас будет приятно прогуляться по лесу Фангорн, дабы сократить дорогу домой? — И он посмотрел на Келеборна и Галадриель.

Но все, кроме Леголаса, сказали, что немедленно должны отправиться кто на юг, кто на запад. — Ну, Гимли! — сказал Леголас. — Теперь, с разрешения Фангорна, я навещу дремучие леса энтов и увижу деревья, каких нет больше нигде в Средиземье. Вы должны сдержать слово и пойти со мной. Так мы вместе доберемся до наших родных земель – Мерквуда и того, что за ним.

Гимли согласился, хоть и не слишком охотно.

— Вот и распалось Товарищество Кольца, — сказал Арагорн. — Но я надеюсь, что вскоре вы вернетесь в мои земли с обещанной помощью.

— Мы придем, если позволят наши повелители, — сказал Гимли. — Что ж, прощайте, мои хоббиты! Теперь вы благополучно доберетесь домой, и я не буду маяться бессонницей от страха за вас. При оказии мы будем слать весточки, и, может быть, кому-нибудь из нас еще доведется свидеться. Но, боюсь, что все вместе мы уже никогда не соберемся.

Тогда Древобородый попрощался со всеми по очереди и трижды торжественно и низко, с великим уважением, поклонился Келеборну и Галадриели. — Мы давным-давно не встречались у ствола или камня, А ванимар, ванималион ностари! — сказал он. — Печально, что вновь мы встретились лишь в последний миг. Ибо мир меняется: я чувствую это в воде, и в земле, и в воздухе. Не думаю, что мы встретимся вновь.

И Келеборн ответил: — Не знаю, старейший. — Но Галадриель добавила: — Не в Средиземье и не прежде, чем земля, лежащая под водой, поднимется вновь. Лишь тогда мы опять встретимся под ивами на весенних лугах Тасаринана. Прощайте!

Последними попрощались со старым энтом Мерри и Пиппин, и Древобородый немного повеселел, глядя на них. — Ну, мои веселые друзья, — воскликнул он, — не угодно ли испить на дорожку моего напитка?

— Еще бы, конечно!

Тогда энт отвел их в сторону, в тень большого дерева, и хоббиты увидели, что там стоит большой каменный кувшин. И Древобородый наполнил три чаши, и хоббиты пригубили, и увидели, что он странно смотрит на них поверх края чаши. — Осторожнее, осторожнее! — прогудел энт. — Вы уже и так подросли с тех пор, как я видел вас в последний раз.

И хоббиты рассмеялись и осушили чаши.

— Что ж, до свидания! — с грустью сказал энт. — И не забудьте прислать мне весточку, если услышите новости об энтушках. — Он помахал всем большой рукой и исчез среди деревьев.

Путешественники быстрее прежнего ехали к Роханскому проходу. И там, близ того места, где Пиппин заглянул в Камень из Ортанка, Арагорн наконец распрощался с ними. Хоббитов очень опечалило это расставание: Арагорн был их верным другом и провел их через множество опасностей.

— Жаль, у нас нет Камня, чтобы увидеть в нем всех наших друзей, — сказал Пиппин. — И чтобы мы могли беседовать.

— Остался лишь один Камень, который вы могли бы использовать, — ответил Арагорн, — ибо вам не захочется видеть то, что показывает Камень из Минас-Тирита. Но палантир из Ортанка останется у короля, дабы он мог видеть, что творится в его королевстве и что делают его слуги. А вы, Перегрин Тук, не забывайте, что вы рыцарь Гондора и я не освобождал вас от службы. Сейчас я разрешаю вам уйти, но могу призвать вас обратно. И помните, мои дорогие друзья из Шира, что мои владения простираются также и на север – и однажды я приду туда.

И Арагорн попрощался с Келеборном и Галадриелью, и госпожа сказала ему: — Эльфийский Камень, сквозь тьму пришли вы к своей надежде и получили все, что желали. Живите с толком!

А Келеборн добавил: — Прощайте, родич! Пусть ваша судьба будет иной, чем у меня, и ваше сокровище останется с вами до конца!

На том они и расстались. Был час заката, и, когда немного погодя путники оглянулись, то увидели восседающего на коне короля Запада в окружении рыцарей. Заходящее солнце осветило их, и доспехи засверкали червонным золотом, а белая мантия Арагорна запылала огнем.

Тогда Арагорн высоко поднял зеленый самоцвет, и из его руки вырвалось изумрудное пламя.

Вскоре тающий отряд, следуя вдоль Исена, повернул на запад и прошел через Проход в пустынные земли за ним, а оттуда, свернув на север, добрался до границ Дунленда. Жители Дунленда, завидев путников, в страхе бежали прятаться: они боялись эльфов, хотя те редко заходили в их земли. Но путники не обращали на это внимания, ибо число их все еще было велико и они располагали всем необходимым. Они не торопясь двигались своей дорогой, раскидывая для отдыха шатры где заблагорассудится.

На шестой день после расставания с королем они ехали через лес, спускавшийся с холмов близ подножия Туманных Гор, которые теперь вставали справа. А на закате, вновь выбравшись на открытое пространство, догнали опиравшегося на посох старика, одетого в серо-грязно-белые лохмотья. У его ног на земле скорчился и скулил другой нищий.

— Ну, Саруман! — сказал Гэндальф. — Куда вы идете?

— Какое вам дело? — фыркнул тот. — Вы хотите и в этом распоряжаться мной? Вам мало моего падения?

— Вы знаете ответы, — сказал Гэндальф. — Нет и нет. Но, как бы ни было, время трудов для меня подходит к концу. Король принял бремя на себя. Если бы вы подождали в Ортанке, вы увидели бы его, а он проявил бы мудрость и милосердие.

— Тем больше было причин поскорее уйти, — ответил Саруман, — мне ничего от него не нужно. А если вы и впрямь хотите получить ответ на свой первый вопрос, то я ищу дорогу, чтобы покинуть его владения.

— Значит, вы опять идете неверным путем, — сказал Гэндальф, — и, по-моему, без всякой надежды. Вам не нужна наша помощь? Мы поможем.

— Мне? — удивился Саруман. — О нет, не смейтесь надо мной! Я предпочитаю, чтобы вы хмурились. Что же касается присутствующей здесь Госпожи, я не верю ей: она всегда ненавидела меня и интриговала в вашу пользу. Не сомневаюсь, что именно она повела вас этой дорогой, дабы всласть налюбоваться моим убожеством. Знай я, что вы едете за мной, я лишил бы ее этого удовольствия.

— Саруман, — вмешалась Галадриель, — у нас иные дела и заботы, более важные, чем преследовать вас. Скажите лучше, что вас догнала удача: это ваш последний шанс.

— Рад, если и впрямь последний, — поджал губы Саруман, — ибо избавлюсь от необходимости вновь отказываться от вашей помощи. Все мои надежды рухнули, но я не хочу разделять ваши. Если они у вас есть.

На мгновение глаза его блеснули. — Уходите! — сказал он. — Я не зря потратил долгие часы, изучая положение дел. Вы сами обрекли себя на гибель и знаете это. А мне в моих скитаниях приятно думать, что, разрушая мой дом, вы разрушили и свой. Что за корабль перевезет вас через бескрайнее море? — насмехался он. — Серый корабль, полный призраков. — И Саруман расхохотался, хрипло и жутко.

— Вставай, безмозглый болван! — закричал он второму нищему, сидевшему на земле, и ударил его посохом. — Поворачивайся! Если эти прекрасные господа идут нашей дорогой, мы пойдем по другой. Вставай, или не получишь свою корку на ужин!

Нищий встал и с хныканьем проплелся мимо путников: — Бедный старый Грима! Бедный старый Грима! Всегда его бьют и ругают. Как я его ненавижу! Я хотел бы уйти от него!

— Так уйди! — сказал Гэндальф.

Но Змеиный Язык лишь бросил на Гэндальфа полный ужаса бессмысленный взгляд и заторопился за Саруманом. Когда эта жалкая пара проходила мимо хоббитов, Саруман остановился и пристально посмотрел на них, но хоббиты глядели на бывшего колдуна с жалостью.

— Значит, и вы явились насмехаться надо мной, пострелята? Вам наплевать, в чем нуждается нищий, верно? Ведь у вас есть все, что вам нужно: еда, и одежда, и лучшее трубочное зелье. О да, я знаю! Знаю, откуда оно. Может, дадите нищему на затяжку?

— Я бы дал, если бы оно у меня было, — сказал Фродо.

— Минутку терпения! Можете забрать все, что у меня еще осталось, — сказал Мерри. Он нагнулся, порылся в мешке, притороченном к седлу, и протянул Саруману кожаный кисет. — Держите-ка. Берите – это из Исенгарда.

— Мое, мое, да, и купленное недешево! — воскликнул Саруман, жадно вцепляясь в кисет. — Это лишь малая толика, ибо готов биться об заклад, что вы взяли гораздо больше. Но нищему следует благодарить вора, если тот возвращает ему хоть горстку его собственного добра. Ну, что ж, если обнаружите, что дела в Саутфартинге обстоят не так славно, как вам хотелось бы, так вам и надо! Пусть в вашей земле долго не хватает листа!

— Благодарствуйте! — протянул Мерри. — Раз так, я хочу получить обратно свой кисет. Он не ваш и долго путешествовал вместе со мной. Заверните лист в какую-нибудь тряпку.

— Обойдешься, ворюга, — ответил Саруман. Он отвернулся от Мерри, пнул своего спутника и пошел к лесу.

— Вот это мне нравится! — воскликнул Пиппин. — Надо же, «ворюга»! А как же возмещение за то, что он устроил на нас засаду, связал, а потом орки проволокли нас через весь Рохан?

— Ха! — сказал Сэм. — Он сказал «купленное». Интересно, у кого же это? А еще мне не понравилось то, что он сказал о Саутфартинге. Пора нам возвращаться домой.

— Определенно, — согласился Фродо. — Но мы не можем идти быстрее, если хотим повидать Бильбо. Во всяком случае, я сначала иду в Ривенделл.

— Да, пожалуй, так будет лучше, — сказал Гэндальф. — Но Сарумана жаль! Боюсь, с ним больше ничего не поделаешь. Он совсем увял. И все равно, мне кажется, Древобородый ошибается: Саруман еще может навредить – по мелочи.

На следующий день они прибыли в северный Дунленд, где в ту пору никто не жил, хотя это был зеленый и славный край. Наступил сентябрь, золотые дни и серебряные ночи, путники ехали не спеша, и так добрались до реки под названием Свонфлит – Лебединая Стая, и к востоку от водопадов, где река неожиданно спускается в низины, нашли старый брод. Далеко на западе лежали в дымке озера и острова, и река петляя пробиралась через них к Сизому Разливу. Там в тростниках жили бесчисленные лебеди.

И так они пришли в Эрегион, и наконец над мерцающими туманами заблестела заря прекрасного дня, и, глядя из своего лагеря на пологом холме, путники увидели на востоке три освещенных солнцем пика, пронзавшие вершинами плывущие облака: Карадрас, Келебдиль и Фануидол. Они приближались к воротам Мории.

Там путники задержались на семь дней, ибо близилось еще одно печалившее их расставание. Вскоре Келеборн, Галадриель и их приближенные должны были повернуть на восток и, пройдя через проход Красного Рога, спуститься по лестнице Димрилл к Сребротоку и своей стране. Они так далеко углубились на запад, потому что им о многом нужно было поговорить с Эльрондом и Гэндальфом, и, задержавшись, продолжали беседы с друзьями. И часто – хоббиты к тому времени давно спали – они сидели под звездами, вспоминая ушедшие эпохи и все свои радости и труды или советуясь насчет грядущего. Случись пройти мимо какому-нибудь путнику, он мало что услышал бы и увидел: ему примерещились бы вырезанные из камня серые изваяния – памятники давно затерявшимся в безлюдных землях существам. Ибо эльфы и чародей не двигались и не говорили, но читали друг у друга в душах, и лишь в сияющих глазах горел и переливался сообразно ходу мысли огонь.

Но наконец все было сказано, и они вновь расстались на время, до тех пор, пока не наступит час ухода Трех Колец. Быстро слившись с камнями и сумраком одетый в серое народ Лориена двинулся к горам, а те, что собирались в Ривенделл, сидели на холме и смотрели, пока вдали, в сгущающемся тумане не блеснула вспышка. Фродо знал, что это Галадриель в знак прощания подняла руку с кольцом.

Сэм отвернулся и вздохнул: — Вот бы снова побывать в Лориене!

Наконец однажды вечером путники неожиданно (как всегда кажется путникам) оказались на высоком краю долины Ривенделла и далеко внизу увидели огни дома Эльронда. Они спустились, пересекли мост и подошли к двери – и весь дом наполнился светом и радостными песнями по случаю возвращения хозяина.

Прежде всего, не поев, не помывшись и даже не сняв плащей, хоббиты отправились на поиски Бильбо. Они нашли его в одиночестве в его маленькой комнате. Комната была завалена бумагами, перьями и карандашами, а Бильбо сидел в кресле перед очагом, в котором ярко горел огонь. Хоббит, показавшийся им совсем дряхлым, мирно спал.

Когда хоббиты вошли, Бильбо открыл глаза и взглянул на них. — Здравствуйте, здравствуйте! — сказал он. — Так вы вернулись? Очень кстати: завтра мой день рождения. Вот умницы! А известно ли вам, что мне исполняется сто двадцать девять? Через год, если доживу, сравняюсь со старым Туком. Мне хочется побить его рекорд, но посмотрим.

Отпраздновав день рождения Бильбо, четверо хоббитов задержались в Ривенделле еще на несколько дней. Большую часть времени они проводили в обществе своего старого друга, который теперь почти не выходил из комнаты, разве что поесть, ибо в том, что касалось еды, он по-прежнему был очень пунктуален и никогда не просыпал часа обеда или ужина. Сидя у огня, молодые хоббиты по очереди рассказывали ему все, что могли припомнить о своих приключениях. Вначале Бильбо пытался кое-что записывать, но часто засыпал, а проснувшись, говорил: «Как прекрасно! Как удивительно! Но на чем мы остановились?» — и они продолжали рассказ с того места, где он начал клевать носом.

Единственным в их повествовании, что действительно привлекло внимание Бильбо, стал рассказ о коронации и женитьбе Арагорна. «Меня, само собой, тоже пригласили на свадьбу, — оживился он. — Я так долго этого ждал! Но вдруг оказалось, что у меня здесь куча дел, и потом, собираться так хлопотно!»

Однажды утром (прошло почти две недели), посмотрев в окно, Фродо увидел: ночью ударил заморозок, и паутина стала похожа на белые сети. И он вдруг понял, что должен проститься с Бильбо и уйти. Лето выдалось на редкость славное, и до сих пор держалась тихая солнечная погода, но наступил октябрь, и вскоре должны были начаться дожди и ветер. А путь предстоял еще очень неблизкий. Но не мысль о ненастьях расшевелила Фродо. Он почувствовал, что пора возвращаться в Шир. Сэму тоже так казалось. Только накануне вечером он сказал:

— Что ж, мастер Фродо, мы побывали в дальних краях и много чего повидали, но, по-моему, места лучше этого так и не нашли. Понимаете, тут есть все: и Шир, и золотой лес, и Гондор, и дворцы королей, и гостиницы, и луга, и горы – всего намешано. И все же я чувствую, что нам пора уходить. Я, по правде говоря, беспокоюсь о своем старике.

— Да, Сэм, всего понемногу, кроме моря, — ответил Фродо и повторил как бы про себя: — Кроме моря.

В тот же день Фродо поговорил с Эльрондом, и было решено, что хоббиты уйдут на следующее утро. К их радости, Гэндальф сказал: — Пожалуй, я пойду с вами. Хотя бы до Бри. Хочу повидаться с Осотом.

Вечером они зашли к Бильбо попрощаться. — Что ж, если надо идти, значит, надо, — опечалился тот. — Жаль. Я буду скучать по вас. Приятно знать, что вы где-то здесь, рядом. Но я стал таким соней... — И он вручил Фродо митрилевую кольчугу и Жало, забыв, что когда-то уже сделал это, а также три книги записей, сделанных в разное время. На их красных переплетах значилось: Переводы с эльфийского Б. Б.

Сэму старый хоббит дал мешочек с золотом. — Почитай последняя крупица сокровищ Дымогара, — сказал он. — Пригодится, если задумаешь жениться, Сэм.

Сэм покраснел.

— Для вас, мои юные друзья, у меня нет ничего, — сказал Бильбо, обращаясь к Мерри и Пиппину, — кроме доброго совета. — И он дал им немало советов, после чего в лучших традициях Шира добавил: — Шляпы носите всегда по размеру! Но если вы и дальше будете так расти, скоро и шляпы, и одежда влетят вам в копеечку!

— Но если вы хотите побить старого Тука, — не смутился Пиппин, — не вижу, почему бы нам не попытаться побить Бандобраса Бычьего Рева.

Бильбо засмеялся и достал из кармана две прекрасные трубки с перламутровыми чубуками и отделкой из серебра. — Думайте обо мне, когда будете курить их, — сказал он. — Их сделали для меня эльфы, но я больше не курю. — Тут старик вдруг начал клевать носом и ненадолго уснул, а проснувшись, сказал: — На чем мы остановились? Да, конечно, подарки. И, кстати... Кстати, я кое-что вспомнил. Фродо, а где мое Кольцо?

— Я потерял его, Бильбо, — ответил Фродо. — Точнее, я избавился от него.

— Какая жалость! — проговорил Бильбо. — Я хотел бы еще разок взглянуть на него. Но что я болтаю глупости! Ведь вы для того и уходили, верно, – чтобы избавиться от него. Впрочем, все это так запутано, столько всего примешалось: и дела Арагорна, и Белый Совет, и Гондор, и Всадники, и южане, и олифонты – ты и в самом деле видел олифонта, Сэм? – и пещеры, и башни, и золотые деревья, и еще невесть что.

Видать, я вернулся домой из своего путешествия чересчур прямой дорогой. Думаю, Гэндальф и мне мог бы кое-что показать. Да, но ведь все началось после моего возвращения, да и хлопот у меня тогда было бы еще больше... К тому же поздно: мне сейчас гораздо приятнее сидеть здесь и слушать обо всем этом. Очаг здесь такой уютный, и еда очень хороша, и эльфы приходят когда захочешь. Чего еще желать?

Дороге нет и нет конца,

И вот от двери и крыльца,

Где тропкой узкой началась,

Она далеко забралась.

Кто полон рвения и сил,

Иди по ней, пока есть пыл.

А я под кровлю поверну,

Навстречу ужину и сну. [5]

И едва Бильбо пробормотал последние слова, голова его опустилась на грудь и хоббит крепко уснул.

В комнате сгущались вечерние сумерки, и огонь в очаге, казалось, разгорелся ярче. Друзья смотрели на спящего Бильбо и видели, что он улыбается во сне. Некоторое время они сидели молча. Затем Сэм, оглядев комнату с пляшущими на стенах тенями, негромко сказал:

— Не думаю, мастер Фродо, чтобы он много писал, пока нас не было. Ему не под силу будет записать наш рассказ.

Тут Бильбо открыл глаза, словно услышал слова Сэма, и выпрямился. — Видите, каким я стал соней, — посетовал он. — А когда у меня есть время писать, я с удовольствием пишу только стихи. Фродо, дружочек, тебя не затруднит перед уходом навести здесь хоть какой-нибудь порядок? Собери мои заметки, бумаги и дневник и возьми с собой, если захочешь. Понимаешь, теперь у меня мало времени выбирать да раскладывать. Пусть тебе поможет Сэм, а когда доведешь все это до ума, возвращайся, я перечитаю. Я не буду слишком придираться.

— Конечно, я так и сделаю! — сказал Фродо и добавил: — И, конечно, я быстро вернусь: теперь это не опасно. Есть настоящий король, и он скоро наведет порядок на дорогах.

— Спасибо, голубчик, — растрогался Бильбо. — Ты снял камень у меня с души! — И он тотчас снова уснул.

На следующий день Гэндальф и хоббиты попрощались с Бильбо в его комнате – на улице было холодно. Попрощались они и с Эльрондом, и с другими жителями Ривенделла.

Фродо уже стоял на пороге. Эльронд пожелал ему счастливого пути, и благословил, и сказал:

— Я думаю, Фродо, что, может быть, вам и не понадобится возвращаться, разве только вы вернетесь очень быстро. В это же время года, когда листья позолотятся, прежде чем облететь, ищите Бильбо в лесах Шира. Я буду с ним.

Никто не слышал этих слов, но Фродо их запомнил.

Глава VII

Дорога домой

Наконец хоббиты отправились домой. Им очень хотелось снова увидеть Шир, но поначалу они ехали медленно – Фродо прихворнул. Когда подъехали к Бруиненскому броду, он остановился и, казалось, не хотел въезжать в воду. Все заметили, что глаза его не видят ни их, ни окружающего. Весь тот день Фродо молчал. Было шестое октября.

— Тебе больно, Фродо? — негромко спросил Гэндальф, подъехав к нему.

— Да, — ответил Фродо. — Плечо. Рука болит, и память о Тьме тяготит меня. Это было ровно год назад.

— Увы! Существуют раны, которые невозможно полностью излечить, — сказал Гэндальф.

— Боюсь, это мой случай, — согласился Фродо. — Настоящего возвращения не будет. Хоть я, может, и вернусь в Шир, это будет не то: я сам уже не тот. На мне следы ножа, жала, зубов и тяжелой Ноши. Где мне найти покой?

Гэндальф не ответил.

К исходу следующего дня боль и беспокойство унялись, и Фродо снова повеселел – так, словно позабыл мрачные мысли вчерашнего дня. С тех пор ничто уже не омрачало путешествия, и дни бежали быстро; друзья ехали не торопясь и часто устраивали привалы в прекрасных лесах, где листья на осеннем солнце отсвечивали красным и желтым. Наконец путники прибыли на Ветрень. День клонился к вечеру, и на дороге лежала темная тень холма. Тогда Фродо взмолился, чтобы товарищи поторопились, и даже не взглянул на холм, но проехал через его тень, склонив голову и плотно завернувшись в плащ. Той ночью погода переменилась, подул западный ветер, пахнущий дождем, и желтые листья закружили в воздухе, как птицы. К тому времени, как путники приехали в Четвуд, кроны деревьев почти обнажились, а холм Бри скрывала плотная завеса дождя.

Так и вышло, что дождливым ветреным вечером на исходе октября пятеро путешественников, одолев карабкавшуюся на холм дорогу, подъехали к южным воротам Бри. Ворота были крепко заперты. Дождь заливал лица, по темному небу торопливо бежали низкие облака, и путники приуныли: они ожидали более радушного приема.

Они долго кричали; наконец вышел привратник, и они увидели у него в руках большую дубину. Привратник посмотрел на них со страхом и подозрением, но, увидев, что это Гэндальф, а с ним хоббиты, хоть и странно одетые, немного успокоился и поздоровался.

— Входите! — сказал он, открывая ворота. — Даже ради новостей мы не станем стоять на ветру и дожде – вечер-то просто разбойный! Но старый Ячмений наверняка радушно встретит вас в «Пони», и там вы услышите все, что можно услышать.

— И там же вы потом услышите все, что скажем мы, и еще больше, — засмеялся Гэндальф. — Как Гарри?

Привратник нахмурился. — Нету Гарри, — сказал он. — Но лучше расспросите Ячмения. Доброго вам вечера!

— Доброго вечера и вам! — Путники проехали в ворота и тут заметили, что за оградой у дороги появилось длинное низкое строение. Оттуда вышли несколько мужчин и уставились на приезжих. Подъехав к дому Билла Пыррея, путники увидели, что живая изгородь там сломана и неухожена, а все окна заколочены.

— Уж не убил ли ты его своим яблоком, а, Сэм? — спросил Пиппин.

— На это я не надеюсь, мастер Пиппин, — ответил Сэм. — Но мне хотелось бы знать, что стало с тем бедным пони. Я много раз вспоминал его, и как выли волки, и вообще все.

Наконец они подъехали к «Резвящемуся пони». На первый взгляд гостиница ничуть не изменилась: за красными шторами в низких окнах горел свет. Они позвонили. Вышел Ноб и, приоткрыв дверь, посмотрел в щелку. Увидев озаренных светом фонаря хоббитов, он удивленно вскрикнул.

— Мастер Осот! Хозяин! — закричал он. — Они вернулись!

— Ах, вернулись? Ну, я их проучу, — послышался голос Осота, а следом стремительно появился и он сам с дубиной в руке. Но, увидев, кто перед ним, остановился, и свирепое выражение его лица сменилось удивленным и радостным.

— Ноб, дубина ты лохматая! — взревел он. — Не можешь назвать старых друзей по именам? Обязательно нужно пугать меня! Ну, ну! И откуда же вы? Вот уж не чаял снова вас увидеть: ушли с этим Странником в дикие земли, где вокруг сплошь Черные. Но я страшно рад видеть вас, а пуще всего Гэндальфа. Входите! Входите! Те же комнаты, что и раньше? Они свободны. Не скрою – вы и сами увидите – сейчас большинство комнат пустует. А я посмотрю, что можно предпринять насчет скорого ужина – вот только сейчас у меня не очень-то много припасов. Эй, Ноб, засоня! Скажи Бобу! Ах, я забыл, Боба нет: он вечером ушел домой. Ладно, отведи пони гостей в конюшню, Ноб! А свою лошадь вы, Гэндальф, уж наверняка отведете сами. «Прекрасное животное», сказал я, впервые увидев его. Ну, входите! Будьте как дома!

Во всяком случае, манера изъясняться мастера Осота не изменилась, и он как будто бы по-прежнему был весь в хлопотах. И тем не менее вокруг было пусто, никого – и тишина; из гостиной доносились негромкие голоса, всего два или три. А при свете пары свечей, которые хозяин зажег и понес перед гостями, стало видно, что лицо у Осота измученное и на нем прибавилось морщин.

Он провел их по коридору к гостиной, в которой они сидели той странной ночью больше года назад. Друзья следовали за ним, слегка обеспокоенные: им стало ясно, что старый Ячмений бодрится, скрывая тревогу. Что-то изменилось. Но они ничего не сказали и ждали.

Как они и думали, после ужина мастер Осот пришел проверить, всем ли они довольны. Постояльцы были довольны: как бы ни было, перемены к худшему не коснулись в «Пони» ни пива, ни еды. — Сегодня мне не хватит смелости пригласить вас в общую комнату, — сказал хозяин. — Вы устали, и к тому же у меня сегодня немного народа. Но если вы уделите мне полчаса перед сном, я с удовольствием поговорю с вами с глазу на глаз, тишком.

— Именно этого нам и хотелось бы, — откровенно признался Гэндальф. — Мы не устали. Дорога была легкая. Мы промокли, замерзли и проголодались, но благодаря вам все это уже позади. Садитесь же! И если у вас найдется трубочное зелье, мы будем вас благословлять.

— Эх, лучше бы вы попросили что-нибудь другое, — сказал Осот. — Зелья-то у нас и нет. Только то, что выращиваем сами, а этого мало. Из Шира мы теперь ничего не получаем. Но я посмотрю, что можно сделать.

Вернувшись, он принес пачку ненарезанного листа – ее должно было хватить на пару дней. — Лучшее, что у нас есть, — сказал он. — Но, конечно, с зельем из южного Шира не сравнить, как я всегда говорил, хотя в остальном я всегда на стороне Бри – прошу прощения.

Они усадили хозяина в большое кресло у очага, Гэндальф сел по другую сторону, а хоббиты устроились между ними на низких стульях, и они проговорили много раз по полчаса, пока мастер Осот не сообщил и сам не узнал все новости. Многое из того, что рассказали гости, удивило и озадачило хозяина, ибо ничего подобного он и вообразить не мог. Перебивал Ячмений редко и в основном знай твердил: «Не может быть!» — словно не верил своим ушам. «Не может быть, мастер Бэггинс! Или мастер Андерхилл? Я уж вконец запутался. Не может быть, мастер Гэндальф! Ах ты! Кто бы мог подумать!»

Но и сам он многое рассказал. Положение дел никак нельзя было назвать хорошим. — Никто теперь не приходит в Бри из Большого Мира, — рассказал он. — А местные, те по большей части сидят дома взаперти. Это все из-за пришлых да лихих людей, что с прошлого года потянулись с Зеленой дороги, – может, помните? Так потом их понабежало еще больше. Одни, бедняги, задали стрекача от бед-напастей, но чаще попадались обыкновеннейшие лиходеи, воры да разбойники. Мы и в Бри хлебнули горя полной ложкой! Вышла настоящая схватка, и даже убитые были, убитые насмерть! Верите?

— Охотно, — сказал Гэндальф. — И много убитых?

— Три да два, — ответил Осот, имея в виду рослый и маленький народы. — Бедный Мэт Метелкинс, и Роули Яблокк, и маленький Том Пикторн из-за холма, и Вилли Кучинг с дальней горки, и один из стэддлских Андерхиллов. Все хорошие парни, и мы их потеряли. А Гарри Снытти, что караулил Западные ворота, и Билл Пыррей, те переметнулись к чужакам и ушли с ними. Думаю, они их и впустили. Это значит, в ночь схватки. А перед тем мы их выгнали в толчки – выгнали под самый конец года, а вскорости, в новом году, после большого снегопада, на нас напали.

А теперь они подались в разбойники и хоронятся в лесах за Арчетом и в пустынях на севере. Как в дурные старые времена, о которых говорится в сказаниях. На дорогах небезопасно, никто не ездит далеко, и люди рано запирают двери. Нам пришлось поставить часовых вдоль всей ограды и по ночам держать людей у ворот.

— Нас никто не трогал, — сказал Пиппин, — а мы ехали медленно и не соблюдали предосторожностей. Мы думали, все неприятности позади.

— К сожалению, нет, мастер, — вздохнул Осот. — А что вас не тронули – не диво. Они не нападают на вооруженных, у кого есть мечи, щиты, шлемы и прочее. Сперва подумают хорошенько. Должен сказать, что я и сам призадумался, увидев вас.

И тут хоббиты вдруг поняли, что люди смотрели на них с удивлением не из-за того, что они неожиданно вернулись, а из-за их одежды и доспехов. Сами они так привыкли к оружию и к передвижению в военном порядке, что совсем забыли о том, что блестящие кольчуги, проглядывающие из-под плащей, шлемы Гондора и Марки и великолепные гербы на щитах в их краю должны казаться диковиной. Да и Гэндальф на сей раз ехал на рослом сером коне, сам весь в белом, в синем с серебром плаще, а на боку у него висел длинный меч Гламдринг.

Гэндальф рассмеялся. — Ну, ну, — сказал он, — коли они испугались нас пятерых, стало быть, мы в своем путешествии встречали врагов пострашнее. Но во всяком случае они перестанут тревожить вас по ночам, пока мы здесь.

— Надолго ли? — спросил Осот. — Не буду скрывать: мы были бы рады, если бы вы погостили подольше. Видите ли, мы не привыкли к таким делам, а скитальцы, по слухам, все исчезли. До сих пор мы толком не понимали, что они делали для нас. Потому как грабители – это полбеды. У ограды прошлой зимой выли волки. А в лесах завелись какие-то темные тени, страшные твари, при одной мысли о которых стынет кровь. Все это очень тревожно, если вы меня понимаете.

— Надо полагать, — сказал Гэндальф, — почти всем землям пришлось несладко, очень несладко. Но выше нос, Ячмений! Вас зацепили большие неприятности, и я рад слышать, что вы не увязли в них глубже. Грядут лучшие времена. Может быть, таких славных дней вы и не упомните. Следопыты вернулись. Мы вернулись с ними. И у нас вновь есть король, слышите, Ячмений? Он скоро обратит внимание и на Бри.

Зеленая дорога опять откроется, посыльные поскачут на север, тракты оживут, а злых тварей изгонят в пустыни. А со временем не станет и пустынь. Там, где сейчас Дикие земли, поселятся люди и заколосятся поля.

Мастер Осот покачал головой. — Если на дорогах появятся порядочные проезжие, это нам не повредит, — сказал он. — Но мы не хотим больше грабежей, нам надоели разбойники. Нам не нужны чужаки, ни в Бри, ни поблизости. Мы хотим, чтобы нас оставили в покое. Не желаю, чтобы вокруг поселились толпы чужаков и стали перепахивать наши земли.

— Вас оставят в покое, Ячмений, — успокоил Гэндальф. — Между Исеном и Сизым Разливом довольно места для нескольких королевств, да и вдоль южных берегов Брендивиня на много миль от Бри не встретишь ни единой живой души. А многие, как когда-то, поселятся на севере, в ста с лишним милях отсюда, в дальнем конце Зеленой дороги – у северных Холмов или у озера Ивендим.

— У Плотины Мертвецов? — с сомнением спросил Осот. — Говорят, это земля призраков. Даже разбойник не пойдет туда.

— Пойдут скитальцы, — ответил Гэндальф. — Плотина Мертвецов, говорите? Так ее называли долгие годы. Но ее настоящее имя, Ячмений, Форност-Эрайн – Королевский Норбери. И однажды король снова прибудет туда, и тогда мимо вас проедет немало народу.

— Что ж, согласен, это приятнее слышать, — сказал Осот. — Да и для дела это, без сомнения, неплохо. Только пусть не трогает Бри.

— Не тронет, — заверил Гэндальф. — Он вас знает и любит.

— Откуда? — удивился Осот. — Он сидит на троне в своем большом замке за сотни миль отсюда. И пьет вино из золотого кубка. Так что ему «Пони» или кружка пива? Не то чтобы у меня было плохое вино, Гэндальф. Оно необыкновенно вкусно с тех пор, как прошлой осенью вы сказали над ним несколько слов.

— А! — сказал Сэм. — Но он говорит, что у вас пиво всегда хорошее.

— Он говорит?

— Конечно. Он – Странник. Глава скитальцев. Вы еще не поняли?

До Ячмения наконец дошло, и лицо его выразило крайнее удивление. Глаза округлились, рот широко раскрылся. — Странник! — воскликнул он, переведя дух. — Он, в короне, с золотым кубком! К чему же мы идем?

— К лучшим временам – во всяком случае, для Бри, — сказал Гэндальф.

— Надеюсь! — сказал Осот. — Что ж, для меня это лучшие вести за много месяцев. И не стану скрывать, что сегодня я буду спать спокойнее и с легким сердцем. Вы дали мне много пищи для размышлений, но я все это отложу на утро. Я иду спать и не сомневаюсь, что и вы с радостью уляжетесь. Эй, Ноб! — позвал он, подходя к двери. — Ноб, копуха!

— Стой! — Он хлопнул себя по лбу. — О чем же это мне напоминает?

— Надеюсь, не о другом забытом письме, мастер Осот? — сказал Мерри.

— Ну, ну, мастер Брендибак, не нужно напоминать мне об этом. Однако вы сбили меня с мысли. О чем это я? Ноб, конюшня... а! Вот что! У меня есть кое-что ваше. Помните Билла Пыррея и кражу лошадей? Ну так пони, что вы у него купили, здесь. Сам вернулся, один. А уж где его носило, вы знаете лучше меня. Он был весь в колтунах, будто старый пес, и тощий, как бельевая веревка, но живой. Ноб за ним присматривал.

— Что! Мой Билл? — воскликнул Сэм. — Ну, что бы ни говорил мой старик, я родился в сорочке. Вот и еще одно желание исполнилось! Где он? Пойду к нему.

Путники провели в Бри весь следующий день, и уж тем вечером мастер Осот никак не мог пожаловаться на отсутствие посетителей. Любопытство победило все страхи, и его дом переполнился. Хоббиты из вежливости ненадолго спустились в общую гостиную и ответили на множество вопросов. У жителей Бри оказалась хорошая память, и Фродо несколько раз спрашивали, написал ли он свою книгу.

— Еще нет, — отвечал он. — Иду домой, чтобы привести в порядок записи. — И хоббит пообещал изложить в книге удивительные события в Бри, а значит, капельку оживить повесть о далеких и незначительных событиях «на юге».

Тут один из юношей заикнулся было о песне, но на него зашикали, и наступило молчание. Очевидно, больше никто не хотел повторения в Гостиной диковинных событий.

Ни днем, ни ночью ничто не нарушало спокойствия Бри, пока путники оставались там, но на следующее утро они поднялись ни свет ни заря, ибо, хотя по-прежнему шел дождь, им хотелось до наступления ночи добраться до Шира, а путь предстоял неблизкий. Жители Бри, веселые, какими не были уже целый год, высыпали на улицы проводить гостей, и те, кто еще не видел путников во всей их красе, теперь глазели, разинув рот от удивления, на белобородого Гэндальфа, от которого словно бы исходил свет, точно синий плащ чародея был лишь облаком, затмившим солнце, и на четверых хоббитов, похожих на странствующих рыцарей из древних сказаний. Даже те, кто смеялся над разговорами о короле, задумались, нет ли в этих слухах правды.

— Ну, удачи вам на дорогах и благополучного возвращения домой, — сказал мастер Осот. — Должен предупредить, что в Шире не все ладно... если верно то, что мы слышали. По слухам, там творятся странные дела. Однако за одним забываешь другое, а у меня голова забита собственными заботами... Но, если вы позволите мне такую вольность, я скажу, что вы за время своего путешествия изменились и по виду вполне можете справиться с любыми неприятностями. Не сомневаюсь, что вашими хлопотами скоро все наладится. Счастливого пути! И чем чаще вы будете приезжать к нам, тем больше меня порадуете.

Они попрощались с хозяином гостиницы, проехали через западные ворота и двинулись в Шир, а с ними – пони Билл. Как и раньше, он тащил немало багажа, но трусил рядом с Сэмом и казался вполне довольным.

— Интересно, на что намекал старый Ячмений? — сказал Фродо.

— Догадываюсь, — угрюмо ответил Сэм. — На то, что я видел в Зеркале: срубленные деревья, и прочее, и моего старика, которого выгнали с Роу. Надо поторопиться.

— И, очевидно, что-то неладно с Саутфартингом, — сказал Мерри. — Зелья совсем не стало.

— Что бы ни происходило, — заметил Пиппин, — можете быть уверены, что за всем этим стоит Лото.

— Может, и так, только не за всем, — возразил Гэндальф. — Вы забыли о Сарумане. Он заинтересовался Широм раньше, чем Мордор.

— Но, поскольку вы с нами, — сказал Мерри, — скоро все прояснится.

— Сейчас я с вами, — качнул головой Гэндальф, — но скоро мы расстанемся. Я не пойду в Шир. Вы сами должны разобраться с тамошними делами – для того вас и готовили. Разве вы еще не поняли? Мое время кончилось: наводить порядок, помогать друзьям – это уже не моя задача. А что касается вас, дорогие друзья, то вы не нуждаетесь в помощи. Вы выросли. И очень выросли. Вы сравнялись с величайшими мира сего, и я не боюсь за вас.

А если хотите знать, скоро я сверну в сторону: мне нужно обстоятельно поговорить с Бомбадилом – до сих пор мне это не удавалось. Он лежачий камень, а я обречен вечно катиться... Но мои бродяжьи дни подходят к концу, и теперь нам найдется о чем поговорить.

Немного погодя они добрались до того места на Восточной дороге, где когда-то расстались с Бомбадилом. В глубине души хоббиты надеялись и даже ожидали увидеть его там. Но Тома не было, на юге, над могильными курганами, стоял серый туман, а вдалеке темная завеса скрывала Старый Лес.

Путники остановились, и Фродо с тоской посмотрел на юг. — Хорошо бы снова повидать старика, — чуть погодя заметил он. — Интересно, что с ним?

— Будь спокоен, ничего особенного, — заверил Гэндальф. — Живет себе тихо-мирно и, я думаю, не слишком интересуется нашими делами, разве что встречей с энтами. Может быть, когда-нибудь потом вам доведется вернуться сюда и повидаться с ним. Но сейчас я на вашем месте поспешил бы домой и прибыл к мосту через Брендивинь раньше, чем закроют ворота.

— Но там нет никаких ворот, — сказал Мерри, — нет ворот на дороге! В Бакленде – да, есть, но меня в них пропустят в любое время.

— Ты хотел сказать, не было никаких ворот, — задумчиво поправил Гэндальф. — Думаю, теперь вы их там найдете. И даже у ворот Бакленда тебя может поджидать больше неожиданностей и неприятностей, чем ты думаешь. Но вы наведете порядок. До свидания, дорогие друзья! Мы еще увидимся. До свидания!

Он повернул Обгоняющего Тень, и конь, сойдя с Дороги, одним прыжком перемахнул через зеленую насыпь, бежавшую в этом месте вдоль обочины; Гэндальф гикнул, и они исчезли, умчавшись к Могильникам, будто северный ветер.

— Ну, вот мы и снова вчетвером, как в самом начале, — сказал Мерри. — Один за другим все наши друзья отстали. Мне кажется, это все сон, который медленно растаял.

— А по-моему, нет, — сказал Фродо. — Мне кажется, что сейчас я только засыпаю.

Глава VIII

Очищение Шира

Уже наступила ночь, когда путники, промокшие и усталые, добрались наконец до Брендивиня и увидели, что дорога перекрыта. В начале и в конце моста стояли большие ворота, увенчанные шипами, а на другом берегу реки путники увидели несколько новых домов, двухэтажных, с узкими, тускло освещенными окнами. Эти мрачные дома совсем не походили на ширские жилища.

Хоббиты застучали во внешние ворота и закричали, но вначале не получили никакого ответа. Затем, к их удивлению, кто-то затрубил в рог, и в окнах вспыхнули огни. Чей-то гортанный голос прокричал в темноте:

— Кто это? Уходите! Войти нельзя. Разве вы не видите объявления: от заката до восхода солнца вход воспрещен?

— Конечно, не видим в темноте, — крикнул Сэм. — И если хоббитов из Шира будут держать ночью на таком дожде, я сорву ваше объявление, как только найду его.

Тут хлопнуло окно, и из дома слева вывалилась толпа хоббитов с фонарями. Они открыли дальние ворота, и некоторые вышли на мост. Увидев путников, они словно бы испугались.

— Эй! — закричал Мерри, признав одного из хоббитов. — Вы должны меня узнать, Хоб Хэйворд! Я Мерри Брендибак и хочу знать, что все это значит и что вы тут делаете? Раньше вы состояли при Заплотных воротах!

— Ох ты! Это и впрямь мастер Мерри, да еще одетый, как на войну! — удивился Хоб. — А говорили, будто вы померли! Сгинули в Старом Лесу! Рад видеть вас живым!

— Тогда перестаньте глазеть на меня через прутья и откройте ворота! — крикнул Мерри.

— Мне очень жаль, мастер Мерри, но у нас приказ.

— Чей приказ?

— Головы из Бэг-Энда.

— Головы? Головы? Вы имеете в виду Лото? — спросил Фродо.

— Да, мастер Бэггинс. Но нынче его надобно величать просто «голова».

— Ну и ну! — сказал Фродо. — Что ж, я рад, что он отказался от имени Бэггинс. Но, очевидно, семье пора заняться им и поставить на место.

Хоббиты за воротами замолчали. — Негоже так говорить, — сказал один из них. — Он прознает. А если вы будете так шуметь, то разбудите главного помощника головы.

— Мы его разбудим, да так, что он очень удивится, — проговорил Мерри. — Если вы хотите сказать, что ваш драгоценный голова нанял разбойников с большой дороги, тогда мы поспели в самое время. — Он спрыгнул с пони и, увидев в свете фонарей объявление, сорвал его и перебросил через ворота. Хоббиты попятились, не собираясь открывать. — Давай, Пиппин! — сказал Мерри. — Вдвоем справимся.

Мерри и Пиппин взобрались на ворота, и хоббиты обратились в бегство. Вновь протрубил рог. В освещенных дверях того дома, что побольше, справа от ворот, появилась крупная грузная фигура.

— Что тут такое? — взревел этот хоббит, выходя вперед. — Взлом ворот? Убирайтесь, не то я сверну ваши грязные тонкие шеи! — Но тут он осекся, увидев блеск мечей.

— Билл Пыррей, — сказал Мерри, — если ты не откроешь ворота, покуда я сосчитаю до десяти, то пожалеешь. Я угощу тебя сталью, если не послушаешься. А открыв ворота, ты выйдешь из них, чтобы не возвращаться. Ты разбойник и грабитель с большой дороги.

Билл Пыррей вздрогнул, съежился, поплелся к воротам и открыл их.

— Дай сюда ключ! — приказал Мерри.

Но разбойник швырнул ключом ему в голову и нырнул в темноту. Когда он пробегал мимо пони, один из них брыкнул задними ногами – и не промахнулся: Билл с криком исчез в ночи, и с той поры в Шире о нем не слышали.

— Отличная работа, Билл! — засмеялся Сэм, имея в виду пони.

— Вот и все с вашим «главным помощником», — сказал Мерри. — С головой увидимся позже. А пока нам нужно где-нибудь переночевать, и, поскольку вы, похоже, снесли гостиницу у моста и поставили вместо нее эти жуткие дома, вам придется нас устроить на ночлег.

— Очень жаль, мастер Мерри, — сказал Хоб, — но это запрещено.

— Что запрещено?

— Впускать незваных гостей, харчиться сверх положенного и вообще, — сказал Хоб.

— Да что с вами? — изумился Мерри. — Был плохой год? Мне казалось, что лето было прекрасное и урожай хороший.

— Да нет, год-то был хороший, — сказал Хоб. — И мы вырастили богатый урожай, но точно не знаем, что с ним. Это все «сборщики» да «делильщики» – ходят повсюду, да считают, да меряют, да уносят в амбары. Но они больше отбирают, чем делят, и мы уже почти не видим собранного.

Пиппин зевнул. — Будет вам! Сегодня вечером я слишком устал для таких разговоров. У нас с собой есть что поесть. Вы только выделите нам местечко, где мы могли бы поспать. Я в таких местах ночевал, что под любым кровом будет лучше, чем там.

Хоббиты у ворот по-прежнему казались встревоженными: по-видимому, было нарушено еще какое-то правило. Но больше никто не противоречил четверке опытных и вооруженных до зубов путников, двое из которых были необычайно рослыми и сильными. Фродо приказал вновь запереть ворота. Разумнее было поостеречься, пока вокруг бродили разбойники. Затем четверо друзей отправились в хоббичью караульную и устроились там по возможности удобно. Это было голое и неуютное помещение с маленьким скверным очагом, в котором нельзя было как следует развести огонь. На втором этаже короткими рядами стояли жесткие койки, а на стенах висели объявления и свод Правил. Пиппин сорвал их. Пива не было, и еды действительно оказалось в обрез, но вместе с тем, что путники принесли с собой, хватило на приличный ужин. И Пиппин нарушил правило номер четыре, бросив в огонь большую часть дров, предназначенных на следующий день.

— Ну что, покурим? А вы расскажете нам о том, что происходит в Шире, — сказал он.

— Трубочного зелья нет, — ответил Хоб, — только для людей головы. Все запасы куда-то подевались. Мы слышали, будто целый обоз с листом отправился из Саутфартинга по Старой дороге через брод Сарн. Это было в конце прошлого года, после вашего отъезда. Но с тех пор многое изменилось.

— Замолчи, Хоб Хэйворд! — закричали остальные. — Ты знаешь, что такие разговоры запрещены. Голова узнает, и мы все поплатимся.

— Он ничего не узнал бы, если бы среди нас не было доносчиков, — горячо возразил Хоб.

— Ладно, ладно, — сказал Сэм. — Достаточно. Не хочу больше слушать. Я надеялся отдохнуть, но теперь вижу, что придется поработать. Давайте спать и забудем обо всем до утра!

У новоявленного «головы», очевидно, были свои способы узнавать новости. Мост отделяло от Бэг-Энда добрых сорок миль, но кто-то их спешно преодолел. Фродо и его друзей вскоре обнаружили.

У них не было определенного плана, однако они смутно подумывали о том, чтобы для начала вместе отправиться в Крикхоллоу и немного отдохнуть. Но теперь, увидев, как обстоит дело, друзья решили направиться прямо в Хоббитон. Поэтому на следующее утро они быстро шагали по дороге. Ветер утих, но небо оставалось серым. Все вокруг казалось печальным и заброшенным – впрочем, было начало ноября, глубокая осень. И все-таки четверке друзей казалось, что в Шире слишком много жгут: куда ни глянь, повсюду курился дым. Он большим облаком поднимался к небу и уносился вдаль, в сторону Вуди-Энда.

Вечер застал хоббитов близ Фрогмортона – придорожной деревни в двадцати двух милях от моста. Там они думали провести ночь: фрогмортонское «Плывущее бревно» считалось отличной гостиницей. Но, подъехав к восточной околице деревни, хоббиты увидели барьер и большое объявление – «Проезда нет». За барьером стоял большой отряд ширрифов с палками в руках и перьями на шляпах. Они смотрели одновременно важно и испуганно.

— Это еще что? — фыркнул Фродо: ему стало смешно.

— А вот что, мастер Бэггинс, — ответил старший ширриф, хоббит с двумя перьями на шляпе. — Вы арестованы за Недозволенный Проход Через Ворота, Срывание Объявлений, Нападение На Привратника, Незаконное Вторжение, Ночевку В Караульном Помещении и Подкуп Стражи Провизией.

— А еще за что? — спросил Фродо.

— Довольно и этого, — ответил старший ширриф.

— Могу добавить еще кое-что, если хотите, — вмешался Сэм. — За Поношение Головы Последними Словами, Желание Дать Раза По Его Прыщеватой Роже и Полагание Вас, Ширрифов, Кучкой Дураков.

— Довольно, довольно, мастер! Голова велел вам вести себя спокойно. Мы отведем вас в Приречье и передадим людям головы, а уж когда он разберет ваш случай, тогда и скажете свое. Но если не хотите слишком долго сидеть в Узилище, советую помолчать.

К замешательству ширрифов, Фродо и его товарищи бурно расхохотались. — Не говорите глупостей! — сказал Фродо. — Я пойду куда мне будет угодно и когда захочу. Я направляюсь в Бэг-Энд по делу, но если вы хотите идти с нами, мы не возражаем.

— Хорошо, мастер Бэггинс, — сказал старший ширриф, отводя барьер в сторону. — Но не забудьте, что я арестовал вас.

— Не забуду, — сказал Фродо. — Никогда. Но, может быть, еще прощу вас. Сегодня я не собираюсь идти дальше, поэтому буду вам очень обязан, если вы проводите меня в «Плывущее бревно».

— Не могу, мастер Бэггинс. Гостиница закрыта. В том конце деревни есть ширрифская. Я отведу вас туда.

— Хорошо, — согласился Фродо. — Ступайте. Мы поедем за вами.

Сэм приглядывался к ширрифам и вскоре высмотрел знакомого хоббита. — Эй, Робин Малонорри! — позвал он. — Подойди-ка, я хочу поговорить с тобой.

Робко взглянув на старшего, который смотрел сердито, но не решался вмешаться, ширриф Малонорри подошел к Сэму, слезшему с пони.

— Послушай, Робин-молодец, — сказал Сэм. — Ведь ты из Хоббитона, и тебе должно было хватить ума не устраивать засаду на мастера Фродо и вообще. И почему закрыта гостиница?

— Они все закрыты, — ответил Робин. — Голова запретил пиво. С этого все и началось. А еще он не разрешает свободно передвигаться. Если хочешь куда-нибудь отправиться, полагается пойти в ширрифскую, объяснить дело и получить разрешение.

— Постыдились бы вы, что потакаете такой ерунде, — сказал Сэм. — Тебе в гостинице нравилось больше, чем болтаться снаружи. Ты всегда, по делу или без дела, заходил туда.

— Я и сейчас бы с удовольствием, Сэм... Да ты не злись на меня. Что я могу сделать? Ты ж помнишь, я поступил в ширрифы семь лет назад, до того, как все это началось. Думал, получу возможность побродить по стране, погутарить с народом, послушать новости и узнать, где пиво лучше. А теперь все по-другому.

— Но ты мог бы уйти из ширрифов, если эта работа нынче не в почете, — сказал Сэм.

— Нельзя, не разрешается.

— Если я еще раз услышу «не разрешается», рассержусь, — посулил Сэм.

— Не скажу, что я был бы против, — сказал Робин, понижая голос. — Если рассердиться всем вместе, что-нибудь можно будет сделать. Но люди, Сэм, люди головы! Он засылает их повсюду, и если кто-нибудь из нас, простых хоббитов, заявит о своих правах, его тащат в Узилище. Взяли старого Флордамплинга, старого Уилла Витфута, мэра, и многих других. Потом стало еще хуже. Их теперь частенько лупцуют.

— Зачем же вы им служите? — обозлился Сэм. — Кто послал тебя в Фрогмортон?

— Никто. Мы стоим здесь в ширрифской. Мы теперь Первый Истфартингский отряд. Ширрифов набралось несколько сотен, а с этими новыми правилами нужно все больше и больше. Многие попали на эту службу против своей воли, но не все. Даже в Шире нашлись такие, кому нравится встревать в чужие дела и говорить важные слова. Хуже того: есть такие, что шпионят для головы и его людей.

— А! Так вот как вы о нас узнали?

— Верно. Они используют старую почтовую службу, хоть теперь она не для простых людей, и держат повсюду специальных гонцов. Один вчера ночью прибыл из Уитфэрроуза с «секретным сообщением», а другой ушел отсюда. А утром пришел приказ арестовать вас и доставить в Приречье, а не прямо в Узилище. Очевидно, голова хочет спешно увидеться с вами.

— Боюсь, когда мастер Фродо с ним покончит, эта охота у него пропадет, — сказал Сэм.

Ширрифская в Фрогмортоне была не лучше, чем казарма у Моста. Одноэтажная, но с такими же узкими окнами, она была построена из уродливых, светлых, плохо пригнанных кирпичей. Внутри оказалось сыро и уныло. На длинном столе, не мытом уже много недель, стоял ужин. Впрочем, еда была такая, что лучшего и не заслуживала. Путники с радостью ушли оттуда. До Приречья оставалось примерно восемнадцать миль, и они вышли в десять утра. Они ушли бы и раньше, если бы задержка так явно не раздражала старшего ширрифа. Западный ветер сменился северным, похолодало, зато дождь прекратился.

Деревню покидала весьма комичная кавалькада, хотя те немногочисленные жители, что вышли поглазеть, как путешественники «снимутся с места», не могли решить, можно ли смеяться. Дюжине ширрифов было приказано сопровождать «пленников», но Мерри погнал их строем впереди, а Фродо с друзьями поехали следом. Мерри, Пиппин и Сэм смеялись, разговаривали и пели, а ширрифы топали впереди, стараясь казаться суровыми и важными. Фродо, однако, помалкивал и выглядел печальным и задумчивым.

Последним, кого они встретили в деревне, был крепкий старик, подрезавший живую изгородь. — Эй! — усмехнулся он. — Кто кого арестовал?

Два ширрифа немедленно направились к нему.

— Эй, старший! — сказал Мерри. — Прикажи своим парням вернуться, если не хочешь, чтобы я занялся ими!

После окрика начальника хоббиты угрюмо вернулись.

— Теперь вперед! — распорядился Мерри, и далее путешественники следили за тем, чтобы их пони шли достаточно резво и как можно быстрее гнали ширрифов вперед. Взошло солнце, и, несмотря на холодный ветер, ширрифы вскоре вспотели и запыхтели.

У камня Трех Фартингов они сдались. Они проделали почти четырнадцать миль с единственной короткой остановкой в полдень. Было уже три часа. Ширрифы проголодались, стерли ноги и не могли идти дальше в прежнем темпе.

— Ну, доберетесь сами! — сказал Мерри. — Мы поедем вперед.

— До свидания, задира Робин! — сказал Сэм. — Я буду ждать тебя у «Зеленого дракона», если ты еще не забыл, где это. Не задерживайся в пути.

— Сбегаете из-под ареста, — уныло заметил глава ширрифов. — Я за это не отвечаю.

— Мы еще нарушим мно-ого правил, и все под свою ответственность, — сказал Пиппин. — Удачи!

Всадники рысью двинулись вперед и, когда солнце начало склоняться к Белым Холмам у далекого западного горизонта, прибыли к Приречью над широким прудом. Здесь их ждало первое действительно жестокое потрясение. Это была родина Сэма и Фродо, и хоббиты поняли, что все это время тосковали по ней. Но многие дома, которые они помнили, исчезли. Некоторые как будто бы сгорели. Славный ряд старых хоббичьих нор на северном берегу пруда опустел, а сбегавшие к самой воде маленькие садики, когда-то яркие и красивые, заросли бурьяном. Хуже всего, что на берегу пруда, где проходила дорога на Хоббитон, поднялся ряд безобразных новых домов. Раньше там была зеленая аллея. Теперь все деревья срубили. В отчаянии поглядев в сторону Бэг-Энда, путники увидели в отдалении высокую кирпичную трубу. Из нее в вечерний воздух валил черный дым.

Сэм был вне себя. — Я отправляюсь туда, мастер Фродо! — воскликнул он. — Погляжу, что да как. Хочу отыскать своего старика.

— Вначале нужно выяснить, на каком мы свете, Сэм, — сказал Мерри. — Полагаю, у «головы» здесь шайка разбойников. Лучше отыскать кого-нибудь, кто ввел бы нас в курс дела.

Но все дома и норы в Приречье были закрыты, и никто не встречал путников. Они удивились, но вскоре поняли причину. Добравшись до «Зеленого дракона» – последнего дома с хоббитонской стороны, теперь словно вымершего, с разбитыми окнами, они, к своему неудовольствию и тревоге, увидели с полдюжины рослых, зловещего вида людей, праздно расположившихся у стены гостиницы. Все они были смуглолицыми и косоглазыми.

— Похожи на того дружка Билла Пыррея из Бри, — сказал Сэм.

— Я таких навидался в Исенгарде, — пробормотал Мерри.

В руках у разбойников были дубины, а на поясах рога, но иного оружия не было видно. Когда путники подъехали поближе, разбойники отделились от стены и преградили им дорогу.

— Куда путь держим? — спросил один из разбойников, самый рослый и злобный. — Дальше вам нельзя. И где эти драгоценные ширрифы?

— Скоро придут, — ответил Мерри. — Должно быть, немного стерли ноги. Мы обещали подождать их здесь.

— Ага! Что я говорил? — сказал разбойник, обращаясь к своим товарищам. — Я говорил Шарки: нельзя доверять этим маленьким дуракам. Надо было послать наших парней.

— А зачем, извольте объяснить? — спросил Мерри. — Мы здесь не привыкли к грабителям, но знаем, как с ними поступить.

— К грабителям? — переспросил разбойник. — Вот, значит, как? Вы это бросьте, не то мы узнаете, почем фунт лиха. Вы, малыши, что-то слишком задрали нос. Не очень-то верьте в доброе сердце Хозяина. Пришел Шарки, и все будет так, как он говорит.

— Это как же? — спокойно поинтересовался Фродо.

— Эту страну нужно растормошить и навести в ней порядок, — сказал разбойник, — и Шарки сделает это, никого не пожалеет, ежели его довести. Вам нужен хозяин получше. И вы его получите еще до конца года, если опять возьметесь бунтовать. Вот тогда вы кое-чему научитесь, крысята!

— И верно. Что ж, я рад, что узнал о ваших планах, — сказал Фродо. — Я еду повидаться с мастером Лото, и, надеюсь, ему полезно будет меня послушать.

Негодяй захохотал. — Лото! Он уже все знает. Не беспокойтесь. Он сделает так, как велит Шарки. Потому как если из-за Головы начнутся хлопоты, его можно сменить. Понятно? А если всякая мелочь вздумает совать нос, куда не след, мы ее от этого отучим. Ясно?

— Ясно, — ответил Фродо. — Во-первых, мне ясно, что вы здесь ничего не знаете. Многое случилось с тех пор, как вы ушли с юга. Ваше время и время всех прочих разбойников истекло. Башня Тьмы пала, а в Гондоре появился король. Исенгард разрушен, а ваш драгоценный хозяин просит подаяние в Диких землях. Мы разминулись с ним в пути. По Зеленой дороге поедут теперь посланники короля, а не вассалы Исенгарда.

Человек уставился на него и улыбнулся. — Просит подаяние в Диких землях! — передразнил он. — Да неужели? Хвались, хвались, хвастунишка! Этим ты не помешаешь нам жить в тучной маленькой стране, где вы слишком долго лентяйничали. Ха, — он щелкнул пальцами перед лицом Фродо, — посланники короля! Как бы не так! Когда я увижу кого-нибудь из них, тогда, может, и возьму это на заметку.

Для Пиппина это оказалось чересчур. Он вспомнил Кормалленское поле... а тут косоглазый мошенник называл Кольценосца «хвастунишкой». Пиппин распахнул плащ, выхватил меч. Блеснул черный с серебром мундир Гондора.

— Я посланник короля, — сказал он. — Ты говоришь с другом короля и одним из славнейших героев запада. Ты разбойник и дурак. На колени и проси прощения, не то я покажу тебе проклятие троллей!

Меч блеснул в лучах заходящего солнца. Мерри и Сэм тоже обнажили мечи и подъехали к Пиппину, но Фродо не двигался. Разбойники попятились. Их делом было пугать жителей Бри да колотить испуганных хоббитов. Бесстрашные хоббиты с блестящими мечами и суровыми лицами стали для них большой неожиданностью. К тому же в голосе пришельцев звучали нотки, которых южане прежде не слышали. Они похолодели от страха.

— Уходите! — сказал Мерри. — Если снова потревожите поселок, пожалеете. — И трое хоббитов шагнули вперед. Тогда разбойники развернулись и побежали по дороге на Хоббитон. Но на бегу они затрубили в рога.

— Ну, мы прибыли как раз вовремя, — сказал Мерри.

— В самое время! Хотя, может быть, слишком поздно для того, чтобы спасти Лото, — ответил Фродо. — Ничтожный глупец, но мне его жаль.

— Спасти Лото? — удивился Пиппин. — О чем ты? Я бы скорее сказал уничтожить его.

— По-моему, ты не очень понимаешь, что к чему, Пиппин, — покачал головой Фродо. — Лото никогда не хотел, чтобы дело обернулось так. Он показал себя злобным дураком, но и сам попался. Верховодят разбойники: они отбирают, грабят, бьют, разрушают и творят зло, прикрываясь его именем. Думаю, он и сам пленник в Бэг-Энде и очень напуган. Надо попробовать освободить его.

— Да будь я проклят! — воскликнул Пиппин. — Меньше всего я ожидал такой развязки – сражаться в самом Шире с полуорками и разбойниками, чтобы освободить прыщавого Лото!

— Сражаться? — переспросил Фродо. — Что ж, может статься, дойдет и до этого. Но помните, нельзя убивать хоббитов, даже если они переметнулись на другую сторону. Я хочу сказать, действительно переметнулись, а не просто повиновались из страха приказам разбойников. В Шире хоббит никогда не поднимал руки на хоббита, и не нужно начинать это сейчас. Вообще, если будет такая возможность, никого не нужно убивать. Держите себя в руках до последнего!

— Но если этих разбойников много, — сказал Мерри, — то схватка неизбежна. Одним только возмущением и грустью ты не спасешь ни Лото, ни Шира, мой дорогой Фродо.

— Нет, — согласился Пиппин. — Во второй раз не удастся испугать их так легко. Мы просто застали их врасплох. Слышали рог? Очевидно, поблизости есть еще разбойники. Чем их будет больше, тем они будут храбрее и нахальнее. Нужно укрыться где-нибудь на ночь. В конце концов, нас всего четверо, хоть мы и вооружены.

— У меня идея! — сказал Сэм. — Идемте к старому Тому Коттону, он живет в конце Саут-лейн. Он всегда был крепким мужиком. И у него много сыновей, все мои друзья.

— Нет, — возразил Мерри. — Что толку «укрываться на ночь»? Здесь все поступали именно так, а разбойникам только того и надо. Они тогда просто насядут на нас всем скопом, обложат и либо выкурят, либо сожгут. Нет, нужно что-то другое.

— Что же? — спросил Пиппин.

— Поднять Шир! — ответил Мерри. — Немедленно! Расшевелить всех! Вы сами видите: все недовольны, все, кроме нескольких негодяев и дураков, которые хотят быть важными персонами и не понимают, к чему это ведет. Но народ Шира так долго жил в покое и уюте, что не знает, как поступить. Нужна лишь спичка, и все вспыхнет. Люди головы наверняка понимают это. Они попытаются как можно быстрее покончить с нами. У нас очень мало времени.

— Сэм, если хочешь, слетай на ферму Коттона. Он самый решительный из местных. Давай! А я затрублю в роханский рог: пусть послушают незнакомую музыку.

Друзья доехали до середины поселка. Там Сэм свернул в сторону и галопом умчался по улочке, которая вела на юг, к Коттонам. Он отъехал совсем недалеко, когда вдруг услышал взлетевший к небу чистый голос рога. Он далеко разносился над полями и холмами, и столь повелителен был его зов, что Сэм едва не повернул и не поскакал обратно. Его пони поднялся на дыбы и заржал.

— Вперед, малыш! Вперед! — крикнул Сэм. — Мы скоро вернемся!

Тут он услышал, что Мерри сменил сигнал, и воздух сотряс тревожный призыв Бакленда:

«Вставайте! Вставайте! Страх, огонь! Враги! Вставайте!

Огонь! Враги! Вставайте!»

Позади Сэм услышал хлопанье дверей и шум голосов. Впереди вспыхнули огни, залаяли собаки, послышался топот ног. И прежде чем он добрался до конца переулка, к нему подбежали фермер Коттон и три его сына, Юный Том, Джолли и Ник. В руках у них были топоры. Хоббиты преградили Сэму путь.

Сэм услышал голос фермера: — Нет, это не разбойник. По виду хоббит, но очень странно одет. Эй! — крикнул он. — Кто ты и что делаешь здесь?

— Это я, Сэм, Сэм Гэмджи. Я вернулся.

Фермер Коттон подошел ближе и в сумерках уставился на него. — Ну! — воскликнул он. — Голос похож, да и лицо тоже, Сэм. Но я не узнал бы тебя в этом наряде. Похоже, ты побывал в чужих землях. Мы боялись, что ты умер.

— Чего нет, того нет! — сказал Сэм. — И мастер Фродо жив. Он здесь со своими друзьями. Потому-то и началась суматоха. Они поднимают Шир. Мы собираемся выгнать разбойников и ихнего голову. Начинаем прямо сейчас.

— Славно, славно! — воскликнул фермер Коттон. — Наконец-то! Весь год руки у меня так и чесались устроить заварушку, да наши не хотели меня слушать. А тут еще жена да Рози... Эти разбойники никого не жалеют. Но идемте, парни! Приречье поднялось! Негоже оставаться в стороне.

— Как хозяйка Коттон и Рози? — спросил Сэм. — Покамест опасно оставлять их одних.

— Мой Нибс с ними. Но можешь пойти пособить ему, коли охота, — добавил фермер Коттон с усмешкой. И вместе с сыновьями побежал к поселку.

Сэм заторопился к дому. У большой круглой двери на верху ведущих с широкого двора ступенек стояли хозяйка Коттон и Рози, а перед ними, с вилами, – Нибс.

— Это я! — закричал Сэм, подъезжая. — Я, Сэм Гэмджи! Не проткни меня, Нибс! И потом, на мне кольчуга.

Он спрыгнул с пони и взбежал по ступенькам. Коттоны молча смотрели на него. — Добрый вечер, хозяйка Коттон! — поклонился Сэм. — Привет, Рози!

— Здравствуй, Сэм! — ответила Рози. — Где ты был? Говорили, будто ты умер, но я жду тебя с самой весны. Ты не очень-то спешил вернуться, а?

— Может, и нет, — смутился Сэм. — Зато сейчас я тороплюсь. Мы взялись за разбойников, и я должен вернуться к мастеру Фродо. Но я решил сначала взглянуть, как вы здесь, хозяйка Коттон, и ты, Рози.

— Все хорошо, спасибо, — ответила хозяйка Коттон. — Или было бы хорошо, кабы не эти воры и грабители.

— Ну, хватит, поезжай, — сказала Рози. — Если ты был все время с мастером Фродо, что ж ты бросил его, когда запахло жареным?

Это было слишком для Сэма. Не зная, что ответить, он повернулся и сел на пони. Но когда уже собрался уезжать, Рози сбежала со ступенек.

— Ты выглядишь молодцом, Сэм, — сказала она. — Поезжай! Береги себя и возвращайся, как только покончите с этими разбойниками!

Вернувшись, Сэм увидел, что вся деревня на ногах. Помимо молодых парней собралось свыше ста крепких хоббитов с топорами, тяжелыми молотами, длинными ножами и прочными палками. Кое у кого были охотничьи луки. А с близлежащих ферм подходили все новые хоббиты.

Кто-то из деревенских развел большой костер – для поднятия духа, а также потому, что это запрещал голова. Костер ярко пылал в сгущающейся ночи. По приказу Мерри у обеих околиц поперек дороги возводились баррикады. Наткнувшись на первую, ширрифы оторопели, но, смекнув, что происходит, большинство их сорвало с шляп перья и присоединилось к восставшим. Остальные убежали. Фродо и его друзья разговаривали у костра со старым Томом Коттоном, а восхищенная толпа байуотерцев стояла вокруг и смотрела на них.

— Что дальше? — спросил фермер Коттон.

— Не могу сказать, — ответил Фродо, — пока не узнаю больше. Сколько здесь этих разбойников?

— Кто их знает. Они не сидят на месте, все время приходят и уходят. Десятков пять – в бараках на Хоббитонской дороге, но они то и дело разбредаются оттуда воровать да грабить или «собирать», как они говорят. А вокруг «Хозяина», как они его величают, всегда толчется не менее двух десятков этих молодчиков. Вообще-то голову уже около двух недель никто не видел: люди никого к нему не пускают.

— Хоббитон – не единственное место, где они окопались, так? — спросил Пиппин.

— Нет, к сожалению, — ответил Коттон. — Я слышал, их полно на юге, в Лонгботтоме и у Сарнского брода. Еще они бродят у Вуди-Энда, и у перекрестка есть их бараки. И есть еще Узилище, как они его называют, – старые запасные туннели в Мичел-Дельвинге, которые они превратили в тюрьму для непокорных. И все же, думаю, в Шире их не больше трех сотен, а то и меньше. Мы можем справиться с ними, если будем действовать вместе.

— У них есть оружие? — спросил Мерри.

— Кнуты, ножи, дубины – довольно для их грязной работы, и ничего другого мы до сих пор не видели, — сказал Коттон. — Но, смею сказать, коли дело дойдет до схватки, у них найдется и другое оружие. Кстати, у некоторых есть луки. Пару наших они подстрелили.

— Вот, Фродо! — сказал Мерри. — Я знал, что дойдет до схватки. Что ж, они первые начали убивать.

— Не совсем так, — заметил Коттон. — По крайней мере, что касается стрельбы. Начали Туки. Видите ли, мастер Перегрин, ваш папаша сперва нипочем не желал примириться с Лото. Сказал, что если кто и будет в Шире головой, так не этот выскочка, а настоящий законный тэйн. И когда Лото послал своих людей, те не смогли добраться до Туков. Тукам повезло – у них в Зеленых Холмах глубокие норы, Большие Смайлсы и прочее, и они не пускали разбойников на свою землю. Стоило тем появиться, как Туки начинали охоту. И застрелили троих за грабеж и шатание по чужой земле. С тех пор разбойники вконец озлились. И зорко следят за Туками и за Туклендом. Никого не впускают туда и оттуда не выпускают.

— Молодцы Туки! — воскликнул Пиппин. — Но теперь кому-то придется туда сходить. Я отправляюсь в Смайлсы. Кто со мной в Тукборо?

И Пиппин уехал в сопровождении полудюжины парней на пони. — Скоро увидимся! — крикнул он. — Туда всего четырнадцать миль полями. Утром я приведу сюда целую армию Туков. — И они уехали в ночь. Мерри протрубил в рог, а хоббиты разразились радостными криками.

— Все равно я не хочу убивать, — сказал Фродо тем, кто стоял поблизости, — даже разбойников.

— Ладно! — не стал спорить Мерри. — Но теперь к нам в любой момент может нагрянуть шайка из Хоббитона. И придут они не для разговоров. Попытаемся разобраться по-хорошему, но готовиться нужно к худшему. У меня есть план.

— Отлично, — сказал Фродо. — Вот и займись.

Тут прибежали хоббиты, которых посылали к Хоббитону. — Идут! — сказали они. — Больше двух десятков. А двое отправились на запад.

— Не иначе как к перекрестку, — сказал Коттон, — собирать всю шайку. Ну, это пятнадцать миль в один конец. О них пока можно не беспокоиться.

Мерри торопливо отдавал приказы. Фермер Коттон расчистил улицу, загоняя в дома всех за исключением хоббитов постарше, у которых было хоть какое-нибудь оружие. Ждать пришлось недолго. Вскоре послышались громкие голоса и тяжелый топот. На дороге появился отряд разбойников. При виде баррикад они рассмеялись: они и представить себе не могли, что в этой маленькой стране кто-то поднимется против двух десятков таких, как они.

Хоббиты открыли проход и отошли в сторону. — Вот спасибо! — насмехались люди. — Теперь бегите домой – и в постель, пока вас не угостили кнутом. — И разбойники двинулись по улице, крича: — Погасить огни! Всем в дома и оставаться там! Или мы пять десятков ваших отправим в Узилище на год. Хозяин начинает сердиться!

Никто не слушал их приказов, но, когда разбойники проходили вперед, хоббиты бесшумно отправлялись следом. Люди подошли к костру. Там в одиночестве стоял фермер Коттон и грел руки.

— Кто ты и что тут делаешь? — спросил предводитель разбойников.

Фермер Коттон медленно повернулся к нему. — Я как раз собирался спросить вас о том же, — сказал он. — Это не ваша земля, и вы тут не нужны.

— Зато ты нужен! — зарычал предводитель. — Взять его! В Узилище, и всыпьте ему, чтобы был потише.

Люди сделали еще шаг вперед и вдруг остановились. Вокруг них послышался гул голосов, и они вдруг поняли, что фермер Коттон совсем не одинок. Их окружили. В темноте по краю круга света от костра встало плотное кольцо хоббитов, неслышно подкравшихся из тьмы. Их было не менее двухсот, и все вооруженные.

Вперед выступил Мерри. — Мы уже встречались, — сказал он главарю, — и я предупредил, чтобы вы не возвращались. Предупреждаю снова: вы стоите на свету и окружены лучниками. Если хоть пальцем тронете этого фермера или еще кого-нибудь, сразу застрелим. Положите оружие!

Главарь огляделся. Он был в ловушке. Но, чувствуя поддержку двадцати товарищей, не испугался. Он слишком плохо знал хоббитов, чтобы до конца осознать опасность. И принял неразумное решение сражаться. Ему показалось, что прорваться будет легко.

— Бей их, парни! — закричал он. — Бей их!

С длинным ножом в одной руке и с дубиной в другой он ринулся на кольцо хоббитов, намереваясь пробиться к Хоббитону. На его пути встал Мерри. Предводитель занес дубину, собираясь нанести жестокий удар. Но упал замертво, пронзенный четырьмя стрелами.

Для других этого оказалось довольно. Они сдались. У них отобрали оружие, а самих загнали в пустой барак, ими же выстроенный, и там связали и оставили под охраной. Мертвого предводителя унесли и закопали.

— А дело-то, оказывается, плевое, а? — промолвил Коттон. — Говорил же я, что мы можем справиться с ними. Нужен был лишь сигнал. Вы появились вовремя, мастер Мерри.

— Еще многое нужно сделать, — ответил на это Мерри. — Если ваши подсчеты верны, тут не больше десятой части разбойников. Но сейчас темно. Я думаю, следующего удара нужно ждать утром. После этого мы сможем поговорить с головой.

— А почему не сейчас? — спросил Сэм. — Сейчас не больше шести часов. К тому же я хочу повидаться со своим стариком. Вы не знаете, как он, мастер Коттон?

— Ни шатко ни валко, Сэм, — ответил фермер. — Бэгшот-Роу перекопали, и для него это был тяжелый удар. Он в одном из новых домов, которые понастроили люди головы, когда у них еще не все время уходило на то, чтобы грабить и жечь, – меньше чем в миле от байуотерской окраины. Но, если выпадает случай, он заходит ко мне, а я слежу, чтобы его кормили получше, чем некоторых наших бедняков. Все вопреки Правилам, конечно. Я бы оставил его у себя, да нельзя было, не дозволялось.

— Вот спасибо, мастер Коттон, никогда этого не забуду, — сказал Сэм. — Но я хочу его видеть. Этот Хозяин и, как его, Шарки могут и до утра натворить бед.

— Ладно, Сэм, — сказал Коттон. — Выбери парочку ребят и отведи отца в мой дом. Тебе не придется приближаться к старому Хоббитону-на-Водице. Мой Джолли покажет тебе дорогу.

Сэм ушел. Мерри организовал патрули вокруг поселка и ночную охрану у баррикад. Потом они с Фродо ушли с фермером Коттоном. Они сидели с семьей фермера в теплой кухне, и Коттоны вежливо расспрашивали их о путешествии, но ответы слышали вполуха: их гораздо больше интересовали события в Шире.

— Все началось с Чирьяка, как мы его прозвали, — сказал фермер Коттон, — и началось сразу после вашего отъезда, мастер Фродо. У него, у Чирьяка, не все дома. Похоже, он хочет все прибрать к рукам и везде навести свои порядки. Вскоре оказалось, что он уже накупил невесть сколько и все гребет под себя, хотя неизвестно, где берет на это деньги: мельницы, солодовни, гостиницы, фермы и плантации листа. Он и мельницу Сэндимена купил, кажется, еще до того, как явился в Бэг-Энд.

Конечно, отец в Саутфартинге кое-что ему оставил, и немало, и он куда-то продавал лучший лист —сплавлял по-тихому целый год. Но в конце прошлого года он начал отправлять большие грузы, и не только лист. Много чего стало не хватать, а на носу была зима. Наши осерчали, но у Лото был готов ответ. На больших повозках прикатило множество людей, главным образом разбойников: одни увозили товары на юг, другие остались здесь. Их приходило все больше. И прежде чем мы поняли, что происходит, они уже заполонили весь Шир: рубили деревья, копали, строили для себя бараки и дома. Вначале Чирьяк оплачивал товар и возмещал убытки, но вскоре люди почувствовали себя хозяевами и начали отбирать все, что им нравилось, просто так.

Мы возмутились, да, видать, не шибко. Старый Уилл, мэр, отправился в Бэг-Энд с протестом, но так туда и не добрался. Разбойники схватили его и заперли в какой-то норе в Мичел-Дельвинге. Он там и посейчас сидит. Вскоре после того Чирьяк объявил себя головой ширрифов или просто головой и с тех пор творил что вздумается. А если кто начинал «задирать нос» – так они это называют, – то отправлялся следом за Уиллом. Дела шли все хуже и хуже. Зелья не стало ни для кого, кроме людей, и пить пиво голова разрешил только своим молодчикам и позакрывал все гостиницы. И всего становилось все меньше, только Правил все больше, – разве что кому удавалось утаить чуток нажитого, когда эти разбойники приходили собирать наше добро «для справедливого распределения»: это значит, чтоб у них было все, а у нас ничего, только объедки, что раздавали в Ширрифских, если кто мог это есть. Но с тех пор, как появился Шарки, начался полный развал.

— Кто такой этот Шарки? — спросил Мерри. — Я слышал, как один из разбойников говорил о нем.

— Похоже, главный разбойник, — ответил Коттон. — Во время последней жатвы, в сентябре, мы впервые услышали о нем. Мы его никогда не видели, но он сидит в Бэг-Энде, и, думаю, он и есть настоящий голова. Все разбойники делают то, что он велит, а он обычно велит рубить, жечь, разрушать, а теперь, похоже, и убивать. И в том нету уже никакого смысла, даже подлого. Рубят деревья и бросают их гнить, жгут дома и не строят новых.

Вот взять хоть мельницу Сэндимена. Чирьяк снес ее, как только поселился в Бэг-Энде. Потом привел целую ораву грязных людей, которые должны были построить другую, куда больше, и начинить ее колесами и всякими чужеземными штучками. Только глупый Тэд был этим доволен, и теперь он гнет спину там, где его отец был хозяином, чистит для этих чужеземцев колеса. Чирьяк-то, говорят, думал молоть больше и быстрее. Он и с другими мельницами так же обошелся. Но чтоб молоть, нужно зерно для помола, а его не прибавилось. Однако с тех пор, как явился Шарки, на мельнице вообще ничего не мелют. Там все время стучат молотки, валит дым и стоит зловоние, и даже по ночам в Хоббитоне нет покоя. Всю грязь они нарочно спускают в реку: загадили все низовья Водицы, а через нее и Брендивинь. Если они собираются превратить Шир в пустыню, то идут верным путем. Не думаю, что за всем этим стоит олух Чирьяк. Это Шарки.

— Это верно! — вставил Том. — Они ведь взяли даже старую мамашу Чирьяка, Лобелию, а Лото мать любил, хоть больше никто ее не любил. В Хоббитоне видели: идет это она по улице со своим старым зонтиком, а навстречу ей разбойники с большой телегой.

— Куда это вы? — говорит она.

— В Бэг-Энд! — отвечают.

— Зачем? — говорит она.

— Строить бараки для Шарки.

— А кто велел?

— Шарки, — отвечают. — Убирайся с дороги, старая перечница!

— Я вам покажу Шарки, грязное ворье! — говорит Лобелия, поднимает зонтик и кидается на главного бандюгу вдвое выше ее ростом. Ну, ее и схватили. Потащили в Узилище, в ее-то годы! И других позабирали, кого мне больше жалко, но ведь не скроешь, что Лобелия оказалась смелее всех!

В середине этого разговора появился Сэм со своим отцом. Тот мало постарел, только слышать стал хуже прежнего.

— Добрый вечер, мастер Бэггинс! — сказал он. — Рад видеть вас в добром здравии. Но у меня, коли я могу говорить не таясь, на вас, так сказать, зуб. Вам не следовало продавать Бэг-Энд. С того и пошли все беды. Покамест вы блуждали по чужим землям, охотились в горах за черными людьми, если мой Сэм не врет (хотя зачем, он толком не объяснил), они тут перекопали Бэгшот-Роу и сгубили мою картошку.

— Мне очень жаль, мастер Гэмджи, — сказал Фродо. — Но я вернулся и постараюсь возместить вам потери.

— Лучше и сказать нельзя, — заметил старик. — Мастер Фродо Бэггинс – настоящий джентльхоббит, я всегда это говорил, чего нельзя сказать о других носителях этой фамилии, прошу прощения. Надеюсь, мой Сэм вел себя хорошо и вы довольны?

— Вполне доволен, мастер Гэмджи, — сказал Фродо. — Верите ли, он прославился во всех землях, и песни о его подвигах сочиняют по обоим берегам Великой Реки отсюда до самого моря.

Сэм покраснел, но посмотрел на Фродо с благодарностью: глаза Рози сияли, и она улыбалась ему.

— Верится с трудом, — хмыкнул старик, — однако я вижу, он затесался в чудную компанию. Куда подевалась его куртка? Я не желаю рядиться во всякие железяки, хоть бы они хорошо сидели и были ноские.

На следующее утро семья фермера Коттона и его гости встали рано. Ночью ничего не было слышно, но день, несомненно, сулил новые осложнения. — Похоже, в Бэг-Энде никого из разбойников не осталось, — сказал Коттон, — но банда с перекрестка может нагрянуть с минуты на минуту.

После завтрака появился гонец из Тукленда. Он был в приподнятом настроении. — Тэйн поднял всю нашу землю, — заявил он, — и новости побежали во все стороны, точно огонь. Разбойники, сторожившие нас, сбежали на юг – те, что уцелели. Тэйн пошел за ними, чтобы преградить дорогу большой банде. А мастера Перегрина с отрядом он послал сюда.

Следующее известие было похуже. В десять часов прискакал Мерри, отсутствовавший всю ночь. — В четырех милях отсюда большая шайка, — сказал он. — Идут по дороге от перекрестка. К ним присоединилось много отбившихся разбойников. Всего их около сотни, и по дороге они все жгут, проклятые!

— Да! эти не станут лясы точить, сразу начнут убивать, — сказал фермер Коттон. — Коли Туки сейчас не подойдут, нам лучше уйти в укрытие и стрелять оттуда без предупреждения. Все-таки придется повоевать, мастер Фродо.

Но Туки не замедлили прийти. Вскоре показалась сотня хоббитов из Тукборо и с Зеленых Холмов во главе с Пиппином. Теперь у Мерри было достаточно крепких сородичей, чтобы справиться с грабителями. Разведчики сообщили, что разбойники держатся вместе. Они знали, что страна поднялась против них, и, очевидно, решили безжалостно подавить бунт в зародыше – в Приречье. Но, видно, у них не было вожака, опытного в военном искусстве. Они шли, не соблюдая никаких предосторожностей. Мерри быстро составил план.

Разбойники протопали по восточной дороге и, не останавливаясь, свернули на Приреченскую дорогу, которая на небольшом отрезке поднимается в гору между высокими откосами, увенчанными невысокими живыми изгородями. За поворотом, примерно в ферлонге от главной дороги, их ждала плотная баррикада из старых фермерских телег, наваленных друг на друга. Это остановило разбойников. В тот же миг они увидели, что в изгородях над их головами засело множество хоббитов. Позади другие хоббиты уже громоздили одну на другую спрятанные в поле телеги, отрезая разбойникам путь к отступлению. Сверху послышался голос Мерри:

— Ну-с, вы угодили в ловушку. Как ваши товарищи из Хоббитона – один из них мертв, остальные в плену. Бросайте оружие! Потом отступите на двадцать шагов и садитесь. Кто не послушается, будет застрелен.

Но разбойников не так легко было запугать. Некоторые послушались было, но товарищи тут же вернули их. Около двух десятков нападающих развернулось и ринулось на тележный завал. Шестерых застрелили, однако прочие прорвались, убив двух хоббитов, и рассыпались по полям, удирая в сторону Вуди-Энда. Еще двоих положили во время бегства. Мерри громко затрубил в рог, и поодаль послышался ответ.

— Далеко не уйдут, — сказал Пиппин. — Теперь повсюду кишат наши охотники.

Позади пойманные в западню разбойники – их оставалось около восьмидесяти человек – пытались взобраться на баррикаду или на откосы, и хоббитам приходилось стрелять по ним или рубить их топорами. Но самые сильные и отчаянные все же пробились на западную сторону и с яростью набросились на противника, больше склонные теперь убивать, чем спасаться бегством. Погибло семь хоббитов, остальные дрогнули, и тогда Мерри и Пиппин, находившиеся на восточной стороне, напали на разбойников. Мерри убил вожака, косоглазого, рослого, похожего на большого орка. Потом он отвел свои силы, и лучники взяли уцелевших людей в кольцо.

И вот все было кончено. Около семидесяти разбойников мертвыми лежали на полях, дюжина попала в плен. Было убито девятнадцать и ранено около тридцати хоббитов. Мертвых разбойников погрузили на телеги, отвезли в заброшенный песчаный карьер и там похоронили: впоследствии это место прозвали Вражьей Ямой. Погибших хоббитов похоронили в общей могиле на склоне холма, где со временем поставили большой камень, а вокруг разбили сад. Так завершиилась Приреченская битва 1419 года, последняя битва в Шире и единственная после сражения 1147 года при Зеленых полях в Нортфартинге. И хотя она, к счастью, унесла лишь несколько жизней, в Красной книге со временем появилась посвященная ей глава, а имена всех участников все историки Шира занесли в особый список и выучили назубок. Из тех дней берут начало слава и процветание Коттонов, но в самом начале списка стоят имена воевод Мериадока и Перегрина.

Фродо участвовал в схватке, но не обнажал меча: он по преимуществу сдерживал разгневанных хоббитов, не давая убивать тех, кто бросил оружие. Когда битва окончилась и все необходимые распоряжения были отданы, Мерри, Пиппин и Сэм присоединились к нему и поехали обратно к Коттонам. Они съели поздний обед, и Фродо со вздохом сказал: — Ну, что ж, вероятно, пора говорить с «головой»?

— Да, и чем скорее, тем лучше, — согласился Мерри. — Да построже! Он отвечает за появление этих разбойников и за все причиненное ими зло.

Фермер Коттон собрал эскорт из двух дюжин крепких хоббитов. — Это только предположение, что в Бэг-Энде нет больше разбойников, — сказал он. — Мы точно не знаем. — И они пешком отправились в Бэг-Энд. Впереди шли Фродо, Сэм, Мерри и Пиппин.

Пришло одно из самых печальных мгновений их жизни. Впереди поднялась большая дымовая труба. И когда, минуя ряд новых домов, выстроившихся вдоль обочин дороги, хоббиты приблизились к старому поселку, они увидели новую мельницу во всем ее безобразии: большое кирпичное здание, перегородившее ручей и наполнявшее его грязью и зловонием. Все деревья вдоль Приреченской дороги были спилены.

Перейдя через мост, они глянули на холм – и ахнули. Даже то, что Сэм видел в Зеркале, не подготовило его к такой картине. Старый амбар на западной стороне снесли, и его место занял ряд приземистых просмоленных бараков. Все каштаны были вырублены. Живые изгороди выкорчеваны. По всему голому вытоптанному полю в беспорядке стояли большие повозки. Посреди Бэгшот-Роу зияли песчаный и гравийный карьеры. Бэг-Энд за ними не был виден из-за скопления больших хижин.

— Срубили! — горестно охнул Сэм. — Срубили Праздничное Дерево! — И он указал туда, где когда-то высилось дерево, под которым произносил свою прощальную речь Бильбо. Теперь оно – высохшее, с отрубленными ветвями – лежало в поле. То была последняя капля: Сэм не сдержался и залился слезами.

Конец им положил смех. Смеялся угрюмый хоббит, стоявший у низкой стены мельничного двора. У него было грязное лицо и черные руки. — Не нравится, Сэм? — с издевкой спросил он. — Ты всегда был чересчур жалостливым. А я-то думал, ты уплыл на кораблях, о которых всегда болтал – паруса, паруса. Чего ты вернулся? У нас в Шире теперь хватает работников.

— Вижу, — ответил Сэм. — Некогда умыться, зато вдоволь времени, чтоб подпирать стены. Послушай, мастер Сэндимен, у меня немалый счет в этой деревне, так хватит скалиться, а то как бы зубки не поломались.

Тэд Сэндимен сплюнул за стену. — Ха! — сказал он. — Ты не посмеешь меня тронуть, я друг Хозяина. А вот он-то тебя точно тронет, коли будешь тут пасть разевать.

— Не трать слов на дурака, Сэм! — сказал Фродо. — Надеюсь, немногие хоббиты похожи на него. Худшего вреда люди не могли бы причинить.

— Ты грязнуля и невежа, Сэндимен, — сказал Мерри. — И не очень бойко соображаешь. Мы идем на холм как раз, чтобы вышвырнуть оттуда твоего драгоценного Хозяина. С его людьми мы уже разделались.

Тэд разинул рот, впервые заметив эскорт, который по знаку Мерри начал переходить мост. Юркнув на мельницу, он выбежал с рогом и громко затрубил.

— Побереги силы! — засмеялся Мерри. — Лучше я... — И, подняв свой серебряный рог, затрубил, и звонкий голос полетел над холмами. И норы, лачуги и обветшалые дома Хоббитона откликнулись: множество хоббитов выбежало оттуда и с громкими радостными криками устремилось следом за отрядом к Бэг-Энду.

В конце аллеи отряд остановился, а Фродо и его друзья продолжали подъем. Наконец они пришли на некогда любимое место. В саду теснились лачуги и сараи, некоторые – так близко к окнам, что загораживали свет. Повсюду лежали груды мусора. Дверь изрублена, дверной колокольчик сорван. Стук в дверь ни к чему не привел. В конце концов хоббиты толкнули ее, и дверь поддалась. Они вошли. Внутри царили грязь и беспорядок. Отвратительно пахло. Похоже, там уже давно никто не жил.

— Где прячется этот жалкий Лото? — недоумевал Мерри. Они обыскали все комнаты и не нашли никого, кроме крыс и мышей. — Не пошарить ли в сараях?

— Хуже, чем в Мордоре! — сказал Сэм. — Гораздо хуже. Говорят, от беды в дому не запрешься, и вот она, беда: ведь ты помнишь свой дом таким, каким он был когда-то.

— Да, это Мордор, — согласился Фродо. — Его работа. Саруман все время служил ему, даже тогда, когда думал, будто действует в собственных интересах. И те, кого Саруман обманул, как Лото, – тоже.

Мерри в отчаянии и отвращении огляделся. — Идемте отсюда! — сказал он. — Знай я, каких Саруман наделает бед, я своим кисетом закупорил бы ему глотку.

— Несомненно, несомненно! Но вы этого не сделали, и потому у меня есть возможность приветствовать вас в родных стенах. — У двери стоял сам Саруман. Он выглядел сытым и довольным, глаза блестели от злорадного веселья.

Внезапно Фродо осенило. — Шарки! — воскликнул он.

Саруман засмеялся. — Значит, вы слышали это имя? Так меня называли мои люди в Исенгарде. Должно быть, в знак восхищения. [6] Но, очевидно, вы не ожидали увидеть меня здесь.

— Не ожидал, — сказал Фродо. — Однако мне следовало догадаться. Гэндальф предупреждал меня, что вы еще способны навредить.

— И еще как, — подтвердил Саруман и добавил: — И не просто навредить. Как я хохотал, когда вы, хоббиты, вообразившие себя повелителями, уехали вместе с этими властительными господами – такие уверенные, такие довольные собой. Вы решили, что со всем справились и справились на славу и теперь можно не спеша вернуться и спокойно жить в своей стране. Дом Сарумана разрушен, сам он изгнан, а вас никто не тронет. О, нет! За вами приглядит Гэндальф!

Саруман снова засмеялся. — Как же! Гэндальфу до вас больше нет дела. Когда его орудия выполнят свою работу, он их бросает. Однако вам непременно надо бегать за ним, понапрасну тратить время, вести досужие разговоры и, куда бы вы ни поехали, давать двойного крюку. «Что ж, — подумал я, — раз они так глупы, я опережу их и преподам им урок. Беда не приходит одна». Вы усвоили бы этот урок гораздо лучше, если бы дали мне чуть больше времени и людей. Однако я многое успел – вот увидите, вам не хватит целой жизни, чтобы все исправить. А мне будет приятно вспомнить об этом среди своих обид.

— Что ж, если вы находите в этом удовольствие, — сказал Фродо, — мне жаль вас. Боюсь, это будут лишь сладкие воспоминания. Немедленно уходите и никогда не возвращайтесь!

Увидав, как Саруман вышел из лачуги, хоббиты из отряда тотчас столпились у дверей Бэг-Энда. Услышав слова Фродо, они гневно загомонили: «Не отпускайте его! Смерть ему! Он негодяй и убийца. Смерть!»

Саруман оглядел враждебные лица и улыбнулся. — Смерть ему! — передразнил он. — Так убейте его, если, по-вашему, это в ваших силах, мои храбрые хоббиты! — Он выпрямился и мрачно посмотрел на них. Глаза у него были черные. — Но не думайте, что с утратой своего могущества я потерял и силу! Ударивший меня будет проклят! И если моя кровь обагрит Шир, он зачахнет и вовек не исцелится.

Хоббиты отшатнулись. Но Фродо сказал: — Не верьте! Он потерял всю свою силу, кроме голоса, который еще может обмануть и одурачить – с вашего попущения. Но я не позволю его убить. Бесполезно отвечать местью на месть: это ничего не исправит. Ступай, Саруман, да побыстрее!

— Червь! Червь! — позвал Саруман, и из ближайшей хижины, по-собачьи припадая к земле, выполз Змеиный Язык. — Снова в путь, червяк, — сказал Саруман. — Важные господа опять нас выгоняют. Идем!

Саруман повернулся, чтобы уйти, и Змеиный Язык заторопился за ним. Но когда Саруман проходил мимо Фродо, в руке колдуна сверкнул нож, и он нанес стремительный удар. Лезвие ткнулось в кольчугу и сломалось. Дюжина хоббитов во главе с Сэмом с криком ринулась на негодяя и повалила его на землю. Сэм выхватил меч.

— Нет, Сэм! — крикнул Фродо. — Даже и теперь не убивай его. Он не ранил меня. К тому же я вовсе не хочу, чтобы его убили, когда он так ничтожен. Некогда он был велик и благороден, и мы никогда не посмели бы посягнуть на него. Он пал, и не в наших силах ему помочь. Но я пощажу его в надежде, что он еще может исцелиться.

Саруман поднялся и посмотрел на Фродо. В глазах колдуна было странное выражение: смесь удивления, уважения и ненависти. — Ты вырос, коротыш, — сказал он. — Да, сильно вырос. Ты мудр и жесток. Ты отравил мне радость мщения, и по твоей милости я уйду отсюда с тяжелым сердцем. Ненавижу тебя и твое великодушие! Я уйду и больше не стану вас беспокоить. Но не ждите, что я пожелаю вам здоровья и долгой жизни. У вас не будет ни того, ни другого. Впрочем, это не моя заслуга. Я лишь предрекаю.

Он двинулся прочь, и хоббиты расступились, образовав проход, но костяшки их пальцев, вцепившихся в оружие, побелели. Змеиный Язык поколебался, затем последовал за хозяином.

— Змеиный Язык! — окликнул Фродо. — Ты можешь не ходить за ним. Ты не причинил мне никакого зла. Можешь отдохнуть и подкормиться у нас, а когда окрепнешь, пойдешь куда захочешь.

Змеиный Язык остановился и посмотрел на него, готовый остаться. Саруман обернулся. — Никакого зла? — хихикнул он. — О, да! Разумеется, он тайно рыскал по ночам, только чтобы полюбоваться звездами. Но я не слышу, чтобы кто-нибудь спросил, где прячется бедный Лото. Ты ведь знаешь, а, червь? Скажи им!

Змеиный Язык припал к земле и заскулил: — Нет, нет!

— Тогда я скажу, — заявил Саруман. — Червь убил вашего бедненького голову, вашего чудесного маленького Хозяина. Не так ли, червь? Насколько я понимаю, ударил его ножом спящего. И закопал... хотя в последнее время Червя терзает страшный голод. Нет, Червь не столь симпатичен, как вам кажется. Лучше оставьте его мне.

Дикая ненависть полыхнула в налитых кровью глазах Змеиного Языка. — Вы приказали мне, вы меня заставили, — прошипел он.

Саруман рассмеялся. — Ты всегда поступал по указке Шарки. Верно, Червь? Ну, а теперь Шарки говорит: за мной! — Он пнул Змеиного Языка, лежавшего на земле, повернулся и пошел. Но Змеиный Язык неожиданно вскочил, выхватил спрятанный нож, и, зарычав по-собачьи, прыгнул Саруману на спину, запрокинул колдуну голову, перерезал горло и с воплем кинулся бежать по дороге. Прежде чем Фродо опомнился и обрел дар речи, прозвенели тетивы трех луков, и Змеиный Язык упал мертвый.

К общему изумлению и испугу, вокруг тела Сарумана сгустился серый туман; медленно поднявшись ввысь, точно дым от костра, он завис над Холмом, словно бледная фигура в саване. Мгновение это облако колыхалось, обратившись к западу, но с той стороны подул холодный ветер, фигура отшатнулась и со вздохом растаяла.

Фродо с ужасом и жалостью смотрел на труп колдуна, и ему показалось, что Саруман внезапно выдал, как давно он мертв: мертвец съежился, его лицо сморщилось и вскоре от него остались лишь клочья кожи, приставшие к жуткому черепу. Подняв за полу лежавший рядом грязный плащ, Фродо накрыл им тело и отошел.

— Вот и все, — сказал Сэм. — Страшная смерть, и жаль, что я это видел. Но так лучше.

— Надеюсь, тут и войне конец, — вставил Мерри.

— Я тоже, — проговорил Фродо и вздохнул. — Самый последний удар. И подумать только, что он был нанесен здесь, на пороге Бэг-Энда! Чего бы я ни боялся, на что бы ни надеялся, но такого не ожидал.

— Я не стал бы говорить «все», пока мы не разгребли эту грязь, — сказал Сэм угрюмо. — А для этого потребуется немало времени и труда.

Глава IХ

Серая Гавань

Наведение порядка и впрямь стоило немалых трудов, но потребовало гораздо меньше времени, чем опасался Сэм. На следующий день после сражения Фродо поехал в Мичел-Дельвинг и освободил из Узилища пленников. И первым, кого там нашли, оказался несчастный Фредегар Болджер – увы, бывший толстяк. Его схватили, когда разбойники выкурили из холмов Скари отряд восставших, который Фредегар вел из укрытия в Брокенборе.

— Лучше бы ты тогда отправился с нами, бедный старина Фредегар! — сказал Пиппин, когда Болджера выносили из казематов: хоббит был слишком слаб, чтобы ходить. Болджер приоткрыл один глаз и постарался улыбнуться. — Кто этот юный громкоголосый великан? — прошептал он. — Неужто маленький Пиппин?! Какой же у тебя теперь размер шляпы?

Потом обнаружили Лобелию. Когда ее вывели из темной узкой норы, она, бедняжка, показалась всем ужасно старой и иссохшей. Лобелия настояла на том, чтобы идти самостоятельно, и заковыляла к выходу. И когда она появилась, опираясь на руку Фродо, но по-прежнему сжимая свой зонтик, ее встретили такими восторженными хлопками и криками, что старушка была тронута и даже расплакалась. Никогда в жизни она не знала такого успеха. Но весть об убийстве Лото тяжело потрясла ее, и она не захотела возвращаться в Бэг-Энд. Вернув его Фродо, Лобелия уехала в Хардботтл, к своим родственникам Брейсгердлям.

Когда следующей весной старушка умерла – в конце концов, ей было больше ста лет, – Фродо не на шутку удивился и растрогался: все имущество, и свое, и Лото, Лобелия завещала ему в помощь бездомным хоббитам. Так окончилась семейная вражда.

Старый Уилл Витфут дольше всех просидел в Узилище, и хотя с ним, вероятно, обращались лучше, чем с остальными, его пришлось долго откармливать, прежде чем он вновь обрел достойную мэра внушительность. Фродо согласился быть его заместителем, пока мастер Витфут не придет в норму. Единственное, что он сделал в качестве заместителя мэра, – вновь сократил число ширрифов и вернул их к должному исполнению обязанностей. Розыск последних разбойников поручили Мерри и Пиппину, и те отлично справились. Шайки южан, прослышав о битве в Приречье, бежали за пределы Шира и почти не оказывали сопротивления тэйну. К концу года немногочисленных уцелевших лиходеев окружили в лесу и тех, что сдались, выслали за границы Шира.

Восстановительные работы тем временем быстро подвигались, и Сэм был очень занят. Хоббиты умеют трудиться, как пчелы – при желании и если необходимо. К услугам Сэма оказались руки тысяч добровольцев всех возрастов, от маленьких, но проворных рук юношей и девушек до изработанных мозолистых рук стариков и старух. К концу года новые «ширрифские» и прочие постройки «людей Шарки» разобрали до кирпичика – и эти кирпичи пошли на ремонт старых нор, чтобы сделать их уютнее и суше. В сараях, амбарах и старых норах обнаружились в избытке запасенные разбойниками всякое добро, еда и даже пиво, особенно в Мичел-Дельвинге и старых каменоломнях в Скари. Поэтому Новый Год встретили с большей радостью и надеждой, чем ожидали.

Первое, что предприняли в Хоббитоне еще до сноса новой мельницы, – очистили холм и Бэг-Энд и восстановили Бэгшот-Роу. Один склон песчаного карьера заровняли и превратили в большой сад, а в южном откосе выкопали новые норы, уходящие в Холм, и выложили их кирпичом. Дед вновь водворился в норе номер три и часто говаривал, не заботясь о том, слышат его или нет:

— Злой ветер никогда не приносит добра. Но все хорошо, что хорошо кончается!

Когда обсуждали, как назвать новую улицу, не обошлось без споров. Вносились предложения вроде Сады Битвы или Лучшие Смайлсы. Но все же чуть погодя хоббичье здравомыслие возобладало, и улицу назвали Новой. И лишь байуотерцы шутливо именовали ее «Тупик Шарки».

Хуже всего дело обстояло с деревьями: по приказу Шарки их безжалостно вырубали по всему Ширу, и Сэм из-за этого ужасно горевал. Залечить эту рану было труднее всего, и Сэм понимал, что лишь его далекие потомки увидят Шир таким, каким тот был раньше.

Но вдруг однажды – в течение многих недель он был слишком занят, чтобы думать о своих приключениях, – хоббит вспомнил про дар Галадриели. Сэм достал шкатулку, показал остальным Путешественникам (так их теперь называли) и попросил совета.

— Я все гадал, когда ты о нем вспомнишь, — сказал Фродо. — Открой!

В ящичке оказался серый порошок, тонкий и мягкий, а в нем семечко, похожее на маленький орешек в серебряной скорлупке. — Что мне с ним делать? — спросил Сэм.

— Развей по воздуху в ветреный день, и пусть возьмется за дело, — посоветовал Пиппин.

— За какое? — спросил Сэм.

— Выбери какое-нибудь местечко под опытную делянку и посмотри, что там будет с растениями, — посоветовал Мерри.

— Но я уверен, что госпоже не понравилось бы, если бы я оставил его только для своего сада, когда так много пострадавших, — сказал Сэм.

— Используй всю свою смекалку и знания, Сэм, — сказал Фродо, — а потом и этот дар: пусть поможет. Да смотри береги порошок. Его здесь немного, а я думаю, что каждая его песчинка на вес золота.

И вот там, где раньше росли самые красивые или особенно любимые деревья, Сэм посадил саженцы и в почву у корней каждого бросал по одной драгоценной пылинке. В своих трудах он обошел весь Шир, и никто не ставил ему в вину то, что особое внимание он, возможно, уделял Хоббитону и Приречью. В конце концов Сэм обнаружил, что у него еще осталось немного порошка. И тогда он отправился к камню Трех Фартингов, что стоит в самом центре Шира, и развеял последние пылинки по ветру, благословив их. А маленький серебристый орешек посадил на Поле Празднеств, там, где некогда росло дерево. Его очень интересовало, что из этого получится. Всю зиму он сдерживал нетерпение и старался не ходить постоянно на то место.

Весна с лихвой оправдала самые смелые его ожидания. Посаженные Сэмом деревца принялись и начали стремительно расти, словно торопились за год достичь двадцатилетнего возраста. На Поле Празднеств поднялось прекрасное молодое деревце с серебряной корой и длинными листьями. В апреле оно покрылось золотыми цветами. Это был настоящий маллорн, на него дивилась вся округа. В последующие годы это огромное прекрасное дерево приобрело широкую известность, и любопытные приходили издалека, чтобы взглянуть на единственный маллорн к западу от гор и к востоку от Моря, один из прекраснейших в мире маллорнов.

Год 1420 выдался в Шире чудесный. Мало того, что ярко светило солнце и вовремя и в самую меру шли восхитительные дожди, – во всем чувствовались достаток, преуспеяние и отблеск красоты, какой не знают обычные лета, что мелькают и гаснут над Средиземьем. Дети, рожденные или зачатые в том году – а их было множество, – росли красивыми и сильными, и почти у всех у них были пышные золотые волосы, что раньше у хоббитов встречалось довольно редко. Фрукты и ягоды уродились в таком изобилии, что молодые хоббиты только что не купались в землянике со сливками, а потом, усевшись где-нибудь на лужайке под сливой, ели и ели, пока рядом не вырастали горки косточек, похожие на маленькие пирамиды или груды черепов, наваленные завоевателем. Тогда они переходили на другое место. И никто не болел, и все были довольны, кроме тех, кому приходилось косить траву.

В Саутфартинге виноград уродился на славу, а трубочное зелье – на диво. И повсюду было столько зерна, что в жатву амбары переполнились. А пиво 1420 года вспоминалось долго и вошло в пословицу. Даже поколение спустя можно было услышать, как старик в гостинице, пропустив добрую пинту эля, возвращал кружку и говорил со вздохом: «Эх! Вот настоящее пиво двадцатого года!»

Вначале Сэм вместе с Фродо поселился у Коттонов, но, когда закончили Новую улицу, перебрался туда со своим стариком. Помимо прочих хлопот он занимался очисткой и восстановлением Бэг-Энда, однако частенько разъезжал по Ширу, заново сажая леса. Поэтому в начале марта его не было дома и он не знал, что Фродо заболел. Тринадцатого марта фермер Коттон нашел Фродо в постели. Фродо сжимал белую жемчужину, висевшую на цепочке у него на шее и, казалось, бредил.

— Оно ушло навсегда, — говорил он, — и теперь все пусто и темно.

Но припадок прошел, и, когда двадцать пятого вернулся Сэм, Фродо ему ничего не сказал. Тем временем Бэг-Энд привели в порядок, Мерри и Пиппин привезли из Крикхоллоу прежнюю мебель и утварь, и вскоре старая нора выглядела так, будто ничего и не менялось.

Когда все наконец было готово, Фродо спросил: — Когда же ты переедешь ко мне, Сэм?

Сэм смущенно посмотрел на него.

— Если не хочешь, не нужно, — прибавил Фродо. — Но ты ведь знаешь: твой старик живет рядом, и вдова Рамбл отлично за ним присмотрит.

— Дело не в том, мастер Фродо, — сказал Сэм и густо покраснел.

— А в чем же?

— В Рози, в Рози Коттон. Ей, похоже, вовсе не по душе эти мои разъезды, но она ничего не говорила – я-то молчал. А молчал я, потому что хотел сперва закончить работу. А теперь я поговорил с ней, и она сказала мне: «Что ж, ты потерял впустую целый год, чего еще ждать?» «Потерял впустую? — переспросил я. — Я бы так не сказал». Хотя я понимаю, что она имела в виду. И чувствую, что разрываюсь напополам.

— Понимаю, — сказал Фродо, — ты хочешь жениться и в то же время хотел бы жить вместе со мной в Бэг-Энде. Но, дорогой Сэм, это же так просто! Женись побыстрее и переезжай сюда с Рози. В Бэг-Энде хватит места для самой большой семьи.

На том и порешили. Весной 1420 года (памятной тем, что было заключено очень много браков) Сэм женился на Рози, и они поселились в Бэг-Энде. И если Сэм был счастлив, то Фродо был счастлив вдвойне: ни за одним хоббитом в Шире не ухаживали так ласково и заботливо, как за ним. Когда закончились восстановительные работы, Фродо зажил спокойной размеренной жизнью, много писал и приводил в порядок свои записи. На ярмарке в середине лета он сложил с себя обязанности заместителя мэра, и старый Уилл Витфут был избран мэром на следующие семь лет.

Мерри и Пиппин некоторое время жили вместе в Крикхоллоу и часто ходили или ездили в Бэг-Энд и принимали гостей оттуда. Двое молодых Путешественников славились в Шире своими песнями, рассказами, пышными нарядами и чудесными пирами. «Благородные» — называли их хоббиты, не имея в виду ничего дурного: все радовались, видя, как Мерри с Пиппином едут в блестящих кольчугах, с роскошными щитами, весело смеются и поют песни дальних стран, и, хотя они вернулись очень рослыми и статными, в прочих отношениях друзья не изменились, лишь стали более склонны к шуткам и веселью, чем раньше.

Фродо и Сэм, однако, не привлекали всеобщего внимания. Они лишь иногда надевали длинные серые плащи из отличной ткани, заколотые у шеи прекрасными застежками, да еще мастер Фродо всегда носил на цепочке белый самоцвет и часто касался его рукой.

Все шло хорошо, а в будущем обещало идти еще лучше. Сэм был при деле и доволен. В том году ничто не омрачало его жизнь, кроме смутного беспокойства за хозяина. Фродо тихо отошел от дел Шира, и Сэм с болью видел, как мало хозяина почитают на родине. Мало кто знал или хотел знать о его подвигах и приключениях. Восторг и уважение хоббитов были отданы преимущественно мастеру Мериадоку, мастеру Перегрину и (о чем Сэм не подозревал) ему самому. А осенью снова возникла тень старых тревог.

Однажды вечером Сэм вошел в кабинет и увидел, что хозяин выглядит очень странно. Он был бледен и смотрел казалось, куда-то вдаль.

— В чем дело, мастер Фродо? — всполошился он.

— Я ранен, — ответил Фродо, — ранен, и эта рана никогда не затянется.

Но потом он поднялся, и приступ как будто бы прошел, и на следующий день Фродо снова стал самим собой. Лишь потом Сэм припомнил, что это случилось шестого октября. Ровно два года назад в этот день они сидели в темной ложбине у подножия Ветреня.

Шло время, и наступил 1421 год. В марте Фродо опять захворал, но ему, хоть и с большим трудом, удалось это скрыть – Сэм был занят другими делами. Двадцать пятого марта у Сэма и Рози родился первенец.

— Ну, мастер Фродо, — сказал Сэм, — я в затруднении. Мы с Рози решили назвать его Фродо, с вашего позволения, но это не он, а она. Хотя более красивой девочки и желать нельзя. К счастью, она больше похожа на Рози, чем на меня. И мы не знаем, как быть.

— Что ж, Сэм, — ответил Фродо, — что плохого в старых обычаях? Выбери ей имя цветка – к примеру, Роза. Половину девочек в Шире называют такими именами, и ничего не может быть лучше.

— Думаю, вы правы, мастер Фродо, — сказал Сэм. — В своем путешествии я слышал немало прекрасных имен, но, боюсь, они слишком пышны, чтобы трепать их каждый день. Дед говорит: «Дай ей короткое имя, тогда не придется его сокращать». Но если выбирать цветочное имя, то шут с ней с длиной – это должен быть прекрасный цветок, потому что, видите ли, по-моему, она красавица, а станет еще красивее.

Фродо на мгновение задумался. — Сэм, как тебе нравится элянор – Солнечная Звезда? Вспомни маленькие золотые цветы в траве Лотлориена.

— Вы снова правы, мастер Фродо! — воскликнул Сэм радостно. — Это мне и нужно!

Маленькой Элянор почти сравнялось шесть месяцев и наступила осень 1421 года, когда Фродо позвал Сэма в свой кабинет.

— В четверг день рождения Бильбо, Сэм, — сказал он. — Он побьет Старого Тука. Ему исполнится сто тридцать один год!

— Так и будет! — сказал Сэм. — Он чудо!

— Что ж, Сэм, — сказал Фродо, — я хочу, чтобы ты спросил у Рози, сможет ли она некоторое время обойтись без тебя, чтобы мы могли поехать вместе. Но, конечно, теперь ты не сможешь уезжать далеко или надолго, — чуточку печально добавил он.

— Это плохо, мастер Фродо?

— Конечно, нет... впрочем, неважно. Проводи меня немного, и довольно. Скажи Рози, что скоро вернешься, дня через четыре, не позднее. И что приедешь домой целым и невредимым.

— Мне хотелось бы дойти с вами до Ривенделла, мастер Фродо, и повидать мастера Бильбо, — сказал Сэм. — И все же единственное место, где я по-настоящему хочу быть, – тут. И я опять разрываюсь.

— Бедный Сэм! Боюсь, тебе придется помучиться, — сказал Фродо. — Но ты выздоровеешь. Ты родился степенным и здоровым, таким тебе и быть.

В следующие день или два Фродо вместе с Сэмом разобрал бумаги и передал ему ключи. Среди прочего была большая книга в простом переплете красной кожи; ее просторные листы теперь были заполнены почти все. Немало страниц в ее начале было исписано тонким нетвердым почерком Бильбо, но большая их часть содержала записи Фродо, сделанные аккуратной уверенной вязью. Книга была разбита на главы, но глава восьмидесятая осталась неоконченной, и после нее шло несколько чистых страниц. На титульном листе было много названий, вычеркнутых по очереди:

«Мой дневник». «Мое нечаянное путешествие». «Туда и обратно. И что случилось после».

«Приключения пятерых хоббитов». «Сказание о Великом Кольце, составленное Бильбо Бэггинсом по его собственным наблюдениям и рассказам друзей». «Наш вклад в Войну Кольца».

На этом почерк Бильбо обрывался, и начинались записи Фродо:

«Падение Повелителя Колец и возвращение Короля (как их видел малый народ: воспоминания Бильбо и Фродо из Шира с присовокуплением рассказов их друзей и советов Мудрых) с извлечениями из „Книги Сказаний“, переведенными Бильбо в Ривенделле».

— Вы почти закончили, мастер Фродо! — воскликнул Сэм. — Так вот чем вы занимались!

— Да, почти закончил, — ответил Фродо. — Последние страницы оставлены для тебя.

Двадцать первого сентября они выехали из Бэг-Энда – Фродо на пони, который вез его от самого Минас-Тирита и теперь получил имя Странник, а Сэм на своем любимце Билле. Стояло прекрасное золотое утро, и Сэм не спрашивал, куда они направляются: он думал, что и так догадывается.

По Стокской дороге хоббиты перебрались через холмы и поехали к Вуди-Энду, позволив пони не спешить. Переночевали в зеленых холмах и двадцать второго сентября, в полдень, осторожно въехали в лес.

— Ну, если это не то самое дерево, за которым вы прятались, мастер Фродо, когда впервые показался Черный Всадник! — сказал Сэм, указывая налево. — Сейчас все это кажется сном.

Наступил вечер и на востоке замерцали звезды, когда путники миновали старый высохший дуб и сквозь густые заросли орешника спустились с холма. Сэм молчал, погрузившись в воспоминания. Вскоре он понял, что Фродо негромко напевает старую песню, слова, которой, однако, немного изменились.

Все еще за углом может ждать

Новая дорога или тайный вход;

И хотя я часто проходил мимо них,

Наконец наступает день, когда я

Должен ступить на скрытую тропу, ведущую

На запад от луны, на восток от солнца.

И словно в ответ снизу донеслась песня:

А! Эльберет Гильтониель!

силиврен пенна мириель

о менел аглар эленат,

Гильтониель, а! Эльберет!

Мы – те, кто живет

Далеко под деревьями, –

По-прежнему помним сияние звезд Запада.

Фродо и Сэм остановились и молча ждали в мягких сумерках, пока не увидели впереди огоньки и путников.

Там был Гильдор со множеством прекрасных эльфов. А еще, к удивлению Сэма, к ним подъехали и Эльронд с Галадриелью. Эльронд, в сером плаще и со звездой во лбу, держал в руках серебряную арфу, а на пальце у него блестело золотое кольцо с большим голубым камнем – Кольцо Вилья, самое могущественное из Трех Колец. Галадриель же сидела на белой лошади и сама была вся в белом, точно облако под луной. Казалось, она источает мягкий свет. На пальце у нее сверкал Ненья – перстень из митриля с белым камнем, светившимся, как холодная звезда. А за ними на маленьком сером пони медленно ехал Бильбо. Казалось, он спит.

Эльронд серьезно и вежливо поздоровался с хоббитами, а Галадриель улыбнулась. — Ну, мастер Сэмвайс, — сказала она. — Я слышала и видела, что вы славно распорядились моим подарком. Шир будет теперь еще прекрасней и счастливей.

Сэм поклонился, но не нашелся, что ответить. Он уже совсем забыл, как прекрасна госпожа.

Тут Бильбо проснулся и открыл глаза. — Здравствуй, Фродо, — заулыбался он. — Знаешь, сегодня я обштопал старого Тука! Так что с этим решилось. И думаю, теперь я готов к новому путешествию. Пойдешь со мной?

— Да, — сказал Фродо. — Кольценосцы пойдут вместе.

— Куда это вы собрались, хозяин? — воскликнул Сэм, сообразив наконец, что происходит.

— В Гавань, Сэм.

— Но я не могу пойти.

— Нет. Вернее – не можешь пойти дальше Гавани. Хотя ты тоже был Кольценосцем, хоть и недолго. Возможно, твое время еще придет. Не грусти, Сэм. Нельзя все время разрываться пополам. Ты долгие годы будешь единым целым. Тебя ждет еще много радостей.

— Но... — начал Сэм, и у него на глазах сверкнули слезы. — Я думал, вы тоже проживете в Шире долгие радостные годы, ведь вы столько сделали!

— Когда-то я и сам так думал. Но моя рана слишком глубока, Сэм. Я старался спасти Шир и спас его, но не для себя. Так часто бывает, Сэм: когда появляется опасность, кто-то должен отдать все, чтобы спасти других. Но ты мой наследник: все, что у меня было или могло бы быть, я оставляю тебе. К ому же у тебя есть Рози и Элянор, а следом появятся маленький Фродо, и маленькая Рози, и Мерри, и Златовласка, и Пиппин, и другие, кого я уже не вижу. Твои руки и твой ум нужны будут повсюду. Ты, конечно, будешь мэром – столько, сколько захочешь, – и станешь самым знаменитым садовником в истории. И будешь читать Красную Книгу и хранить память об ушедшей Эре, чтобы все помнили о великой опасности и еще больше любили свою землю. И это доставит тебе столько хлопот и счастья, на сколько может рассчитывать смертный.

А сейчас поедем со мной!

Тут к ним подъехали Эльронд и Галадриель, ибо Третья Эра была на исходе, дни Кольца миновали и время ее сказаний и песен прошло. С ними уходили эльфы, множество Высокорожденных, не желавших долее оставаться в Средиземье. Среди них, полный печали, но счастливой и лишенной горечи, ехал Сэм, а с ним Фродо и Бильбо, и эльфы с восторгом воздавали им почести.

Хотя они ехали по Ширу весь вечер и всю ночь, никто, кроме диких зверей, их не видел. Лишь изредка какой-нибудь путник замечал среди деревьев быстрое мерцание или свет и тень, плывшие сквозь траву под катившей на запад луной. Покинув пределы Шира, процессия обогнула южные подножия Белых Холмов, подъехала к башням и посмотрела на далекое Море, а оттуда спустилась наконец к Митлонду, к Серым Гаваням в длинном заливе Луне.

Когда они подъехали к воротам, навстречу им вышел Кирдан-Корабел. Он был очень высок и стар, с длинной седой бородой, но его острые глаза сверкали, как звезды. Он посмотрел на них и с поклоном сказал: «Все готово».

Кирдан провел их в гавань, и там стоял белый корабль, а на пристани рядом с большим серым конем ждала фигура в белом. Фродо узнал Гэндальфа, который теперь открыто носил на руке Третье Кольцо – великую Барию, камень в ней пылал и рдел, как огонь. Тогда те, кому предстояло уплыть, возрадовались, ибо поняли, что и Гэндальф поплывет с ними.

Сэм еще пуще опечалился и подумал, что, сколь бы горьким ни было расставание, еще более одинокой и тоскливой будет дорога домой. Но когда они стояли на причале, а эльфы поднимались на борт и корабль готовился к отплытию, примчались Мерри и Пиппин. Они очень спешили, и Пиппин смеялся и плакал.

— Ты один раз уже пытался ускользнуть от нас, Фродо, и неудачно, — крикнул он. — Впрочем, на этот раз нас предупредил не Сэм, а сам Гэндальф.

— Да, — сказал Гэндальф, — ибо вам веселее будет возвращаться втроем. Ну, дорогие друзья, здесь, на берегу Моря, суждено распасться нашему Товариществу. Идите с миром! Я не говорю «не плачьте»: не всякие слезы – зло.

Тогда Фродо расцеловал Мерри, Пиппина и Сэма и взошел на борт; и были подняты паруса, и дохнул ветер, и корабль медленно заскользил по длинному сизому заливу. И свет фиала Галадриели в руке у Фродо замерцал и исчез. И корабль вышел в открытое море и двигался на запад, пока наконец дождливой ночью Фродо не уловил в воздухе сладкий аромат и не услышал над водой звуки пения. И тогда ему показалось, что он снова видит сон в доме Бомбадила: серая завеса дождя обратилась в серебряное стекло и расступилась, и хоббит увидел белые берега, а за ними далекую зеленую страну в лучах быстро встающего солнца.

Но для Сэма, оставшегося в Гавани, вечер сгустился в темную ночь, и, глядя на серое море, он видел на воде лишь смутную тень, удалявшуюся на запад. Далеко за полночь стоял он на причале, слыша лишь вздохи и бормотание волн у берегов Средиземья, и звук этот глубоко запал ему в душу. Рядом стояли Мерри и Пиппин и молчали.

Наконец три товарища повернулись и не оглядываясь медленно поехали восвояси. До самого Шира они не произнесли ни слова, но каждый чувствовал великое облегчение от того, что рядом по длинной серой дороге едут друзья.

На восточной дороге они разделились: Мерри и Пиппин поехали в Бакленд и тогда снова запели. А Сэм свернул к Приречью и на исходе дня вновь поднялся на Холм. Он увидел в окнах желтый свет – в очаге горел огонь, ужин поспел, и его ждали. Рози впустила Сэма и усадила в его любимое кресло, а на колени посадила маленькую Элянор.

Сэм глубоко вздохнул и сказал: — Ну, вот я и вернулся!

ПРИЛОЖЕНИЯ

Приложение A

Хроники королей и правителей

Касательно источников большей части материалов, излагаемых в следующих приложениях, особенно A–D, смотри замечание в конце пролога. III раздел приложения A «Народ Дюрина» основан на сведениях, полученных, очевидно, от гнома Гимли, который поддерживал дружбу с Перегрином и Мериадоком и много раз встречался с ними в Гондоре и Рохане.

Легенды, истории и сказания, содержащиеся в источниках, чрезвычайно пространны. Здесь представлены лишь извлечения из них, часто в сильном сокращении. Их главное назначение – иллюстрировать Войну Кольца и ее происхождение и заполнить некоторые пробелы в главном повествовании. Древние легенды Первой Эры, больше всего интересовавшие Бильбо, представлены очень кратко, так как они касаются происхождения Эльронда и нуменорских королей и вождей. Подлинные извлечения из более длинных летописей и сказаний помещены в кавычках. Позднейшие вставки даются в скобках. Замечания внутри извлечений можно найти в источниках. Прочие замечания принадлежат издателю. [7]

Все приведенные даты, если они не снабжены пометкой В. Э. (Вторая Эра) или Ч. Э. (Четвертая Эра), относятся к Третьей Эре. Принято считать, что Третья Эра закончилась в сентябре 3021 года, с уходом из мира Трех Колец, но для удобства записей первый год Ч. Э. в Гондоре начинается 25 марта 3021 года. По вопросу связи между летосчислениями Гондора и Шира см. Пролог (I) и Приложение D. В списках за именами королей и правителей следуют даты их жизни или дата смерти, если она одна. Знак † означает преждевременную смерть (в битве или иную), хотя запись о подобных событиях приводится не всегда.

I. НУМЕНОРСКИЕ КОРОЛИ

1. Нуменор

Феанор был величайшим искусником и ученым среди Старейших, но также и самым гордым и своевольным. Он сотворил три драгоценных камня – сильмариля – и наполнил их сиянием двух деревьев – Тельпериона и Лаурелина, [8] что давали свет земле валаров. Этих самоцветов домогался Враг, Моргот. Он выкрал их и, уничтожив деревья, забрал камни с собой в Средиземье и хранил в могучей крепости Тангородрим. [9] Феанор против воли валаров покинул Благословенные земли и отправился в изгнание в Средиземье, уведя с собой великое множество соплеменников, ибо в своей гордыне решил силой отнять Самоцветы у Моргота. Из этого воспоследовала безнадежная война Старейших и эдайнов против Тангородрима, в которой они потерпели окончательное поражение. Эдайны (атани) – три людских племени, первыми прибывшие на запад Средиземья и на берега Великого Моря и заключившие со Старейшими союз против Врага.

Меж Старейшими и эдайнами было заключено три брачных союза: Лютиен с Береном, Идрили с Туором, Арвен с Арагорном. Благодаря последнему союзу давно и надолго разъединенные ветви полуэльфов воссоединились, и их род получил продолжение.

Лютиен Тинувиель была дочерью правившего в Первую эру Тингола Серого Плаща, короля из Дориата, но ее мать, Мелиан, происходила из племени валаров. Берен был сыном Барахира из Первого Рода эдайнов. Вместе они вырвали Сильмариль из Железной Короны Моргота. [10] Лютиен стала смертной и навеки простилась с родичами-эльфами. У нее родился сын Диор, а у того – дочь Эльвинг, хранительница Сильмариля.

Идриль Келебриндал приходилась дочерью Тургону, правителю потаенного города Гондолина. [11] Туор был сыном Хуора из рода Хадора, третьего (и самого прославленного в войне с Морготом) рода эдайнов. Их сыном был Эарендиль Моряк.

Эарендиль женился на Эльвинг и при помощи Сильмариля прошел через Тень, [12] прибыл на Крайний Запад и там, выступая как посол и эльфов и людей, заручился поддержкой, благодаря которой был свергнут Моргот. Эарендилю не позволили вернуться в земли смертных, и его корабль, на коем везли Сильмариль, превратился в небесную звезду, в символ надежды для жителей Средиземья, притесняемых Великим Врагом и его слугами. [13] Лишь Сильмарили сохранили древний свет Двух Деревьев Валинора, изведенных Морготом. Другие же два Сильмариля в конце Первой эры были утеряны. Полный рассказ об этих и многих иных событиях, касающихся эльфов и людей, содержится в книге «Сильмариллион».

У Эарендиля было два сына: Эльрос и Эльронд – передилы, или полуэльфы. В них одних продолжился род героических вождей эдайнов Первой эры; после падения Гиль-Галада [14] родословная Верховных эльфийских Королей была представлена в Средиземье лишь их потомками.

В конце Первой эры валары предложили полуэльфам раз и навсегда выбрать, к какому племени те будут принадлежать. Эльронд выбрал участь эльфа и стал знаменитым мудрецом. Оттого ему было пожаловано то право, какое имеют высокородные эльфы, остающиеся в Средиземье: утомившись наконец от пребывания в юдоли смертных, они могут сесть в Серой Гавани на корабль и уплыть на Крайний Запад; никакие перемены в мире не отменяют этого права. Но и перед детьми Эльронда встал выбор: либо вместе с ним покинуть мирские сферы, либо, оставшись там, превратиться в смертных и умереть в Средиземье. Поэтому любой исход войны Кольца сулил Эльронду горе. [15]

Эльрос выбрал участь человека и остался с эдайнами; но ему была дарована жизнь во много крат длиннее, чем у прочих людей.

В награду за страдания, претерпленные в борьбе с Морготом, валары – Хранители Мира пожаловали эдайнам землю для житья вдали от опасностей Средиземья. И потому эдайны во множестве вышли в Море, и, ведомые звездой Эарендиля, приплыли к острову Эленна, самой западной из всех земель смертных. Там было основано королевство Нуменор.

Посреди этого острова высилась гора Менельтарма, и с ее вершины зоркий человек мог различить белую башню в гавани Старейших в Эрессеа. Оттуда к эдайнам прибыли Старейшие, и обогатили их мудростью, и щедро одарили, установив, однако, одно ограничение – «запрет валаров»: нуменорцам воспрещалось отплывать на Запад за пределы видимости своих берегов или пытаться ступить на землю Бессмертных. Ибо хотя им и была дарована долгая жизнь, поначалу втрое превышавшая продолжительность жизни меньших народов, они должны были оставаться смертными, поскольку валарам не дозволялось забрать у них Дар Человеческий (или Участь Человеческую, как ее позднее назвали).

Эльрос стал первым королем Нуменора и впоследствии был известен под эльфийским именем Тар-Миньятур. Потомки его были долгожителями, но смертными. С течением времени, достигнув могущества, они пожалели о выборе своего предка, возжаждав бессмертия, что было уделом Старейших, и ропща против Запрета. Так началось восстание, вдохновленное злом Саурона и приведшее к падению Нуменора и гибели всего древнего мира. О нем рассказывает книга «Акаллабет».

Вот имена королей и королев Нуменора: Эльрос Тар-Миньятур, Вардамир, Тар-Амандиль, Тар-Элендиль, Тар-Менельдур, Тар-Альдарион, Тар-Анкалимэ (первая королева-правительница), Тар-Анарьон, Тар-Сурьон, Тар-Тельпериэн (вторая королева), Тар-Минастир, Тар-Кирьятан, Тар-Атанамир Великий, Тар-Анкалимон, Тар-Телеммайтэ, Тар-Ванимельдэ (третья королева), Тар-Алкарин, Тар-Калмакиль.

После Калмакиля правители на коронации принимали имя на нуменорском (адунаикском) языке: Ар-Адунахор, Ар-Зимратон, Ар-Сакалтор, Ар-Гимильзор, Ар-Инзиладун. Инзиладун вернулся к обычаям прежних королей и сменил имя на Тар-Палантир, «Дальнозоркий». Его дочь должна была стать четвертой королевой, Тар-Мириель, но племянник короля захватил престол и стал Ар-Фаразоном Золотым, последним королем нуменорцев.

В дни Тар-Элендиля первые корабли нуменорцев вернулись в Средиземье. Старшей из детей Тар-Элендиля была дочь Сильмариэн. Ее сын Валандиль был первым из повелителей Андуниэ, западной окраины Средиземья, славных дружбой со Старейшими. От него произошли Амандиль, последний повелитель, и его сын Элендиль Высокий.

У шестого короля было лишь одно дитя – дочь. Она стала первой королевой, ибо в то время в королевском роду стало законом, что трон наследует старший отпрыск короля, будь он мужчиной или женщиной.

Королевство Нуменор просуществовало до конца Второй эры, непрестанно увеличивая свое могущество и великолепие, и до середины эры умножались мудрость и жизнерадостность нуменорцев. Первые предвестники Тени, грозившей накрыть Нуменор, появились в дни Тар-Минастира, одиннадцатого короля. Именно он послал большое войско на помощь Гиль-Галаду. Он любил Старейших, но завидовал им. Нуменорцы стали великими мореплавателями, они исследовали все восточные моря и начали мечтать о запретных западных водах, и чем радостней становилась их жизнь, тем больше тосковали они по бессмертию Старейших.

Более того, после Минастира короли стали жадны до богатства и власти. Вначале нуменорцы пришли в Средиземье как наставники и друзья меньших народов, попавших под гнет Саурона, но теперь их гавани превратились в крепости, удерживающие в повиновении обширные побережья. Атанамир и его потомки обложили тамошних жителей тяжелой данью, и корабли нуменорцев возвращались груженные добычей.

Тар-Атанамир первым открыто выступил против Запрета и заявил, что бессмертие Старейших по праву принадлежит и ему. И от этого Тень еще более сгустилась, и мысль о смерти омрачила сердца людей. Среди нуменорцев произошел раскол: в одном лагере оказались короли и их последователи, те, что отдалились от Старейших и от валаров; в другом – те немногие, что именовали себя «верными». Они жили главным образом в западной части острова.

Короли и их последователи мало-помалу перестали использовать язык Старейших, и в конце концов двадцатый король назвался при коронации на нуменорский манер Ар-Адунахором – Повелителем Запада. Верные, которые прежде величали этим титулом только валаров или самого владыку Старейших, усмотрели в том дурное предзнаменование. [16] И точно, Ар-Адунахор начал преследовать Верных и карать тех, кто открыто говорил на эльфийских языках. И Старейшие перестали приходить в Нуменор.

Тем не менее могущество и богатство нуменорцев продолжали расти, но с ними рос и страх перед смертью, и по мере того, как он разрастался, дни нуменорцев укорачивались и радость покидала их сердца. Тар-Палантир попытался исправить это зло, но опоздал: в Нуменоре вспыхнули бунты и раздоры. Когда он умер, его племянник, главарь мятежников, захватил престол и стал королем Ар-Фаразоном. Ар-Фаразон Золотой был самым гордым и могущественным из всех королей и желал власти над целым миром, не меньше.

Он решил бросить вызов Саурону Великому, оспорить его господство в Средиземье – и по прошествии времени выступил в поход с огромным флотом и высадился в Умбаре. Столь велики были мощь и великолепие нуменорцев, что Саурона покинули слуги, а сам он унизился, присягнув Ар-Фаразону на верность и вымаливая прощение. Тогда Ар-Фаразон в своей слепой гордыне взял с собой Саурона в Нуменор как пленника. Вскоре Саурон околдовал короля, и стал его главным советником, и вновь обратил сердца нуменорцев – всех, кроме последних из Верных – к тьме.

Саурон лгал королю, что вечная жизнь будет принадлежать тому, кто завладеет землей Бессмертных, и что Запрет был наложен только чтобы помешать людским королям возвыситься над валарами. Но великие короли сами берут то, что принадлежит им по праву, — говорил Саурон.

Долго ли, коротко ли, но Ар-Фаразон прислушался к советам колдуна, ибо чувствовал, как убывают его дни, и был одурманен страхом смерти. Он собрал и снарядил невиданно сильную армию и, когда все было готово, велел трубить в трубы и ставить паруса; он нарушил Запрет валаров и выступил в поход, чтобы отвоевать у повелителей Запада вечную жизнь. Однако когда Ар-Фаразон ступил на берега благословенного Амана, валары сложили с себя обязанности Хранителей и призвали Одного, и мир изменился. Нуменор был низвергнут, и Море поглотило его, а земля Бессмертных навсегда отдалилась от земной юдоли. Так минула слава Нуменора.

Последние предводители Верных, Элендиль и его сыновья, бежали от Падения на девяти кораблях, унося с собой семена Нимлота и Семь Камней Видения (дары Старейших их роду); [17] и их унесло на крыльях бури и бросило на берега Средиземья. Здесь, на северо-западе, они основали нуменорские королевства в изгнании: Арнор и Гондор. [18] Элендиль стал Верховным королем и жил на севере в Аннуминасе, а править югом было поручено его сыновьям Исильдуру и Анариону. Между Минас-Итилем и Минас-Анором, [19] близ границ Мордора они воздвигли Осгилиат, ибо считали, что нет худа без добра: пусть все погибло, но погиб и Саурон.

Однако это было не так. Саурон и впрямь угодил в нуменорскую катастрофу, так что бренная оболочка, в которой он столь долго существовал, погибла; но сам он – дух ненависти, несомый на крыльях Тьмы – бежал в Средиземье. Он навсегда утратил способность принимать сносное для людского взора обличье, но стал черным, ужасным и отвратительным, и с той поры власть его стала властью одного лишь ужаса. Он вновь пробрался в Мордор и затаился там в молчании. Но велик был его гнев, когда он узнал, что Элендиль, ненавистный ему более прочих, спасся и теперь правит королевством у самых границ Мордора.

А посему спустя немного времени, прежде чем изгнанники прочно осели на своей земле, Саурон затеял с ними войну. Ородруин вновь изрыгнул пламя и получил в Гондоре новое имя, Амон-Амарт – Гора Судьбы. Но Саурон поторопился нанести удар прежде, чем его силы восстановились, а ведь в его отсутствие могущество Гиль-Галада росло. И Последний Союз, заключенный ради борьбы с Сауроном, опрокинул врага и отобрал у него Одно Кольцо. [20] Так закончилась Вторая эра.

2. Королевства в изгнании.

Северная линия. Потомки Исильдура.

Арнор. Элендиль, † В. Э. 3441, Исильдур †2, Валандиль 249, [21] Эльдакар 339, Арантар 435, Таркиль 515, Тарондор 602, Валандур † 652, Элендур 777, Эарендур 861.

Артедайн. Амлайт из Форноста [22] (старший сын Эарендура) 946, Белег 1029, Маллор 1110, Келефарн 1191, Келебриндор 1272, Малвегиль 1349, [23] Аргелеб I †1356, Арвелег I 1409, Арафор 1589, Аргелеб II 1670, Арвегиль 1743, Арвелег II 1813, Аравал 1891, Арафант 1964, Арведуй Последний Король †1974. Конец Северного Королевства.

Вожди. Арапарт (старший сын Арведуя) 2106, Арахаэль 2177, Арануир 2247, Аравир 2319, Арагорн I †2327, Араглас 2455, Арахад I 2523, Арагост 2588, Араворн 2654, Арахад II 2719, Арассуиль 2784, Араторн I † 2848, Аргонуй 2912, Арадор †2930, Араторн II †2933, Арагорн II Ч. Э. 120.

Южная линия. Потомки Анариона.

Короли Гондора. Элендиль (Исильдур и) Анарион † В. Э. 3440, Менельдиль, сын Анариона 158, Кемендур 238, Эарендиль 324, Анардиль 411, Остогер 492, Ромендакиль I (Таростар) †541, Турамбар 667, Атанатар I 748, Сириондиль 830. Далее следуют четыре корабельных короля.

Тараннон Фаластур 913. Первый бездетный король, коего сменил сын его брата Таркирьяна. Эарниль I †936, Кирьяндиль †1015, Хьярмендакиль I (Кирьягер) 1149. Гондор достигает вершин своего могущества.

Атанатар II Алькарин «Великолепный» 1226, Нармакиль I 1294. Второй бездетный король, чьим преемником стал его младший брат. Калмакиль 1304, Миналкар (регент 1240-1304), коронованный как Ромендакиль II в 1304, умер в 1366, Валакар. В это время Гондор постигло первое бедствие – усобица.

Эльдакар, сын Валакара (вначале названный «Винитарья»), низложен в 1437. Кастамир Узурпатор †1447. Эльдакар возвращается, умирает в 1490.

Альдамир (второй сын Эльдакара) †1540, Хьярмендакиль II (Виньярион) 1621, Минардиль †1634, Телемнар †1636. Телемнар и все его дети погибли от чумы; ему наследовал его племянник, сын Минастана, второго сына Минардиля. Тарондор 1798, Телумехтар Умбардакиль 1850, Нармакиль II †1856, Калимехтар 1936, Ондогер †1944. Ондогер и двое его сыновей пали в битве. Через год, в 1945, престол был отдан победоносному полководцу Эарнилю, потомку Телумехтара Умбардакиля. Эарниль II 2043, Эарнур †2050. Здесь род королей обрывается и возобновляется лишь в 3019 году Элессаром Тельконтаром. С той поры королевством стали править наместники.

Наместники Гондора. Род Хурина: Пелендур 1998. Правил в течение года после смерти Ондогера, и по его настоянию Гондор отверг притязания Арведуи на корону. Ворондиль Охотник 2029, [24] Мардиль Воронвэ «Стойкий», первый из правящих наместников. Его потомки прекратили использовать эльфийские имена.

Правящие наместники. Мардиль 2080, эрандан 2116, Херион 2148, Белегорн 2204, Хурин I 2244, Турин I 2278, Хадор 2395, Барахир 2412, Диор 2435, Денетор I 2477, Боромир 2489, Кирион 2567. В его правление в Каленардон прибыли рохирримы.

Халлас 2605, Хурин II 2628, Белектор I 2655, Ородрет 2685, Эктелион I 2698, Эгалмаус 2743, Берен 2763, Берегонд 2811, Белектор II 2872, Торондир 2882, Турин II 2914, Тургон 2953, Эктелион II 2984, Денетор II. Он был последним правящим наместником; его преемник и младший сын, Фарамир, владетель Эмин-Арнена, стал наместником короля Элессара, Ч. Э. 82.

3. Эриадор, Арнор и потомки Исильдура.

«Эриадор – старинное название всех земель между Туманными и Синими горами; на юге его границей служат Грейфлад и Гландуин, впадающий в Грейфлад выше Тарбада.

В годы расцвета Арнор включал в себя весь Эриадор кроме областей за горами Луне и земель к востоку от Грейфлада и Лаудвотера, где находятся Ривенделл и Холлин. За Луне лежала земля эльфов, зеленая и спокойная, куда не забредали люди, но на восточной стороне Синих гор жили и до сих пор живут гномы – особенно южнее залива Луне, где у них и по сей день есть рабочие шахты. Поэтому за долгие годы до нашего прихода в Шир гномы привыкли ходить на восток по Большой дороге. В Сером приюте жил Кирдан-Корабел: говорят, будто он и поныне живет там и будет жить, пока последний корабль не уплывет на запад. В дни королей почти все высокорожденные эльфы, какие еще задержались в Средиземье, жили с Кирданом или в приморских районах Линдона. Если кто из них и живет там до сих пор, то очень немногие».

Северное королевство и дунаданы

После Элендиля и Исильдура в Арноре сменилось восемь королей. Эарендур, опасаясь раздоров между сыновьями, разделил королевство на три части: Артедайн, Рудаур и Кардолан. Артедайн (на северо-западе) занимал земли между Брендивинем и Луне, а также земли к северу от Большой дороги до самых Грозовых холмов. Рудаур (на северо-востоке) раскинулся между болотами Эттен, Грозовыми холмами и Туманными горами, но включал также угол между Хорвеллом и Лаудвотером. Границами Кардолана (на юге) служили Брендивинь, Грейфлад и Большая дорога.

В Артедайне род Исильдура сохранился и продолжился, но в Кардолане и Рудауре он вскоре пресекся. Между этими королевствами часто вспыхивали распри, ускорившие угасание дунаданов. Главным предметом споров были Грозовые холмы и земли на западе, подступающие к Бри. И Рудаур, и Кардолан желали владеть Амон-Сулом (Ветренем), стоявшим на рубеже их королевств: в Амон-Сульской башне хранился главный палантир Севера; остальные два находились во владении Артедайна.

«В начале правления Малвегиля Артедайнского в Арнор пришло зло. Ибо в ту пору на севере за Эттенскими болотами возникло королевство Ангмар. Его земли раскинулись по обе стороны от гор, и на них собралось без числа злых людей, орков и иных свирепых существ. [Властелина сей земли знали как Короля-Колдуна, однако лишь впоследствии постигли, что он повелитель Духов Кольца и явился на север уничтожить арнорских дунаданов, вдохновленный отсутствием среди них единства, в то время как Гондор оставался сильным]».

В дни Аргелеба, сына Малвегиля, короли Артедайна вновь заявили свои права на весь Арнор, ибо в прочих королевствах не осталось потомков Исильдура. Рудаур отверг их требование. Там оставалось мало дунаданов, и власть захватил злобный повелитель горцев, тайный союзник Ангмара. Посему Аргелеб укрепил Грозовые холмы, [25] но сам пал в битве с Рудауром и Ангмаром.

Арвелег, сын Аргелеба, с помощью Кардолана и Линдона отогнал врага от холмов, и в течение многих лет Артедайн и Кардолан силой оружия удерживали пограничную полосу вдоль Грозовых холмов, Большую дорогу и нижнее течение Хорвелла. Говорят, в ту пору был осажден Ривенделл. В 1409 году из Ангмара выступило большое войско и, переправившись через Реку, вошло в Кардолан и окружило Ветрень. Дунаданы были разбиты, а Арвелег пал. Башню Амон-Сул сожгли и разрушили до основания, однако палантир спасли и увезли в Форност. Рудаур заняли злые люди, покорные Ангмару, [26] а остававшиеся там дунаданы были перебиты или бежали на запад. Кардолан опустел. Арафор, сын Арвелега, еще не достигший совершеннолетия, но доблестный, с помощью Кирдана отогнал врагов от Форноста и Северных склонов. Те Верные, что еще оставались среди кардоланских дунаданов, стояли насмерть в Тирн-Гортаде (Могильных курганах) или спасались в лесу за Тирн-Гортадом.

Говорят, Ангмар на время был покорен эльфами, явившимися из Линдона и из Ривенделла, – Эльронд привел через Горы помощь из Лориена. Именно в то время стуры, прежде населявшие Угол (между Хорвеллом и Лаудвотером), бежали на запад и на юг, гонимые войнами и страхом перед Ангмаром, а также тем, что климат Эриадора, особенно на востоке, ухудшился и стал суровым. Были такие, что вернулись в Дикие земли и жили у Полей Радости, превратившись в племя речников и рыбаков.

В дни Аргелеба II в Эриадор с юго-востока пришла чума, и почти все население Кардолана погибло. Особенно тяжело пришлось Минхириату. Хоббиты и другие племена пострадали очень сильно, но, шествуя на север, чума утратила первоначальную свирепость и мало затронула северные области Артедайна. В ту пору пришел конец кардоланским дунаданам, и злые духи Ангмара и Рудаура вошли в покинутые курганы и поселились там.

«Говорят, курганы Тирн-Гортада, как в древности звались Могильные Курганы, чрезвычайно стары и большинство их воздвигнуто предками эдайнов в глубокой древности, в дни Первой эры – еще до того, как они пересекли Синие горы и вошли в Белерианд, от коего ныне сохранилась лишь малая часть, Линдон. Поэтому дунаданы после возвращения чтили эти холмы, и там было похоронено много их повелителей и королей. [Некоторые утверждают, будто курган, где пленили Кольценосца, был могилой последнего кардоланского принца, павшего в войне 1409 года]».

«В 1974 году Ангмар вновь обрел былое могущество, и еще до исхода зимы Король-Колдун обрушился на Артедайн. Он захватил Форност, а большую часть уцелевших дунаданов отогнал к Луне; среди них были и королевские сыновья. Но король Арведуи долго, до последнего, держался на Северных склонах, а затем с горсткой стражников бежал на север; они спаслись благодаря резвости своих коней.

Некоторое время Арведуи скрывался в туннелях старых гномьих копей на дальней окраине Гор, но в конце концов голод вынудил его уйти оттуда и искать помощи у лоссотов, обитателей снегов из Форочеля. [27] В стойбище на берегу моря он нашел немногочисленных форочельцев, но те оказывали ему помощь неохотно, ибо королю нечего было им предложить, кроме горстки самоцветов, кои они не ценили; к тому же снежные люди боялись Короля-Колдуна, который (по их словам) мог по своей воле насылать мороз или оттепель. Но отчасти из жалости к измученному королю и его людям, отчасти из страха перед их оружием они дали им немного еды и построили для них снежные хижины. Там Арведуи вынужден был ждать, надеясь на помощь с юга, ибо лошади его погибли.

Когда Кирдан узнал от Аранарта, сына Арведуи, о бегстве короля на север, он тотчас послал корабль к Форочелю на поиски. Из-за встречного ветра корабль прибыл туда спустя много дней, но прибыл, и моряки издалека увидели маленький костер из плавника – пропавшим удавалось поддерживать огонь. Однако зима в тот год долго не разжимала своих цепких объятий, и хотя уже наступил март, лед только начинал трескаться и уходил далеко от берега.

Когда снежные люди увидели корабль, они удивились и испугались, ибо никогда не видели на море таких судов, но к тому времени они стали держаться с большим дружелюбием и вывезли короля и тех, кто был с ним, на своих скользящих по льду повозках. Лишь так к ним могли приблизиться лодки, спущенные с корабля.

Но снежные люди тревожились и говорили, что чуют в ветре опасность. А вождь лоссотов сказал Арведуи: „Не садись на спину этому морскому чудищу! Пусть лучше морские люди привезут нам пищу и нужные вещи, если они у них есть, а ты оставайся с нами, пока Король-Колдун не уйдет домой. Ибо летом сила его слабеет, но сейчас дыхание его смертоносно, а холодные руки длинны“.

Однако Арведуи не внял совету. Он поблагодарил вождя и, расставаясь, вручил ему кольцо и сказал: „Вы не можете себе представить, какя это ценная вещица. Она очень древняя. У нее нет власти, кроме той, что она поддерживает друзей моего рода. Она не поможет вам, но если вы будете испытывать нужду, мои родичи выкупят ее у вас, щедро наделив всем, что потребуется“. [28]

Но оказалось, что лоссоты, случайно или благодаря дару предвидения, дали добрый совет: не успел корабль выйти в открытое море, как поднялась сильная буря и повалил густой снег, ослепивший моряков; северный ветер понес корабль на торосы, и он вмерз в лед. Даже моряки Кирдана ничего не могли поделать, а ночью лед проломил корпус, и корабль затонул. Так погиб Арведуи, Последний Король, а с ним сгинули в морской пучине палантиры. [29] Лишь много времени спустя от снежных людей узнали о гибели корабля у Форочеля».

Народ Шира уцелел, хотя война прокатилась и по их землям и большая часть жителей попряталась. На помощь королю Шир послал лучников, которые так и не вернулись; другие участвовали в битве, в которой был разгромлен Ангмар (о чем больше говорится в хрониках юга). Затем воцарился мир, и народ Шира стал сам себе хозяин и процветал. На место короля ширцы посадили тэйна и утешились, хотя очень долго ждали возвращения властелина. Наконец эта надежда забылась и сохранилась лишь в поговорке «когда король вернется», которой пользовались, говоря о чем-либо недосягаемом или непоправимом. Первым тэйном Шира стал Бакка из Мэриша, от которого (по их собственному утверждению) ведут свой род Олдбаки, и было это в 379 году по нашему летосчислению (1979).

После Арведуи северному королевству пришел конец, ибо дунаданов осталось мало, да и прочее население Эриадора сократилось. Но род королей продолжился в вождях дунаданов, из коих первым был Аранарт, сын Арведуи. Его сын Арахаэль воспитывался в Ривенделле, и впоследствии так же поступали со всеми сыновьями вождей. Там же хранилось и наследие рода дунаданов: кольцо Барахира, обломки Нарсиля, звезда Элендиля и скипетр Аннуминаса. [30]

«Когда королевство погибло, дунаданы ушли в тень и стали тайным бродячим народом, о делах и трудах коего редко слагали песни или писали хроники. Ныне, после отплытия Эльронда, о них мало что помнят. Хотя злые твари вновь начали нападать на Эриадор и тайно проникать в него еще до того, как был нарушен Бдительный Мир, почти всем вождям дунаданов удавалось прожить свою долгую жизнь. Говорят, Арагорна I убили волки, которые с тех пор представляют вечную опасность для Эриадора. В дни Арахада I внезапно заявили о себе орки, которые, как позднее выяснилось, втайне давно уже заняли крепости в Туманных горах, чтобы закрыть все проходы в Эриадор. В 2509 году Келебриан, жена Эльронда, направляясь в Лориен, попала в засаду на перевале у Красного Рога. Внезапно напавшие орки рассеяли охрану, а саму Келебриан схватили и унесли. Эльладан и Эльрохир пошли по следу и освободили ее, но прежде она прошла через пытки и получила отравленную рану. [31] Келебриан привезли назад в Имладрис, и Эльронд исцелил ее тело, но она уже не знала радости в Средиземье и год спустя отправилась в Серую Гавань и уплыла за море. Позднее, в дни Арассуиля, вновь расплодившиеся в Туманных горах орки взялись грабить земли, чему препятствовали дунаданы и сыновья Эльронда. Именно в ту пору большой отряд орков дошел до самого Шира и был отогнан Бандобрасом Туком». [32]

Всего сменилось пятнадцать вождей, и вот родился шестнадцатый и последний, Арагорн Второй, который вновь стал правителем Гондора и Арнора. «Наш король, зовем мы его, и когда он приезжает на север в свой дом в возрожденном Аннуминасе и некоторое время живет у озера Ивендим, все в Шире радуются. Но, связанный законом, который сам же создал, – никто из Рослых не должен переступать наших границ – он не ступает в эту землю. Однако король с большой свитой часто приезжает к мосту и там с радостью ждет своих друзей, а также всех, кто желает видеть короля; и некоторые уезжают с ним и гостят в его доме, сколько хотят. Тэйн Перегрин бывал там много раз, и мэр мастер Сэмвайс тоже. Его дочь Элянор Прекрасная – одна из дам в свите королевы Вечерней Звезды».

Гордостью северного рода было то, что хоть власть его исчезла, а людей почти не осталось, преемственность от отца к сыну сохранялась ненарушенной на протяжении многих поколений. К тому же, хотя время жизни дунаданов в Средиземье неуклонно сокращалось, в Гондоре их угасание шло быстрее; многие вожди Севера по-прежнему жили вдвое дольше обычных людей и намного дольше даже самых старых из нас. Арагорн прожил сто девяносто лет – больше всех в своем роду со времен короля Арвегиля, – но в Арагорне Элессаре воскресло достоинство королей древности.

4. Гондор и наследники Анариона.

После Анариона, убитого у Барад-Дура, в Гондоре сменился тридцать один король. Хотя война на границах Гондора никогда не затихала, дунаданы юга умножали свои богатство и власть на суше и на море на протяжении тысячи с лишним лет, до правления Атанатара II, прозванного Алкарином – Славным. Но и тогда уже появились признаки упадка: короли и военачальники юга женились поздно, и у них было мало детей. Первым бездетным королем стал Фаластур, вторым – Нармакиль I, сын Атанатара Алкарина.

Остогер, седьмой король, восстановил Минас-Анор, где впоследствии, предпочитая его Осгилиату, проводили лето короли. В ту пору на Гондор впервые напали дикари с Востока. Но Таростар, сын Остогера, разгромил их, отогнал от границ Гондора и принял имя Ромендакиль – «Победитель Востока». Позже, однако, он пал в битве с новыми полчищами людей востока. Его сын Турамбар отомстил за него и завоевал обширные земли в восточной стороне.

С Тараннона, двенадцатого короля, начинается род королей-корабелов, которые строили флоты и распространили власть Гондора по берегам к западу и югу от устья Андуина. Дабы увековечить свои победы, Тараннон короновался под именем Фаластура – «Повелителя берегов».

Эарниль I, его племянник, наследовавший ему, восстановил древнюю гавань в Пеларгире и построил большой флот. Он осадил Умбар с моря и суши и взял его, и Умбар превратился в сильную гондорскую крепость и крупный порт. [33] Но Эарниль ненадолго пережил свое торжество. Он со множеством кораблей и людей погиб во время шторма на пути из Умбара. Его сын Кирьяндиль продолжал строить корабли, но большое войско харадцев во главе с бежавшими властителями Умбара напали на крепость, и Кирьяндиль пал в битве при Харадвейте.

Много лет длилась осада Умбара, но из-за мощи гондорского флота захватить крепость не удавалось. Кирьягер, сын Кирьяндиля, дождался благоприятной возможности и наконец, собрав войско, пришел с севера по воде и по суше, и на переправе через реку Харнен его армии наголову разбили харадцев, и правителям Харада пришлось признать господство Гондора (1050). Тогда-то Кирьягер и принял имя Хьярмендакиль – «Победитель Юга».

В продолжение длительного правления Хьярмендакиля ни один враг не осмеливался бросить вызов его мощи. Он пробыл королем сто тридцать четыре года – это было, за одним исключением, самое долгое правление во всем роду Анариона. При Хьярмендакиле Гондор достиг вершины могущества. Владения его расширились и достигли Келебранта и окраин Мерквуда на севере, Грейфлада на западе, внутреннего моря Руна на востоке, реки Карнен на юге и побережья за ней, а также полуострова и гавани Умбара. Жители долин Андуина признали его власть; короли Харада платили Гондору дань, а их сыновья жили при дворе гондорского короля в качестве заложников. За Мордором же, хоть и опустошенным, следили из мощных крепостей на его границах, охраняя все выходы из него.

Так пресекся род королей-корабелов. Атанатар Алкарин, сын Хьярмендакиля, купался в такой роскоши, что люди говорили: «Драгоценные камни в Гондоре все равно что булыжники, ими играют дети». Но Атанатар не любил трудиться и ничего не делал для укрепления унаследованного могущества, схожий нрав имели и два его сына. Увядание Гондора началось еще до его смерти и, несомненно, было замечено врагами. Мордорские границы охранялись небрежно. Тем не менее первая серьезная беда постигла Гондор лишь в дни Валакара: междоусобицы переросли в гражданскую войну, принесшую большие утраты и разрушения, – зло, которое так и не удалось исправить полностью.

Миналкар, сын Калмакиля, был человеком чрезвычайно бодрым и деятельным, и в 1240 году Нармакиль, желая избавиться от всех забот, сделал его правителем королевства. С тех пор Миналкар управлял Гондором от имени короля, пока не умер его отец. Главная его забота была связана с северянами.

Благодаря миру, установленному могуществом Гондора, число их сильно возросло. Короли благоволили к ним, так как из меньших народов те, будучи потомками тех людей древности, от коих происходили и эдайны, были ближе всего к дунаданам, и короли отдали им обширные земли за Андуином, южнее Большого Гринвуда, дабы северяне стали защитой от жителей Востока. Ибо в прошлом люди Востока нападали по преимуществу с равнины меж Внутренним морем и Пепельными горами.

В дни Нармакиля I эти набеги возобновились, хоть поначалу и малыми силами, однако правитель прознал, что северяне не всегда хранили верность Гондору и кое-кто из них либо из жадности к добыче, либо из-за распрей между местными князьками примыкал к ратям Востока. Посему в 1248 году Миналкар выступил в поход с великим войском и меж Рованьоном и Внутренним морем сокрушил немалую рать людей Востока, а сверх того стер с лица земли все их стоянки и поселения к востоку от Моря. Затем он принял имя Ромендакиль.

Вернувшись, Ромендакиль укрепил западный берег Андуина до места впадения в него Лимлайта и воспретил чужеземцам проезд по реке ниже Эмин-Муиля. Именно он воздвиг у входа в Нен-Хитоель столбы Аргоната. Но, нуждаясь в людях и желая укрепить союз Гондора с Севером, Ромендакиль нередко принимал северян к себе на службу и некоторым давал высокие военные чины.

Особой милостью Ромендакиль дарил Видугавию, который помогал ему в войне. Видугавия именовал себя королем Рованьона и поистине был самым сильным из северных князей, хотя его владения лежали меж Гринвудом и рекой Кельдуин. [34] В 1250 году Ромендакиль отправил своего сына Валакара послом к Видугавии, дабы он пожил там и узнал язык, обычаи и политику северян. Но Валакар далеко превзошел замыслы своего отца. Он полюбил северные земли и северян и женился на Видумави, дочери Видугавии. Случилось это за несколько лет до его возвращения. Из-за этого брака впоследствии разразилась гражданская война.

«Ибо благородные гондорцы косо смотрели на северян, а уж брак наследника короны или же просто королевича с девушкой низшей и чуждой расы и вовсе был делом неслыханным. Первые мятежи в южных провинциях вспыхнули еще при короле Валакаре, когда тот состарился. Его королева была дамой прекрасной и благородной, но – ибо такова участь меньших племен – жизнь ей была отпущена недолгая, и дунаданы опасались, что потомки королевы унаследуют эту ее особенность и утратят величие людских королей. К тому же они не хотели признавать повелителем ее сына, который, хоть и именовался ныне Эльдакаром, был рожден в чужой стране и в юности звался Винитарьей – именем народа своей матери.

Посему, когда Эльдакар сменил на престоле отца, в Гондоре вспыхнула война. Но лишить Эльдакара наследства оказалось нелегко. К гондорской крови он присовокупил бесстрашный дух северян. Он был прекрасен и отважен и не выказывал никаких признаков быстрого старения. Когда мятежники под водительством потомков королей поднялись против него, Эльдакар бился не щадя живота своего. Осажденный в конце концов в Осгилиате, он долго удерживал крепость, однако по причине голода и изрядного превосходства сил противника принужден был бежать из горящего города. Во время упомянутой осады и пожара была разрушена Купольная башня Осгилиата, а палантир утонул в реке.

Но Эльдакар ускользнул от врагов и прибыл на север, в Рованьон, к своим родичам. Там к нему примкнуло множество северян на гондорской службе и дунаданов из северных областей королевства. Ибо среди этих последних многие успели по достоинству оценить Эльдакара, но еще больше гондорцев приходило из-за ненависти к узурпатору – Кастамиру, внуку Калимехтара, младшего брата Ромендакиля II. Кастамир не только был ближайшим по рождению и крови претендентом на корону, но и имел больше всех сторонников среди восставших, ибо был Адмиралом и пользовался поддержкой населения приморья и крупных портов, Пеларгира и Умбара.

Едва Кастамир успел занять престол, как тотчас проявил свое высокомерие и невеликодушие. Он оказался жесток, что впервые обнаружил при взятии Осгилиата. Кастамир приговорил к смерти захваченного в плен Орнендиля, сына Эльдакара, а резня и погромы, учиненные в городе по его приказу, намного превосходили военные нужды. Это запомнили в Минас-Аноре и Итилиене, а когда стало ясно, что его мало заботит суша и он думает только о флоте, намереваясь перенести королевскую резиденцию в Пеларгир, тамошние жители пуще прежнего охладели к Кастамиру.

Кастамир пробыл на троне всего десять лет, когда Эльдакар, улучив момент, нагрянул с севера с большой ратью – и народ стекался к нему из Каленардона, и с Анориена, и с Итилиена. В Лебеннине, у перекрестка Эруи, произошла великая битва, в коей пролилось много лучшей гондорской крови. Эльдакар своеручно убил Кастамира в поединке и тем отомстил за Орнендиля, но сыновья Кастамира бежали и со своими родичами и многочисленными сторонниками закрепились в Пеларгире.

Собрав там всех, кого удалось (ибо у Эльдакара не было кораблей, чтобы осадить Пеларгир с моря), отпрыски Кастамира с присными уплыли и обосновались в Умбаре. Там, на захваченной земле, не подвластной короне, они привечали всех врагов короля. Умбар на протяжении многих поколений воевал с Гондором и представлял постоянную угрозу береговой линии и движению по морю. До правления короля Элессара он более ни разу не покорялся Гондору безраздельно, южный же Гондор оставался предметом споров между пиратами и королями.

Потеря Умбара стала тяжелым ударом для Гондора не только оттого, что королевство лишилось южных земель и более не могло с прежней суровостью держать в узде Харад, но и оттого, что именно там высадился и покорил Саурона Ар-Фаразон Золотой, последний король Нуменора. Даже последователи Элендиля (невзирая на великое зло, постигшее затем Гондор) с гордостью вспоминали прибытие по морской пучине громадного войска Ар-Фаразона и в память о том восставили на высочайшем холме над Гаванью большой белый столп. Его венчал хрустальный шар -вбирая лучи солнца и луны, он сиял, точно яркая звезда, и в ясную погоду был виден даже с гондорского побережья и далеко в западном море. И так оный столп простоял до повторного возвышения Саурона (которое в те поры было не за горами): Умбар тогда попал под власть его слуг и памятник сауронову унижению низвергли».

После возвращения Эльдакара кровь королевского рода и иных родов дунаданов чаще прежнего стала смешиваться с кровью меньших народов. Ибо многие великие полегли в усобицах, Эльдакар же необычайно благоволил к северянам, с помощью коих вернул себе корону, и пссему в народ гондорцев вливалось великое множество выходцев из Рованьона.

Такое смешение, вопреки опасениям, не вдруг ускорило медленную гибель дунаданов, однако мало-помалу их род угасал. Ибо причиной тому, вне всяких сомнений, было и само Средиземье, и постепенная утрата нуменорских даров после падения Страны Звезды. Эльдакар дожил до двухсот тридцати пяти лет и был королем в течение восьмидесяти пяти лет, из коих десять провел в изгнании.

Другая беда, страшнее прежней, постигла Гондор в правление Телемнара, двадцать шестого короля, чей отец Минардиль, сын Эльдакара, был убит в Пеларгире пиратами из Умбара. (Ими командовали Ангамайтэ и Сангахьяндо, правнуки Кастамира.) Вскоре злые ветры принесли с востока смертоносное поветрие. Король и все его дети умерли, умерло и множество жителей Гондора, особенно в Осгилиате. Ввиду слабости и малочисленности людей надзор за границами Мордора прекратился, а крепости, охранявшие проходы, опустели.

Позднее подметили, что это случилось тогда, когда в Гринвуде сгустилась Тень и вновь во множестве появились злые твари – знак, что Саурон воспрянул. Конечно, враги Гондора тоже пострадали, не то они захватили бы королевство по его слабости, но Саурон не спешил, и вполне возможно, что самым желанным для него была свобода мордорских границ.

Когда умер король Телемнар, Белое Дерево Минас-Анора засохло. Но Тарондор, племянник Телемнара, сменивший его на престоле, посадил в цитадели отросток дерева. Не кто иной как он перенес постоянную резиденцию короля в Минас-Анор, ибо Осгилиат к тому времени заметно обезлюдел и начал разрушаться. Мало кто из бежавших от мора в Итилиен или западные долины хотел вернуться в город.

Взойдя на престол в юные лета, Тарондор правил дольше всех королей Гондора, но, наводя порядок в своем королевстве и медленно восстанавливая его мощь, сумел достичь немногого. Однако Телумехтар, его сын, памятуя о гибели Минардиля и обеспокоенный высокомерием и дерзостью пиратов, что тревожили набегами побережье вплоть до Анфаласа, собрал силы и в 1810 году штурмом взял Умбар. В этой войне погибли последние потомки Кастамира, и Умбар на время вновь стал крепостью королей. Телумехтар добавил к своему имени титул Умбардакиль. Но вскоре на Гондор обрушились новые бедствия, и Умбар вновь был потерян и перешел в руки харадцев.

Третьим бедствием стало вторжение колесничих, истощившее убывающие силы Гондора в войнах, длившихся почти сто лет. Колесничие – племя, а может быть, объединение многих племен – нагрянули с Востока и были сильнее и лучше вооружены, чем любые народы, приходвшие оттуда прежде. Они передвигались в больших открытых повозках, а их вожди сражались на колесницах. По наущению (как выяснилось впоследствии) послов Саурона, они внезапно обрушились на Гондор, и в 1856 году король Нармакиль II пал от их рук в битве за Андуином. Население восточного и южного Рованьона попало в рабство, а границы Гондора отодвинулись к Андуину и Эмин-Муилю. [Считается, что именно в это время Духи Кольца вернулись в Мордор.]

Калимехтар, сын Нармакиля II, при поддержке восставших в Рованьоне, отомстил за отца, одержав в 1899 году под Дагорладом большую победу над колесничими, и на некоторое время отвратил угрозу. А в правление Арафанта (на севере) и Ондогера, сына Калимехтара, (на юге) два королевства после долгого молчания и отчуждения вновь заключили союз. Ибо наконец постигли, что все набеги на уцелевших нуменорцев направляет единая воля. В ту пору Арведуи, наследник Арафанта, женился на Фириель, дочери Ондогера (1940). Но ни одно из этих королевств не смогло прийти на помощь другому, когда Ангмар возобновил нападения на Артедайн одновременно с появлением больших сил колесничих.

В тот раз немало колесничих обошло Мордор с юга и заключило союз с людьми Ханда и ближнего Харада. Их одновременное наступление с севера и юга едва не погубило Гондор. В 1944 году король Ондогер и оба его сына, Артамир и Фарамир, пали в битве севернее Мораннона, и враг хлынул в Итилиен. Но Эарниль, который вел южную рать, одержал крупную победу в Южном Итилиене и уничтожил харадское войско, переправившееся через реку Порос. Спешно продвигаясь на север, он собрал остатки отступавшей северной рати и напал на главный лагерь колесничих, когда те пировали и бражничали, убежденные, что Гондор разбит и осталось лишь собрать добычу. Эарниль ураганом ворвался в лагерь, уничтожил его и сжег повозки, и враг в беспорядке бежал из Итилиена. Почти все бежавшие погибли в Мертвых болотах.

«По смерти Ондогера и его сыновей Арведуи из Северного королевства заявил свои права на Гондор как прямой потомок Исильдура и супруг Фириель, единственной из оставшихся в живых дочери Ондогера. Требование было отвергнуто. Главную роль в том сыграл Пелендур, наместник короля Ондогера.

Гондорский Совет дал Арведуи такой ответ: „Корона и королевская власть в Гондоре принадлежат единственно потомкам Менельдиля, сына Анариона, коему Исильдур передал королевство. В Гондоре это наследие передается только от отца к сыну, и мы не слыхали, чтобы в Арноре был иной закон“.

На то Арведуи ответствовал: „У Элендиля было два сына; из них Исильдур был старшим и наследником отца. Мы слышали, что имя Элендиля до сих пор стоит первым в роду гондорских королей, ибо его провозгласили верховным королем всех земель дунаданов. Покуда Элендиль был жив, югом правили его сыновья, но когда Элендиль пал, Исильдур уехал, дабы вслед за отцом принять титул верховного короля, и передал право на управление югом сыну своего брата. Он не отказывался от Гондора и не намеревался поделить государство Элендиля на две части.

Более того, в древнем Нуменоре скипетр передавали старшему из чад короля, мужчине или женщине – все равно. Правда, в землях изгнанников оный порядок не соблюдался ввиду непрекращавшихся войн, но таков был закон нашего народа, к коему мы вновь обращаемся ныне, видя, что сыновья Ондогера умерли бездетными“. [35]

На это Гондор ничего не ответил. Корону востребовал Эарниль, победоносный воитель, и получил ее с одобрения всех гондорских дунаданов, ибо принадлежал к королевскому роду. Он приходился сыном Сириондилю, сыну Калиммакиля, сына Аркирьяса, брата Нармакиля II. Арведуи не упорствовал, ибо не имел ни силы, ни желания противиться решению гондорских дунаданов, но его потомки никогда, даже утратив собственное королевство, не забывали о его претензиях. Ибо близился час гибели Северного королевства.

Арведуи и впрямь стал последним королем, как предвещало его имя. Говорят, оно было дано ему при рождении пророком Малбетом, который сказал его отцу: „Ты назовешь его Арведуи, ибо он станет последним в Артедайне. Впрочем, дунаданам придется сделать выбор, и если они сделают его в пользу твоего сына, на что мало надежды, он сменит имя и станет правителем большого королевства. Если же нет, тогда пройдет много горя и человеческих жизней, прежде чем дунаданы восстанут, вновь объединившись“.

И лишь один король в Гондоре последовал за Эарнилем. Возможно, если бы корона и скипетр объединились, королевство сохранилось бы и многие беды удалось бы предотвратить. Но Эарниль был человеком мудрым и не высокомерным, пусть большинству гондорцев королевство Артедайн и казалось ничтожным, несмотря на родословную его королей.

Эарниль известил Арведуи, что в соответствии с законами и нуждами Южного королевства получил гондорскую корону, „однако ж я помню о верности Арнора, не отрицаю нашего родства и не хочу отчуждения между владениями Элендиля. Буде нужда, я пришлю вам помощь, если буду в силах“.

Однако Эарниль не скоро почувствовал себя настолько уверенно, чтобы выполнить обещание. Король Арафант, хоть силы его убывали, стойко отражал нападения Ангмара, и сменивший его Арведуи поступал так же, но в конце концов весной 1973 года в Гондор прибыли гонцы с вестью, что Артедайн в великой опасности и что Король-Колдун готовится нанести последний удар. Тогда Эарниль как можно скорее послал на север своего сына Эарнура с флотом и всеми силами, какие смог выделить. Но опоздал. Прежде чем Эарнур достиг гаваней Линдона, Король-Колдун захватил Артедайн, и Арведуи погиб.

Но когда Эарнур прибыл в Серую Гавань, великая радость и удивление охватили людей и эльфов. Так велик был этот флот, что кораблям негде было пристать, хотя заполнились и Харлонд, и Форлонд, и с этих кораблей высадилась огромная рать, чьих оружия и припасов хватило бы на войну великих королей. Так во всяком случае казалось северянам, хотя то была лишь малая толика подлинной мощи Гондора. Больше всего нахваливали коней, ибо почти все они прибыли из долин Андуина. С ними были всадники, высокие и прекрасные, и гордые рованьонские князья.

Тогда Кирдан созвал к себе всех, кого мог, из Линдона и Арнора, и, когда все было готово, войско пересекло Луне и двинулось на север, бросая вызов ангмарскому Королю-Колдуну. Говорили, будто к той поре он обосновался в Форносте, наводнив его злыми существами и захватив чертоги и право королей. В своей гордыне он не стал ждать врагов в крепости, но вышел им навстречу, думая разгромить их в Луне, как многих до них.

Однако войско Запада обрушилось на него в холмах Ивендим, и там, на поле между Ненуйалом и Северными склонами, произошло большое сражение. Когда силы Ангмара дрогнули и начали отступать к Форносту, главный отряд всадников, обогнув холмы, ударил по ним с севера. Тогда Король-Колдун, собрав всех, кто уцелел в битве, бежал на север, пробираясь в свое королевство Ангмар. Но он не успел укрыться в Карн-Думе: его настигла гондорская кавалерия во главе с Эарнуром. В то же время из Ривенделла выступило войско под командованием эльфийского повелителя Глорфинделя. И Ангмар потерпел столь полное и окончательное поражение, что к западу гор не осталось ни единого человека или орка из этого королевства.

Но ходят слухи, будто, когда все было потеряно, внезапно появился сам Король-Колдун в черных одеждах, черной маске и на вороном коне. Страх объял всех видевших его, но мишенью для разгула своей ненависти Колдун выбрал лишь одного гондорского полководца и с ужасным криком двинулся на него. Эарнур сразился бы с ним, но его конь не стерпел и понес, и он не смог совладать с ним.

Тогда Король-Колдун рассмеялся, и никто из бывших там до самой смерти не смог забыть этого ужасного смеха. Однако Глорфиндель подъехал к нему на белом коне, и Король-Колдун, ообрвав хохот, сорвался с места и растаял в сумерках. Никто не видел, куда он исчез.

Тут вернулся Эарнур, но Глорфиндель, глядя в густеющий мрак, сказал: „Не преследуй его! Он не вернется в эту землю. Его погибель еще далеко, и падет он не от руки человека“. Многие запомнили эти слова, Эарнур же разгневался, желая одного – отомстить за свое бесчестье.

Так погибло злое королевство Ангмар, и так Эарнур, гондорский полководец, вызвал смертельную ненависть Короля-Колдуна; но прошло много лет, прежде чем это обнаружилось».

Как выяснилось впоследствии, именно в правление короля Эарниля бежавший с севера Король-Колдун явился в Мордор и там собрал остальных Духов Кольца, своих вассалов. Но лишь в 2000 году они по Кирит-Унгольскому проходу покинули Мордор и осадили Минас-Итиль. В 2002 году они взяли его и захватили палантир башни. На протяжении всей Третьей эры Духи Кольца оставались там, и Минас-Итиль превратился в обитель страха и получил новое имя – Минас-Моргул. И многие уцелевшие жители Итилиена покинули свою страну.

«Эарнур походил на отца доблестью, но не мудростью. Он был крепок телом и горяч, но не желал брать себе жену, ибо единственную его радость составляли сражения или упражнения с оружием. Удаль его была такова, что никто в Гондоре не мог выстоять против него в оных ристаниях, коими он от души наслаждался, точно записной поединщик, а не полководец или король. Бодрость и ловкость Эарнур сохранял до необычно преклонных лет».

Когда в 2043 году Эарнур получил корону, король Минас-Моргула вызвал его на единоборство, осыпая издевками за то, что тот не посмел выйти против него в битве на севере. В тот раз наместник Мардиль обуздал гнев короля. Минас-Анор, который со времен короля Телемнара был столицей королевства и постоянной резиденцией королей, переименовали в Минас-Тирит (Сторожевую Башню) – как город, вечно стоящий на страже против мордорского зла.

Эарнур владел короною всего семь лет, когда повелитель Моргула повторил вызов, ядовито упрекая короля в том, что к малодушию юности тот присовокупил немощь старости. Тут уж Мардиль не сумел удержать властелина, и тот с небольшим отрядом рыцарей поехал к воротам Минас-Моргула. С тех пор ни о ком из них ничего не слыхали. В Гондоре верили, что вероломный враг заманил короля в ловушку и тот умер в Минас-Моргуле мучительной смертью, но, поскольку свидетелей его гибели не было, наместник Мардиль Славный много лет правил Гондором именем короля.

В ту пору от королевского рода почти никого не осталось. Число родичей короля сильно уменьшилось в междоусобицах; вдобавок короли к тому времени стали ревниво и настороженно относиться к своим ближним. Часто те, на кого падало подозрение, бежали в Умбар и там присоединялись к мятежникам; другие, отказываясь от своей родословной, брали жен не-нуменорской крови.

Так и вышло, что нельзя было найти ни одного претендента на корону, у кого была бы чистая кровь или кто пользовался бы всеобщей поддержкой. Все страшились новых раздоров, опасаясь, что если подобные усобицы вспыхнут вновь, Гондор погибнет. И потому, хотя годы шли, наместник продолжал править Гондором, а корона Элендиля лежала на коленях у короля Эарниля в Усыпальнице, где ее оставил Эарнур.

Наместники

Род наместников звался родом Хурина, ибо они были потомками наместника короля Минардиля (1621-34), Хурина Эмин-Арненского, нуменорца высокого происхождения. После него короли неизменно избирали наместников из числа его потомков, а после Пелендура наместничество стало наследственным и передавалось от отца к сыну.

Каждый новый наместник принимал должность с клятвой «держать жезл и править именем короля до его возвращения». Но вскоре эти слова превратились в малозначащий обряд, ибо наместники сосредоточили в своих руках всю королевскую власть. И все же многие в Гондоре по-прежнему верили, что со временем король вернется, и кое-кто вспоминал древний род северян, представители коего, по слухам, по-прежнему жили на омраченной тенью земле. Но правящие наместники укрепили сердца против таких мыслей.

Тем не менее наместники никогда не садились на древний трон, не носили короны и не держали скипетра. Знаком их власти служил только белый жезл, и знамя их было белым, без изображений; королевский же стяг был черным с изображением Белого Дерева в цвету под семью звездами.

От Мардиля Воронвэ, первого из правящих наместников, до Денетора Второго, двадцать шестого и последнего, в Гондоре сменилось двадцать четыре правящих наместника. Вначале ничто не нарушало их покой, ибо то были дни Бдительного Мира, когда Саурон отступил перед могуществом Белого Совета, а Духи Кольца скрывались в долине Моргула. Но со времен Денетора I страна не знала полного покоя, и даже когда Гондор не вел больших или явных войн, его рубежам постоянно что-то грозило.

На исходе правления Денетора I из Мордора впервые нагрянули уруки – черные, очень сильные орки. В 2475 году они бурей пронеслись по Итилиену и захватили Осгилиат. Боромир, сын Денетора (в его честь позднее назвали Боромира – одного из девяти членов Товарищества), разгромил их и освободил Итилиен, но от Осгилиата не осталось камня на камне, а большой каменный мост, ведущий к нему, был разрушен. Впоследствии люди здесь уже не жили. Боромир был великим полководцем, и даже Король-Колдун опасался его. Благородный и прекрасный, сильный телом и духом, он получил в той войне отравленную рану, сократившую его дни: Боромир иссох от боли и умер через двенадцать лет после отца.

После Боромира началось долгое правление Кириона. Он был бдителен и осторожен, но мощь Гондора ослабла и он мог лишь оборонять свои границы, в то время как враги (или сила, двигавшая ими) готовились наносить ему удары, чему он не мог помешать. Пираты грабили берега Гондора, но главная опасность таилась на севере. На обширных землях Рованьона, между Мерквудом и рекой Быстротечной, в тени Дол-Гулдура, за лесом поселились свирепые люди. Их частые набеги в конце концов превратили долину к югу от Андуина и Полей Радости в пустыню. Эти балхоты постоянно прирастали числом за счет своих родичей, приходивших с востока, в то время как население Каленардона сокращалось. И Кирион с трудом удерживал границу по Андуину.

«Предвидя бурю, Кирион послал на север за помощью, но опоздал: в том году (2510) балхоты, построив на восточном берегу Андуина много больших лодок и плотов, переплыли Реку и смели защитников. Рать, шедшая с юга, была отрезана и отогнана на север, за Лимлайт, где на нее внезапно напала орда орков с гор и потеснила к Андуину. И тогда с севера пришла помощь, которой никто не ждал, и в Гондоре впервые услышали рога рохирримов. Эорл Юный со своими всадниками ударил по врагам и перебил на полях Каленардона всех балхотов. Кирион подарил эти земли Эорлу, и тот поклялся Гондору в дружбе, пообещав оказывать помощь в случае необходимости или по призыву правителей Гондора».

В дни Берена, девятнадцатого наместника, на Гондор обрушилась еще большая опасность. Из Умбара и Харада приплыли три больших флота, долго снаряжавшихся в тайне, и высадили на берега Гондора изрядное войско: враг высаживался во многих местах вплоть до устья Исена. В то же время на рохирримов напали с запада и востока, земля их была захвачена, и они отступили в долины Белых гор. В том году (2758) с севера и востока нагрянула Долгая Зима с сильными ветрами и обильным снегом, длившаяся без малого пять месяцев. Хельм Роханский и оба его сына погибли в войне, в Эриадоре и Рохане царили нищета и смерть. Но в Гондоре к югу от гор положение было не столь тяжелым, и еще до прихода весны Берегонд, сын Берена, одолел захватчиков. Он незамедлительно отправил в Рохан помощь. Берегонд был величайшим из гондорских полководцев после Боромира и когда сменил в должности наместника своего отца (2763), Гондор начал восстанавливать силы. Но Рохан было труднее излечить от ран, нанесенных войной. Потому-то Берен приветил Сарумана и передал ему ключи от Ортанка; и с того года (2759) Саруман поселился в Исенгарде.

В дни Берегонда в Туманных горах шла война гномов и орков (2793-9), о которой на юг доходили лишь слухи, покуда орки, бежавшие из Нандухириона, не попытались пересечь Рохан и обосноваться в Белых горах. Эта опасность миновала лишь после долгих лет войны в долинах.

Со смертью Белектора II, двадцать первого наместника, Белое Дерево в Минас-Тирите засохло, но его оставили стоять «до возвращения короля», ибо не смогли найти ни единого нового отростка.

В дни Турина Второго враги Гондора вновь зашевелились, ибо Саурон набирал силу и не за горами был день его возвышения. Все, кроме самых мужественных, покинули Итилиен и переселились на запад от Андуина, ибо земля кишела мордорскими орками. Именно Турин построил в Итилиене для своих ратников тайные убежища, из коих дольше всего сохранялся Хеннет-Аннун. Он также укрепил остров Кайр-Андрос, [36] дабы защищать Анориен. Но главная опасность грозила с юга: харадримы заняли южный Гондор, и по всей реке Порос шли ожесточенные схватки. Когда враг наводнил Итилиен, король Рохана Фолквайн выполнил Клятву Эорла и отплатил за помощь, оказанную Берегондом, послав в Гондор множество людей. С их помощью Турин одержал победу на переправе через Порос, но в той битве пали оба сына Фолквайна. Всадники похоронили их по обычаю своего народа в одной могиле, так как братья были близнецами. Этот курган – Хауд-Гванур – долго стоял на высоком берегу реки, и враги Гондора опасались ходить мимо.

Турина сменил Тургон. Его правление памятно главным образом тем, что за два года до его смерти Саурон вновь восстал, и открыто объявил о себе, и вошел в Мордор, который долго к этому готовился. Тогда Барад-Дур воспрянул, гора Судьбы изрыгнула пламя, и последние люди бежали из Итилиена. Когда Тургон умер, Саруман объявил Исенгард своей собственностью и начал укреплять его.

«Эктелион II, сын Тургона, был мудрым человеком. Той властью, что ему осталась, он принялся укреплять королевство против нападения из Мордора. Он отовсюду приглашал к себе на службу достойных людей и тем, кто оправдывал его ожидания, давал звания и награды. Помощником и советчиком Эктелиона во многих делах был великий воин, коего он любил больше прочих. В Гондоре этого человека звали Торонгиль – Орел Звезды, ибо он был проворен и остроглаз, а на его плаще блестела серебряная звезда, но никто не знал ни его настоящего имени, ни того, в какой земле он родился. Он пришел к Эктелиону из Рохана, где служил королю Тенгелю, но был не из рохирримов. Однако этот великий вожак людей на суше и на море исчез во мраке неизвестности, откуда явился, еще прежде, чем истекли дни Эктелиона.

Торонгиль убеждал Эктелиона, что, если Саурон начнет открытую войну, сила умбарских мятежников будет представлять большую опасность для Гондора и смертельную угрозу для южных владений. Наконец с дозволения наместника он собрал небольшой флот, под покровом ночи незамеченным приплыл в Умбар и сжег большую часть пиратских кораблей. Сам он в сражении на причалах убил начальника гавани, после чего отступил с малыми потерями. Но когда флот вернулся в Пеларгир, то, к общей печали и удивлению, Торонгиль не пошел в Минас-Тирит, где его ждали великие почести.

Он отправил Эктелиону прощальное послание, где говорилось: „Иные дела призывают меня теперь, повелитель, и много времени пройдет, много опасностей минет, прежде чем я вновь появлюсь в Гондоре, если такова будет моя судьба“. И хотя никто не знал, о каких делах шла речь и кто призывал Торонгиля, было известно, куда он направился. Торонгиль на лодке переплыл Андуин, распрощался со своими спутниками и далее пошел один, и когда его видели в последний раз, лицо его было обращено к горам Тени.

В городе уход Торонгиля породил смятение и растерянность, всем он казался огромной потерей – всем, кроме сына Эктелиона Денетора, в ту пору уже готового принять власть. Через четыре года, после смерти отца, он стал наместником.

Денетор II был горд, высок и отважен, и уже много поколений Гондор не видел более царственного человека. К тому же он был мудрым, проницательным и хорошо знал сказания прошлого. Он походил на Торонгиля, как близкий родич, и все же всегда оказывался на втором месте после чужеземца в сердцах людей и в мнении отца. В ту пору многие решили, что Торонгиль поспешил удалиться, пока его соперник не стал его господином, хотя в действительности Торонгиль никогда не соперничал с Денетором и не претендовал на большее, нежели роль слуги его отца. И лишь в одном их советы наместнику не совпадали: Торонгиль не раз предупреждал Эктелиона, чтобы тот не полагался на Сарумана Белого в Исенгарде, но привечал бы Гэндальфа Серого. Однако Денетор с Гэндальфом недолюбливали друг друга, и после смерти Эктелиона Серого Пилигрима встречали в Минас-Тирите уже не столь радушно. А потому впоследствии, когда все разъяснилось, многие пришли к мысли, что Денетор, обладавший тонким умом и видевший дальше и глубже других, догадался, кто такой на самом деле этот чужеземец Торонгиль, и заподозрил, что тот в союзе с Митрандиром хочет отнять у него власть.

Сделавшись наместником (2984), Денетор оказался властным повелителем, державшим в своих руках все дела государства. Он мало говорил. Выслушивал советы – и поступал по-своему. Он поздно вступил в брак (2976), взяв в жены Финдуилас, дочь Адрахиля Дол-Амротского, даму чрезвычайно красивую и мягкосердечную. Но через неполных двенадцать лет она умерла. Денетор по-своему любил ее, любил больше всего на свете, кроме разве старшего из сыновей, что родила ему Финдуилас. Людям же казалось, что жена наместника увяла в крепости, точно цветок из приморской долины, пересаженный на голую скалу. Тень на востоке наполняла Финдуилас ужасом, и она обращала взор к югу, к морю, по которому тосковала.

После ее смерти Денетор стал еще угрюмее и молчаливее, чем прежде; он подолгу сиживал в башне один, погрузившись в раздумья, предвидя, что Мордор нападет во время его правления. Впоследствии стало ясно, что, нуждаясь в знании, Денетор, уверенный в силе своего духа и воли, из гордыни дерзнул заглянуть в палантир Белой башни. Никто из наместников не решался на такое, даже короли Эарниль и Эарнур после падения Минас-Итиля, когда палантир Исильдура попал в руки Врага; ибо Камень из Минас-Тирита был палантиром из Анариона и пуще прочих походил на тот, которым владел Саурон.

Таким путем Денетор очень много узнал о том, что делается в его королевстве и далеко за его пределами, и все тому дивились, но наместник дорого заплатил за свои знания, состарившись до срока от напряженной борьбы с волей Саурона. Гордость Денетора росла вместе с отчаянием, пока во всех событиях той поры наместник не стал видеть лишь одно – соперничество повелителя Белой башни с повелителем Барад-Дура – и не перестал доверять всем остальным борющимся с Сауроном, даже если те служили ему самому.

Время шло, Война Кольца надвигалась, Денеторовы же сыновья выросли. Боромир, пятью годами старше брата, любимец отца, походил на того чертами и гордостью, но мало в иных отношениях. Он более напоминал древнего короля Эарнура, который не пожелал жениться и находил удовольствие лишь в занятиях с оружием, и был бесстрашен и силен, но не интересовался стариной, за исключением сказаний о битвах. Младший, Фарамир, внешне походил на брата, но нрава был совсем иного. Он читал в сердцах людей так же легко, как и его отец, но прочитанное чаще вызывало у него жалость, а не презрение. Он был мягок в обращении, любил сказания и музыку, и потому в те жестокие дни многие считали, что юноша не столь отважен, как Боромир. Однако они ошибались – Фарамир никогда не искал славы в опасных предприятиях без цели и смысла. Он с радостью встречал Гэндальфа, когда тот появлялся в городе, и брал, что мог, от мудрости чародея, и этим, как и многим другим, снискал недовольство отца.

Но братья очень любили друг друга, и Боромир с детства был помощником и защитником Фарамира. Между юношами не возникали ни ревность, ни соперничество – ни из-за отцовских милостей, ни из-за похвал воинов. Фарамир считал, что никто в Гондоре не может соперничать с Боромиром, наследником Денетора, наместником Белой башни, и сам Боромир считал так же. На деле все оказалось иначе. Но о том, что выпало на долю этих троих в Войне Кольца, уже сказано немало. А после войны дни правящих наместников закончились, ибо вернулся наследник Исильдура и Анариона, возродилась королевская власть, и на башне Эктелиона вновь развернулось знамя с Белым Деревом».

5. Далее излагается часть «Сказания об Арагорне и Арвен»

Арадор был дедом короля. Его сын Араторн вздумал жениться на Гильраэн Прекрасной, дочери Дирхаеля, который сам был потомком Аранарта. Дирхаель противился этому союзу: юная Гильраэн еще не достигла возраста, в котором женщины дунаданов вступают в брак.

— Более того, — говорил он, — Араторн уже взрослый, суровый человек и скоро будет вождем, но сердце мое предсказывает, что жизнь ему суждена короткая.

Однако Айворвен, жена Дирхаеля, тоже обладавшая даром предвидения, возразила: — Тем более следует поспешить! Сгущается тьма – перед бурей, близится время великих событий. Если эти двое теперь поженятся, для нашего народа может возродиться надежда, но если они промедлят, надежда угаснет навсегда.

И вот – Араторн и Гильраэн всего год как поженились – горные тролли захватили Арадора в Колдфелле, что к северу от Ривенделла, и убили его, и Араторн стал вождем дунаданов. На другой год Гильраэн родила ему сына, которого назвали Арагорном. Но Арагорну сравнялось всего два года, когда Араторн отправился с сыновьями Эльронда в поход на орков и пал от оркской стрелы, пронзившей ему глаз, – для дунадана он и впрямь прожил мало, ибо погиб шестидесяти лет от роду.

Тогда Арагорна, который сделался тогда наследником Исильдура, отправили вместе с матерью в дом Эльронда, и Эльронд заменил мальчику отца и полюбил как собственного сына. Однако Арагорна называли «Эстель», что означает «надежда», а его подлинное имя и происхождение по просьбе Эльронда хранили в тайне: Мудрые уже знали, что Враг ищет наследника Исильдура, если такой живет на земле.

Но, когда Эстелю исполнилось всего двадцать лет, случилось так, что он вернулся в Ривенделл, совершив великие подвиги в обществе сыновей Эльронда, и Эльронд взглянул на него и возрадовался, ибо увидел – Эстель прекрасен и благороден и рано возмужал, хотя ему еще предстоит расти и крепнуть телесно и духовно. В тот день Эльронд назвал юношу его подлинным именем, и открыл ему, кто он такой и чей сын, и передал ему наследие его рода.

— Вот кольцо Барахира, — сказал он, — давний знак нашего родства, а вот обломки Нарсиля. Им еще уготованы великие подвиги, ибо я предсказываю, что твоя жизнь продлится дольше жизни обычных людей, если только тебя не постигнет беда и ты выдержишь испытание. А испытание будет долгим и трудным. Скипетр Аннуминаса я оставлю у себя, ибо ты еще не заслужил его.

На другой день в час заката Арагорн в одиночестве гулял по лесу, и сердце его радовалось. Юноша пел, ибо был полон надежд и мир казался ему прекрасным. И вдруг он увидел девушку, что шла по зеленой лужайке среди белых стволов берез, и остановился, сраженный, думая, что видит сон или что обрел дар эльфийских менестрелей, умеющих показать слушателям то, о чем поют.

Ибо Арагорн пел ту часть баллады о Лютиен, в которой рассказывается о встрече Лютиен и Берена в Нельдоретском лесу. И вот в Ривенделле перед взором юноши ожила Лютиен, одетая в сине-серебряный плащ, прекрасная, как сумерки в эльфийском доме; ее темными волосами играл ветер, а чело украшали подобные звездам самоцветы.

Мгновение Арагорн молча смотрел, но, испугавшись, что девушка уйдет и он ее больше не увидит, он окликнул: «Тинувиель! Тинувиель!» — как когда-то давно, в древние дни, звал ее Берен.

Тогда девушка повернулась к нему, улыбнулась и спросила: «Кто ты? И почему зовешь меня этим именем?»

И он ответил: — Потому что думаю, что ты действительно Лютиен Тинувиель, о которой я пел. А если ты не она, то очень похожа на нее.

— Многие говорят так, — серьезно ответила девушка. — Однако меня зовут иначе. Впрочем, быть может, судьба моя будет подобна ее судьбе. Но кто же ты?

— Меня звали Эстелем, — сказал он, — но я Арагорн, сын Араторна, наследник Исильдура, повелитель дунаданов. — Однако, говоря это, он почувствовал, что его высокое рождение и все благородные предки, которым так радовалось его сердце, ничто в сравнении с благородством и красотой этой девицы.

Но девушка весело рассмеялась и сказала: — Тогда мы – дальняя родня. Я Арвен, дочь Эльронда, и меня называют также Ундомиель.

— Нередко люди в дни опасности прячут свои главные сокровища, — молвил Арагорн. — Но я дивлюсь Эльронду и его сыновьям, твоим братьям: я живу в этом доме с детства и не слышал о тебе ни слова. Как вышло, что прежде мы никогда не встречались? Ведь отец не держал тебя запертой в сокровищнице?

— Нет, — ответила Ундомиель и взглянула на горы, поднимавшиеся на востоке. — Я жила в земле родичей моей матушки, в далеком Лотлориене. И лишь недавно приехала навестить отца. Уже много лет не гуляла я в Имладрисе.

Арагорн удивился, ибо она казалась не старше его, а ему минуло всего двадцать средиземских лет. Но Арвен посмотрела ему в глаза и сказала: — Не удивляйся! У детей Эльронда жизнь Старейших.

Арагорн смутился, увидев в ее глазах эльфийский свет и мудрость многих дней, но с этого часа он полюбил Арвен Ундомиель, дочь Эльронда.

В последующие дни Арагорн был молчалив, и мать поняла, что с ним приключилось нечто необычное; наконец юноша уступил ее расспросам и рассказал о встрече в лесу.

— Сын мой, — сказала Гильраэн, — ты метишь высоко даже для потомка множества королей. Ибо эта девушка прекрасней и благородней всех живущих ныне на земле. И не годится смертным жениться на эльфах.

— Но ведь мы с ними в родстве, — сказал Арагорн, — если сказания о моих предках не лгут.

— Они не лгут, — ответила Гильраэн, — но то было давно, в иную эру нашего мира, до того как племя дунаданов оскудело. И потому мне страшно, ибо без доброго отношения мастера Эльронда наследники Исильдура вскоре сгинут с лица земли. Не думаю, чтобы Эльронд одобрил твои устремления.

— Тогда дни мои исполнятся горечи, и я буду одиноко скитаться в диких землях, — сказал Арагорн.

— Такова твоя судьба, — промолвила Гильраэн и, хотя владела даром пророчества, ничего не сказала сыну о своих предвидениях и никому не обмолвилась о том, что рассказал ей сын.

Но Эльронд многое видел и легко читал в сердцах. Однажды, незадолго до наступления нового года, он призвал Арагорна в свои покои и сказал: — Слушай меня, Арагорн, сын Араторна, повелитель дунаданов! Тебе уготована великая доля. Либо ты возвысишься, сравнявшись со всеми своими предками начиная с Элендиля, либо канешь во тьму вместе с остатками твоего племени. Долгие годы трудов ждут тебя. Ты не женишься и ни одну женщину не свяжешь клятвой верности, пока не придет твое время и пока ты не будешь достоин этого.

Тут Арагорн заволновался и сказал: — Неужели моя мать рассказала вам об этом?

— Нет, — ответил Эльронд. — Твои глаза выдали тебя. Но я говорю не только о своей дочери. Ты не должен обручаться ни с кем. Что же касается Арвен Прекрасной, госпожи Имладриса и Лориена, Ивенстар – Вечерней Звезды ее народа, то по происхождению она гораздо выше тебя и живет на этом свете уже столь долго, что ты в сравнении с ней – годовалый прутик рядом с молодой березой, прожившей уже много лет. Она слишком далека от тебя. Думаю, и сама она считает так же. Но даже будь иначе, даже если ее сердце обратилось бы к тебе, я по-прежнему горевал бы из-за ожидающей нас судьбы.

— Какова же эта судьба? — спросил Арагорн.

— Пока я живу здесь, Ундомиель сохраняет молодость Старейших, — ответил Эльронд, — но когда я уплыву, она должна будет уплыть вместе со мной, если ей будет угодно.

— Я вижу, — сказал Арагорн, — что загляделся на сокровище не менее ценное, чем сокровище Тингола, которое некогда возжелал Берен. Такова моя участь. — Неожиданно дар пророчества ожил в юноше, и он сказал: — Мастер Эльронд, вам недолго осталось жить здесь, и вашей дочери придется выбирать: уехать с вами или остаться в Средиземье.

— Верно, — согласился Эльронд, — это будет скоро – по нашему счету, хотя до тех пор пройдет еще много людских лет. Но перед моей любимой Арвен не будет выбора, если только ты, Арагорн, сын Араторна, не встанешь между нами и не навлечешь на одного из нас, на меня или на себя, горечь вечной разлуки. Ты не знаешь, чего хочешь от меня. — Эльронд вздохнул, помолчал и, серьезно глядя на юношу, добавил: — Будь что будет. Пока не пройдет много лет, не будем больше говорить об этом. Тьма сгущается, и грядут злые времена.

Тогда Арагорн тепло распрощался с Эльрондом и наутро, простившись с матерью, с домом Эльронда и с Арвен, отправился в Дикие земли. Почти тридцать лет отдал он борьбе с Сауроном и, подружившись с Гэндальфом Серым, перенял немалую часть мудрости чародея. Вместе они совершили много опасных путешествий, но чем дальше, тем чаще Арагорн отправлялся в дорогу один. Походы его были долгими и трудными, в чертах появилась угрюмость, лишь по временам разгоняемая улыбкой, и все же людям он казался достойным уважения и почитания, точно король в изгнании, если только не скрывал своего подлинного обличья. Ибо Арагорн представал во многих образах и завоевал славу под многими именами. Он мчался с конницей рохирримов и сражался за повелителя Гондора на суше и на море, но в час победы ушел от людей Запада и один отправился далеко на восток и на юг, изучая сердца людей, злых и добрых, раскрывая заговоры и козни слуг Саурона.

И так стал мудрейшим из людей, знатоком их искусств и учений, но был не дюжинным человеком, ибо обладал мудростью эльфов и в его взоре по временам вспыхивало пламя, которое редко кому удавалось выдержать. Лицо Арагорна было печально и строго из-за тяготевшей над ним участи, но в глубинах сердца жила неувядаемая надежда, отчего там, словно родник среди камней, порой вскипало веселье.

И случилось так, что сорока девяти лет от роду Арагорн возвращался из опасного путешествия к мрачным границам Мордора, где вновь поселился и творил злые дела Саурон. Арагорн устал и хотел вернуться в Ривенделл, чтобы немного отдохнуть перед походом в далекие страны, и путь его пролегал мимо границ Лориена, и госпожа Галадриель допустила его в свою тайную землю.

Он не знал, что там, у родичей матери, жила в то время Арвен Ундомиель. Она мало изменилась, ибо годы смертных ее не коснулись, только лицо посерьезнело, да смех звучал редко. Арагорн же достиг расцвета сил и мудрости, а Галадриель упросила его расстаться с изношенной дорожной одеждой и облачила в белое с серебром, в серый эльфийский плащ, и на чело прикрепила блестящий самоцвет. Казалось, то был не человек, а повелитель эльфов с Западных островов. Таким увидела его Арвен впервые после долгой разлуки, и, когда под деревьями Карас-Галадона в золотом цвету Арагорн подошел к ней, выбор ее был сделан и судьба решена.

Лето напролет бродили они рука об руку по лужайкам Лотлориена, пока не пришло время расставаться. И в день Средолетия Арагорн, сын Араторна, и Арвен, дочь Эльронда, отправились на закате на прекрасный холм Керин-Амрот, что в самом сердце Лориена, и босиком прошли по траве, усеянной цветами элянора и нифредиля. Там, на холме, они посмотрели на восток – в сторону Тени и на запад – в сторону Сумерек, и обручились, и возрадовались.

И Арвен сказала: — Темна Тень, но сердце мое радуется: ты, Эстель, будешь средь тех великих, чья доблесть уничтожит ее.

Но Арагорн ответил: — Увы! Я не вижу этого. От меня скрыто, как это произойдет. Но в твоей надежде моя надежда. Тень я отвергаю без колебаний. Но и Сумерки не для меня, госпожа, ибо я смертен, и если ты будешь верна мне, Ивенстар, то и тебе придется отказаться от Сумерек.

Она стояла неподвижно, точно белое деревце, и глядела на запад, и наконец промолвила: — Я буду верна тебе, дунадан, и откажусь от Сумерек. Но там земля моего народа и давний дом всех моих родных.

Она горячо любила своего отца.

Узнав о выборе дочери, Эльронд ничего не сказал, но сердце его опечалилось, и он понял, что хоть давно боялся такой судьбы, от этого не легче. Однако когда Арагорн вернулся в Ривенделл, Эльронд призвал его к себе и сказал:

— Сын мой, приближаются годы увядания надежды, и я мало что вижу за ними. Тень легла меж нами. Может, так и было назначено, чтобы моя утрата привела к восстановлению королевской власти людей. И хоть я и люблю тебя, я говорю тебе: ради меньшей цели Арвен Ундомиель не расстанется со своими бессмертием. Она не станет ничьей женой – лишь супругой короля Гондора и Арнора. Мне даже победа принесет лишь горе и разлуку, но тебе – недолгую радость и надежду. Увы, сын мой! Боюсь, что в конце концов Арвен ощутит тяжесть человеческого жребия.

Больше Эльронд и Арагорн об этом не говорили, но это так и осталось между ними. Арагорн вернулся к опасностям и трудам. И покуда сила Саурона росла, Барад-Дур возвышался и набирал мощь, а мир окутывали сумерки и страх полз по Средиземью, Арвен жила в Ривенделле и, когда Арагорна с ней не было, мысленно следовала за ним и с надеждой ткала и вышивала для него большое королевское знамя, которое мог развернуть лишь тот, кто заявил свои права на власть над всеми нуменорцами и на наследие Элендиля.

Через несколько лет Гильраэн распрощалась с Эльрондом, вернулась к своему народу в Эриадор и жила одна; она редко видела сына, так как он долгие годы проводил в далеких странах. Но однажды, вернувшись на север, Арагорн пришел к матери, и прежде чем он вновь ушел, Гильраэн успела сказать ему:

— Это наша последняя встреча, Эстель, сын мой. Я состарилась от забот, точно меньшие люди; я не могу смотреть на тьму, сгустившуюся над Средиземьем. Я скоро покину тебя.

Арагорн пытался утешить ее, говоря: — За тьмой может скрываться свет, ты еще увидишь его и возрадуешься.

Но она ответила лишь таким линнодом:

Онен и-Эстель Эдайн, у-кебин эстель аним. [37]

И Арагорн уехал с тяжелым сердцем. Гильраэн умерла еще прежде новой весны.

Годы шли, близилась Война Кольца. В ином месте о ней уже сказано немало: как было обнаружено неожиданное средство победить Саурона и как вопреки всем опасениям надежды сбылись. И случилось так, что в час поражения Арагорн пришел с моря и развернул знамя Арвен в битве на полях Пеленнора, и в тот день его впервые приветствовали как короля. И наконец, когда все свершилось, он вступил в права наследования и получил венец Гондора и скипетр Арнора. И в день середины лета, в год падения Саурона, Арвен Ундомиель отдала ему руку и сердце, и они сыграли свадьбу в городе королей.

Так победой и расцветом надежд завершилась Третья эра, и все же среди всех ее печалей самой горькой была разлука Эльронда с Арвен, ибо Море и судьба разделяли их навек. Когда Великое Кольцо было уничтожено, а Три Кольца лишились своей власти, Эльронд почувствовал усталость и покинул Средиземье, чтобы никогда не возвращаться. Арвен же стала смертной, и все же ей не суждено было умереть, пока она не утратила все, что обрела.

Королевой эльфов и людей прожила она с Арагорном в великой славе и счастье шестьюжды двадцать лет, но наконец он почувствовал приближение старости и понял, что жизнь его подходит к концу. И Арагорн сказал Арвен:

— Наконец, благородная Ивенстар, прекраснейшая в мире и самая любимая, мир мой тускнеет. Мы собирали и тратили, а теперь приближается час расплаты.

Арвен хорошо знала, о чем он говорит, ибо давно предвидела это, и все же ее охватило горе. — Неужто, повелитель, — молвила она, — ты до срока покинешь народ, живущий по слову твоему?

— Нет, не до срока, — отвечал он. — Ибо если я не уйду сейчас, то вскоре буду принужден уйти. Наш сын Эльдарион созрел, чтобы быть королем.

И, удалившись в королевскую Усыпальницу в аллею Молчания, Арагорн возлег на приготовленное для него длинное ложе. Там он попрощался с Эльдарионом и отдал ему крылатую корону Гондора и скипетр Арнора, и все вышли, кроме Арвен – она одна стояла у одра супруга. Ибо несмотря на всю свою мудрость и благородство, не смогла удержаться и выпросила у мужа позволение остаться с ним чуть дольше. Она еще не устала от жизни и теперь в полной мере испробовала горечь избранной ею доли смертной.

— Благородная Ундомиель, — сказал Арагорн, — час этот поистине горек, но он был зачат тогда, когда мы встретились под березами в саду Эльронда, где теперь никто не гуляет. Мы приняли эту участь на холме Керин-Амрот, когда видели и Тень, и Сумерки. Подумай сама, любимая, нужно ли ждать, пока я вконец иссохну и паду с престола выжившим из ума немощным стариком. Нет, госпожа моя, я последний из нуменорцев и последний из королей древности, и мне дана не только жизнь обычных людей, но и право уйти по своей воле. Поэтому я сейчас усну.

Я не утешаю тебя, ибо в земной юдоли нечем утолить такую боль. А перед тобой снова выбор: раскаяться, отправиться в Гавань и унести на запад память о нашей жизни, которая никогда не поблекнет, но останется лишь воспоминанием, или же покориться участи человека.

— О нет, возлюбленный повелитель, — ответила Арвен, — выбор сделан уже давно. Нет более кораблей, кои могли бы унести меня отсюда, и я поневоле должна покориться судьбе людей – терять, не ропща. Но говорю тебе, король нуменорцев: лишь теперь я поняла сказание о твоем народе и его падении. Я презирала твое племя, полагая этих людей злобными глупцами, но теперь мне жаль их. Если таков, как говорят Старейшие, дар Одного людям, горько принимать его.

— Так кажется, — ответил он. — Но не будем отступать перед последним испытанием мы, победители Тени, отринувшие искушение Кольцом. Нам должно уходить в печали, но не в отчаянии. Смотри, Арвен! Мы связаны с миром смертных не навек, и за его пределами нас ждут не только воспоминания. Прощай!

— Эстель, Эстель! — воскликнула она, он же взял ее за руки, поцеловал их и уснул. И великая красота открылась в нем, так что все, кто потом приходили, дивились – в короле соединились краса молодости, доблесть зрелости, мудрость и величие старости. И долго лежал он там как символ великолепия властителей человечества, слава коих не затмится до конца мира.

Но Арвен ушла из Усыпальницы, и свет в ее глазах померк, и она казалась людям холодной и серой, как зимняя беззвездная ночь. Она попрощалась с Эльдарионом, с дочерьми и со всеми, кого любила, и покинула Минас-Тирит, и удалилась в Лориен, и до наступления зимы жила там одна под увядающими деревьями. Галадриель давно ушла и Келеборн тоже, и земля была тиха и пустынна.

И вот когда наконец листья маллорна облетели, а весна еще не приходила, [38] Арвен упокоилась у подножия Керин-Амрота. Там и пребудет ее зеленая могила, пока мир остается прежним. Дни ее жизни начисто забыты людьми, пришедшими ей на смену, и элянор и нифредиль не цветут более к востоку от Моря.

Так кончается это сказание, дошедшее до нас с юга; и с уходом Ивенстар в этой книге больше ничего не говорится о старине.

II. РОД ЭОРЛА

«Эорл Юный был повелителем Эотеода. Эта земля лежит у истоков Андуина, меж дальними отрогами Туманных гор и северной частью Мерквуда. Эотеоды переселились туда в дни короля Эарниля Второго из земель в долинах Андуина, что между Карроком и полями Радости; народ этот близок по происхождению к беорнингам и людям с западных окраин леса. Предки Эорла вели свой род от рованьонских королей, владевших до вторжения колесничих землями за Мерквудом, и считали себя родичами гондорских королей. Пуще всего они любили равнины, высоко ценили лошадей и искусство верховой езды, однако долины в среднем течении Андуина были густо населены, к тому же тень Дол-Гулдура вытянулась сильнее прежнего – и оттого-то, прослышав о падении Короля-Колдуна, эотеоды отправились на север искать свободные земли и отогнали остатки ангмарцев на восточную сторону гор. Но в дни Леода, отца Эорла, число эотедов вновь очень возросло, и им опять стало тесно на родной земле.

В две тысячи пятьсот десятом году Третьей эры над Гондором нависла новая опасность. Орда дикарей с северо-востока прокатилась по Рованьону и, спустившись с Бурых земель, на плотах переправилась через Андуин. В то же самое время случайно или намеренно с гор спустились орки (которые в ту пору, перед войной с гномами, были очень сильны). Захватчики наводнили Каленардон, и Кирион, наместник Гондора, послал на север за помощью, ибо гондорцы издревле водили дружбу с жителями Андуинской долины. Но в ту пору людей в долине Реки оставалось мало, и они едва ли могли прийти на помощь. Наконец известие о беде Гондора достигло ушей Эорла, и он, хотя казалось, что уже поздно, выступил с большим войском всадников.

И прибыл он на битву к Келебрантскому полю – так называлась зеленая равнина между Сребротоком и Лимлайтом. Северной рати Гондора грозила опасность. Потерпев поражение в Волде, отрезанная с юга, она, теснимая врагом, отступала через Лимлайт, и там на нее неожиданно напали орки и прижали гондорцев к Андуину. Когда была утрачена всякая надежда, с севера нежданно-негаданно прибыли всадники и ударили в тыл врага. Ход битвы переломился, и, топча и разя, врага изгнали из Лимлайта. Эорл возглавил погоню, и страх перед конницей с севера был так велик, что захватчики бежали в панике и из Волда, а всадники охотились за ними на равнинах Каленардона».

После Поветрия на этих землях почти никого не осталось, а большую часть уцелевших перебили свирепые жители Востока. Потому-то Кирион в награду за помощь отдал Каленардон от Андуина до Исена Эорлу и его людям. Те послали на север за женами и детьми и поселились там. Землю эту они назвали Маркой Всадников, а себя эорлингами, но в Гондоре их землю называли Роханом, а их самих рохирримами (то есть повелителями лошадей). Эорл стал первым королем Марки и избрал для поселения зеленый холм у подножия Белых гор, ограждавших с юга его владения. Там впоследствии рохирримы жили как свободные люди, подчиняясь собственным королям и законам, но в постоянном союзе с Гондором.

«Много повелителей и воинов, много прекрасных и отважных женщин упоминается в роханских песнях, до сих пор не забытых на севере. По слухам, вождя, который привел людей в Эотеод, звали Фрумгар. О его сыне, Фраме, говорится, что он убил Скату, огромного дракона из Эред-Митрина, и с тех пор земля обрела долгожданный покой, огнедышащие змеи ее более не тревожили. При том Фрам добыл огромное богатство, но рассорился с гномами, которые считали сокровища Скаты своими. Фрам не дал им ни гроша, лишь послал ожерелье из зубов Скаты – со словами: „Таких драгоценностей вы не найдете в своих сокровищницах, ибо их нелегко добыть“. Говорят, гномы убили Фрама за это оскорбление. Между эотеодами и гномами никогда не было большой приязни.

Отца Эорла звали Леодом. Он был укротителем диких лошадей, кои в ту пору водились в его земле во множестве. Он поймал белого жеребенка, и тот быстро вырос в сильного, прекрасного и гордого коня. Ни один человек не мог справиться с ним. Когда Леод попробовал оседлать его, конь понес, сбросил Леода, тот ударился головой о скалу и умер. Ему было тогда всего сорок два года, а его сыну – шестнадцать.

Эорл поклялся отомстить за отца. Он долго охотился за конем и наконец увидел его; спутники ожидали, что он подберется на расстояние полета стрелы и убьет жеребца, но, приблизившись, Эорл поднялся и громко крикнул: „Иди сюда, Людская Погибель, и получи новое имя!“ К общему удивлению, конь обернулся, подошел и остановился около Эорла, и Эорл сказал: „Феларовом я нарекаю тебя. Ты любил свободу, и я не осуждаю тебя за это. Но ты должен мне большую виру и в уплату навсегда отдашь мне свою свободу“.

Тут Эорл вскочил на коня, и Феларов подчинился, и Эорл прискакал на нем домой без узды и стремян и впоследствии всегда ездил на нем так же. Конь понимал все, что говорили люди, но никому, кроме Эорла, не позволял прикасаться к себе. На Феларове Эорл приехал на Келебрантское поле, ибо конь этот прожил столько же, сколько живут люди, и таковы были все его потомки. Их называли меарами, и на них ездили лишь правители Марки да их сыновья, пока не пришло время Обгоняющего Тень. Люди говорили, что Бема (которого Старейшие называли Оромэ), должно быть, привез их предка с запада, из-за Моря».

«Из королей Марки между Эорлом и Теоденом больше прочих славен Хельм Молоторукий, суровый человек огромной силы. В то время жил человек по имени Фрека, объявивший себя потомком короля Фреавайна, хотя, по слухам, в его жилах текла изрядная толика дунлендской крови и был он темноволос. Он нажил большое богатство и приобрел немалую власть, ибо владел обширными землями по обоим берегам Адорна. [39] У истоков Адорна он построил крепость и мало считался с королем. Хельм не доверял ему, но приглашал на свои советы, и, когда Фреке того хотелось, он приходил.

На один из таких советов Фрека приехал с большой дружиной и попросил руки дочери Хельма для своего сына Вульфа. Но Хельм сказал: „Ты стал большим человеком с тех пор, как последний раз был здесь, но все это только жир“. — И люди смеялись над Фрекой, потому что у Фреки был большой живот.

Тогда Фрека рассвирепел, и разбранил короля, и наконец сказал: „Старый король, который отвергает предложенный ему посох, может упасть на колени“. Хельм ответил: „Погоди! Женитьба твоего сына – пустяк. Хельм и Фрека займутся этим позднее. У короля и его совета сейчас есть дела поважнее“.

Когда совет завершился, король встал и, взяв Фреку за плечо мощной дланью, сказал: „Король запрещает ссоры под своим кровом, зато снаружи свободнее“, и заставил Фреку пойти за ним, и вывел его из Эдораса в поле. Людям Фреки, явившимся следом, король сказал: „Убирайтесь! Нам не нужны лишние уши. Мы хотим поговорить с глазу на глаз. Ступайте потолкуйте с моими людьми“. Дружинники Фреки оглянулись, и увидели, что королевских людей гораздо больше, и отступили.

„Ну, дунлендец, — сказал король, — теперь ты имеешь дело только с Хельмом, одиноким и безоружным. Но ты уже достаточно наговорил, и пришла моя очередь. Твоя глупость, Фрека, росла вместе с брюхом. Ты вспомнил о посохе! Если Хельму не по душе протянутый ему кривой посох, он его ломает. Вот так!“ И король так ударил Фреку кулаком, что тот упал без памяти и вскоре умер.

Затем Хельм провозгласил сына и ближайших родственников Фреки врагами короля, и они бежали, потому что Хельм немедленно послал к западным границам множество людей».

Четыре года спустя (2758) великие беды постигли Рохан, но Гондор не мог прислать помощь, поскольку три пиратских флота одновременно напали на все его берега. В то же время на Рохан вновь напали с востока, а дунлендцы, не желая упускать счастливую возможность, переправились через Исен и выступили из Исенгарда. Скоро стало известно, что ими предводительствует Вульф. Было их великое множество, да еще к ним примкнули враги Гондора, высадившиеся в устье Левнуи и Исена.

Рохирримы потерпели поражение и лишились своих земель, те же из них, кто уцелел и не попал в плен, бежали в горные долины. Хельм с большими потерями отступил от Исена и укрылся в Хорнбурге и в ущелье за ним (впоследствии это ущелье стало известно как Пропасть Хельма). Там его осадили. Вульф же захватил Эдорас, сел в Медусельде и провозгласил себя королем. Халет, сын Хельма, пал последним, защищая двери королевского чертога.

«Вскоре пришла Долгая Зима, и Рохан почти пять месяцев (с ноября по март, 2758-9) лежал под снегом. И рохирримы, и их враги жестоко страдали от холода и голода. После Нового года в Пропасти Хельма начался сильный голод, и, впав в отчаяние, младший сын Хельма Хама вопреки приказу короля вывел своих людей в набег, но все они погибли в снегах. Хельма, измученного голодом и горем, обуяла ярость, и ужас перед ним сослужил обороне Бурга добрую службу, заменив множество бойцов. Хельм выходил один, одетый в белое, прокрадывался, как снежный тролль, в лагерь врагов и своеручно убивал многих. Все верили, что коль у Хельма нет оружия, то никакое оружие не в силах сразить его. Дунлендцы говорили, что, не найдя другой пищи, он ел людей. Подобные байки долго гуляли по Дунленду. У Хельма был большой рог, и вскоре заметили, что перед выходом из крепости он трубит в него; и тогда при звуках рога на врагов стал нападать такой ужас, что, вместо того чтобы собраться, схватить Хельма и убить, они бежали куда глаза глядят.

Однажды ночью люди услышали рог Хельма, но сам король не вернулся. Утром впервые за много дней блеснуло солнце, и все увидели у выхода из Пропасти недвижную белую фигуру. Ни один дунлендец не осмелился подойти к ней. Так стоял Хельм, мертвый, но непокоренный. Люди говорят, что до сих пор в горах иногда слышен рог Хельма, а дух Хельма бродит среди врагов Рохана, убивая их ужасом.

Вскоре после этого зима кончилась. Из Дунхарроу, куда бежали многие, спустился Фреалав, сын Хильды, сестры Хельма. С небольшим отрядом отчаянных воинов он нежданно захватил Вульфа в Медусельде и убил его. После таяния снегов начались большие паводки, и Энтвош широко разлился. Захватчики с востока погибли или отступили, и по западной и восточной дорогам с гор наконец-то пришла помощь из Гондора. До конца года (2759) дунлендцев изгнали даже из Исенгарда. Тогда Фреалав стал королем.

Хельма перенесли из Хорнбурга и похоронили в девятом кургане. Впоследствии там так густо цвели белые симбельминэ, что вся могила казалась укрытой снегом. Со смертью Фреалава начался новый ряд могил».

Война и голод, а также утрата скота и коней прискорбно уменьшили число рохирримов; хорошо, что серьезные опасности не угрожали им в течение многих лет, ибо до правления короля Фолквайна рохирримы не могли восстановить свою прежнюю силу.

На коронации Фреалава появился Саруман – он принес дары и всячески превозносил доблесть рохирримов. Все сочли его желанным гостем. Вскоре он поселился в Исенгарде. Ему дозволил это Берен, наместник Гондора, ибо Гондор по-прежнему считал Исенгард своей крепостью, а не частью Рохана. Берен также передал Саруману ключи от Ортанка. Ни один враг не мог войти в эту башню или причинить ей ущерб.

Оттого-то Саруман и начал держаться точно господин над людьми, ибо вначале удерживал Исенгард как замена наместнику и смотритель башни. Но Фреалав, как и Берен, был доволен, считая, что Исенгард в руках сильного друга. Саруман долго казался другом, а может, и был им вначале. Хотя впоследствии мало кто сомневался, что Саруман пришел в Исенгард в надежде найти там Камень и из желания достичь могущества. Несомненно, что со времени последнего Белого Совета (2953) он питал по отношению к Рохану враждебные намерения, хоть и скрывал это. Саруман объявил Исенгард своей собственностью и принялся укреплять его, словно соперничая с Барад-Дуром. А друзей и слуг избирал себе из числа тех, кто ненавидел Гондор и Рохан, будь то люди или иные, более злобные существа.

Короли Марки

Первая линия

Годы [40]

2485-2545

1. Эорл Юный. Назван так потому, что еще в юности сменил на престоле отца и до конца своих дней оставался рыжеволосым и румяным. Жизнь его оборвало внезапное нападение жителей Востока. Эорл пал в битве в Волде, тогда и был воздвигнут первый курган. Там же похоронили и Феларова.

2512-70

2. Брего. Изгнал неприятеля из Волда, после чего в течение многих лет Рохан не подвергался нападениям. В 2569 году завершил строительство большого дворца Медусельда. На пиру его сын Балдор поклялся, что пройдет «Тропами Мертвых», и не вернулся. [41] Брего умер от горя на следующий год.

2544-2645

3. Алдор Старый. Второй сын Брего. Известен как Старый, ибо прожил долгую жизнь и правил в течение семидесяти пяти лет. При нем рохирримы умножились и изгнали или подчинили себе последних дунлендцев к востоку от Исена. Были заселены Харроудейл и другие горные долины. О следующих трех королях можно сказать очень немного: в Рохане в это время царили мир и процветание.

2570-2659

4. Фреа. Старший сын, но четвертый ребенок Алдора. Стал королем уже в старости.

2594-2680

5. Фреавайн.

2619-2699

6. Голдвайн.

2644-2718

7. Деор. В его правление дунлендцы часто нападали на Рохан, переправляясь через Исен. В 2710 году они заняли пустующее кольцо Исенгарда, и их не смогли изгнать оттуда.

2668-2741

8. Грам.

2691-2759

9. Хельм Молоторукий. В конце его правления Рохан понес большие потери из-за вторжения неприятеля и долгой зимы. Хельм и его сыновья Халет и Хама погибли. Королем стал Фреалав, сын сестры Хельма.

Вторая линия

2726-2798

10. Фреалав Хильдесон (сын Хильды). При нем в Исенгарде, откуда были изгнаны дунлендцы, поселился Саруман. Поначалу, в голодные годы и годы слабости, дружба с ним была рохирримам на пользу.

2752-2842

11. Бритта. Люди прозвали его Леовой, ибо все любили его: у него было открытое сердце, и он помогал всем нуждавшимся. В его правление случилась война с орками, которые, будучи изгнаны с севера, искали убежища в Белых горах. [42] Ко времени смерти Бритты считалось, что все орки уничтожены; но в действительности это было не так.

2780-2851

12. Валда. Правил всего девять лет. Был убит вместе со всеми спутниками, когда, возвращаясь горными тропами из Дунхарроу, попал в засаду орков.

2804-64

13. Фолка. Он был великим охотником, но поклялся не охотиться на диких зверей, пока в Рохане остается хоть один орк. Когда была найдена и уничтожена последняя оркская крепость, он отправился охотиться на огромного кабана в пихтовый лес Эверхолта. Он убил кабана, но тот клыками нанес ему смертельную рану.

2830-2903

14. Фолквайн. Когда Фолквайн стал королем, рохирримы восстановили прежнее могущество. Он отвоевал западные территории (между Адорном и Исеном), занятые дунлендцами. В тяжелые дни Рохану очень помог Гондор. Посему, когда Фолквайн узнал, что харадримы с большим войском напали на Гондор, он послал в помощь наместнику множество людей. Он хотел сам вести войско, но его отговорили, и вместо него пошли его сыновья-близнецы Фолкред и Фастред (родились в 2858 году). Они пали плечом к плечу в Итилиенской битве (2885). Турин II, наместник Гондора, выслал Фолквайну богатую виру золотом.

2870-2953

15. Фенгель. Третий сын и четвертый ребенок Фолквайна. Его поминают недобрым словом. Фенгель был жаден до золота, прожорлив, ссорился со своими военачальниками и детьми. Тенгель, его третий ребенок и единственный сын, достигнув совершеннолетия, покинул Рохан, долго жил в Гондоре и с честью служил Тургону.

2905-80

16. Тенгель. Долго не брал себе жену, но в 2943 году женился в Гондоре на Морвен из Лоссарнаха, хотя она была моложе его на 17 лет. В Гондоре Морвен родила ему троих детей, среди которых был единственный сын, второй ребенок, Теоден. Когда Фенгель умер, рохирримы призвали Тенгеля, и тот неохотно вернулся. Он оказался хорошим и мудрым королем, хотя в доме его звучала гондорская речь и не всем это нравилось. Морвен родила ему в Рохане еще двух дочерей, и младшая из них, Теодвин, была прекраснее всех, хотя родилась поздно, в 2963 году. Брат очень любил ее.

Вскоре после возвращения Тенгеля Саруман объявил себя властителем Исенгарда и начал тревожить Рохан, посягая на его границы и поддерживая его врагов.

2948-3019

17. Теоден. В сказаниях Рохана его называют Теоден Возрожденный, ибо он поддался чарам Сарумана, но был исцелен Гэндальфом и в последний год своей жизни восстал и привел народ Гондора к победе у Хорнбурга, а затем на поля Пеленнора, в самую грандиозную битву эры. Пал перед воротами Мундбурга. Некоторое время лежал в родной земле, среди мертвых королей Гондора, но впоследствии был перевезен в Эдорас и положен в восьмом кургане в своем ряду. После него началась новая линия.

Третья линия

В 2989 году Теодвин вышла замуж за Эомунда из Истфолда, главного маршала Марки. Ее сын Эомер родился в 2991 году, а дочь Эовин – в 2995. В это время Саурон вновь воспрянул, и тень Мордора достигла Рохана. Орки начали нападать на восточные районы Марки, убивать и красть лошадей. С Туманных гор спустились другие, и среди них – множество дюжих уруков на службе у Сарумана, хотя это заподозрили очень нескоро. Главной заботой Эомунда были восточные области, вдобавок он любил лошадей и ненавидел орков. Узнав о набеге, он нередко в пылу гнева бросался на врага, не думая об осторожности, сколько бы всадников с ним ни было. Так и вышло, что в 3002 году он погиб, ибо, преследуя небольшой отряд, достиг границ Эмин-Муиля, где его захватило врасплох затаившееся в скалах большое войско.

Вскоре после этого Теодвин заболела и, к великому горю короля, умерла. Ее детей он взял к себе в дом, называя их сыном и дочерью. У него был лишь один собственный ребенок – сын Теодред, которому сравнялось двадцать четыре года. Королева Эльфхильд умерла при рождении сына, и Теоден больше не женился. Эомер и Эовин росли в Эдорасе и видели, как сгущалась тьма в чертогах Теодена. Эомер походил на отца, но Эовин была высока и стройна и унаследовала от Морвен Лоссарнахской, которую рохирримы прозвали Стальной Блеск, изящество и гордость.

2991 - Ч. Э. 63 (3084) – Эомер Эадиг. Еще в юные годы он стал маршалом Марки (3017), и на него возложили обязанности его отца в восточных землях. Теодред пал в Войне Кольца, в битве с Саруманом у Исенской переправы. Умирая на полях Пеленнора, Теоден назвал Эомера своим наследником и провозгласил его королем. В тот день Эовин также прославилась, ибо, переодевшись мужчиной, участвовала в сражении и впоследствии стала известна в Рохане как благородная дама Рука-Со-Щитом. [43]

Эомер стал великим королем и, унаследовав от Теодена престол еще в юные годы, правил шестьдесят пять лет – дольше, чем любой другой роханский король, за исключением Альдора Старого. На Войне Кольца он подружился с королем Элессаром и Имрахилем Дол-Амротским и часто наезжал в Гондор. В последний год Третьей эры он сыграл свадьбу с Лотириель, дочерью Имрахиля. Их сын Эльвайн Прекрасный правил после него.

В дни Эомера люди Марки обрели желанный мир, население равнины и горных долин увеличилось, и лошади плодились на славу. В Гондоре правил король Элессар, он же властвовал и в Арноре. Он стал королем всех этих древних земель, кроме Рохана, ибо возвратил Эомеру дар Кириона, а Эомер подтвердил клятву Эорла. И нередко выполнял ее. Ибо хотя Саурон и сгинул, порожденные им ненависть и зло не умерли, и дабы Белое Дерево смогло спокойно расти, королю Запада пришлось покорить множество врагов. И куда бы ни отправился воевать король Элессар, вместе с ним шел и король Эомер; и громовой топот конницы Марки раздавался и за морем Руна, и в далеких полях юга, и, пока король Эомер не состарился, многим ветрами довелось струить знамя с изображением белого коня на зеленом поле.

III. НАРОД ДЮРИНА

О происхождении гномов Старейшие и сами гномы рассказывают диковинные истории, но поскольку эти события – достояние далекого прошлого, здесь о них говорится мало. Дюрином гномы называли старейшего из Семи Отцов своего племени и предка королей Длиннобородых. [44] Он спал в одиночестве, пока этот народ не пробудился в глубинах времен. Тогда Дюрин пришел в Азанульбизар и поселился в пещерах над Кхелед-Зарамом в восточной части Туманных гор, где впоследствии были устроены прославленные в песнях Морийские копи.

Он жил так долго, что был повсюду известен как Дюрин Бессмертный. Но в конце концов на исходе древних дней он умер, и могила его в Кхазад-Думе, но род его никогда не пресекался, и пять раз в его потомстве рождался наследник столь на него похожий, что получал имя Дюрина. И гномы на самом деле считали его Бессмертным, который возвращается, ибо у них много странных сказаний и верований, касающихся их самих и их жребия.

По окончании Первой эры могущество и богатство Кхазад-Дума изрядно возросло, ибо с тех пор, как в Голубых горах при падении Тангородрима разрушились древние города Ногрод и Белегост, сюда притекло множество гномов, а с ними – знания и искусства. Мория сохраняла свое могущество на протяжении всех Темных Лет и господства Саурона, ибо хотя Эрегион был разрушен и ворота Мории закрыты, чертоги Кхазад-Дума таились слишком глубоко в земле и были чересчур крепки и населены многочисленными доблестными воинами, чтобы Саурон мог захватить их извне. И посему богатства Кхазад-Дума долго оставались нетронутыми, хотя население Мории стало сокращаться.

Случилось так, что в середине Третьей эры королем вновь стал Дюрин, шестой носитель этого имени. В ту пору власть над миром Саурона, слуги Моргота, вновь пошла в рост, хотя никто еще не понимал, что такое Тень в подступавшем к Мории Лесу. Все злые твари оживились. Гномы в то время углубились далеко под горы, разыскивая под Баразинбаром митриль, бесценный металл, находить который с каждым годом становилось все труднее. [45] Так они разбудили [46] ужасное существо, которое, бежав из Тангородрима, со времени прихода войска Запада укрывалось у самых корней земли: то был Балрог из Моргота. Он убил Дюрина, а через год и Наина Первого, сына Дюрина, и тогда слава Мории развеялась, а ее народ подвергся уничтожению или бежал.

Большинство беглецов направилось на север, и Траин I, сын Наина, прибыл к Эребору, Одинокой Горе близ восточной окраины Мерквуда, и там начал новые работы, и стал Королем под Горой. В Эреборе он отыскал огромный самоцвет, Аркенстоун, Сердце Горы. [47] Но Торин I, его сын, ушел оттуда на далекий север, к Серым горам, где собралась большая часть народа Дюрина: эти горы были богаты и мало разведаны. Но в пустынях за горами жили драконы, и через много лет они расплодились, вновь вошли в силу, ополчились на гномов и грабили их дворцы. Наконец Даина I вместе с его вторым сыном Фрором убил на пороге их собсвенных чертогов огромный дракон.

Вскоре после этого большая часть народа Дюрина покинула Серые горы. Грор, сын Даина, ушел со многими последователями в Железные холмы, однако Трор, наследник Траина, вместе с Борином, братом своего отца, и оставшимися гномами вернулся в Эребор. Трор вернул Аркенстоун в большой чертог Траина, и с тех пор он и его народ процветали и богатели, и все жившие поблизости люди сделались его друзьями. Ибо гномы создавали не только диковины необычайной красоты, но и великолепное оружие и доспехи; меж ними и их родичами в Железных холмах началась оживленная торговля рудой. Благодаря этому северяне, жившие между Кельдуином (рекой Быстротечной) и Карненом (Красной Водой), укрепились и отогнали всех врагов на восток, и гномы умножились, и в чертогах Эребора пировали и пели. [48]

Слухи об эреборском богатстве разнеслись далеко и достигли драконов, и вот Дымогар Золотой, самый большой из драконов того времени, восстал и без предупреждения напал на короля Трора, спустившись в огненном облаке на Гору. Вскоре все королевство было разрушено, а близлежащий город Дол сожжен и покинут; Дымогар же вторгся в Большой зал и возлег там на груды золота.

Многие родичи Трора спаслись от разграбления и пожара; последними через потайную дверь из зала выбрались сам Трор и его сын Траин II. Они со всей семьей [49] отправились на юг в долгое бесприютное странствие. С ними была горстка родичей и верных последователей.

Много лет спустя Трор, состарившийся, обедневший и покинутый, отдал своему сыну Траину единственное великое сокровище, каким еще обладал, последнее из Семи Колец, и удалился с единственным старым товарищем по имени Нар. При расставании он сказал Траину о кольце:

— Оно может стать для тебя залогом нового счастья, хотя вряд ли. Но золото идет к золоту.

— Но ты ведь не думаешь о возвращении в Эребор? — спросил Траин.

— Я слишком стар, — молвил Трор. — Я завещаю тебе и твоим сыновьям отомстить Дымогару. Но я устал от нищеты и людского презрения. Я хочу посмотреть, что еще смогу найти.

Но он не сказал, куда идет.

Возможно, к тому времени он слегка повредился рассудком от старости, несчастий и долгих размышлений о былом великолепии Мории, а может быть, старого гнома толкнуло к безумию и гибели Кольцо, с пробуждением своего хозяина обратившееся ко злу. Из Дунленда, где он тогда жил, Трор вместе с Наром отправился на север. Они миновали перевал Красного Рога и спустились в Азанульбизар.

Когда Трор подошел к Мории, Врата были открыты. Нар умолял об осторожности, но Трор оставил его слова без внимания и гордо, точно вернувшийся наследник, вошел. Однако назад он не вышел. Нар много дней ждал в укрытии у входа. Однажды он услышал громкий крик и хриплый рев рога, и на ступени выбросили тело. Испугавшись, что это Трор, Нар начал подбираться ближе, но из ворот послышался голос:

— Иди сюда, борода! Мы тебя видим. Но сегодня можешь не бояться. Ты нужен нам как посланник.

Тогда Нар подошел и увидел, что это и впрямь тело Трора. Но голова его была отрублена и лежала лицом вниз. Наклонившись, он услышал в темноте смех орков, и тот же голос сказал:

— Если нищий не ждет у двери, а пробирается внутрь, как вор, мы поступаем с ним вот так. Если кто-нибудь из ваших сунет сюда свою вонючую бороду, его ждет то же самое. Ступай и передай это им! Но на случай, если семье этого оборванца захочется узнать, кто ныче здесь правит, имя короля написано у него на лице. Я написал! Я убил его! Я здесь хозяин!

Тогда Нар повернул голову и увидел выжженное рунами гномов на лбу Трора имя АЗОГ. Впоследствии это имя клеймом впечаталось в его сердце и в сердца всех гномов. Нар наклонился за головой, но голос Азога [50] сказал:

— Брось ее! Убирайся! А это тебе в уплату, бородатый попрошайка! — В Нара угодил маленький мешочек. В нем оказалось несколько мелких монет.

С плачем Нар побежал по берегу Сребротока, но один раз все же оглянулся – и увидел, что орки вышли из ворот, рубят тело топорами и бросают куски черным воронам.

Вот какие вести принес Нар Траину, и Траин плакал и рвал бороду, а потом замолчал. Семь дней сидел он, не говоря ни слова. Потом встал и сказал: «Такое нельзя терпеть!» Так началась война гномов с орками, что оказалась долгой и гибельной и велась главным образом глубоко под землей.

Траин тотчас разослал гонцов с вестью о гибели Трора на север, восток и запад, но лишь три года спустя гномы собрали войско. Народ Дюрина привел всех, кто мог сражаться, и к ним присоединились большие силы из родов других Отцов, ибо бесчестье потомка одного из Старейших наполнило всех гномов гневом. Когда все было готово, они ударили по врагу и одну за другой захватили все крепости орков от Гундабада до Полей Радости. Обе стороны не знали жалости, и днем и ночью чинились убийства и жестокость. Однако гномы побеждали благодаря своей силе, непревзойденному оружию и пламени гнева, и во всех берлогах и укрытиях искали они Азога.

Наконец все орки, бежавшие от них, собрались в Мории, а войско гномов, преследуя их, подошло к Азанульбизару. Там между отрогами гор у озера Кхелед-Зарам есть большая долина, которая исстари была частью королевства Кхазад-Дум. Завидев на склоне холма ворота своей древней обители, гномы испустили оглушительный крик, громом раскатившийся по долине. Но на склонах над ними выстроилось большое вражеское войско, а из ворот выходили бесчисленные орки, которых Азог держал здесь на крайний случай.

Поначалу удача отвернулась от гномов: был хмурый, бессолнечный зимний день, и орки не дрогнули, и числом они превосходили гномов и стояли выше их. Так началась битва у Азанульбизара (или Нандухириона на языке эльфов), вспоминая которую орки трепещут, а гномы плачут. Первая атака передовых частей под командой Траина была отбита с потерями, и Траина отогнали в лес исполинских деревьев, который тогда еще рос близ Кхелед-Зарама. Там пал его сын Фрерин, и его родич Фундин, и многие другие, а Траин и Торин оба были ранены. [51] Кровавая битва шла с переменным успехом, пока ее ход не переломила рать с Железных холмов. Подошедшие поздно, а потому полные сил, одетые в кольчуги воины Наина, сына Грора, с криком «Азог! Азог!» оттеснили орков к самому порогу Мории, рубя топорами всех, кого встречали на пути.

Тогда Наин встал перед воротами и громким голосом воскликнул: «Азог! Если ты там, выходи! Или потеха в долине грубовата для тебя?»

Тогда Азог вышел. Это был крупный орк с огромной, одетой в железо головой, но проворный и сильный. С ним вышло много таких же орков, его дружина, и Азог, обращаясь к Наину, сказал:

— Что? Еще один нищий у моих дверей? Заклеймить и тебя? — С этими словами он обрушился на Наина, и закипел бой. Но Наина ослеплял гнев, а силы гнома истощились в битве, Азог же был бодр, свиреп и полон коварства. Вскоре Наин из последних сил нанес страшный удар, но Азог отскочил в сторону и пнул Наина в ногу, и топор Наина раскололся о камень, а сам он пошатнулся. И Азог быстрым взмахом полоснул его по горлу. Ворот кольчуги выдержал, но удар был столь силен, что сломал Наину шею, и Наин упал.

Тогда Азог рассмеялся и вскинул голову, чтобы издать торжествующий вопль, но этот вопль замер в его глотке. Он увидел, что его войско в долине охвачено смятением, а гномы повсюду убивают орков, и те с криками бегут на юг. И большая часть воинов из его охраны уже погибла. Он повернулся и побежал к воротам.

Вверх по ступеням к нему взбежал гном с красным топором. То был Даин Железноногий, сын Наина. У самых дверей он догнал Азога, убил и отрубил ему голову. Это признали великим подвигом, ибо в представлении гномов Даин был тогда желторотым юнцом. Но впереди у него была долгая жизнь и множество битв, пока, состарившийся, но не смирившийся, он не пал наконец в Войне Кольца. И хотя Даин был не робкого десятка и пылал гневом, но, говорят, когда он спустился от Ворот, лицо у него было серым, словно с перепугу.

Когда битва наконец закончилась победой, уцелевшие гномы собрались в Азанульбизаре. Они взяли голову Азога, набили ей рот мелкими монетами и насадили на кол. Ни пира, ни песен в тот вечер не было, ибо погибших было не сосчитать и горе гномов не знало меры. Говорят, едва ли половина участников битвы держалась на ногах или могла надеяться на исцеление.

Тем не менее наутро перед ними встал Траин. Он ослеп на один глаз и хромал на раненую ногу. Но сказал: «Славно! Мы победили. Кхазад-Дум наш!»

Однако ему ответили: — Хоть ты и наследник Дюрина, но и одним глазом должен бы видеть лучше. Мы начали эту войну ради мести, и месть свершилась. Но в ней нет сладости. Если это победа, то наши руки слишком малы, чтобы удержать ее.

И те, что не принадлежали к народу Дюрина, тоже сказали: — Кхазад-Дум не был домом наших отцов, и что он для нас, если не чаяние сокровищ? Но теперь, поскольку нам придется уйти без добычи и виры, то чем скорее мы вернемся в родные земли, тем лучше.

Тогда Траин повернулся к Даину и сказал: — Но ведь мой род не покинет меня? — Нет, — ответил Даин. — Ты отец нашего рода, мы пролили за тебя кровь и прольем снова. Но мы не войдем в Кхазад-Дум. Не войдешь и ты. Однако я заглянул в мглу Ворот. За ней тебя по-прежнему ждет Проклятие Дюрина. Мир должен измениться и должна явиться иная сила, не мы, прежде чем народ Дюрина сможет вернуться в Морию.

Так после Азанульбизара гномы снова рассеялись по Средиземью. Но вначале они забрали оружие и доспехи погибших, чтобы ничего не досталось оркам. Говорят, каждый гном, уходя с поля битвы, сгибался под тяжелой ношей. Затем они сложили множество погребальных костров и сожгли тела своих родичей. Почти все деревья в долине срубили (с тех пор она вечно обнажена), а запах гари достигал Лориена. [52]

Когда ужасные костры подернулись пеплом, союзники разошлись по своим землям, и Даин Железноногий повел людей своего отца назад в Железные холмы. И, остановившись подле высокого шеста, Траин сказал Торину Щиту-Из-Дуба: «Кое-кто решит, что за эту голову слишком дорого заплачено! Мы отдали за нее свое королевство, не меньше. Вернешься ли ты со мной к наковальне? Или предпочтешь просить кусок хлеба у чужих дверей?»

— К наковальне, — ответил Торин. — Молот поможет мне сохранять силу рук, пока им не станет под силу держать более острое оружие.

Так Траин и Торин со своими уцелевшими последователями (среди них были Балин и Глоин) вернулись в Дунленд, а вскоре принялись скитаться по Эриадору и наконец поселились в изгнании к востоку от Эред-Луина, за Луне. Большинство вещей, выходивших в те дни из-под их молотов, было из железа, но гномы по-своему процветали, и число их медленно росло. [53] Однако, как сказал Трор, Кольцо нуждалось в золоте, чтобы рождать золото, а этого (да и иного) драгоценного металла у них было мало или совсем не было.

Здесь уместно кое-что сказать об упомянутом Кольце. Гномы из рода Дюрина считали, что его выковали первым из Семи Колец и вручили королю Кхазад-Дума Дюрину Третьему сами эльфийские кузнецы, а не Саурон, хотя, несомненно, в Кольце присутстсвовала его злая сила, ибо он помогал при изготовлении всех Семи Колец. Но обладатели Кольца никому не показывали его, и не говорили о нем, и редко передавали его в другие руки иначе чем на смертном одре, так что никто точно не знал, где оно находится. Некоторые считали, что оно осталось в Кхазад-Думе, в тайной усыпальнице королей, если только ее не нашли и не разграбили, но родичи Наследника Дюрина свято верили (и напрасно), что Трор взял его с собой, когда безрассудно вернулся в Морию. Что потом стало с Кольцом, гномы не знали. На теле Азога его не нашли. [54]

Однако может статься (так теперь считают гномы), что Саурон с помощью колдовства обнаружил обладателя этого Кольца, последнего из еще свободных, и что странное злосчастье наследников Дюрина во многом объясняется его злыми кознями. Ибо оказалось невозможным приручить гномов с помощью Кольца. Единственное, что удалось Саурону, – разжечь в их сердцах жадность к золоту и драгоценностям, так что все прочее представлялось гномам никчемным и они загорались гневом и жаждой мести, если кто-то лишал их богатства. Однако гномы оказались слеплены из такого теста, что упрямо не покорялись никакой власти. Их можно было убить, но нельзя превратить в порабощенные чужой волей тени, и по той же причине никакое Кольцо не могло влиять на их жизнь, делая ее длиннее или короче. Тем сильнее ненавидел их Саурон и желал истребить.

Возможно, отчасти из-за недоброго влияния Кольца Траин через несколько лет почувствовал беспокойство и недовольство. Жажда золота давно сжигала его душу. Наконец, когда она стала нестерпимой, Траин задумался об Эреборе и решил вернуться туда. Он ничего не сказал Торину о том, что творилось в его душе, но вместе с Балином, Двалином и несколькими другими гномами собрался и, распрощавшись, ушел.

О том, что случилось с ними впоследствии, известно немного. Теперь кажется вероятным, что, когда Траин находился в дороге, за ним охотились слуги Саурона. Его преследовали волки, поджидали в засаде орки, злые птицы следили за ним, и чем упрямее он стремился на север, тем больше препятствий встречал. Наконец однажды темной ночью (он со своими товарищами блуждал в земле за Андуином) проливной дождь заставил гномов искать убежища на окраине Мерквуда. Поутру Траин ушел из лагеря, и товарищи напрасно звали его. Много дней они искали его и наконец, утратив всякую надежду, вернулись к Торину. Лишь много лет спустя стало известно, что Траин был взят в плен и живым доставлен в подземелья Дол-Гулдура. Там его пытали, отобрали у него Кольцо, и он умер.

Так Торин Щит-Из-Дуба стал наследником Дюрина, но наследником без надежды на наследство. Когда пропал Траин, Торину сравнялось девяносто пять; это был солидный, важный гном. Казалось, он был доволен своим положением в Эриадоре. Он много работал, торговал и, как умел, наживал богатство, а его народ пополнялся теми из бродячего Народа Дюрина, кто прослышал о жизни на западе и пришел. Теперь у них были прекрасные чертоги в горах, и припасы, и жизнь не казалась такой уж тяжелой, хотя в песнях по-прежнему говорилось о далекой Одинокой Горе.

Годы шли. Угли в сердце Торина разгорались, когда он размышлял о зле, причиненном его роду, и об унаследованном долге мести дракону. И когда его большой молот гремел в кузнице, он думал об оружии, армиях и союзах... но армии давно рассеялись, союзы распались, и топоров в его распоряжении было мало; и сильный, но безнадежный гнев сжигал Торина, когда он бил молотом по раскаленному железу на наковальне.

Но наконец случайная встреча с Гэндальфом изменила судьбу рода Дюрина и стала причиной иных необычайных и грандиозных событий. Однажды [55] Торин, возвращаясь из путешествия на запад, остановился на ночь в Бри. Там же был и Гэндальф. Он направлялся в Шир, который не навещал уже около двадцати лет. Колдун устал и хотел немного отдохнуть.

Помимо множества иных забот его беспокоило опасное положение дел на севере – чародей знал, что Саурон замышляет войну и намерен, как только почувствует себя в силах, напасть на Ривенделл. Но помешать каким бы то ни было попыткам Востока вновь захватить Ангмар и северные проходы в горах могли только гномы Железных холмов. А перед ними лежала Драконья пустыня. Дракона Саурон мог использовать ужаснейшим образом. Как же уничтожить Дымогара?

Как раз когда Гэндальф размышлял над этим, рядом с ним остановился Торин и сказал: «Мастер Гэндальф, я знаю вас только в лицо, но сейчас был бы рад поговорить. Ибо с недавних пор я часто думаю о вас, словно непременно должен вас отыскать. Да что там! знай я, где вы, я давно уже разыскал бы вас».

Гэндальф удивленно взглянул на него. — Как странно, Торин Щит-Из-Дуба, — сказал он. — Я тоже думал о вас, и хотя я сейчас иду в Шир, мне приходило в голову, что та же дорога ведет и в ваши чертоги.

— Называйте их так, если угодно, — согласился Торин. — Это лишь бедные жилища изгнанников. Но если вы туда придете, вас примут с радостью. Говорят, вы мудры и больше всех знаете о том, что творится на свете, а я рад был бы поделиться с вами своими мыслями и получить совет.

— Я приду, — сказал Гэндальф, — ибо полагаю, что у нас самое малое одна общая тревога. Мне не дает покоя дракон из Эребора, и я не думаю, что внук Трора забудет о нем.

В другой книге рассказывается о последствиях этой встречи: о необычном замысле Гэндальфа в помощь Торину, о том, как Торин со товарищи ушел из Шира на поиски Одинокой Горы, и о том, к каким непредвиденным великим событиям это привело. Здесь же упомянем лишь о том, что непосредственно касается народа Дюрина.

Бард из Эсгарота убил дракона, но в Доле произошла битва. Ибо, прослышав о возвращении гномов, орки нагрянули в Эребор; их вел Болг, сын Азога, коего в дни своей юности убил Даин. В этой первой битве при Доле был смертельно ранен Торин Щит-Из-Дуба; он умер и был похоронен под Горой с Аркенстоуном на груди. Пали там и дети его сестры Фили и Кили. Но Даин Железноногий, его двоюродный брат, пришедший на подмогу из Железных холмов и объявленный законным наследником Торина, стал королем Даином II, и Королевство Под Горой было восстановлено, как того и хотел Гэндальф. Даин оказался великим и мудрым королем, и при нем гномы вновь процветали и вошли в силу.

На исходе лета того же (2941) года Гэндальф наконец убедил Белый Совет напасть на Дол-Гулдур вопреки мнению Сарумана, и Саурон отступил в Мордор, где, как он полагал, ему не был страшен никакой враг. Потому-то главный удар разразившейся в конце концов Войны Кольца был направлен на юг, но Саурон – руки у него были длинные! – и на севере мог бы натворить немало зла, не встань на его пути король Даин и король Бранд. Так Гэндальф сказал впоследствии Фродо и Гимли (они некоторое время жили вместе в Минас-Тирите), незадолго до того, как известия о событиях на далеком севере достигли Гондора.

— Я скорбел о гибели Торина, — сказал Гэндальф, — а теперь мы слышим, что пал Даин, сражавшийся при Доле, пока мы бились здесь. Я сказал бы: тяжелая утрата... если бы не дивился, что он, в его-то годы, так славно орудовал топором и продержался над телом короля Бранда перед воротами Эребора до темноты.

И все же дело могло бы обернуться гораздо хуже. Вспоминая о великой битве при Пеленноре, не забывайте о сражениях в Доле и о доблести народа Дюрина. Подумайте, что могло бы случиться. Пламя драконов и свирепые мечи в Эриадоре, ночь в Ривенделле. Гондор мог бы остаться без королевы. Одержав здесь победу, мы могли бы вернуться к развалинам и пеплу. Но это не случилось – потому что однажды вечером в начале весны мне встретился в Бри Торин Щит-Из-Дуба. Дело случая, как говорят у нас в Средиземье.

Дис была дочерью Траина II. Она единственная женщина из племени гномов, какая упоминается в этих историях. Гимли рассказывал, что у гномов мало женщин – вероятно, не более трети всего народа. Они редко выходят наружу, разве что при крайней необходимости. С точки зрения других племен, по голосу и наружности (а также по одежде, если дела призовут их в дорогу) они ничем не отличаются от гномов-мужчин. Поэтому среди людей возникло глупое мнение, будто женщин-гномов не существует и что гномы «родятся из камня».

Из-за малочисленности женщин племя гномов растет медленно и, не имея безопасных жилищ, рискует полным исчезновением. Ибо гномы женятся лишь раз в жизни и ревнивы (как и по отношению к другим своим правам). Число гномов, вступающих в брак, в действительности меньше одной трети. Ибо не все женщины выходят замуж – одни не хотят, другие хотели бы выйти за того, за кого не могут выйти, и потому остаются безмужними. Что касается гномов-мужчин, то очень многие из них тоже не хотят жениться, будучи безраздельно увлечены своим ремеслом.

Прославлен Гимли, сын Глоина, ибо был среди Девяти Путников, вышедших с Кольцом, и во время Войны сопровождал короля Элессара. За великую дружбу, возникшую между ним и Леголасом, сыном короля Трандуиля, и преклонение перед Госпожой Галадриель, он был прозван Другом Эльфов.

После падения Саурона Гимли привел на юг часть народа Дюрина из Эребора и стал Владыкой Блистающих Пещер. Он и его подданные на славу потрудились в Гондоре и Рохане. Для Минас-Тирита они выковали из митриля ворота взамен разбитых Королем-Колдуном. Друг Гимли Леголас привел на юг эльфов из Гринвуда, и те поселились в Итилиене, который вновь превратился в прекраснейшую страну запада.

Но когда король Элессар испустил дух, Леголас выполнил наконец желание своего сердца и уплыл за Море.

Далее следует одна из последних записей в Красной Книге.

Мы слышали, будто Леголас по великой дружбе, какой до той поры не бывало меж эльфом и гномом, взял Гимли, сына Глоина, с собой. Если это правда, то поистине странно, что гном ради дружбы и привязанности решился покинуть Средиземье, что Старейшие приняли его и что властелины Запада допустили это. Но говорят, будто Гимли двигало также желание вновь увидеть красоту Галадриели, и может статься, она, благодаря своему влиянию среди Старейших, оказала ему такую милость. Больше об этом сказать нечего.

Приложение B

Сказание о годах

(Хронология Западных земель)

Первая Эра окончилась Великой Битвой, в которой войско Валинора разрушило Тангородрим [56] и свергло Моргота. Тогда большая часть нолдоров вернулась на дальний Запад [57] и жила в Эрессёа в виду Валинора, и многие из синдаров тоже отправились за Море.

Вторая Эра окончилась первым свержением Саурона, слуги Моргота, и захватом Одного Кольца.

Третья Эра завершилась в Войне Кольца, но Четвертая Эра не начиналась до ухода мастера Эльронда. Только с то поры начинается эпоха господства людей и упадка иных «говорящих народов» Средиземья. [58]

В Четвертой Эре предыдущие эры нередко называют Древними Днями, но это название по праву применимо лишь к годам, предшествующим свержению Моргота. Сказания того времени здесь не представлены.

ВТОРАЯ ЭРА

Для людей Средиземья то были мрачные годы, но для Нуменора это годы славы. О событиях в Средиземье той поры сохранились немногочисленные короткие записи, часто неопределенной датировки. В начале Второй эры в Средиземье оставалось еще много высокорожденных эльфов. Большинство их обитало в Линдоне к западу от Эред-Луина, но еще до постройки Барад-Дура многие синдары ушли на восток, и некоторые основали в далеких лесах королевства, где жили по большей части лесные эльфы. Одним из таких синдаров был Трандуиль, король северной части Великого Зеленолесья. В Линдоне, к северу от Луне, жил Гиль-Галад, последний наследник нолдорских королей в изгнании, общепризнанный Верховный Король эльфов Запада. В Линдоне, к югу от Луне, некоторое время жил Келеборн, родич Тингола; женой его была Галадриель, величайшая из эльфийских женщин. Она приходилась сестрой Финроду Фелагунду, другу людей, былому королю Нарготронда, отдавшему жизнь ради спасения Берена, сына Барахира.

Время шло, и часть нолдоров перебралась в Эрегион, на запад Туманных гор, к западным воротам Мории. Они поступили так, узнав, что в Мории найден митриль. [59] Нолдоры были великими искусниками и относились к гномам с большим дружелюбием, чем синдары, но столь тесной дружбы, как между народом Дюрина и эльфийскими кузнецами из Эрегиона, между расами не бывало. Повелителем Эрегиона и величайшим из мастеров был Келебримбор; он происходил от Фёанора.

Даты:

1 г. В. э. — основание Серой Гавани и Линдона

32 г. В. э. — эдайны достигают Нуменора

ок. 40 г. В. э. — гномы покидают свои старые города в Эред-Луине, отправляются в Морию, и число их увеличивается

442 г. В. э. — смерть Эльроса Тар-Миньятура

ок. 500 г. В. э. — в Средиземье вновь пробудился Саурон

548 г. В. э. — рождение в Нуменоре Сильмариен

600 г. В. э. — у берегов появляются первые корабли нуменорцев

750 г. В. э. — нолдоры основывают Эрегион

ок. 1000 г. В. э. — Саурон, встревоженный растущей мощью нуменорцев, избирает Мордор своей будущей твердыней. Он начинает строить Барад-Дур.

1075 г. В. э. — Тар-Анкалимё становится первой правящей королевой Нуменора

1200 г. В. э. — Саурон пытается соблазнить Старейших. Гиль-Галад отказывается иметь с ним дело, но кузнецы из Эрегиона поддаются его уговорам. Нуменорцы начинают создавать постоянные гавани.

ок. 1500 г. В. э. — эльфийские кузнецы, направляемые Сауроном, достигают вершин своего мастерства. Они начинают выковывать Кольца Власти.

ок. 1590 г. В. э. — в Эрегионе откованы Три Кольца.

ок. 1600 г. В. э. — Саурон выковывает в Ородруине Одно Кольцо. Он завершает строительство Барад-Дура. Келебримбор разгадывает замыслы Саурона.

1693 г. В. э. — начинается война эльфов с Сауроном. Три Кольца спрятаны.

1695 г. В. э. — силы Саурона вторгаются в Эриадор. Гиль-Галад посылает Эльронда в Эрегион.

1697 г. В. э. — опустошение Эрегиона. Смерть Келебримбора. Ворота Мории закрываются. Эльронд с уцелевшими нолдорами отступает и находит убежище в Имладрисе.

1699 г. В. э. — Саурон захватывает Эриадор.

1700 г. В. э. — Тар-Минастир посылает в Линдон большой нуменорский флот; Саурон терпит поражение.

1701 г. В. э. — Саурон изгнан из Эриадора. Западные земли надолго обретают мир.

ок. 1800 г. В. э. — с этих пор нуменорцы начинают устанавливать свое господство на побережье. Саурон простирает свою власть на восток. Тень накрывает Нуменор.

2251 г. В. э. — Тар-Атанамир принимает скипетр. Начинается усобица и разделение нуменорцев. Примерно в это же время впервые появляются назгулы, Духи Кольца, рабы Девяти Колец.

2280 г. В. э. — Умбар превращается в сильную нуменорскую крепость.

2350 г. В. э. — основан Пеларгир. Он становится главной пристанью «верных» нуменорцев.

2899 г. В. э. — Ар-Адунахор принимает скипетр.

3175 г. В. э. — раскаяние Тар-Палантира. Смута в Нуменоре.

3255 г. В. э. — Ар-Фаразон Золотой захватывает скипетр.

3261 г. В. э. — Ар-Фаразон высаживается в Умбаре.

3262 г. В. э. — Саурон пленен и отвезен в Нуменор; 3262-3310 г. В. э. — Саурон сбивает короля и нуменорцев с истинного пути.

3310 г. В. э. — Ар-Фаразон начинает строительство Большого Арсенала.

3319 г. В. э. — Ар-Фаразон нападает на Валинор. Падение Нуменора. Элендиль и его сыновья спасаются бегством.

3320 г. В. э. — основаны королевства в изгнании, Арнор и Гондор. Камни разделены (см. «Палантир»). Саурон возвращается в Мордор.

3429 г. В. э. — Саурон нападает на Гондор, захватывает Минас-Итиль и сжигает Белое Дерево. Исильдур бежит по Андуину и уходит на север к Элендилю. Анарион защищает Минас-Анор и Осгилиат.

3430 г. В. э. — заключен Последний Союз эльфов и людей.

3431 г. В. э. — Гиль-Галад и Элендиль с войском идут на восток от Имладриса.

3434 г. В. э. — войско Союза переходит через Туманные горы. Битва у Дагорлада и поражение Саурона. Начинается осада Барад-Дура.

3440 г. В. э. — убит Анарион.

3441 г. В. э. — Саурон свергнут Элендилем и Гиль-Галадом, которые погибают. Исильдур берет Одно Кольцо. Саурон и Духи Кольца уходят в тень. Завершается Вторая Эра.

ТРЕТЬЯ ЭРА

То были годы увядания Старейших. Ибо, владея Тремя Кольцами, они долго жили в мире, покуда Саурон спал, а Одно Кольцо затерялось, но не предпринимали ничего нового, довольствуясь воспоминаниями о прошлом. Гномы скрылись в глубоких подземельях, оберегая свои богатства, но когда зло ожило и вновь появились драконы, их древние сокровищницы одна за другой подверглись разграблению, а сами они превратились в бродячий народ. Мория долго оставалась в безопасности, но население ее уменьшалось до тех пор, пока многие из ее обширных чертогов не стали темными и пустыми. Мудрость и продолжительность жизни нуменорцев по мере смешения их народа с меньшими людскими племенами также пошли на убыль.

Когда прошло около тысячи лет и на Великое Зеленолесье впервые пала тень, в Средиземье появились колдуны – истари. Впоследствии говорили, что они – выходцы с далекого Запада, посланные противостоять мощи Саурона и объединить всех, у кого хватало духа и желания сопротивляться ему, однако им запрещено было состязаться с Сауроном в силе или добиваться господства над эльфами или людьми силой или страхом.

Поэтому они явились в облике людей, хотя не знали молодости и старели очень медленно, а их разум и руки обладали силой творить многое и разное. Они мало кому открывали свои настоящие имена, [60] используя те, какие им давали. Двоих старших этого ордена (а всего их, говорят, было пятеро) Старейшие называли «Курунир» – «Искусник» и «Митрандир» – «Серый Путник», северяне же звали их Саруман и Гэндальф. Курунир часто бывал на востоке, но в конце концов поселился в Исенгарде. Митрандир был в тесной дружбе со Старейшими, он путешествовал большей частью на западе и никогда, нигде не обосновывался надолго.

На протяжении всей Третьей Эры о могуществе Трех Колец знали лишь их владельцы. Однако в конце концов стало известно, что вначале ими владели трое величайших из Старейших: Гиль-Галад, Галадриель и Кирдан. Гиль-Галад перед смертью отдал свое Кольцо Эльронду, Кирдан позже передал свое Митрандиру. Ибо Кирдан был проницательнее и дальновиднее всех в Средиземье и радушно встретил Митрандира в Серой Гавани, зная, откуда тот пришел и куда вернется.

— Возьмите это Кольцо, мастер, — сказал он, — ибо вам предстоят тяжкие труды; оно поддержит вас в пору усталости. Это Кольцо Огня, и с его помощью вы сможете воспламенять сердца в мире, где воцаряется холод. Что же до меня, мое сердце отдано морю и я буду жить у серых берегов, пока не отплывет последний корабль. Я буду ждать вас.

Даты:

2 г. Т. э. — Исильдур сажает в Минас-Аноре отросток Белого Дерева. Он передает южное королевство Менельдилю. Битва на Полях Радости; Исильдур и три его старших сына убиты.

3 г. Т. э. — Отар приносит обломки Нарсиля в Имладрис.

10 г. Т. э. — Валандиль становится королем Арнора.

109 г. Т. э. — Эльронд женится на Келебриан, дочери Келеборна.

130 г. Т. э. — рождение Эльладана и Эльрохира, сыновей Эльронда.

241 г. Т. э. — рождение Арвен Ундомиель.

420 г. Т. э. — король Остогер восстанавливает Минас-Анор.

490 г. Т. э. — первое вторжение жителей Востока.

500 г. Т. э. — Ромендакиль I наносит поражение жителям Востока.

541 г. Т. э. — Ромендакиль убит в битве.

830 г. Т. э. — Фаластур начинает линию гондорских «королей-корабелов».

861 г. Т. э. — смерть Эарендура и разделение Арнора.

933 г. Т. э. — король Эарниль Первый захватывает Умбар, который становится гондорской крепостью.

936 г. Т. э. — Эарнур погибает в море.

1015 г. Т. э. — король Кирьяндиль убит при осаде Умбара.

1050 г. Т. э. — Хьярмендакиль покоряет Харад. Гондор достигает вершин могущества. Примерно в это же время на Зеленолесье падает Тень, и люди начинают называть его Мерквудом (Кромешным Лесом). В летописях впервые упоминаются перианнаты (с приходом харфутов в Эриадор).

ок. 1100 г. Т. э. — Мудрые (истари и вожди Старейших) обнаруживают, что в Дол-Гулдуре укрепилась власть зла. Считают, что это один из назгулов.

1149 г. Т. э. — начинается правление Атанатара Алкарина.

ок. 1150 г. Т. э. — в Эриадоре появляются феллоухайды. Стуры преодолевают перевал Красного Рога и направляются в Угол, или Дунленд.

ок. 1300 г. Т. э. — вновь размножаются злобные твари. В Туманных горах плодятся орки, они начинают нападать на гномов. Снова появляются назгулы. Глава назгулов приходит на север, в Ангмар. Перианнаты переселяются на запад; многие оседают в Бри.

1356 г. Т. э. — король Аргелеб I убит в сражении с Рудауром. Примерно в это же время стуры покидают Угол; некоторые из них возвращаются в Дикие земли.

1409 г. Т. э. — ангмарский Король-Колдун вторгается в Арнор. Король Арвелег I убит. Форност и Тирн-Гортад обороняются. Разрушена башня Амон-Сул.

1432 г. Т. э. — умирает король Гондора Валакар, и начинается усобица.

1437 г. Т. э. — сожжение Осгилиата и утрата палантира. Эльдакар бежит в Рованьон; его сын Орнендиль убит.

1447 г. Т. э. — Эльдакар возвращается и изгоняет узурпатора Кастамира. Битва у Эруйской переправы. Осада Пеларгира.

1448 г. Т. э. — мятежники бегут и захватывают Умбар.

1540 г. Т. э. — король Алдамир убит в войне с Харадом и пиратами Умбара.

1551 г. Т. э. — Хьярмендакиль II наносит поражение харадцам.

1601 г. Т. э. — многие перианнаты переселяются из Бри и получают от Аргелеба II землю у Барандуина.

ок. 1630 г. Т. э. — к ним присоединяются стуры, пришедшие из Дунленда.

1634 г. Т. э. — пираты грабят Пеларгир и убивают короля Минардиля.

1636 г. Т. э. — великий мор опустошает Гондор. Смерть короля Телемнара и его детей. В Минас-Аноре засыхает Белое Дерево. Поветрие распространяется на север и запад, и многие части Эриадора превращаются в пустыню. За Барандуином перианнаты несут большие потери, но выживают.

1640 г. Т. э. — король Тарондор перемещает королевскую резиденцию в Минас-Анор и сажает отросток Белого Дерева. Осгилиат начинает разрушаться. Мордор остается без охраны.

1810 г. Т. э. — король Телумехтар Умбардакиль снова захватывает Умбар и изгоняет оттуда пиратов.

1851 г. Т. э. — первые вторжения колесничих в Гондор.

1856 г. Т. э. — Гондор теряет свои восточные территории, а Нармакиль II погибает в битве.

1899 г. Т. э. — король Калимехтар наносит при Дагорладе поражение колесничим.

1900 г. Т. э. — Калимехтар строит в Минас-Аноре Белую башню.

1940 г. Т. э. — Гондор и Арнор возобновляют сношения и заключают союз. Арведуи женится на Фириель, дочери Ондогера Гондорского.

1944 г. Т. э. — Ондогер погибает в битве. Эарниль наносит поражение врагу в Южном Итилиене. Он отгоняет колесничих в Мертвые болота. Арведуи заявляет свои права на корону Гондора.

1945 г. Т. э. — Эарниль II получает корону.

1974 г. Т. э. — конец Северного королевства. Король-Колдун побеждает Артедайна и захватывает Форност.

1975 г. Т. э. — Арведуи тонет в заливе Форочель. Палантиры из Аннуминаса и Амон-Сула утрачены навсегда. Эарнур приводит флот в Линдон. Король-Колдун терпит поражение в битве при Форносте. Он исчезает с севера.

1976 г. Т. э. — Аранарт принимает титул вождя дунаданов. Наследие Арнора передают на хранение Эльронду.

1977 г. Т. э. — Фрумгар ведет эотеодов на север.

1979 г. Т. э. — Бакка из Мэриша становится первым тэйном Шира.

1980 г. Т. э. — Король-Колдун приходит в Мордор и там собирает назгулов. В Мории появляется Балрог и убивает Дюрина VI.

1981 г. Т. э. — убит Наин I. Гномы бегут из Мории. Многие лесные эльфы Лориена бегут на юг. Нимродель и Амрот погибли.

1999 г. Т. э. — Траин I приходит в Эребор и основывает королевство гномов «под Горой».

2000 г. Т. э. — назгулы выходят из Мордора и осаждают Минас-Итиль.

2002 г. Т. э. — падение Минас-Итиля, впоследствии известного как Минас-Моргул. Захват палантира.

2043 г. Т. э. — Эарнур становится королем Гондора. Король-Колдун бросает ему вызов.

2050 г. Т. э. — вызов повторяется. Эарнур едет в Минас-Моргул и исчезает. Мардиль становится первым правящим наместником.

2060 г. Т. э. — власть Дол-Гулдура растет. Мудрые опасаются, что это вновь обретает плоть Саурон.

2063 г. Т. э. — Гэндальф отправляется в Дол-Гулдур. Саурон отступает и скрывается на востоке. Начинается Бдительный Мир. Назгулы остаются в Минас-Моргуле.

2210 г. Т. э. — Торин I покидает Эребор и уходит на север к Серым горам, где собираются многие уцелевшие из народа Дюрина.

2340 г. Т. э. — Исумбрас I становится тринадцатым тэйном и первым из рода Туков. Олдбаки занимают Бакленд.

2460 г. Т. э. — Бдительный Мир окончился. Саурон с новыми силами возвращается в Дол-Гулдур.

2463 г. Т. э. — создан Белый Совет. Примерно в это время стур Деагол находит Одно Кольцо, и Смеагол убивает его.

2470 г. Т. э. — Примерно в это время Смеагол-Голлум скрывается в Туманных горах.

2475 г. Т. э. — новое нападение на Гондор. Осгилиат окончательно разрушен, а каменный мост уничтожен.

ок. 2480 г. Т. э. — орки начинают создавать тайные крепости в Туманных горах, чтобы перекрыть все проходы в Эриадор. Саурон начинает заселять Мордор своими созданиями.

2509 г. Т. э. — Келебриан по пути в Лориен попадает в засаду на перевале Красного Рога и получает отравленную рану.

2510 г. Т. э. — Келебриан уплывает за Море. Орки и жители востока захватывают Каленардон. Эорл Юный одерживает победу на Келебрантском поле. Рохирримы поселяются в Каленардоне.

2545 г. Т. э. — Эорл погибает в битве в Волде.

2569 г. Т. э. — Брего, сын Эорла, заканчивает строительство Золотого чертога.

2570 г. Т. э. — Балдор, сын Брего, входит в Запретную Дверь и погибает. Примерно в это же время на дальнем севере вновь появляются драконы и начинают нападать на гномов.

2589 г. Т. э. — Даин I убит драконом.

2590 г. Т. э. — Трор возвращается в Эребор. Грор, его брат, уходит в Железные холмы.

ок. 2670 г. Т. э. — Тобольд сажает в Саутфартинге «трубочное зелье».

2683 г. Т. э. — Исенгрим II становится десятым тэйном и начинает строительство Больших Смайлсов.

2698 г. Т. э. — Эктелион I перестраивает Белую башню в Минас-Тирите.

2740 г. Т. э. — орки возобновляют вторжения в Эриадор.

2747 г. Т. э. — Бандобрас Тук в Нортфартинге наносит поражение отряду орков.

2758 г. Т. э. — Рохан подвергся нападению с запада и востока и захвачен. На Гондор нападают флоты пиратов. Хельм Роханский скрывается в Пропасти Хельма. Вулф захватывает Эдорас. 2758-9 г. Т. э. — Долгая Зима. Большие потери и страдания в Эриадоре и Рохане. Гэндальф приходит на помощь народу Шира.

2759 г. Т. э. — смерть Хельма. Фреалав убивает Вулфа, и с него начинается вторая линия королей Марки. Саруман поселяется в Исенгарде.

2770 г. Т. э. — дракон Дымогар спускается на Эребор. Дол разрушен. Трор бежит с Траином II и Торином II.

2790 г. Т. э. — Трор убит орками в Мории. Гномы собираются для Войны Отмщения. Рождение Геронтия, впоследствии известного как Старый Тук.

2793 г. Т. э. — начинается война между орками и гномами.

2799 г. Т. э. — битва при Нандухирионе перед восточными воротами Мории. Даин Железноногий возвращается в Железные холмы. Траин II и его сын Торин уходят на запад. Они поселяются южнее Эред-Луина за Широм (2802).

2800-64 гг. Т. э. — орки с севера тревожат покой Рохана. Ими убит король Валда (2861).

2841 г. Т. э. — Траин II отправляется навестить Эребор, но его преследуют слуги Саурона.

2845 г. Т. э. — гном Траин пленен в Дол-Гулдуре; у него отбирают последнее из Семи Колец.

2850 г. Т. э. — Гэндальф вновь приходит в Дол-Гулдур и узнает, что хозяин там не кто иной как Саурон, который собирает все Кольца и выпытывает сведения об Одном Кольце и о наследнике Исильдура. Чародей находит Траина и получает ключ от Эребора. Траин умирает в Дол-Гулдуре.

2851 г. Т. э. — собирается Белый Совет. Гэндальф советует напасть на Дол-Гулдур. Саруман добивается иного решения Совета и начинает поиски близ Полей Радости. [61]

2852 г. Т. э. — умирает Белектор II Гондорский. Засыхает Белое Дерево, и ни одного его отростка не могут найти. Засохшее дерево остается стоять.

2885 г. Т. э. — побуждаемые эмиссарами Саурона, харадримы переходят Порос и нападают на Гондор. Сыновья Фолквайна Роханского погибают на гондорской службе.

2890 г. Т. э. — в Шире родился Бильбо.

2901 г. Т. э. — большая часть жителей покидает Итилиен, опасаясь нападения уруков из Мордора. Строится тайное убежище Хеннет-Аннун.

2907 г. Т. э. — рождение Гильраэн, матери Арагорна II.

2911 г. Т. э. — Свирепая Зима. Барандуин и другие реки замерзают. С севера в Эриадор вторгаются белые волки.

2912 г. Т. э. — большой паводок опустошает Энедвейт и Минхириат. Тарбад разрушен и покинут.

2920 г. Т. э. — смерть Старого Тука.

2929 г. Т. э. — Араторн, сын Арадора, дунадан, женится на Гильраэн.

2930 г. Т. э. — Арадор убит троллями. Рождение Денетора II, сына Эктелиона II, в Минас-Тирите.

2931 г. Т. э. — 1 марта родился Арагорн, сын Араторна II.

2933 г. Т. э. — Араторн II убит. Гильраэн увозит Арагорна в Имладрис. Эльронд воспитывает его как приемного сына и дает ему имя Эстель (Надежда); происхождение мальчика держат в тайне.

2939 г. Т. э. — Саруман обнаруживает, что слуги Саурона прочесывают Андуин близ Полей Радости и что Саурон, таким образом, знает о гибели Исильдура. Он встревожен, но ничего не говорит Совету.

2941 г. Т. э. — Торин Щит-Из-Дуба и Гэндальф навещают Бильбо в Шире. Бильбо встречает Смеагола-Голлума и находит Кольцо. Собирается Белый Совет; Саруман соглашается на нападение на Дол-Гулдур, так как теперь хочет помешать Саурону в его поисках на Реке. Саурон покидает Дол-Гулдур. Битва Пяти Армий в Доле. Смерть Торина II. Бард из Эсгарота убивает Дымогара. Даин из Железных холмов становится Королем-Под-Горой (Даином II).

2942 г. Т. э. — Бильбо с Кольцом возвращается в Шир. Саурон тайно возвращается в Мордор.

2944 г. Т. э. — Бард восстанавливает Дол и становится королем. Голлум покидает горы и начинает поиски «укравшего Кольцо».

2948 г. Т. э. — рождение Теодена, сына Тенгеля, короля Марки.

2949 г. Т. э. — Гэндальф и Балин навещают Бильбо в Шире.

2950 г. Т. э. — Рождение Финдуилас, дочери Адрахиля из Дол-Амрота.

2951 г. Т. э. — Саурон открыто объявляет о себе и собирает силы в Мордоре. Он начинает восстановление Барад-Дура. Голлум обращается к Мордору. Саурон посылает троих назгулов занять Дол-Гулдур. Эльронд открывает «Эстелю» его настоящее имя и происхождение и передает ему обломки Нарсиля. Арвен, вернувшись из Лориена, встречается с Арагорном в лесах Имладриса. Арагорн отправляется в Дикие земли.

2953 г. Т. э. — последнее собрание Белого Совета. Споры о Кольце. Саруман сознательно лжет, утверждая, будто Кольцо уплыло вниз по Андуину в Море. Саруман уходит в Исенгард, объявляет его своей собственностью и превращает в крепость. Завидуя Гэндальфу и опасаясь его, он посылает шпионов следить за каждым движением чародея и замечает его интерес к Ширу. Вскоре он заводит шпионов в Бри и Саутфартинге.

2954 г. Т. э. — Гора Судьбы снова изрыгает пламя. Последние обитатели Итилиена бегут за Андуин.

2956 г. Т. э. — Арагорн встречает Гэндальфа, начинается их дружба.

2957—80 гг. Т. э. — Великие труды и странствия Арагорна. Под именем Торонгиля он служит Тенгелю Роханскому и Эктелиону II Гондорскому.

2968 г. Т. э. — рождение Фродо.

2976 г. Т. э. — Денетор женится на Финдуилас из Дол-Амрота.

2977 г. Т. э. — Байн, сын Барда, становится королем Дола.

2978 г. Т. э. — рождение Боромира, сына Денетора II.

2980 г. Т. э. — Арагорн приходит в Лориен и там снова встречает Арвен Ундомиель. Арагорн дарит ей кольцо Барахира, и они обручаются на холме Керин-Амрот. Примерно в это же время Голлум достигает границ Гондора и знакомится с Шелоб. Теоден становится королем Рохана.

2983 г. Т. э. — рождение Фарамира, сына Денетора. Рождение Сэмвайса.

2984 г. Т. э. — смерть Эктелиона II. Денетор II становится наместником Гондора.

2988 г. Т. э. — Финдуилас умирает молодой.

2989 г. Т. э. — Балин покидает Эребор и входит в Морию.

2991 г. Т. э. — рождение в Рохане Эомера, сына Эомунда.

2994 г. Т. э. — Балин погибает, колония гномов уничтожена.

2995 г. Т. э. — рождение Эовин, сестры Эомера.

ок. 3000 г. Т. э. — тень Мордора растет. Саруман, дерзнув использовать ортанкский палантир, подпадает под власть чар Саурона, владеющего Камнем из Итиля. Колдун предает Совет. Его шпионы доносят, что Шир тщательно охраняют Скитальцы.

3001 г. Т. э. — прощальный прием у Бильбо. Гэндальф начинает подозревать, что кольцо Бильбо и есть Одно Кольцо. Охрану Шира удваивают. Гэндальф раздобывает новости о Голлуме и призывает на помощь Арагорна.

3002 г. Т. э. — Бильбо становится гостем Эльронда и поселяется в Ривенделле.

3004 г. Т. э. — Гэндальф навещает Фродо в Шире и повторяет свои визиты (с перерывами) на протяжении следующих четырех лет.

3007 г. Т. э. — Бранд, сын Барна, становится королем Дола. Смерть Гильраэн.

3008 г. Т. э. — осенью Гэндальф наносит последний визит Фродо.

3009 г. Т. э. — Гэндальф и Арагорн возобновляют поиски Голлума и занимаются этим на протяжении следующих восьми лет, обыскивая долины Андуина, Мерквуд и Рованьон до границ Мордора (не постоянно). В какой-то из этих годов Голлум приходит в Мордор и становится пленником Саурона. Эльронд посылает за Арвен, и та возвращается в Имладрис; горы и земли к востоку от гор становятся опасными.

3017 г. Т. э. — Голлума выпускают из Мордора. Арагорн захватывает его в Мертвых болотах и доставляет к Трандуилю в Мерквуд. Гэндальф посещает Минас-Тирит и читает свиток Исильдура.

Великие события

3018

Апрель 12 — Гэндальф приходит в Хоббитон.

Июнь 20 — Саурон нападает на Осгилиат. Примерно в это же время нападают на Трандуиля, и Голлум бежит.

Июль 4 — Боромир выступает из Минас-Тирита. 10 — Гэндальф – пленник в Ортанке.

Август. Всякий след Голлума потерян. Вероятно, примерно в эту же пору, разыскиваемый и эльфами, и слугами Саурона, он находит убежище в Мории, но когда наконец обнаруживает путь к Западным воротам, то не может выйти.

Сентябрь 18 — Гэндальф рано утром бежит из Ортанка. Черные Всадники пересекают Исенские броды.

19 — Гэндальф приходит в Эдорас как проситель, и его отказываются впустить.

20 — Гэндальф добивается того, что его впускают в Эдорас. Теоден приказывает ему: «Бери любую лошадь, но до завтрашнего вечера уйди!»

21 — Гэндальф встречает Обгоняющего Тень, однако конь не позволяет ему подойти. Он следует за Обгоняющим Тень далеко в поля.

22 — Черные Всадники вечером достигают брода Сарн; они отгоняют охрану Скитальцев. Гэндальф укрощает Обгоняющего Тень.

23 — Четверо Всадников перед рассветом вступают в Шир. Остальные теснят Скитальцев на восток, а затем возвращаются, чтобы стеречь Зеленую Дорогу. Черный Всадник ночью приходит в Хоббитон. Фродо покидает Бэг-Энд. Гэндальф, приручив Обгоняющего Тень, уезжает из Рохана.

24 — Гэндальф пересекает Исен.

26 — Старый Лес. Фродо приходит к Бомбадилу.

27 — Гэндальф переправляется через Сизый Разлив. Вторая ночь у Бомбадила.

28 — Духи из Могильников схватили хоббитов. Гэндальф добирается до Сарнского брода.

29 — Фродо ночью приезжает в Бри. Гэндальф заходит к Деду.

30 — Нападение в утренние часы на Крикхоллоу и гостиницу в Бри. Фродо покидает Бри. Гэндальф приходит в Крикхоллоу и ночью добирается в Бри.

Октябрь 1 — Гэндальф покидает Бри.

3 — Ночью на него нападают на Ветрене.

6 — Ночное нападение на бивак у Ветреня. Фродо ранен.

9 — Глорфиндель покидает Ривенделл.

11 — Он отгоняет всадников от моста Митейтель.

13 — Фродо пересекает мост.

18 — Глорфиндель на закате находит Фродо. Гэндальф прибывает в Ривенделл.

20 — Бегство через брод Бруинен.

24 — Фродо приходит в себя. Ночью в Ривенделл прибывает Боромир.

25 — Совет Эльронда.

Декабрь 25 — Товарищество Кольца в сумерках покидает Ривенделл.

3019

Январь 8 — Товарищество достигает Холлина.

11, 12 — В снегах на Карадрасе.

13 — ранним утром нападение волков. Товарищество к ночи достигает западных ворот Мории. Голлум пускается по следу Кольценосца.

14 — Ночь в двадцать первом зале.

15 — Кхазад-думский мост и гибель Гэндальфа. Ночью Товарищество достигает Нимроделя.

17 — вечером Товарищество приходит на Карас-Галадон.

23 — Гэндальф преследует Балрога на вершине Зирак-Зигиля.

25 — Он сбрасывает Балрога вниз и лишается чувств. Тело его лежит на вершине.

Февраль 14 — Зеркало Галадриели. Гэндальф оживает и лежит в оцепенении.

16 — Прощание с Лориеном. Голлум из укрытия на западном берегу наблюдает за отплытием.

17 — Гвайхир приносит Гэндальфа в Лориен.

23 — Ночное нападение на лодки у Сарн-Гебира.

25 — Товарищество проходит Аргонат и становится лагерем на Парт-Галене. Первая битва у Исенских бродов; смерть Теодреда, сына Теодена.

26 — Распад Товарищества. Смерть Боромира; его рог слышат в Минас-Тирите. Мериадок и Перегрин захвачены. Фродо и Сэмвайс вступают в восточный Эмин-Муиль. Арагорн вечером начинает преследование орков. Эомер узнает о том, что с Эмин-Муиля спустилась шайка орков.

27 — Арагорн на восходе солнца достигает западных отрогов гор. Эомер вопреки приказу Теодена среди ночи выступает из Истфолда в погоню за орками.

28 — Эомер догоняет орков на окраинах леса Фангорн.

29 — Мериадок и Перегрин бегут и встречают Древобородого. Рохирримы, напав на рассвете, уничтожают орков. Фродо спускается с Эмин-Муиля и встречает Голлума. Фарамир видит погребальную лодку Боромира.

30 — Начинается энтмут. Эомер, возвращаясь в Эдорас, встречает Арагорна.

Март 1 — Фродо на рассвете начинает переход через Мертвые болота. Энтмут продолжается. Арагорн встречает Гэндальфа Белого. Они отправляются в Эдорас. Фарамир покидает Минас-Тирит и отправляется с поручением в Итилиен.

2 — Фродо достигает оконечности болот. Гэндальф приходит в Эдорас и исцеляет Теодена. Рохирримы, выступив против Сарумана, скачут на запад. Вторая битва у Исенских бродов. Поражение Эркенбранда. В полдень заканчивается энтмут. Энты идут на Исенгард и к ночи достигают его.

3 — Теоден отступает в Пропасть Хельма. Начинается битва у Хорнбурга. Энты заканчивают разрушение Исенгарда.

4 — Теоден и Гэндальф выступают из Пропасти Хельма в Исенгард. Фродо достигает груд шлака на краю пустыни перед Моранноном.

5 — Теоден в полдень достигает Исенгарда. Переговоры с Саруманом в Ортанке. Крылатый назгул пролетает над лагерем у Дол-Барана. Гэндальф уезжает с Перегрином в Минас-Тирит. Фродо скрывается близ Мораннона и в сумерках уходит.

6 — Рано утром Арагорна догоняют дунаданы. Теоден выступает из Хорнбурга в Харроудейл. Арагорн выходит позже.

7 — Фарамир уводит Фродо в Хеннет-Аннун. Арагорн вечером приходит в Дунхарроу.

8 — Арагорн проходит «Тропами Мертвых» и к середине ночи достигает Эреха. Фродо покидает Хеннет-Аннун.

9 — Гэндальф приезжает в Минас-Тирит. Фарамир покидает Хеннет-Аннун. Арагорн выступает из Эреха и прибывает в Калембель. В сумерках Фродо выходит на дорогу в Моргул. Теоден приезжает в Дунхарроу. Из Мордора начинает наплывать тьма.

10 — День без рассвета. Воинский сбор Рохана: рохирримы выступают из Харроудейла. Гэндальф спасает Фарамира у ворот города. Арагорн переходит через Рингло. Армия из Мораннона захватывает Кайр-Андрос и приходит в Анориен. Фродо минует перекресток дорог и видит, как моргульское войско выступает в поход.

11 — Голлум навестил Шелоб, но при виде спящего Фродо едва не раскаялся. Денетор отправляет Фарамира в Осгилиат. Арагорн достигает Линхира и проходит в Лебеннин. Восточный Рохан подвергается вторжению с севера. Первое нападение на Лориен.

12 — Голлум ведет Фродо в логово Шелоб. Фарамир отступает к придорожным крепостям. Теоден встает лагерем под Минриммоном. Арагорн гонит врага к Пеларгиру. Энты наносят поражение захватчикам в Рохане.

13 — Фродо захвачен орками из Кирит-Унгола. Пеленнор занят. Фарамир ранен. Арагорн достигает Пеларгира и захватывает флот. Теоден в Друаданском лесу.

14 — Сэмвайс находит Фродо в Башне. Минас-Тирит осажден. Рохирримы, которых ведут дикари, проходят через Серый лес.

15 — Рано утром Король-Колдун сносит ворота города. Денетор сжигает себя на погребальном костре. Звучат рога рохирримов. Битва у Пеленнора. Теоден убит. Арагорн поднимает знамя Арвен. Фродо и Сэмвайс бегут на север вдоль подножия Моргаи. Битва под сенью Мерквуда; Трандуиль отгоняет силы Дол-Гулдура. Второе нападение на Лориен.

16 — Совещание командиров. Фродо с Моргаи смотрит за лагерь, на Гору Судьбы.

17 — Битва при Доле. Смерть короля Бранда и короля Даина Железноногого. Множество гномов и людей находят убежище в Эреборе и попадают в осаду. Шаграт приносит в Барад-Дур плащ, кольчугу и меч Фродо.

18 — Войско Запада выходит из Минас-Тирита. Фродо подходит к Исенмауту; на пути из Дуртанга к Удуну его захватывают орки.

19 — Войско приходит в долину Моргула.

22 — Страшная ночь. Фродо и Сэмвайс сходят с дороги и поворачивают на юг, к горе Судьбы. Третье нападение на Лориен.

23 — Войско выходит из Итилиена. Арагорн отпускает слабых духом. Фродо и Сэмвайс бросают оружие и снаряжение.

24 — Фродо и Сэмвайс совершают последний переход к подножию горы Судьбы. Войско встает лагерем в пустыне перед Моранноном.

25 — Войско окружено в холмах шлака. Фродо и Сэмвайс достигают Саммат-Наура. Голлум хватает Кольцо и падает в Расселины Судьбы. Падение Барад-Дура и уход Саурона.

После падения Башни Тьмы и ухода Саурона сердца тех, кто противостоял ему, покинула тень, а его слуг и союзников отхватили страх и отчаяние. Трижды Лориен подвергался нападению из Дол-Гулдура, но благодаря доблести живших там эльфов оказался неприступным, и справиться с ним мог лишь сам Саурон. И хотя лесам этой страны был причинен ужасный ущерб, нападающих отбросили, а когда Тень ушла, Келеборн повел лориенское войско на множестве лодок через Андуин. Эльфы взяли Дол-Гулдур, Галадриель обрушила стены и опустошила темницы этой крепости, и лес был очищен.

На севере также шла война и творилось зло. Владения Трандуиля подверглись вторжению, и под сенью деревьев закипела страшная битва, но в конце концов Трандуиль одержал победу. И в день эльфийского нового года Келеборн и Трандуиль встретились в середине леса и переименовали Мерквуд в Эрин Ласгален – Лес Зеленых Листьев. Трандуиль взял себе во владение весь север вплоть до гор, поднимающихся посреди леса, Келеборн – южные леса ниже Перешейка, которые назвал Восточным Лориеном, а все обширные леса между эльфийскими владениями получили беорнинги и лесные люди. Но через несколько лет после ухода Галадриели Келеборн почувствовал, что доля короля ему прискучила, и ушел в Имладрис, к сыновьям Эльронда. В Зеленом Лесу мирно жили лесные эльфы, но в Лориене – увы! – почти не осталось прежних обитателей, и на Карас-Галадоне больше не было света и песен.

В то время, когда большие армии осадили Минас-Тирит, войско союзников Саурона, долго угрожавшее границам короля Бранда, пересекло реку Карнен и вынудило Бранда отступить к Долу. Там ему на помощь пришли эреборские гномы, и у подножия горы завязалась большая битва. Она длилась три дня, и в ней пали и король Бранд, и король Даин Железноногий, а победу одержали жители Востока. Но они не смогли взять Ворота, и многие люди и гномы нашли убежище в Эреборе, где и выдержали осаду. Когда пришли известия о великих победах на юге, северную рать Саурона охватили страх и смятение; осажденные вышли и напали на осаждающих и безжалостно истребили их, а те немногие, что уцелели, бежали на восток и больше не тревожили Дол. Тогда Бард II, сын Бранда, стал королем Дола, а Торин Стоунхельм (Шлем-Из-Камня), сын Даина, стал Королем Под Горой. Они отправили послов на коронацию короля Элессара, и впоследствии их королевства неизменно сохраняли дружбу с Гондором, к тому же им покровительствовал властелин Запада.

Знаменательные даты от падения Барад-Дура до конца Третьей Эры. [62]

3019 (Л. Ш. 1419)

Март 27 — Бард II и Торин III Стоунхельм отгоняют врага от Дола. 28 — Келеборн пересекает Андуин; начинается разрушение Дол-Гулдура.

Апрель 6 — встреча Келеборна и Трандуиля. 7 — Кольценосцев чествуют на Кормалленском поле.

Май 1 — коронация короля Элессара; Эльронд и Арвен выступают из Ривенделла. 8 — Эомер и Эовин выезжают в Рохан с сыновьями Эльронда. 20 — Эльронд и Арвен прибывают в Лориен. 27 — Арвен со свитой покидает Лориен.

Июнь 14 — сыновья Эльронда встречают кортеж и привозят Арвен в Эдорас. 16 — они выезжают в Гондор. 25 — король Элессар находит отросток Белого Дерева.

Первый Поворотный день — Арвен прибывает в город.

День середины года — свадьба Элессара и Арвен.

Июль 18 — Эомер возвращается в Минас-Тирит. 19 — погребальный эскорт короля Теодена выступает в путь.

Август 7 — эскорт прибывает в Эдорас. 10 — погребение короля Теодена. 14 — гости уезжают от короля Эомера. 18 — они прибывают в Пропасть Хельма. 22 — Они прибывают в Исенгард. Прощание на закате с королем Запада. 28 — они догоняют Сарумана. Саруман поворачивает к Ширу.

Сентябрь 6 — они останавливаются в виду гор Мории. 13 — Келеборн и Галадриель уезжают, прочие же двигаются в Ривенделл. 21 — они возвращаются в Ривенделл. 22 — день рождения Бильбо, ему исполняется 129 лет. Саруман приходит в Шир.

Октябрь 5 — Гэндальф и хоббиты покидают Ривенделл. 6 — они пересекают Бруиненский брод; Фродо чувствует первый приступ боли. 28 — вечером они подъезжают к Бри. 30 — они оставляют Бри. Путешественники в темноте достигают моста через Брендивинь.

Ноябрь 1 — они арестованы в Фрогмортоне. 2 — они приходят в Приречье и поднимают народ Шира. 3 — битва в Приречье и уход Сарумана. Конец Войны Кольца.

3020 (Л. Ш. 1420 — год Изобилия)

Март 13 — Фродо болен (год назад он был ранен Шелоб).

Апрель 6 — на Поле Приема расцветает маллорн.

Май 1 — Сэмвайс женится на Рози.

День середины года. — Фродо отказывается от должности мэра, мэром вновь становится Уилл Витфут.

Сентябрь 22 — Бильбо исполняется 130 лет.

Октябрь 6 — Фродо снова болен.

3021 (Л. Ш. 1421 — последний год Третьей Эры)

Март 13 — Фродо снова болен. 25 — рождение дочери Сэмвайса Элянор Прекрасной. [63] В этот день по летосчислению Гондора начинается Четвертая Эра.

Сентябрь 21 — Фродо и Сэмвайс выезжают из Хоббитона. 22 — они встречают в Вуди-Энде Последний Выезд Хранителей Колец. 29 — они приходят в Серую Гавань. Фродо и Бильбо уезжают за Море с тремя Носителями Колец. Конец Третьей Эры.

Октябрь 6 — Сэмвайс возвращается в Бэг-Энд.

Позднейшие события, касающиеся членов Товарищества Кольца.

1422 (Л. Ш.) — с этого года начинается Четвертая Эра, но счет по летосчислению Шира продолжается.

1427 — Уилл Витфут слагает свои полномочия. Сэмвайса избирают мэром Шира. Перегрин Тук женится на Алмазине из Лонг-Клива. Король Элессар издает указ: ни один человек не имеет права входить в Шир; он объявляет Шир свободной землей под защитой северного скипетра.

1430 — рождение Фарамира, сына Перегрина.

1431 — рождение Златовласки, дочери Сэмвайса.

1432 — Мериадок, прозванный Великолепным, становится хозяином Бакленда. Король Эомер и благородная Эовин Итилиенская шлют ему богатые дары.

1434 — Перегрин становится Главным Туком и тэйном. Король Элессар назначает тэйна, хозяина и мэра советниками Северного королевства. Мастера Сэмвайса избирают мэром на второй срок.

1436 — король Элессар едет на север и живет некоторое время у озера Ивендим. Он приезжает к мосту через Брендивинь и там встречается с друзьями. Он отдает звезду дунаданов мастеру Сэмвайсу, а Элянор делает почетной фрейлиной королевы Арвен.

1441 — мастер Сэмвайс в третий раз становится мэром.

1442 — мастер Сэмвайс с женой и дочерью Элянор едет в Гондор и живет там в течение года. Мастер Толман Коттон исполняет обязанности заместителя мэра.

1448 — мастер Сэмвайс в четвертый раз становится мэром.

1451 — Элянор Прекрасная выходит замуж за Фастреда Гринхолма с Дальних холмов.

1452 — западные земли от Дальних до Башенных холмов (Эмин-Берайда) [64] присоединены к Ширу в качестве дара короля Элессара. Множество хоббитов переселяется туда.

1454 — рождение Эльфстана Фербейрна, сына Фастреда и Элянор.

1455 — мастер Сэмвайс в пятый раз становится мэром. По его просьбе тэйн назначает Фастреда губернатором Западных Границ. Фастред и Элянор поселяются в Андертауэре на Башенных холмах, где в течение многих поколений живут их потомки Фербейрны из Башен.

1463 — Фарамир Тук женится на Златовласке, дочери Сэмвайса.

1469 — мастер Сэмвайс становится мэром в седьмой и последний раз – в 1479 году, в конце своего правления, девяноста шести лет от роду.

1482 — в День середины года умирает хозяюшка Рози, жена мастера Сэмвайса. Двадцать второго сентября мастер Сэмвайс уезжает из Бэг-Энда. Он приходит в Башенные холмы и в последний раз видится с Элянор, которой отдает Красную Книгу, впоследствии хранившуюся у Фербейрнов. С легкой руки Элянор прочно привился рассказ о том, что Сэмвайс ушел в Серую Гавань и последним из Кольценосцев уплыл за Море.

1484 — весной из Рохана в Бакленд приходит сообщение, что король Эомер снова хочет видеть мастера Виночерпия. Мериадок в то время был уже немолод (102 года), однако бодр и крепок. Он советуется со своим другом тэйном. Передав свои должности сыновьям, они уезжают к Сарнскому броду и более не показываются в Шире. Впоследствии стало известно, что мастер Мериадок прибыл в Эдорас и пробыл там до осени, до смерти короля Эомера. Затем они с тэйном Перегрином отправились в Гондор и провели в этом королевстве оставшиеся недолгие годы. Похоронили их на Рат-Динене среди великих гондорцев.

1541 — в этом году [65] 1-го марта уходит король Элессар. Говорят, что одры Мериадока и Перегрина установлены рядом с ложем великого короля. Леголас строит в Итилиене серый корабль и плывет вниз по Андуину к Морю. Вместе с ним, по слухам, плывет гном Гимли. С отплытием этого корабля Товариществу Кольца в Средиземье пришел конец.

Приложение C

Генеалогические древа

Здесь приведены лишь немногие имена. Это по преимуществу гости на прощальном приеме у Бильбо или их прямые потомки. Имена гостей, присутствовавших на приеме, подчеркнуты. Даны также имена и некоторых иных лиц, принимавших участие в описываемых событиях. Сверх того указаны некоторые генеалогические сведения о Сэмвайсе, основателе семьи Гарднеров (Садовников), впоследствии весьма известной и влиятельной.

Даты, указанные после имен, – это даты рождения (и смерти, если они известны). Все даты приводятся по летосчислению Шира, ведущемуся от перехода через Брендивинь братьев Марчо и Бланко в первом году Шира (1601 год Третьей эры).

Приложение D

Календарь Шира

(универсальный)

Каждый год начинается в первый день недели, субботу, и заканчивается последним днем недели, пятницей. День середины года, а в високосные годы и Заповоротный день не имеют названия дня недели. Поворотный день перед Днем середины года называется первым Поворотным, а день после – вторым Поворотным. День в конце года называется первым Крайним, а в начале – вторым Крайним. Заповоротный день – особый праздник, но ни в одном из годов, важных для истории Великого Кольца, этого дня нет. Он пришелся на 1420 год – год богатого урожая и удивительного лета, и тот праздник, говорят, был самым грандиозным на памяти Шира.

Календарь Шира отличается от нашего несколькими особенностями. Хоббичий год, несомненно, имел такую же длину [365 дней, 5 часов, 48 минут, 46 секунд], поскольку в те далекие по нынешнему счислению в человеческих днях и жизнях времена календари хоббитов и людей, согласно сохранившимся воспоминаниям, не столь уж заметно разнились. В летописях хоббитов говорится, что, пока они оставались кочевым народом, понятие «недели» у них не существовало, и хотя у них были «месяцы», устанавливаемые более или менее в соответствии с движением луны, хронология и счет времени оставались расплывчатыми и неточными. Хоббиты, осевшие в западных областях Эриадора, приняли королевское летосчисление дунаданов, которое восходит к Старейшим, но хоббиты Шира ввели несколько небольших усовершенствований. Этот календарь, или «летосчисление Шира», как его назвали, в конце концов привился и в Бри (за исключением правила считать точкой отсчета год колонизации Шира).

Часто бывает затруднительно извлечь из старинных сказаний и традиций точные сведения относительно того, что считается само собой разумеющимся и общеизвестным (например, названия букв и дней недели или названия и продолжительность месяцев). Но благодаря общему интересу к генеалогии, а также к древней истории, развившемуся после Войны Кольца, хоббиты Шира немало времени посвятили датировке событий; они даже составили сложные таблицы, показывающие, как их система соотносится с другими. Я не специалист в этом вопросе и, возможно, допустил множество ошибок, однако, как бы ни было, хронология решающих лет, 1418-1419 л. Ш., изложена в Красной Книге столь тщательно, что не может быть никаких сомнений касательно датировки этих событий.

Не вызывает сомнений, что Старейшие Средиземья, имевшие, как заметил Сэмвайс, в своем распоряжении гораздо больше времени, делили его на продолжительные промежутки и что слово йен, нередко переводимое как «год» (см. «Прощание с Лориеном»), на деле означает 144 наших года. Старейшие предпочитали по возможности вести счет в шестеричной или двенадцатеричной системах. Солнечный день они называли ре и считали его продолжительность от захода до захода солнца. Йен содержал 52596 дней. Скорее с обрядовой, нежели с практической целью Старейшие выделяли и шестидневную неделю, или энквиэ; в йене насчитывалось 8766 энквиэ.

Старейшие выделяли в Средиземье и более короткий период, солнечный год, называя его коранаром – «солнечным кругом», если он выделялся с астрономической точки зрения, но чаще (особенно в северо-западных районах Средиземья) лоа, «взрастанием», когда учитывались главным образом сезонные изменения растительности, что для эльфов вообще весьма существенно. Лоа делились на периоды, которые можно рассматривать как длинные месяцы или короткие сезоны (времена года). Они, несомненно, варьировались в разных районах, но хоббиты приводят сведения лишь по календарю Имладриса. В этом календаре выделялось шесть таких сезонов. Их квеньянские названия – тулие, лаире, йавие, квелле, риве, копре, что можно перевести как «весна, лето, осень, увядание, зима, оживание». Синдаринские названия этих сезонов – этуил, лаер, йавас, фирит, рив, эчуир. «Увядание» называлось также ласса-ланта – «листопад», или по-синдарински нарбелет – «убывание солнца».

Лаире и риве содержали по 72 дня, остальные – по 54 дня каждый. Лоа начинался с йестаре – кануна туиле – и заканчивался меттаре – днем сразу после коире. Между йавие и квелле находились три эндери, или «срединных дня». Все это составляло год из 365 дней, который каждые двенадцать лет удлинялся на 3 дня удвоением эндери.

Как регулировалась накапливающаяся погрешность календаря, неизвестно. Если продолжительность года была тогда та же, что и сейчас, то йен оказывался длиннее не на один день. О том, что это неточный календарь, свидетельствует замечание в Красной Книге: в летосчислении Ривенделла каждый третий йен укорачивался на три дня – удвоение трех эндери в таком году отменялось, «но в наше время такого не случалось». Относительно других попыток ликвидировать эту погрешность никаких записей нет.

Нуменорцы изменили этот порядок. Они разделили лоа на более короткие периоды равной длины и твердо придерживались обычая считать началом года середину зимы, как было принято у людей северо-запада, от которых они отделились в Первую эру. Позднее они также приняли семидневную неделю и сутки считали от восхода солнца (из восточного моря) до восхода.

Нуменорская система, прменявшаяся как в Нуменоре, так и в Арноре и Гондоре до конца правления королей, называлась «королевское летосчисление». Обычный год состоял из 365 дней. Он делился на двенадцать астаров, или месяцев, из которых десять имели по тридцать, а два – по тридцать одному дню. Длинные астары, что приблизительно соответствует нашим июню и июлю, разделял День середины года. Первый день года назывался йестаре, средний (183-й) день – лоенде, а последний – меттаре; эти три дня не относились ни к какому месяцу. Каждые четыре года, за исключением последнего года столетия (харание), вместо лоенде вставлялись два эндери – «срединных дня».

В Нуменоре отсчет начинался с первого года Второй эры. Недочет, вызванный вычитанием дня из последнего года столетия, не регулировался до последнего года тысячелетия, и составлял недочет тысячелетия в четыре часа сорок шесть минут сорок секунд. Такую прибавку делали в Нуменоре в 1000, 2000 и 3000 годах В. Э. После Падения в 3319 году В. Э. изгнанники сохранили эту систему, но в связи с изменением нумерации годов в Третью эру возникли серьезные сложности: 3442 год В. Э. стал первым годом Т. Э. Превратив в високосный четвертый год Т. Э. вместо третьего (3444 г. В. Э.), изгнанники ввели еще один короткий год из 365 дней и тем самым довели недочет до пяти часов 48 минут 46 секунд. Тысячелетняя прибавка была сделана 441 год спустя – в 1000 (4441 год В. Э.) и 2000 (5441 г. В. Э.) году Т. Э. Чтобы уменьшить погрешность и растущий тысячелетний дефицит, наместник Мардиль провел реформу календаря, добавив к 2059 году Т. Э. (5500 г. В. Э.) два дня, – это уничтожило погрешность, накопившуюся за пять с половиной тысяч лет с начала нуменорского счисления. Однако и после этого сохранялся дефицит в восемь часов. Хадор добавил к 2360 году еще один день, хотя суммарная погрешность была меньше. Позднее никакие изменения в календарь уже не вносили. (В 3000 г. Т. Э. под угрозой неизбежной войны этот вопрос казался несущественным.) К концу Третьей эры, через 660 лет, дефицит еще не достигал суток.

Реформированный календарь, введенный Мардилем, назывался наместническим летосчислением и был принят почти всеми говорящими на вестроне, за исключением хоббитов. Все месяцы состояли из тридцати дней, а сверх того вводились два самостоятельных дня: один между третьим и четвертым месяцами (мартом, апрелем), другой между девятым и десятым месяцами (сентябрь, октябрь). Пять дней, не входивших в состав месяцев, йестаре, туилере, лоенде, йавиере и меттаре (включая три дня в середине года) считались праздничными.

Хоббиты, консервативные по природе, продолжали использовать королевское летосчисление, однако приспособили его к своим обычаям. Все их месяцы имели равную продолжительность и состояли из тридцати дней, но между июнем и июлем вклинивались три летних дня, именуемых в Шире Поворотными. Первый и последний дни года назывались Крайними. Крайние и Поворотные дни не входили в месяцы, так что первое января всегда оказывалось вторым, а не первым днем года. В каждом четвертом году, за исключением последнего года столетия, [66] было четыре Поворотных дня. Поворотные и Крайние дни были главными праздниками. Добавочный Поворотный день, вставлявшийся после Дня середины года (184 день високосного года), назывался Заповоротным и был днем особого веселья.

Народ Шира ввел небольшое изменение (принятое также и в Бри), так называемую ширскую поправку. Хоббиты решили, что перемещение от года к году названий дней недели сообразно датам неудобно и утомительно. Поэтому в правление Исенгрима Второго они договорились, что добавочный день, который приводит к этому перемещению, не будет иметь названия как день недели. Впоследствии же День середины года (а также Заповоротный) перестал считаться днем недели (см. «Странник») и получил собственное название. Вследствие такой поправки год всегда начинался первым и заканчивался последним днем недели, и любое число любого месяца в каждом году всегда соответствовало одному и тому же дню недели, так что народ Шира получил возможность не утруждать себя указанием дня недели в письмах и дневниках. [67] У себя дома жители Шира находили это очень удобным, но если им случалось выезжать дальше Бри, выяснялось, что это не так уж удобно.

В приведенных выше замечаниях, как и в самом повествовании, я использовал наши современные названия месяцев и дней недели, хотя, конечно, ни Старейшие, ни дунаданы, ни хоббиты их не употребляли. Мне показалось, что перевод соответствующих названий с вестрона – необходимое условие предотвращения путаницы, тем более что сезонные значения наших терминов более или менее совпадают с исходными, во всяком случае, в Шире. Однако День середины года, по-видимому, должен по возможности соответствовать дню летнего солнцестояния. Отсюда следует, что календарь Шира опережает наш календарь примерно на десять дней, так что наш Новый год более или менее соответствует ширскому 9 января.

В вестроне использовались квеньянские названия месяцев, как сейчас в европейских языках используются латинские названия. Вот они: нарвиние, пениме, сулиме, вирессе, лотессе, нарие, кермие, уриме, явание, нарквелие, хисиме, рингаре. Синдаринские названия (используемые только дунаданами) таковы: нарваин, нинуи, гваерон, гвирит, лотрон, норуи, кервет, уруи, иваннет, нарбелет, хитуи, гиритрон.

Однако хоббиты и Шира, и Бри отошли от использования вестрона в этой номенклатуре, предпочитая собственные местные названия, которые, по-видимому, в древности заимствовали у людей из долин Андуина; во всяком случае, такие же названия употреблялись в Доле и Рохане (см. Приложение F, «О переводе»). Значения этих названий, придуманных людьми, как правило, давно забыты хоббитами, даже те, смысл которых они поначалу понимали, да и сами названия в процессе употребления несколько видоизменились: окончание мат, например, у некоторых из них представляет собой редуцированное month, «месяц».

Ширские названия месяцев приведены в календаре. Можно отметить, что солмат часто произносили и даже писали как сомат; тримидж часто писался тримих (устаревшее тримилх) а блотмат выговаривалось как блодмат или бломмат. В Бри претерпели изменения слова фрери, солмат, рете, читинг, тримидж, лите, саммедейс, меде, ведмат, хавистмат, винтринг, блотинг и юлмат. Фрери, читинг и юлмат использовались также в Истфартинге. [68]

Хоббичья неделя была заимствована у дунаданов, и названия дней недели представляли собой перевод существовавших в старом Северном Королевстве названий, в свою очередь восходивших к языку Старейших. В шестидневной неделе Старейших дни, посвященные звездам, солнцу, луне, Двум Деревьям, небу и валарам или Власти, располагались таким образом, что последний был главным. На квеньянском они назывались эления, анария, исилия, алдуйа, менелья, валанья (или тарион), синдаринские же названия таковы: оргилион, оранор, оритиль, оргаладад, орменель, орбелайн (или родин).

Нуменорцы сохранили посвящения и порядок и лишь название четвертого дня заменили на алдеа (оргалад), подразумевая лишь то Белое Дерево, потомком которого считался Нимлот, росший в нуменорском королевском дворце. По своему желанию нуменорцы, искусные моряки, ввели седьмой день, «день моря» – эаренью (ораэарон).

Хоббиты переняли этот порядок дней недели, но смысл их переведенных названий вскоре забылся, а сами слова претерпели значительное сокращение, особенно в повседневном употреблении. Первый перевод нуменорских названий был сделан, вероятно, за две с лишним тысячи лет до завершения Третьей эры, когда дунаданскую неделю переняли северяне (самый ранний случай принятия их календаря чужими народами). Так же, как в случае с названиями месяцев, хоббиты придерживались этого перевода, хотя в говорящих на вестроне областях повсеместно использовались квеньянские названия.

В Шире сохранилось не слишком много древних документов. В конце Третьей эры наиболее значительным из того, что уцелело, был Желтый свиток, или Ежегодник Тукборо. [69] Самые ранние записи в нем, по-видимому, начаты по меньшей мере за девятьсот лет до Фродо, и немало их цитируется в летописях и родословных Красной Книги. В этих записях названия дней недели представлены в архаичных формах, старейшие из которых таковы: (1) стеррендей, (2) саннендей, (3) маннендей, (4) тревсдей, (5) хевенсдей, (6) мересдей, (7) хайдей. В языке времен Войны Кольца эти названия превратились в стерди, санди, санди, тревсди, квенсди (или хенсди), мерсди, хайди.

Я также переложил эти названия на современный нам язык, начав, естественно, с воскресенья и понедельника, ширские названия которых совпадают с нашими, и по порядку переименовывая остальные. Однако следует отметить, что ассоциации с этими названиями в Шире коренным образом отличаются от наших. Последний день недели, пятница (хайдей), считался главным днем, днем отдыха (с полудня) и вечерних пиров. Суббота в Шире, таким образом, более соответствовала нашему понедельнику, а четверг – нашей субботе. [70]

Можно упомянуть и некоторые иные названия, связанные со временем, хотя и не применявшиеся в точных календарях. Времена года обычно звались туиле – весна, лаире – лето, йавие – осень (или жатва), риве – зима, но точного значения не имели, а позднюю осень и начало зимы обозначали также словом квелле (или ласселанта).

Старейшие (в северных областях) особое внимание уделяли «сумеркам» – главным образом как часу, когда зажигаются или гаснут звезды. Для такой поры у них существовало множество названий, самыми распространенными из которых были тиндоме и ундоме; первое чаще всего обозначало время перед рассветом, ундоме – вечер. На синдарине сумерки назывались уиаль и подразделялись на минуиаль и адуиаль. В Шире первые чаще называли досветками (морроудим), вторые – дотемками (ивендим). См. озеро Ивендим – перевод Ненуиал.

Для рассказа о Войне Кольца важны лишь даты из календаря Шира. Все дни, месяцы и даты в Красной Книге переведены в систему отсчета Шира или сопоставлены с ней в примечаниях. Поэтому и на протяжении всего «Властелина Колец» месяцы и дни указаны по календарю Шира. Разница между хоббичьим и нашим календарями, важная для решающих годов (конца 3018 и начала 3019 (Л. Ш. 1418, 1419)), заключается лишь вот в чем: октябрь 1418 года насчитывает тридцать дней, первое января – второй день 1419 года, а в феврале тридцать дней, так что, если бы отсчет наших лет начался тогда же, 25 марта – дата падения Барад-Дура, – соответствовало бы нашему 27 марта. Однако и по календарю королей, и по календарю наместников это событие датируется 25 марта.

Новое летосчисление в восстановленном королевстве началось в 3019 году Т. Э. Оно означало возвращение к королевскому календарю, приспособленному так, чтобы начало весны соответствовало лоа Старейших. [71]

По новому календарю в ознаменование падения Саурона и в память о подвигах Кольценосцев первым днем нового года считалось 25 марта старого стиля. Месяцы сохранили прежние названия, однако начинались теперь с вирессе (апреля), а даты, как правило, сдвигались на пять дней назад. Во всех месяцах насчитывалось по тридцать дней. Между йаванние (сентябрем) и нарквелие (октябрем) было три эндери, или Срединных дня (из которых второй назывался лоенде) они соответствовали 23, 24 и 25 сентября старого стиля. Но в честь Фродо 30 число, йаванние, соответствовавшее прежнему 22 сентября, дню его рождения, было объявлено праздником, а в високосные годы этот праздник длился два дня, и второй день назывался кормаре, или День Кольца.

Начало Четвертой эры отсчитывали с отъезда мастера Эльронда в сентябре 3021 года, но ради удобства записей первый год Ч. Э. начинается в Королевстве 25 марта с. с. 3021 года согласно новому календарю.

Этот календарь во времена правления короля Элессара был принят во всех его землях, кроме Шира, где сохранялся старый календарь и летосчисление Шира. Поэтому первый год Четвертой эры там считался 1422 годом, и если хоббиты и обратили какое-нибудь внимание на смену эры, то твердо стояли на своем: новая эра началась во второй Крайний день 1422 года, а вовсе не в предыдущем марте.

Нет письменных свидетельств того, что народ Шира отмечал 25 марта или 22 сентября как памятные даты, но в Вестфартинге, особенно в окрестностях Хоббитонского холма, сложился обычай, если позволяет погода, устраивать 6-го апреля на Поле Приема веселье и танцы. Одни говорят, что это день рождения старого Сэма-Садовника, другие – что это день, когда впервые с 1429 года зацвело Золотое Дерево, а третьи – что это эльфийский Новый год. В Бакленде каждого 2 ноября [72] на рассвете трубили в рог Марки, разводили костры и пировали.

Приложение E

Написание и произношение

I. ПРОИЗНОШЕНИЕ СЛОВ И ИМЕН СОБСТВЕННЫХ

Вестрон, или общая речь, полностью передается английскими эквивалентами. Соответствующим образом следует прризносить и все имена и особые слова из языка хоббитов: например, в Bolger произносится дж, как в bulge, а mathom рифмуется с fathom.

Воспроизводя древние рукописи, я пытался с максимальной точностью отразить исходное звучание (насколько его удалось установить) и в то же время не создавать слов и имен, которые в современном написании казались бы странными или неблагозвучными. Квеньянский язык (язык высокорожденных эльфов) звучал, насколько позволяли звуки, подобно латыни. По это причине в обоих языках Старейших букве c отдается предпочтение перед k.

Для тех, кого интересуют подробности, приведу следующие замечания.

Согласные

C всегда произносится как k, даже перед e и i: celeb («серебро») следует произносить «келеб».

CH используется только для передачи звука «х», как в bach (в немецком или валлийском языках), но не «ч» (как в английском church.) Однако в языке Гондора этот звук сохранялся лишь в окончаниях слов и перед t; во всех прочих случаях он смягчался до h. Подобное произношение отмечено в ряде слов типа Rohan (Рохан), Rohirrim (рохиррим). Imrahil (Имрахиль) – имя нуменорское).

DH представляет звонкий (мягкий) th в английском these, clothes, обычно родственный d, как в синдаринском galadh («дерево»), сравнимом с квеньянским alda, но иногда восходящий к n+r, как в Caradhras («Красный Рог», Карадрас) – от caran-rass.

F обозначает звук f, кроме окончаний слов, где f обычно обозначает звук v («в») (как в английском of): Nindalf (Ниндалв), Fladrif (Фладрив).

G обозначает исключительно звук g (твердый «г») как в give, get; в словах типа gil (звезда), Gildor (Гильдор), Gilraen (Гильраэн), Osgiliat (Осгилиат) смягчается, как в английском gild.

H стоящее особняком, вне сочетаний с другими согласными, обозначает звук h («х») как в house, behold. Квеньянская комбинация ht передает звук cht («хьт»), как в немецких ehct, ahct: например, Telumechtar («Орион»). [73] Cм. также CH, DH, L, R, TH, W, Y.

I в начале слова перед другим гласным имеет согласный призвук (y (й)), как в you, yore, только в синдаринском: Ioreth (Иорет), Iarwain (Иарвайн). См. Y.

K используется в словах, заимствованных из других, не-эльфийских языков, в том же значении, что c; kh, таким образом, обозначает тот же звук, что и ch («х») в оркском Grishnakh (Гришнах) или адунаикском (нуменорском) Adunakhor (Адунахор). Относительно языка гномов (куздулского) см. ниже.

L приблизительно можно передать английским начальным l в let. Однако этот звук до некоторой степени смягчается в позиции между e, i и согласным или в конце слова после e, i. (Старейшие, вероятно, передали бы английские bell, fill как beol, feol). LH обозначает тот же звук, но оглушенный (обычно он восходит к начальному сочетанию sl-). В древнем квеньянском существует написание hl, но в Третьей Эре обычно произносили просто l.

NG соответствует звуку ng в английском finger, за исключением положения в конце слова: там оно звучит как в английском sing. Этот последний звук иногда встречается в начале квеньянских слов, но в соответствии с произношением Третьей эры передается просто как n (н) (как в Нолдо).

PH обозначает звук ф. Это сочетание используется (а) в конце слова, как в alph («лебедь»); (б) если оно связано с или возникло из p, как в Pheriannath (ферианнаты, коротыши – от perian); (в) в середине сложных слов, где оно обозначает долгое ff (из pp), как в Ephel («наружная ограда»); и (г) в адунаикском и вестроне, как в Ar-Pharazon (pharaz – «золото»).

QU применяется для передачи cw, сочетания, очень распространенного в квеньянском, хотя не встречающегося в синдаринском.

R во всех положениях обозначает звонкое r («р»); этот звук не исчезает перед согласными (как в английском part). Говорят, орки и некоторые племена гномов использовали заднее, или увулярное, r («р») – звук, который Старейшие считали отвратительным. RH обозначает глухое r («р») (обычно восходящее к более древнему начальному sr-). В квеньянском письме оно передается как hr. См. L.

S всегда глухой согласный, как в английских so, geese; звук z («з») в современном квеньянском или синдаринском не используется. SH, встречающееся в вестроне гномов и орков, обозначает звук, аналогичный английскому sh.

TH обозначает глухое th в английском thin cloth. В разговорном квеньянском оно перешло в s («с»), хотя на письме передается другой буквой, как в квеньянском Isil, или синдаринском Ithil («луна»).

TY обозначает мягкий звук, вероятно, аналогичный t («т») в английском tune. Происходит он главным образом из c или сочетания t+y. Этот звук обычно заменял говорящим на вестроне распространенный в этом языке согласный, аналогичный по произношению английскому ch («ч»). См. HY в примечании к Y.

V – звук, аналогичный английскому v («в»), но не используется в конце слов. См. F.

W обозначает звук, аналогичный английскому w. HW – глухое w, как в английском white (в северном произношении). В квеньянском этот звук может встречаться в начальной позиции, хотя в данной книге, кажется, соответствующих примеров нет. Оба звука, t и w, используются для передачи квеньянских слов несмотря на то, что их произношение похоже на латинское, поскольку оба звука, различные по своему происхождению, встречаются в квеньянском.

Y обозначает в квеньянском согласный звук, как в английском you. В синдаринском y – гласный звук (см. ниже). HY соотносится с y так же, как HW – с w, и представляет звук, который слышен в английских словах hew, huge; h в квеньянских eht, iht передает тот же звук. Английское sh, которое часто встречалось в вестроне, могло заменяться описанным выше звуком. См. выше (TY). HY обычно восходит к sy- и khy-; в обоих случаях в соответствующих синдаринских словах мы имеем начальное h; ср. квеньянское Hyarmen («юг») – синдаринское Harad.

Заметим, что удвоение на письме согласной – tt, ll, ss – обозначает долгий или «двойной» согласный звук. В таком случае в окончаниях слов обычно происходило сокращение, как в Rohan (от Rohann – древнее Rochand).

В синдаринском сочетания ng, nd, mb, которые на ранней стадии особенно часто встречались в языках Старейших, претерпели разнообразные изменения. mb во всех случаях превратилось в m, но для определения ударного слога все еще считается долгим (см. ниже) и поэтому пишется mm, если постановка ударения вызывает затруднения. [74] ng остается неизменным, за исключением начала и окончаний слов, где оно превращается в простой носовой согласный (как в английском sing). nd, как правило, становится nn, как в Ennor – «Средиземье» (квеньянское Endore); но остается nd в конце ударных односложных слов, таких как thond – «корень» (ср. Morthond – «черный корень»), а также перед r, как в Andros («высокая пена»). nd встречается также в ряде имен древнего происхождения, таких, как Nargothrond (Нарготронд), Gondolin (Гондолин), Beleriand (Белерианд). В Третью эру конечное nd в длинных словах превратилось в n через ступень nn, как в Ithilien (Итилиен), Rohan (Рохан), Anorien (Анориен).

Гласные

Для обозначения гласных звуков используются буквы i, e, a, o, u и (только в синдаринском) y. Насколько можно судить, звуки, обозначенные этими буквами, за исключением y, встречались часто, хотя, несомненно, многие диалектные разновидности остались неотмеченными. Таким образом, это были приблизительно те же звуки, что мы находим в английских словах machine, were, father, for, brute, безотносительно к их долготе.

В синдаринском долгие e, a, o имели то же свойство, что и краткие гласные, поскольку образовались от них в сравнительно недавние времена (древние долгие гласные e, a, o изменились). В квеньянском долгие e и o при правильном произношении, [75] как у Старейших, становились более напряженными и «закрытыми», чем краткие гласные.

Из всех современных языков лишь синдаринский обладает «модифицированным», или передним u, более или менее соответствующим u во французском lune. В одних случаях это модификация o и u, в других – результат развития дифтонгов eu, iu. Для обозначения этих звуков использовалась буква y, как в древнеанглийском lyg («змея»), квеньянском leuca или emin – мн. ч. от amon («холм»). В гондорском это y обычно произносилось как i.

Долгие гласные обычно обозначались знаком акута – восходящего ударения, как в некоторых феанорских рукописях. В синдаринском долгие гласные в односложных словах обозначаются циркумфлексом – знаком нисходящего ударения, поскольку в таких случаях они бывают особенно длительными, [76] например dun сравн. с Dunadan. Использование циркумфлекса в других языках, например, адунаикском или языке гномов, не имеет особого содержания и призвано просто обозначить чуждый характер этих языков (так же, как и использование k).

Конечное e никогда не бывает «немым» или простым обозначением долготы, как в английском языке. Чтобы обозначить конечное e, его часто пишут с двумя точками.

Сочетания er, ir, ur (в конце слов или перед согласными) должны произноситься не как в английских словах fern, fir, fur, а скорее как в английских air, eer, oor.

В квеньянском ui, oi, ai и iu, eu, au – дифтонги (т. е. произносятся в составе одного слога). Все остальные сочетания гласных двусложные. Это часто обозначают двумя точками над e в сочетаниях ea, eo, oe.

В синдаринском дифтонги обозначаются ae, ai, ei, ui и au. Все остальные комбинации не дифтонгические. Написание конечного au как aw сделано в соответствии с английской традицией, но часто встречается и в феанорском произношении.

Все эти дифтонги [77] были нисходящими, т. е. с ударением на первом элементе, и состояли из произнесенных вместе обычных гласных. Таким образом, ai, ei, oi, ui должны произноситься соответственно как гласные в английских словах rye (не ray), grey, boy, ruin; и au (aw) как в loud, how, а не как в laud, haw.

В английском языке нет близких соответствий ae, oe и eu; ae и oe могут произноситься как ai, oi.

Ударение

Место ударения не обозначается, потому что в языках Старейших оно зависит от формы слова. В двусложных словах оно практически всегда падает на первый слог. В более длинных словах оно падает не на последний, а на предпоследний слог, только если он содержит долгий гласный, дифтонг или гласному предшествует сочетание двух (или более) согласных. Если предпоследний слог содержит (как это часто бывает) краткий гласный или перед ним стоит один согласный (или вообще нет согласных), ударение падает на предыдущий, т. е. на третий от конца, слог. Такие слова нередки в языках Старейших, особенно в квеньянском.

В следующих примерах ударный гласный обозначен прописной буквой: исИльдур, Ороме, эрЕссеа, фЕанор, анкАлима, элентАри; дЕнетор, периАннат, эктЕлион, пелАргир, силИврен. Слова типа элентАри (звездная королева) в квеньянском редко встречаются при гласных e, a, o; исключение (как в приведенном примере) составляют сложные слова; чаще это бывает при наличии простых гласных i, u: андУне («закат солнца, запад»). В синдаринском они не встречаются, кроме сложных слов. Отметим, что синдаринские dh, th, ch являются простыми согласными и в древних рукописях обозначаются одной буквой.

Примечание

Если в словах, заимствованных из других языков, кроме языков Старейших, звуковое значение букв соответствует описанным правилам, это не оговаривается особо. Исключение составляет язык гномов, в котором нет звуков, соответствующих описанным выше th и ch (kh); в этих языках th и kh обозначают придыхательные согласные звуки; произношение примерно соответствует t или k, за которым следует h, как в английских backhand, outhouse.

Буква z передает звук, соответствующий английскому z. Gh в Черной Речи и в языке орков представляет «задний спирант» (он относится к g, как dh относится к d): например, ghash и agh.

«Внешние», или человеческие, имена гномов даются в северном произношении, но значения букв соответствуют описаниям. Точно так же обстоит дело с роханскими личными именами и географическими названиями (если те не подверглись модернизации), однако здесь ea и eo являются дифтонгами, которые могут быть представлены ea в английском bear и eo в Teobald; y является модификацией u. Модернизированные формы легко распознаются и должны произноситься по законам английской фонетики. В основном это географические названия вроде Dunharrow (вместо Dunhagr); исключение составляют такие описательные имена, как Shadowfax «Обгоняющий Тень» и Wormtongue «Змеиный Язык».

II. НАПИСАНИЕ

Все письменности и алфавиты Третьей Эры в своем происхождении восходят к Старейшим и уже в то время были исключительно древними. Они достигли стадии полного развития алфавитов, но в то же время использовались и более древние консонантные системы, в которых на письме обозначались только согласные звуки.

Существовало два основных алфавита, возникших независимо друг от друга: Tengwar (тенгвар), или Tiw (тив), что в книге переводится как «буквы»; и Certar (кертар), или Cirth (кирт), что мы переводим как «руны». Тенгвар был придуман для письма кисточкой или пером, и его своеобразные буквы являются производными от рукописных форм. Кертар создавался и использовался главным образом для высеченных или процарапанных надписей.

Более древним алфавитом является тенгвар; его задолго до своего изгнания изобрели нолдоры, искушенные в таких делах больше прочих Старейших. Самые древние письмена Старейших – румильский тенгвар – в Средиземье не использовались. Более поздний алфавит, феанорский тенгвар, – изобретение сравнительно новое, хотя и сохранившее кое-что от румильского тенгвара. Этот алфавит занесли в Средиземье изгнанники-нолдоры, и таким образом он стал известен эдайнам и нуменорцам. В Третью эру этот алфавит использовался примерно в тех же землях, где была распространена общая речь.

Кирт изначально был создан в Белерианде синдарами и долгое время использовался лишь для изображения имен и кратких эпитафий на дереве или камне. Этому знаки кирта обязаны своей угловатостью, весьма напоминающей современные руны, хотя они отличаются от них в деталях и совершенно отличны во взаиморасположении. Во Вторую эру кирт в своих старейших и простейших формах распространился далеко на восток и стал известен многим народам – людям, гномам и даже оркам, – и везде менялся в соответствии с их потребностями, а также искусством письма или его отсутствием. Одну из таких простейших форм использовали жители Дола, другую – рохирримы.

Но в Белерианде на исходе Первой эры кирт – отчасти под воздействием тенгвара нолдоров – был реорганизован и усовершенствован. Эта более совершенная и удобная форма известна как Даеронова азбука, поскольку эльфийская традиция утверждала, что ее изобрел Даеронл, менестрель и хранитель легенд и преданий короля Тингола из Дориата. У Старейших даерон не имел рукописного варианта, поскольку для письма эльфы использовали феанорские буквы. Западные эльфы, в сущности, вообще перестали пользоваться рунами. В Эрегионе, однако, Даеронова азбука продолжала применяться и оттуда попала в Морию, где стала любимым алфавитом гномов. Она так и осталась их основным алфавитом и впоследствии вместе с ними перекочевала на север. Поэтому в позднейшие времена ее часто называли Angerthas Moria, или «длинными рядами морийских рун». Гномы хорошо знали не только феанорский язык, но и алфавит, и искусно пользовались им, однако для внутреннего употребления использовали кирт и разработали его скорописные формы.

1. Феанорские буквы

В таблице – в принятой для книг форме – приводятся все буквы, применявшиеся в Третью эру в западных землях. Последовательность букв – наиболее распространенная для того времени; обычно в таблице приводились и названия букв.

Это, в сущности, не алфавит, т. е. не cлучайная последовательность букв, имеющих независимое значение и расположенных в традиционном порядке без учета формы или функций. [78] Скорее, это система консонантных знаков схожей формы и стиля, применимых для обозначения согласных звуков любых известных Старейшим языков. Ни одна из этих букв не имеет закрепленного значения, но отношения между буквами постоянны и легко распознаваемы.

Система содержит 24 исходных буквы (1-24), собранных в четыре темара (ряда); каждый темар имеет шесть тьеллеров (ступеней). Имеются также «добавочные буквы», примерами которых могут служить №№ 25-36. Из них только №№ 27 и 29 – независимые буквы; остальные представляют собой модификации других букв. Существует также некоторое количество техтаров (надстрочных и подстрочных знаков) различного назначения. Эти знаки в таблице не приводятся. [79]

Исходные буквы состоят из telko (стебля) и luva (дужки). Буквы 1-4 считались нормальными. Стебель может заметно выступать над дужкой, как у №№ 9-16, или почти не выступать, как у №№ 17-24. Дужка может быть разомкнутой, как в рядах I и III, или сплошной, как в рядах II и IV; во всех случаях она может удваиваться, как у №№ 5-8.

Теоретическую свободу применения букв в Третью эру ограничивал обычай обозначать буквами ряда I дентальные (зубные) согласные зуки (t-ряд, или tincotema), а буквами II ряда – лабиальные (губные) согласные звуки (p-ряд, parmatema). Применение букв III и IV рядов менялось в соответствии со строем различных языков.

В языках типа вестрона, где часто встречаются согласные ch, j, sh, j, к таким согласным обычно применялся III ряд, а IV ряд, следовательно, – к нормальному k-ряду (calmatema). [80] В квеньянском, который, помимо calmatema, имеет палатальный (tyelpetema) и лабиализованный (quessetema) ряды, палатальные согласные обычно обозначаются феанорским диакритическим знаком «далее следует y» (обычно – две точки под строкой), а IV ряд является kw -серией.

В рамках этих общих закономерностей обычно наблюдаются также следующие отношения. Нормальные буквы (группа 1), обозначают глухие взрывные согласные – t, d, k и т. д. Удвоение дужки означает добавление «голоса»: таким образом если 1, 2, 3, 4 = t, p, c, k (или t, p, k, kw), то 5, 6, 7, 8 = d, b, j, g (или d, b, g, gw). Удлинение стебля кверху обозначает открытие согласного до степени спиранта; тогда в соответствии со значениями букв 1 группы 3 группа (№№ 9-12) = th, f, sh, ch (или th, f, hk, khw/hw) и 4 группа (№№ 13-16) = dh, v, zh, gh (или dh, v, gh, ghw/w).

Внутри первоначальной феанорской системы существовали также группы букв, стебель которых мог располагаться как над, так и под строкой. Такие буквы обычно обозначали придыхательные согласные (т. е. t+h, p+h, k+h), но при необходимости могли обозначать и другие сочетания согласных. Они не были необходимы в языках Третьей эры, использовавших эту разновидность письма, однако широко применялись множественные варианты наращенных форм букв 3 и 4 групп (наиболее четко отличимых от букв группы 1).

5 группа (№№ 17-20) обычно использовалась для обозначения носовых согласных: так, №№ 17 и 18 чаще всего применялись для обозначения m и n. В соответствии с описанным выше принципом группа 6 должна была бы представлять глухие носовые, но поскольку такие звуки (типа валлийского nh или древнеанглийского hn) весьма редки в описываемых языках, группа 6 (№№ 21-24) обычно обозначала самые слабые, или «полугласные», звуки предыдущих рядов. Она состоит из самых маленьких и простых форм исходных букв. Так, № 21 часто обозначал слабое (без вибрации) r, известное в квеньянском и рассматривавшееся в системе этого языка как слабейший согласный серии tincotema; № 22 повсеместно обозначал w; там, где III ряд обозначал палатальные согласные, № 23 обычно использовался как консонантное y. [81]

Поскольку некоторые согласные 4 группы имели тенденцию к ослаблению, т. е. к приближению или слиянию с согласными 6 группы (как описано выше), большинство этих букв утратило в языках Старейших постоянные функции; именно из них впоследствии выработались обозначения гласных звуков.

Примечание

Повсеместно распространенное произношение букв, описанное выше, не вполне соответствует квеньянскому. В нем буквы 2 группы обозначали часто встречающиеся сочетания nd, mb, ng, ngw, в то время как b, g, gw встречались только в этих сочетаниях, а для обозначения rd, ld использовались специальные буквы №№ 26, 28. (Вместо lv, но не lw, многие, особенно эльфы, произносили lb; этот звук обозначался при помощи №№ 27+6, так как звук lmb не мог существовать). Аналогичным образом, 4 группа использовалась для обозначения крайне распространенных сочетаний nt, mp, nk, nqu, так как в квеньянском нет dh, gh, ghw, а для v использовалась буква 22. См. ниже названия букв в квеньянском.

Добавочные буквы. № 27 обычно обозначал l. № 24 (по происхождению – модификация № 21) использовался для обозначения «полного» (с вибрацией) r. №№ 26 и 28 представляли собой модификации этих букв. Они часто обозначали глухие r (rh) и l (lh) соответственно, но в квеньянском применялись для обозначения rd и rl. № 29 обозначал l, а № 31 (с двойным завитком) – z в тех языках, где это требовалось. Их «зеркальные» формы, №№ 30 и 32, хотя и использовались иногда как самостоятельные буквы, чаще применялись лишь как варианты №№ 29 и 31 для удобства пишущих; например, к ним часто обращались, когда букву сопровождал надстрочный техтар.

№ 33 по происхождению является слабым вариантом № 11; в Третью эру с его помощью обычно обозначали р. № 34 часто (если не всегда) обозначал глухое w (hw). №№ 35 и 36 при использовании в качестве согласных, чаще всего обозначали y и w соответственно.

Обозначение гласных звуков. Гласные в большинстве систем письменности обозначались надстрочным знаком – техтаром, который обычно ставили над согласной. В таких языках, как квеньянский, где большинство слов оканчивается на гласный, техтар ставился над предшествующей согласной; в таких же, как синдаринский, где большинство слов оканчивается на согласный, – над последующей согласной. Если подходящей согласной буквы не было, техтар ставился над специальной буквой – так называемым «кратким носителем», – которая представляла из себя нечто вроде i без точки. Сами используемые в разных языках для обозначения гласных техтары всеьма многочисленны. Сочетания, обычно применявшиеся для обозначения разнообразных вариантов e, i, a, o, u, представлены в примерах. Три точки, которые обычно обозначали a, в скорописи изображались по-разному и часто заменялись знаком, напоминающим циркумфлекс. [82] Одна точка и знак восходящего ударения часто обозначали i и e (но в некоторых вариантах – e и i). Завитками обозначались o и u. В надписи на Кольце завиток, открытый вправо, обозначает u, но в надписи на титульном листе он же обозначает o, а завиток, открытый влево, – u. По преимуществу использовался завиток, открытый вправо, и его значение зависело от языка: так, в Черной Речи звук o вообще редкость.

Долгие гласные обычно обозначались постановкой техтара над так называемым «долгим носителем», обычной формой которого служил j без точки. Для той же цели мог использоваться и сдвоенный техтар. Это, однако, чаще ообзначали знаком завитка и реже – знаком восходящего ударения. Две точки чаще обозначали следующий гласный y.

Надпись на Западных воротах иллюстрирует способ обозначения гласных особыми буквами. Здесь показаны все гласные буквы, использовавшиеся в синдаринском. Отметим использование № 30 в качестве буквы, обозначающей гласный y; отметим также обозначение дифтонгов путем постановки над соответствующей гласной буквой техтара последующего y. Знак последующего w (он нужен для обозначения au, aw) в этом варианте – u-завиток или его модификация ~. Дифтонги часто записывались полностью, как в транскрипции. В этом варианте долгота гласных обычно обозначалась знаком восходящего ударения; его называли andaith – «знак долготы».

Помимо техтара известен еще ряд диакритических знаков, применявшихся для быстрого письма, особенно для обозначения часто встречающихся сочетаний согласных (чтобы не писать их полностью). Среди них горизонтальная черточка (или знак, напоминающий испанскую тильду); такой знак, помещенный над согласным, означал, что ему предшествует носовой согласный соответствующего ряда (nt, mp или nk); такой же знак, но помещенный под строкой, обычно обозначал долготу или удвоенность согласного. Крючок, приделанный к дужке снизу (как в последнем слове – «хоббиты» – в надписи на титульной странице), означал последующее s, особенно в сочетаниях ts, ps, ks (x), которые нередки в квеньянском.

Разумеется, в Средиземье не было способа представить английский язык. Такой вариант, достаточно полно передающий английскую фонетику, можно разработать на основе феанорской системы. Но краткий пример на титульном листе совсем не предназначен демонстрировать это. Скорее это пример того, что создал бы гондорец, разрываясь между привычными ему значениями букв и традиционным английским произношением. Отметим, что точка снизу (обычно применявшаяся для обозначения слабых закрытых гласных) здесь обозначает безударный союз and – и, но используется и в here для обозначения конечного немого e; the, of и of the обозначены сокращенно (вытянутым dh и вытянутым v с черточкой снизу).

Названия букв. Во всех вариантах каждая буква и знак имеют собственное название, но эти названия различны, так как отражают различное фонетическое значение букв. Однако часто возникала потребность в том, чтобы каждая буква, особенно при описании использования букв чужого языка, имела и общее для разных вариантов название. Для этих целей обычно использовались квеньянские, так называемые «полные», имена, даже если их применение было необычным для квеньянского языка. Каждое «полное имя» – это слово квеньянского языка, имеющее в своем составе соответствующий звук. Если возможно, это первый звук слова, но если данный звук или сочетание звуков в начальной позиции не употребляется, то в названии буквы они стоят на втором месте. Названия букв, приведенных в таблице, следующие: (1) tinko – «металл», parma – «книга», calma – «лампа», quesse – «перо»; (2) ando – «ворота», umbar – «судьба», anga – «железо», ungwo – «паутина»; (3) thule (sule) – «дух», formen – «север», harma – «сокровище» (или aha – «гнев»), hwesta – «ветерок»; (4) anto – «рот», ampa – «крюк», anca – «челюсти», unque – «яма»; (5) numen – «запад», malta – «золото», noldo – (древнее gnoldo) – «племена, родственные нолдорам», nwalme (древнее ngwalme) – «пытка»; ore – «сердце» («душа»), vala – «ангельская мощь», anna – «дар», vilya – «воздух», «небо» (древнее wilya); romen – «восток», arda – «область», lambe – «язык», alda – «дерево», silme – «звездный свет», silme nuquerna (s перевернутое), are – «солнечный свет» (или esse – «имя»), are nunqerna; hyarmen – «юг», hwesta sindarinwa, – yanta – «мост», ure – «жара». Отступления от этих названий связаны с переменами, которые квеньянский претерпел в изгнании. Так, № 11 назывался harma, когда он во всех позициях представлял спирант ch, но когда этот звук в начальной позиции превратился в придыхательное h, [83] прибавилось название aha. Are первоначально было aze, но когда это z смешалось с № 21, эта буква в квеньянском стала использоваться для нередких в языке сочетаний ss и получила название esse. Hwesta sindarinwa, или «hw серых эльфов», получила такое название за то, что в квеньянском № 12 обозначал звук hw и для обозначения chw и hw не требовались отдельные буквы. Наиболее известными и употребительными названиями букв были № 17 n, № 33 hy, № 25 r, № 9 f: numen, hyarmen, romen, formen = «запад, юг, восток, север» (сравн. синдаринское dun (или annun), harad, rhun (или amrun), forod). Эти буквы обычно обозначали стороны света З, Ю, В, С даже в языках, которые использовали совсем другие названия. В Западных землях они перечислялись именно в таком порядке, причем следовало обратиться лицом на запад; hyarmen и formen в таком случае действительно обозначают то, что лежит по левую и по правую руку (в большинстве человеческих языков наблюдается прямо противоположное).

2. Кирт

Кертас Даерон первоначально предназначался только для обозначения звуков синдаринского языка. Старейшими буквами кирта являются №№ 1, 2, 5, 6; 8, 9, 12; 18, 19, 22; 29, 31; 35, 36; 39, 42, 46, 50 и буквы кертаса между №№ 13 и 15. Звуковые значения этих букв непостоянны. №№ 39, 42, 46, 50 обозначали гласные и сохранили это значение во всех последующих модификациях. №№ 13 и 15 обозначали h или s, в зависимости от того, что обозначал № 35, s или h. Во всех последующих модификациях сохранилась особенность колебания при обозначении буквами звуков s и h. В буквах, состоящих из «стебля» и «ветвей» (№№ 1-31), ветви, если они присоединялись с одной стороны, обычно присоединялись справа. Нередко встречается и левое присоединение, но оно не имеет фонетического значения.

Древняя форма расширенного и усовершенствованного кертаса называлась Angerthas Daeron, поскольку расширение старого кирта и его усовершенствование приписывали Даерону. В действительности главное видоизменение – добавление двух новых рядов, №№ 13-17 и №№ 23-28 – вероятно, привнесено эрегионскими нолдорами, так как у них возникла потребность обозначить звуки, отсутствующие в синдаринском.

В дальнейших преобразованиях кертаса заметны следующие принципы (очевидно, под воздействием феанорской системы): (1) добавление штриха к ветви означает звучность согласного; (2) перевернутое написание буквы означает открытый спирант; (3) размещение ветвей по обе стороны стебля означает звонкий носовой согласный. Эти принципы выдерживаются за одним исключением. В древнем синдаринском требовалась буква для обозначения спиранта m (или носового v), и поскольку удобнее всего было обозначить его перевернутым знаком m, перевернутый № 6 обозначал m, а № 5 – hw. № 36, теоретическое значение которого z, в разговорных синдаринском и квеньянском обозначал ss: ср. феанорский № 31. № 39 обозначал либо i, либо y (согласный), №№ 34 и 35 в равной степени использовались для обозначения s, а № 38 обозначал часто встречающееся сочетание nd, хотя его форма не предназначена для обозначения дентальных согласных.

В фонетической таблице слева указаны значения древнего Angerthas, справа – значения Angerthas Moria гномов. [84] Нетрудно заметить, что гномы Мории внесли несколько несистематических изменений в звуковое значение букв, а также добавили новые буквы – №№ 37, 40, 53, 55, 56. Путаница звуковых значений вызывалась двумя главными причинами: (1) изменение звуковых значений №№ 34, 35, 54 соответственно на h (чистое, или глоттальное, начало слова с начальной гласной, что наблюдается в куздулском) и на s; (2) отказ от использования №№ 14, 16, замененных гномами на №№ 29, 30. Следует также отметить частое употребление № 12 для обозначения r, изобретение № 53 для обозначения n (и слияние с № 22); использование № 17 для обозначения z, а № 54 – для обозначения s, частое применение № 36 как n и появление новой буквы, № 37, обозначающей ng. Новые буквы, №№ 55 и 56, по происхождению представляют собой половинки № 46 и использовались для передачи кратких гласных звуков типа слышного в английском butter, часто встречавшихся в языке гномов и в вестроне. Эти знаки использовались впоследствии все реже и часто обозначались просто штрихом без стебля. Такой вариант Angerthas Moria представлен в могильной надписи.

Гномы Эребора создали дальнейшую модификацию этой системы, известную как эреборский вариант и представленную в Книге Мазарбула. Главные отличия этого варианта: использование № 43 для обозначения z; № 17 – ks (x); введение двух новых знаков, №№ 57 и 58, для ps и ts. Эреборские гномы также вновь ввели в употребление №№ 14, 16 для обозначения j и zh, но №№ 29 и 30 применяли для обозначения g, gh или как простые варианты №№ 19, 21. Эти особенности не включены в таблицу, за исключением особых эреборских №№ 57 и 58.

Приложение F

Языки и народы

I. Языки и народы Третьей эры

Язык, с которого переведено на английский это повествование, – вестрон, или «общая речь» западного Средиземья в Третью эру. На протяжении этой эры вестрон стал родным почти для всех народов (за исключением эльфов), которые жили в пределах старых границ Арнора и Гондора, на морском побережье от Умбара до земель на севере от залива Форочель, а на суше до самых Туманных гор и Эфель-Дуата. Он распространился также вверх по Андуину, покорив земли к западу от Реки и к востоку от гор до самых Полей Радости.

Ко времени Войны Кольца это по-прежнему были границы вестрона как исконного языка, хотя большая часть Эриадора опустела, а берега Андуина между Полями Радости и Рауросом были мало населены.

Небольшое количество дикарей, потомков древних, все еще жило в Друаданском лесу в Анориене, а в холмах Дунленда обитали последние из древнего населения Гондора. Они пользовались собственными языками, на равнинах же Рохана жил теперь северный народ – рохирримы, пришедшие в эту землю пятьсот лет назад. Но вестрон в качестве второго языка употреблялся в общении между племенами и всеми, кто еще сохранял собственное наречие (не исключая даже эльфов), и не только в Арноре и Гондоре, но и по всем долинам Андуина и восточнее до самых окраин Мерквуда. Даже среди дикарей и дунлендцев, сторонившихся других народов, были такие, что говорили на вестроне, хотя и с ошибками.

Об эльфах

В Древние Дни, давным-давно, эльфы разделились на две главные линии-ветви: западные (Старейшие) и восточные эльфы. К восточным принадлежала большая часть эльфов Мерквуда и Лориена, но в нашей повести, где все эльфийские имена и слова даны в формах, принятых у Старейших, языки этой эльфийской ветви не упоминаются. [85]

Из наречий Старейших в этой книге упоминаются два: язык высокорожденных эльфов, или квеньянский, и язык серых эльфов, или синдаринский. Язык высокорожденных эльфов – это древнее наречие Эльдамара-за-Морем, которое легло в основу первой письменности. Он перестал быть живым языком и превратился в своеобразную «эльфийскую латынь», по-прежнему используемую в торжественных церемониях, сказаниях и песнях высокорожденными эльфами, которые на исходе Первой эры вернулись в изгнание, в Средиземье.

Язык Серых эльфов, родственный квеньянскому, был языком тех Старейших, которые, добравшись до берегов Средиземья, не уплыли за море, а задержались в приморской стране Белерианд. Там их королем стал Тингол Серый Плащ из Дориата, и в долгих сумерках их язык изменился, ибо юдоль смертных меняет все, и стал сильно отличаться от речи Старейших за Морем.

Изгнанники, живя среди более многочисленных Серых эльфов, усвоили для повседневного употребления синдаринский, и с того времени он стал языком всех тех эльфов и их повелителей, что участвуют в нашем рассказе. Ибо все они принадлежали к расе Старейших, хотя народ, которым они правили, относился к меньшим расам. Самого благородного происхождения была госпожа Галадриель из королевского дома Финарфина, сестра Финрода Фелагунда, короля Нарготронда. В сердцах изгнанников жило вечное, не угасающее стремление к Морю; в сердцах серых эльфов оно дремало, но, раз пробудившись, уже не могло уняться.

О людях

Вестрон был языком людей, обогащенным и смягченным под влиянием эльфов. Изначально на нем говорили те, кого Старейшие называли атани, или эдайнами – «отцами людей», особенно племена трех Домов Друзей Эльфов, пришедших на запад, в Белерианд, еще в Первую эру и помогавших Старейшим в войне Великих Камней против Темной Силы Севера.

После свержения Темной Силы (Белерианд при этом был почти полностью разрушен и затоплен) друзьям эльфов в награду разрешили уплыть за Море, точно Старейшим. Но так как им было запрещено появляться в королевстве Бессмертных, что посреди моря, западнее всех людских земель, для них воздвигли большой остров. Назвали его Нуменором (Западной землей). Большая часть друзей эльфов переселилась в Нуменор, и там они стали великими и могущественными – прославленными моряками, хозяевами множества кораблей. Они были прекрасны и высоки и жили втрое дольше людей Средиземья. То были нуменорцы, владыки людей, которых эльфы назвали дунаданами.

Дунаданы единственные из человеческих племен знали эльфийский язык и пользовались им; их отцы научились синдаринскому и передавали его детям, как передают сказания, почти не меняя его с течением лет. А нуменорские мудрецы знали и квеньянский – язык высокорожденных эльфов – и ценили его более всех языков, и на нем дали названия многим местам славы и почета, а также многим славным и царственным людям. [86]

Но родным языком нуменорцев оставался древнее наречие людей – адунаикский, и впоследствии их короли и повелители вернулись в своей гордыне к этому языку, отвергнув эльфийский; верными эльфийскому остались лишь те немногие, кто сохранял дружбу со Старейшими. В годы своего могущества нуменорцы устроили на западном побережье Средиземья множество крепостей и гаваней для своих кораблей. Одной из главных был Пеларгир близ устья Андуина. Там люди говорили на адунаикском, который, смешавшись со словами из речи меньших племен, стал общим и распространился вдоль всего побережья среди тех, кто общался с нуменорцами.

После падения Нуменора Элендиль вновь увел уцелевших друзей эльфов к северо-западным берегам Средиземья. Там было много людей, в чьих жилах текла нуменорская кровь или доля нуменорской крови, но мало кто из них помнил эльфийскую речь. В конечном счете выходит, что дунаданов с самого начала было очень мало, гораздо меньше, чем тех, среди кого они жили и кем правили, наделенные высоким происхождением, долгой жизнью, большой властью и мудростью. Поэтому для ведения дел с другими народами и для управления своими владениями они использовали общий язык, но усложнили и обогатили его множеством слов, заимствованных из эльфийских языков.

В дни нуменорских королей этот облагороженный вестрон чрезвычайно широко распространился даже среди их врагов; он все чаще и шире использовался самими дунаданами, так что ко времени Войны Кольца эльфийский язык знали в Гондоре лишь немногие и его употребление с каждым днем сокращалось. Эти немногие жили главным образом в Минас-Тирите и его окрестностях, а также в земле вассальных князей Дол-Амрота. Однако названия большинства местностей и имена людей в Гондоре имели эльфийские формы и значение. Происхождение некоторых названий забыто; это, несомненно, остатки языка, существовавшего до того, как нуменорские корабли поплыли по Морю: таковы названия Умбар, Арнах и Эрех, а также названия гор Эйленах и Риммон. Того же рода и название Форлонг.

Большинство людей северо-запада было потомками эдайнов Первой эры или их близкими родичами. Поэтому их языки были родственны адунаикскому и еще сохраняли сходство с общей речью. На таких языках говорило население верховий Андуина: беорнинги и лесные люди из западного Мерквуда, а дальше к северу и востоку – люди с озера Долгого и из Дола. Из земель меж Полями Радости и Карроком пришел народ, известный в Гондоре как рохирримы, повелители лошадей. Они по-прежнему говорили на родном языке и почти все новые места переименовывали по-своему; себя они называли эорлингами, или людьми Риддермарки. Но властители рохирримов свободно использовали общую речь и изъяснялись на ней с достоинством, в манере своих гондорских союзников, ибо в Гондоре, откуда и происходит вестрон, до сих пор сохраняется благородный древний стиль.

Совершенно особой была речь дикарей из Друаданского леса. Самостоятельным или лишь отдаленно родственным был также язык дунлендцев, последних из людей, в далеком прошлом населявших долины Белых гор. Мертвецы из Дунхарроу приходились им родней. Однако другие их родичи в Темные Годы перебрались в южные долины Туманных гор, а оттуда некоторые переселились в пустые земли на севере и заняли их вплоть до Могильных Курганов. От них происходят люди Бри, но они давно стали подданными северного королевства Арнор и приняли вестрон. Только в Дунленде люди этой расы сохраняли свой древний язык и обычаи. Это были загадочные люди, враждебные дунаданам и ненавидевшие рохирримов.

В эту книгу из их языка не попало ничего, кроме слова форгойль – так они называли рохирримов (говорят, это значит «соломенные головы»). Рохирримы же звали их дунлендцами за то, что они были смуглы и темноволосы. Следовательно, никакой связи между частью дунн в их названии и эльфийским словом дун («запад») нет.

О хоббитах

Хоббиты Шира и Бри к тому времени уже добрую тысячу лет пользовались общей речью. Они использовали ее по-своему, свободно и небрежно, хотя самые ученые из них могли при случае говорить и более правильно.

Не сохранилось никаких записей о собственном языке хоббитов. В древние дни они, по-видимому, тоже использовали языки людей, живших по соседству. Поэтому после прихода в Эриадор они быстро усвоили общую речь и ко времени переселения в Бри уже начали забывать свой прежний язык. Очевидно, это был язык людей, населявших верховья Андуина, родственный языку рохирримов; хотя, по-видимому, еще до прихода в Шир южные стуры переняли язык, близкий к языку дунлендцев. [87]

Во времена Фродо немало следов этого прошлого можно было отыскать в словах и именах, напоминавших слова и имена из Дола и Рохана. Наиболее интересны в этом отношении названия дней недели, месяцев и времен года; иные слова того же происхождения (среди них мэтом и смайл) также использовались повсеместно, а еще больше таких корней сохранилось в географических названиях Бри и Шира. Личные имена хоббитов – особая статья, и большинство из них восходит к Древним Дням.

Народ Шира обычно называл себя хоббитами. Люди величали их коротышами, а эльфы – перианнатами. Происхождение слова «хоббит» забыто. Похоже, что первоначально это было прозвище, данное харфутам феллоухайдами и стурами, и что это усеченная форма слова, сохранившегося в Рохане в более полном виде, – холбитла, «строитель нор».

О других расах

Энты. Самым древним народом Третьей эры были онодримы, или эниды. Энтами они зовутся на языке Рохана. Старейшие знали их в Древние Дни, и энты относят на счет Старейших не только свой язык, но вообще способность говорить. Их язык не похож на все прочие: он медленный, богатый гласными, агломерирующий, со множеством повторов; в нем используется множество оттенков гласных, повышений и понижений тона, различная долгота звуков, и даже ученые мужи Старейших не пытались изложить его на письме. Этот язык энты использовали только между собой, но не нуждались в том, чтобы держать его в тайне: никто не мог его выучить.

Сами энты, однако, обладали большими способностями к языкам, изучали их быстро и никогда не забывали. Но они предпочитали языки Старейших, а самым любимым их языком был язык высокорожденных эльфов. Незнакомые слова и имена, которые хоббиты слышали от Древобородого и других энтов, – эльфийские: это фрагменты эльфийской речи, соединенные по правилам языка энтов. [88] Большинство таких фрагментов восходит к квеньянскому, например Таурелиломеа-тумбалеморна Тумбалетауреа Ломеанор буквально можно передать как «лесомноготеневая-глубокодолинночерная глубокодолиннолесная темноземля»; Древобородый хотел сказать приблизительно: «В глубоких долинах леса лежит густая тень». Некоторые же слова имеют синдаринское происхождение: Фангорн – «древесная борода» или Фимбретиль – «стройный бук».

Орки и Черная Речь.

Орками, на роханский манер, это мерзкое племя называли другие народы. На синдарине это звучало как орч. Несомненно, родственным было и урук, слово Черной Речи, которое, однако, использовалось как правило для обозначения крупных орков, вышедших к тому времени из Мордора и Исенгарда. Сами же урук-хай называли меньших орков снага – «раб».

Орки впервые объявились в Древние Дни, выведенные и выпестованные Темной Властью на Севере. Говорят, у них не было собственного языка, и они заимствовали чужие, уродуя их на свой вкус; они превращали их в грубое просторечие, едва пригодное для их собственных нужд и приличное разве что для проклятий и брани. Эти существа, полные злобы и ненавидящие друг друга, быстро выработали множество варварских диалектов – столько, сколько было групп и поселений их расы, так что оркский язык стал почти непригоден для общения различных оркских племен.

Поэтому в Третью эру оркам приходилось использовать для межплеменного общения вестрон, а многие из их более древних племен, что жили на севере и в Туманных горах, долго использовали вестрон как собственный язык, однако таким образом, чтобы сделать его грубым и неблагозвучным, как все оркские языки. На этом наречии словечко тарк – «гондорец» – было образовано от таркиль, квеньянского слова, обозначавшего потомков нуменорцев (см. «Башня Кирит-Унгол»).

Говорят, Черную Речь изобрел в Темные Годы Саурон и хотел сделать ее языком всех своих слуг, но это ему не удалось. От Черной Речи, однако, происходит много слов, широко распространенных среди орков в Третью эру, например, гаш – «огонь». Однако после первого свержения Саурона этот язык в его древней форме был забыт всеми, кроме назгулов. Когда Саурон возродился, Черная Речь стала языком Барад-Дура и мордорских полководцев. Надпись на Кольце была сделана на древней Черной Речи, в то время как солдаты Башни Тьмы, которыми командовал Гришнах, использовали упрощенные формы проклятий мордорских орков (см. «Урук-хай»). На этом языке шарку означает «старик».

Тролли. Слово тролли соответствует синдаринскому торог. Вначале, только появившись в сумерках Древних Дней, это были тупые неповоротливые создания, бессловесные как звери. Но Саурон нашел им применение, обучив тому немногому, чему их удалось обучить, и подстегнув их смекалку злобой. Таким образом, тролли заимствовали свой язык у орков; в западных землях горные тролли говорили на упрощенном варианте общего языка.

Но в конце Третьей эры в южном Мерквуде и в горных районах близ Мордора появилась новая разновидность троллей. На Черной Речи они назывались олог-хай. Их, несомненно, вывел Саурон, но неизвестно, какое племя он брал за основу. Некоторые утверждали, что это не тролли, а гигантские орки, но олог-хай ни сложением, ни умом не походили даже на самых крупных орков, намного превосходя их ростом и силой. Это были тролли, но одушевленные злой волей своего хозяина, – свирепая раса, сильная, проворная, яростная и коварная, и крепче камня. В отличие от старой расы эпохи Сумерек они могли терпеть солнце столько, сколько их удерживала воля Саурона. Говорили они мало, и единственным знакомым им языком была Черная Речь Барад-Дура.

Гномы. Гномы – совершенно особая раса. Об их странном бытии и о том, почему они одновременно и похожи и непохожи на эльфов и людей, рассказано в «Сильмариллионе», но меньшие эльфы Средиземья не знают этих сказаний, а легенды людей позднего периода перемешаны с воспоминаниями о собственной расе.

Гномы – суровый, упорный народ, скрытный, работящий, не забывающий обид (и добрых дел); гномы любят камень и самоцветы и предпочитают живым существам творения, обретшие форму в руках искусного мастера. Однако по природе они не злы, и мало кто из них добровольно служил Врагу, что бы ни утверждали сказания людей. Ибо люди древности завидовали богатству гномов и искусству их рук, и между этими народами не было дружбы.

Но в Третью эру во многих местах сохранялась дружба между гномами и людьми, и после разрушения своих древних жилищ гномы в соответствии со своей природой стали употреблять за работой, в путешествиях и торговле языки людей, среди которых жили. Но втайне (в отличие от эльфов гномы строго хранили свои секреты, не раскрывая их даже друзьям) они использовали и собственный странный язык, мало менявшийся с годами; из языка повседневного употребления он превратился скорее в язык сказаний, и гномы берегут его и сохраняют как драгоценное наследие прошлого. Немногие представители других рас преуспели в его изучении. В повествовании он появляется лишь в нескольких географических названиях, которые Гимли сообщает своим товарищам, и в боевом кличе, который он издал при осаде Хорнбурга. Этот клич, собственно, не является тайной и с зари времен раздавался на многих полях сражений. Барук кхазад! Кхазад аймену! — «Топоры гномов! Гномы против вас!»

Имя самого Гимли, однако, и имена всех его родственников – северного (человеческого) происхождения. Свои собственные, тайные, «внутренние» имена гномы не открывают никому. Они не высекают их даже на могилах.

II. Касательно перевода

При представлении материалов Красной Книги современному читателю главная лингвистическая трудность заключалась в том, чтобы перевести их, насколько это возможно, в систему наших терминов. Лишь чуждые вестрону языки были оставлены в исходной форме, но они сохранились главным образом в географических названиях и именах людей.

Общий язык, как язык хоббитов и их повествования, неизбежно заменялся английским. В процессе перевода различия, существующие между диалектами вестрона, заметно сгладились. Были сделаны определенные попытки отобразить эту разницу при помощи различных стилей современного английского языка, но расхождение между произношением и идиомами общеупотребительного вестрона и вестрона эльфов и высокорожденных гондорцев гораздо значительнее, чем это отражено в книге. В сущности, хоббиты по большей части говорят на деревенском диалекте, в то время как в Гондоре и Рохане используют древний язык, более строгий и выразительный.

Следует указать на одно очень важное отличие, которое оказалось невозможно передать. Во втором (а также и в третьем) лице вестрон независимо от числа проводит различие между «фамильярной» и «почтительной» формами. Однако одной из особенностей диалекта Шира был выход «почтительной» формы из повседневного употребления. Эта форма сохранилась лишь среди деревенских жителей, особенно в Вестфартинге, как обозначение приязни. Именно это имели в виду гондорцы, говоря о странностях языка хоббитов. Так, например, Перегрин Тук в первые дни своего пребывания в Гондоре использовал фамильярную форму при обращении к лицам всех рангов, включая повелителя Денетора. Возможно, это забавляло престарелого наместника, но наверняка удивляло его слуг. Несомненно, свободное использование фамильярных форм способствовало распространению слуха о том, что у себя на родине Перегрин – важная птица. [89]

Можно отметить, что Арагорн и Гэндальф, а также такие хоббиты, как Фродо, не всегда используют упомянутый стиль. Это сделано намеренно. Наиболее образованные и способные из хоббитов знали кое-что о «книжной речи», как ее называют в Шире; они быстро подмечали и легко усваивали стиль встречных. Вообще, для тех, кто много путешествует, естественно говорить более-менее в манере тех, среди кого они оказываются, особенно если приходится скрывать свое происхождение и дела (как Арагорну). Но в те дни все противники Врага преклонялись перед древностью – в языке так же, как во всем прочем. Старейшие, будучи чрезвычайно красноречивыми, владели многими стилями, но в естественной обстановке пользовались речью еще более древней, чем язык Гондора. Гномы тоже в совершенстве владели искусством беседы и легко осваивались в любом обществе, хотя их произношение казалось резким и гортанным. Но орки и тролли говорили небрежно, как придется, и их речь была гораздо примитивнее и грубее, чем показано в книге. Не думаю, чтобы читатели хотели ближе познакомиться с ней, хотя образцы найти нетрудно. До сих пор подобная речь звучит среди тех, кто по складу ума напоминает орков, кто мрачен, мстителен, полон презрения и ненависти, кто слишком давно оторван от добра, чтобы, по мнению того слушателя, для которого выразительно звучит не только брань, сохранить живость и убедительность высказываний.

Переводы такого рода, разумеется, неизбежны, когда речь идет о сказаниях прошлого. Но переводчики редко идут дальше. Однако я отважился на это. Я перевел с вестрона все имена в соответствии с их смыслом. Если в тексте появляется английское имя или название, это означает, что в общей речи это обычное имя, не связанное по происхождению с другими (обычно эльфийскими) языками.

Названия на вестроне – Ривенделл, Индевелая, Среброток, Лангстранд, Враг, Башня Тьмы – как правило представляют собой перевод более древних имен. Некоторые утратили исходное значение: Гора Судьбы – вместо Orodruin, «Горящая гора», Мерквуд, «Лес мрака, Кромешный лес» – вместо Taur e-Ndaedelos, «лес великого страха». Некоторые являются производными от эльфийских названий – так, Луне и Брендивинь происходят от Lhun и Baranduin.

Эта процедура, возможно, нуждается в некотором оправдании. Мне кажется, что представить все имена и названия в их исходной форме означало бы существенно затемнить особенности эпохи и мировосприятия хоббитов (а именно его я и старался главным образом передать) – контраст между широко распространенным языком, таким же привычным и обычным для них, как для нас английский, и остатками гораздо более древних и почитаемых языков. Простое воспроизведение этих имен и названий, если оставить их без изменения, сделало бы все их одинаково непонятными современному читателю (например, эльфийское название Имладрис и его перевод на вестрон Karningul). Но называть Ривенделл Имладрисом все равно что называть современный Винчестер Камелотом, хотя в Ривенделле жил властитель гораздо более древний и славный, чем король Артур, появись тот в Винчестере в наши дни.

Название Шир (Suza) и другие географические названия хоббитов были англизированы. Это редко представляло трудность, поскольку хоббичьи названия обычно составлены из тех же простейших элементов, что и распространенные английские: либо из по-прежнему распространенных слов типа hill («холм») или field («поле»), либо из видоизмененных, типа ton вместо town. Но некоторые названия, как уже было отмечено, образованные от старых хоббичьих слов, вышедших их употребления, были заменены соответствующими английскими архаизмами типа wich, bottle («жилище»), michel («большой»).

Что касается имен, то имена хоббитов в Шире и Бри были необычны для тех дней, особенно если вспомнить возникшую у хоббитов за несколько столетий до описываемых событий традицию иметь наследственные родовые имена-фамилии. Большинство этих фамилий имеет в современном языке вполне очевидное значение (они происходят от шутливых прозвищ, географических названий и – применительно к Бри – названий растений и деревьев). Перевод таких фамилий не составляет большого труда, но остаются одна или две более старых фамилии с неясным смыслом, и тут мне пришлось удовольствоваться их передачей в англизированном виде: Тук передает Tuk и Боффин – Bophin.

Таким же образом, насколько это возможно, я передавал и имена хоббитов. Девочкам хоббиты обычно дают имена цветов и драгоценных камней. Мальчики же получают имена, не имеющие никакого смысла в современном языке; есть и женские имена такого типа. Именно таковы имена Бильбо, Банго, Поло, Лото, Танта, Нина и т. д. Получилось множество неизбежных совпадений со знакомыми нам именами, например, Ото, Одо, Дрого, Дора, Кора и прочее. Я сохранял эти имена, обычно англизируя их путем изменения окончаний; хоббичьи имена, оканчивающиеся на a, – мужские, женские же оканчиваются на o и e.

В древних родах, особенно феллоухайдского происхождения, например, в семьях Туков и Болджеров, было принято давать пышные имена. Поскольку большинство их заимствовано из легенд о прошлом, как человеческих, так и хоббичьих, и многие из этих имен, теперь утративших смысл, в то же время определенно напоминают имена жителей долины Андуина, Дола или Марки, я обратился к тем нашим старым именам в основном франкского или готского происхождения, которые изредка еще встречаются и известны по историческим хроникам. Я постарался также сохранить частый комический контраст между торжественными именами и фамилиями-прозвищами, который сами хоббиты хорошо ощущали. Имена классического происхождения использовались редко; ближайшим эквивалентом греческих и латинских по происхождению имен для хоббитов служили бы эльфийские имена, но сами хоббиты их использовали редко. Мало кто из них во все времена был знаком с «языком королей», как они называли язык эльфов.

Имена жителей Бакленда отличаются от имен хоббитов в остальных областях Шира. Население Мэриша и его потомки за рекой Брендивинь, как уже говорилось, вообще отличалось странностями. Несомненно, большинство своих диковинных имен они унаследовали из языка южных стуров. Я обычно оставлял их без изменений, так как, хоть сегодня они и звучат непривычно, так было и во времена хоббитов. Стиль этих имен я бы назвал «отдаленно кельтским».

Поскольку следы древних языков стуров и первоначального населения Бри напоминают следы кельтских языков в английском, я иногда в своем переводе имитировал их. Так, названия Бри, Кум, Арчет и Четвуд сконструированы по образцу кельтских реликтов с использованием соответствующих значений: bree («холм»), chet («дерево»). Но лишь одно личное имя было изменено таким образом. Для этого я выбрал имя Мериадок (от merry – веселый), так как уменьшительное имя этого персонажа, Kali, на вестроне означает «весельчак», хотя на самом деле это лишь сокращение полного имени Kalimas, не имеющего смысла в современных языках Бакленда.

Я не использовал в своей передаче имена древнееврейского или иного происхождения. В именах хоббитов нет никаких соответствий подобным элементам наших имен. Краткие формы типа Сэм, Том, Тим, Мэт были распространены как сокращения подлинно хоббичьих полных имен Томба, Толма, Матта и т. п. Но Сэм и его отец Хэм на самом деле звались Бан и Ран. Это краткие формы имен Banazir и Ranugad, означающих соответственно «простак» и «домосед»; эти слова выпали из повседневного употребления, но сохранились в некоторых семьях как традиционные имена. Поэтому я заменил их на Сэмвайс и Хэмфаст, модернизации древнеанглийских samwis и hamfoest, близко соответствующих по значению.

Зайдя так далеко в стремлении модернизировать и сделать привычными имена и фамилии хоббитов, я поневоле увлекся. Родственные вестрону человеческие языки, как мне показалось, следовало преобразовать в схожие с английским. Соответственно, языку Рохана я придал сходство с древнеанглийским, поскольку он был связан и с общей речью (более отдаленно), и (более тесно) с прежними языками северных хоббитов и в сравнении с вестроном воспринимался как архаичный. Кое-где в Красной Книге отмечается, что, слушая роханскую речь, хоббиты узнавали многие слова и чувствовали, что это язык, родственный их языку. Поэтому мне казалось нелепым сохранять для имен и слов рохирримов совершенно чуждый стиль.

В нескольких случаях я модернизировал формы и произношение географических названий Рохана, например, Дунхарроу и Сноуборн (Снежный), но в этом я следовал примеру хоббитов. Они аналогичным образом меняли названия, если встречали в них знакомые элементы или если те были созвучны каким-нибудь названиям в Шире, но большую их часть, как и я, оставляли без изменений, например, Эдорас – «дворы». По тем же причинам были модернизированы некоторые личные имена вроде Shadowfax («Обгоняющий Тень») и Wormtongue («Змеиный Язык»). [90]

Такая ассимиляция давала к тому же удобную возможность представить особые диалектные хоббичьи слова северного происхождения. Они приобретали форму, которую приобрели бы утраченные английские слова, если бы сохранились в употреблении до наших дней. Так, mathom (мэтом) должно напоминать древнее английское mathm и, следовательно, представлять отношение хоббичьего kast к рохирримскому kastu. Аналогично, smial (или smile) – «нора», является формой, восходящей, вероятно, к древнеанглийскому smygel и хорошо воспроизводит связь между хоббичьим tran и рохирримским trahan. Smeagol (Смеагол) и Deagol (Деагол) представляют собой созданные по тому же принципу аналоги имен Trahald («роющий норы, вбуравливающийся») и Nahald («тайна») в северных языках.

Язык самого севера Дола отражен в этой книге лишь в нескольких именах гномов, которые происходят из тех краев и для своих «явных» имен пользуются языком людей. Можно отметить, что в этой книге, как и в «Хоббите», используется множественное число dwarves, (гномство), хотя все словари утверждают, что множественное от dwarf («гном») – dwarfs («гномы»). Если бы словоформы единственного и множественного числа развивались по своим законам, как в случае современных нам man («человек») и men («люди»), goose («гусь») и geese («гуси»), то множественное число от dwarf было бы dwarrows (или dwerrows). Но теперь мы говорим о гномах не так часто, как о людях или даже о гусях, и наши воспоминания о гномах не настолько свежи, чтобы сохранять особую форму множественного числа для названия племени, переселившегося в народные сказки (где сохраняется хотя бы тень истины) и в анекдоты (где гномы превратились в шутов). Но в Третью эру помнили о нраве и прежней силе гномов, хотя и тогда эти воспоминания уже подернулись туманом: гномы – потомки жившего в Древние Дни Наугрима, в их сердцах еще горит огонь великого кузнеца Алуэ и тлеют угли древней вражды с эльфами, а в руках живет никем не превзойденное искусство работы по камню.

Чтобы подчеркнуть это, я решил использовать форму dwarves и тем хоть немного отграничить их от глупых гномов – героев анекдотов наших дней. Еще лучше было бы использовать форму dwarrows, но я применил ее только однажды – название Dwarrowdelf должно отразить обозначение Мории в общей речи: Phurunagrian. Это слово означает «жилище гномов» и в то же время сохраняет истинно древнюю форму. Но Мория – эльфийское название, данное без любви, потому что Старейшие, вынужденные в жестоких войнах с Врагом и его слугами создавать подземные крепости, в отличие от гномов жили там без желания. Они любили зеленую землю и свет неба, и «Мория» на их языке означает «Черная Пропасть». Но сами гномы – и это название они никогда не хранили в тайне – называли ее Кхазад-Дум, «дом кхазадов», ибо именно так они называли себя с тех древних времен, когда это имя дал им Алуэ.

Слово «эльфы» было использовано для перевода и слова квенди («говорящие») из языка высокорожденных эльфов, и элдар, «Старейшие», – названия трех родов, искавших землю Бессмертных и прибывших в Средиземье на заре времен. Это название было единственным доступным и некогда соответствовало сохранившимся у людей воспоминаниям или довольно правильным представлениям об этом народе. Но он давно уже исчез, и для большинства живет теперь лишь в красивых или глупых сказках, хотя тамошние эльфы похожи на древних квенди, как бабочка – на быстрого сокола. Не то чтобы у эльфов когда-нибудь были крылья – для них они столь же чужды, как и для людей. Это была благородная и прекрасная раса, первые дети Земли, и среди них царили Старейшие. Сейчас они ушли – народ Великого Путешествия, народ Звезд. Они были высоки, прекрасны, светлокожи и сероглазы, хотя волосы у них были темные, за исключением златовласого племени Финрода, а голоса их были так мелодичны, что сейчас никто не может себе этого представить. Доблести им было не занимать, но история тех, что изгнанниками вернулись в Средиземье, горестна, и хотя в те далекие дни их судьба пересеклась с судьбами Отцов, она не уподобилась участи людей. Господство эльфов давно минуло, они давно живут вне мирских сфер и никогда уже не вернутся туда.

Примечание о трех словах: хоббит, Гэмджи и Брендивинь.

Хоббит – неологизм. Когда этот народ упоминался на вестроне, использовалось слово banakil («коротыши»). Но сами жители Шира и Бри и только они в ту пору обычно называли себя kuduk. Мериадок, однако, записал, что король Рохана употребил слово kud-dukan, что означает «живущие в норе». Поскольку уже отмечалось, что некогда хоббиты, по-видимому, говорили на языке, близкородственном роханскому, то, вероятно, kuduk – это редуцированная форма kud-dukan. Последнее слово я, по уже объясненным причинам, перевел как holbitla; а hobbit вполне могло бы быть редуцированной формой holbitla, если бы подобное слово существовало в нашем древнем языке.

Гэмджи. В соответствии с семейной традицией, описанной в Красной Книге, фамилия Galbasi (или ее редуцированная форма Galpsi), происходит от названия деревни Galabas, которое, в свою очередь, считается образованным от galab- («дичь») и древнего элемента bas-, более или менее соответствующего нашему wick, wich. Gamwich (произносится Gammidge) кажется поэтому неплохим переводом. Однако, сокращая Gammidgy до Gamgee, чтобы представить Galpsi, я не ставил себе цели связать Сэмвайса с семьей Коттонов, хотя шутка такого рода звучала бы вполне по-хоббичьи, если бы в их языке нашлись для нее достаточные основания.

Коттон, в сущности, это Hlothran, весьма распространенная в Шире фамилия, которая происходит от hloth («двухкомнатное жилище или нора») и ran(u) («небольшая группа таких жилищ на склоне холма»). Эта фамилия может быть также видоизменением слова hlothram(a) («жилец деревенского домика»). Деда фермера Коттона звали Hlothram, что я перевел как «Котмен».

Брендивинь. Хоббичье название этой реки представляет собой видоизмененное эльфийское Baranduin (Барандуин; ударение на втором слоге), происходящего от baran («золотисто-коричневый») и duin («(большая) река»). Брендивинь вполне естественно может происходить от Барандуин. На самом деле древнее хоббитское название этой реки – Branda-nin («пограничная вода»), что лучше было бы перевести как Марчборн («граничный ручей»), но в те времена имела широкое хождение шутка, намекающая на цвет воды в реке: реку тогда называли Bralda-him («крепкий эль»).

Следует отметить, однако, что когда Олдбаки (Zaragamba) сменили имя на «Брендибак» (Brandagamba), первый элемент означал «пограничная земля», и Марчбаки было бы гораздо ближе. Только очень смелый хоббит рискнул бы в глаза назвать хозяина Бакленда Braldagamba.

Примечания

1

Перевод Е. Александровой.

2

Перевод Е. Александровой.

3

См. Приложение F.

4

В марте – или рете – по календарю Шира тридцать дней. — Прим. автора.

5

Перевод Е. Александровой.

6

Вероятно, это слово оркского просихождения — от «шарку», старик. — Прим. автора.

7

Сноски с указанием глав.

8

См. «Совет Эльронда», «Палантир», «Наместник и король»: в Средиземье не сохранилось ничего подобного Золотому Лаурелину.

9

см. «Совет Эльронда», «Лестницы Кирит-Унгола».

10

см. «Клинок во тьме», «Лестницы Кирит-Унгола».

11

см. «Хоббит» («Загадки во тьме»), «Властелин Колец» («Путешествие во тьме»)

12

см. «Встреча за встречей», «Совет Эльронда»

13

см. «Зеркало Галадриели», «Лестницы Кирит-Унгола», «Логово Шелоб», «Башня Кирит-Унгола», «Земля Тени»

14

см. «Тень прошлого», «Резвящийся пони»

15

см. «Расставания»

16

см. «Встреча за встречей»

17

см. «Палантир», «Наместник и король»

18

см. «Совет Эльронда»

19

см. «Совет Эльронда»

20

см. «Совет Эльронда»

21

Он был четвертым сыном Исильдура, рожденным в Имладрисе. Братья его пали на Полях Радости.

22

После Эарендура короли не принимали эльфийских имен.

23

После Малвегиля короли Форноста вновь провозгласили свое господство над всем Арнором и в знак этого брали имена с приставкой ар (ара-).

24

См. «Минас-Тирит». Дикие белые коровы, которые до сих пор водятся в Руне на берегу Моря, как гласит легенда, происходят от коров Арава, валара-охотника, который единственный из валаров часто появлялся в Древние Дни в Средиземье. Высокорожденные эльфы называют его Оромэ.

25

см. «Клинок во тьме»

26

см. «Бегство к Броду»

27

Это последние из фородвейтов, людей далекого прошлого, странное недружелюбное племя, привыкшее к жестоким холодам земли Моргот. Холода и по сей день держатся в тех землях, хотя они лежат от силы сотней миль севернее Шира. Лоссоты строят свои дома из снега и, по слухам, умеют бегать по льду, прикрепив к ногам кости, а повозки у них без колес. Живут они, недосягаемые для врагов, главным образом на большом мысе Форочель, который с северо-запада ограничивает огромный залив того же названия, но нередко устраивают стоянки на южных берегах этого залива у подножия гор.

28

Так было спасено кольцо рода Исильдура; впоследствии его выкупили дунаданы. Говорят, это то самое кольцо, которое Фелагунд из Нарготронда дала Барахиру и которое с большим риском вернул Берен.

29

То есть Камни из Аннуминаса и Амон-Сула. Единственным уцелевшим на севере был тогда Камень в башне Эмин-Берайд, что смотрит на залив Луне. Его охраняли эльфы, и, хотя мы того не знали, он оставался там до тех пор, пока Кирдан, уплывая, не забрал его на корабль Эльронда (см. «Тень прошлого», «Заговор перестает быть тайным»). Но мы слышали, будто этот Камень не похож на другие Камни и не был связан с ними; он смотрел лишь на море. Элендиль установил его в Эмин-Берайде, чтобы осматриваться «без помех» и видеть на исчезнувшем западе эрессэа, но пустынные моря навсегда скрыли Нуменор.

30

Скипетр считался в Нуменоре главным знаком королевского достоинства; так было и в Арноре, где короли не носили короны, но украшали себя единственной белой жемчужиной - Элендильмир, звездой Элендиля, крепившейся на чело серебряной лентой (см. «Туман над Могильниками», «Битва на полях Пеленнора», «Дома Исцеления», «Наместник и король»). Говоря о короне (см. «Резвящийся пони», «Совет Эльронда»), Бильбо, несомненно, имел в виду Гондор: похоже, хоббит поднаторел во всем, что касалось родословной Арагорна. Говорят, скипетр Нуменора сгинул вместе с Ар-Фаразоном. Скипетр Аннуминаса, серебряный жезл повелителей Андуниэ, теперь, вероятно, является самым древним в Средиземье предметом, изготовленным людьми. Ему было более 5000 лет, когда Эльронд вручил его Арагорну (см. «Наместник и король»). Корона Гондора происходит от видоизмененного нуменорского боевого шлема. Поначалу это и впрямь был обычный шлем, и говорят, именно он защищал голову Исильдура в битве при Дагорладе (ибо шлем Анариона расколол камень, брошенный из Барад-Дура, что привело к смерти воина). Но в дни Атанатара Алкарина его заменил драгоценный шлем, которым короновался и Арагорн.

31

см. «Встреча за встречей»

32

см. «Пролог», «Очищение Шира»

33

Большой мыс и внутренний Умбарский залив с давних пор были нуменорской землей, однако там укрепились люди короля, которых впоследствии назвали «черными нуменорцами». Развращенные Сауроном, они больше всего ненавидели последователей Элендиля. После падения Саурона их племя быстро выродилось или смешалось с людьми Средиземья, но прежнюю ненависть к Гондору они унаследовали во всей ее полноте. Поэтому Умбар взяли с большим трудом.

34

Река Бегущая (Быстрая).

35

Такой закон (узнали мы от короля) приняли в Нуменоре, когда Тар-Алдарион, шестой король, оставил после себя только дочь. Она стала первой королевой-правительницей - Тар-Анкалиме. Но до нее закон был иным. Тар-Элендиля, четвертого короля, сменил сын, Тар-Менельдур, хотя королевская дочь Сильмариен была старше его. Однако именно от Сильмариен и происходит Элендиль.

36

Это имя означает «Корабль, оставляющий длинный пенный след», ибо остров напоминает корабль с высоким носом, указывающим на север; о его острые камни дробятся белопенные воды Андуина.

37

Я отдала надежду дунадану, не сохранив надежды для себя.

38

см. «Путешествие во тьме»

39

Эта река впадает в Исен, притекая из западных частей Эред-Нимрайса.

40

Даты даны по летосчислению Гондора (Третья эра). Обозначены даты рождения и смерти.

41

см. «Поход Серого отряда», «Рохан собирает силы»

42

См. «Приложение A: Наместники»

43

Ибо руку, которой она держала щит, перебила булава Короля-Колдуна, однако сам он обратился в ничто, и так сбылись давно сказанные королю Эарнуру слова Глорфинделя о том, что Король-Колдун падет не от руки мужчины. В песнях Рохана говорится, что Эовин помогал оруженосец Теодена и что он тоже не был мужчиной, не был и человеком, а коротышом из далекой страны, хотя Эомер оказывал ему почести и присвоил имя Виночерпий. [Этот Виночерпий не кто иной, как Мериадок Великолепный, впоследствии хозяин Бакленда].

44

См. «Хоббит» («Короткий отдых»).

45

см. «Путь во тьме»

46

Или освободили из длительного заключения; возможно также, что его пробудила злоба Саурона.

47

«Хоббит», «Сведения изнутри», «Вор в ночи»

48

«Хоббит».

49

Среди них были и дети Траина Второго Торин (Щит-Из-Дуба), Фрерин и Дис. Торин по меркам гномов был тогда еще совсем мальчишкой. Впоследствии выяснилось, что из-под горы спаслось гораздо больше народа, чем думали поначалу, но большинство спасшихся бежало в Железные холмы.

50

Азог был отцом Болга; см. «Хоббит» (глава 17, «Гроза разразилась»).

51

Говорят, что щит Торина разбился, тогда гном отбросил его прочь и, срубив топором дубовую ветвь, держал ее в левой руке, отражая удары или используя как дубинку. Так он получил свое прозвище.

52

Гномам горько было такое обращение с мертвыми, ибо оно противоречило их обычаям, однако чтобы постоить такие усыпальницы, к каким они привыкли (поскольку они хоронили своих мертвецов только в камне и никак не в земле), потребовались бы долгие годы. Поэтому они обратились к огню, лишь бы не оставлять родичей пожирателям падали, будь то дикие звери, птицы или орки. Но павшие у Азанульбизара неизменно пользовались у них почетом, и по сей день гному достаточно с гордостью молвить о своем предке: «он был из Сожженных».

53

Среди них было очень мало женщин. Одной из них была Дис, дочь Траина, мать Фили и Кили, родившихся в Эред-Луине. У Торина жены не было.

54

см. «Совет Эльронда»

55

15 марта 2941 года.

56

см. «Совет Эльронда»

57

см. «Палантир»; «Хоббит».

58

см. «Наместник и король»

59

см. «Путь во тьме»

60

см. «Окно на запад»

61

Как стало ясно впоследствии, Саруман сам желал завладеть Одним Кольцом и надеялся, что оно обнаружит себя, отыскивая хозяина, если на некоторое время оставить Саурона в покое.

62

Месяцы и дни даются в соответствии с календарем Шира.

63

Прозвище «Прекрасная» она получила за свою красоту. Многие говорили, что она больше похожа на эльфийскую девушку, чем на хоббичью. У нее были золотые волосы — весьма редкое явление в Шире. Но две другие дочери Сэмвайса тоже были золотоволосыми, да и многие другие дети, родившиеся в это время, тоже.

64

см. «Пролог» и примеч. 30 к Приложению A.

65

120 год Четвертой Эры по летосчислению Гондора.

66

В Шире, где первый год соответствовал 1601 году Т. Э. В Бри, где первый год соответствовал тысяча трехсотому году Третьей Эры, это был еще и первый год столетия.

67

Стоит взглянуть на календарь Шира, как можно заметить, что единственный день недели, с которого не начинается ни один месяц, – это пятница. Поэтому в Шире возникла шутливая идиома «в пятницу, первого числа», употребляемая, если речь заходит о несуществующем дне или о дне, в который могли бы произойти весьма маловероятные события вроде полетов свиней или (в Шире) пеших прогулок деревьев. Полностью выражение звучит так: «в пятницу, первого числа, на Летние грязи».

68

В Бри ходила шутка о «Зимних грязях в (слякотном) Шире», но, согласно местному фольклору, исходное слово представляло собой изменившееся в Бри более старое название, которое изначально связывалось с предзимним завершением года и пришло из тех времен, когда королевский календарь был принят не везде, а новый год начинался после сбора урожая.

69

Запись рождений, браков и смертей клана Туков, а также договоры на продажу земли и изложение различных событий, имевших место в Шире.

70

Поэтому в песне Бильбо (см. «Резвящийся пони») я вместо четверга и пятницы использовал субботу и воскресенье.

71

Хотя на самом деле йестаре по новому календарю наступает раньше, чем по календарю Имладриса, в котором оно более или менее соответствует 6 апреля л. Ш.

72

Впервые этот рог прозвучал в Шире в 3019 году.

73

В синдаринском обычно называется Menelvagor, в квеньянском Menelmacar.

74

Как в galadhremmin ennorat («оплетенные деревьями просторы Средиземья»). Remmirath (см. «Третий – не лишний») содержит в себе rem – «сеть», квеньянское rembe + mir – «драгоценность».

75

Написание долгих e и o как ei и ou, (или их эквивалентов в современной письменности) отражает их широко распространенное произношение на собственно вестроне и при передаче квеньянских имен говорящими на вестроне как ei и ou, по звучанию близких к английским ei, ou в словах say, no. Однако такое произношение считалось неправильным и грубым. Естественно, оно встречалось и в Шире. Поэтому те, кто произносит yeni unotime («многая лета») с долгими или дифтонгическими e и o, что было бы естественно для английского произношения (прбл. yaini oonoatimy), ошибаются не больше, чем Бильбо, Мериадок или Перегрин. Фродо, говорят, проявлял большие способности «к произношению чужеземных звуков».

76

То же в Annun – «заход солнца», Amrun – «восход солнца» под воздействием родственных dun – «запад» и rhun – «восток».

77

Изначально. Но iu в квеньянском в Третью эру обычно произносилось как восходящий дифтонг yu (долгое «ю», как в английском yule).

78

Единственная связь, какая показалась бы Старейшим разумной в английском алфавите, – это связь между P и B; различе же между ними, а также их отличие от F, M и V Старейшие сочли бы нелепостью.

79

Многие из них можно видеть в качестве примеров на иллюстрациях. Они использовались главным образом для изображения гласных звуков, обычно рассматриваемых в квеньянском как модификации сопутствующего согласного, или для более краткого изображения часто встречающихся сочетаний согласных.

80

Обозначение звуков здесь такое же, как в транскрипциях и как описано выше, за исключением того, что здесь ch обозначает английское ch («ч») в church; j – английское j и sh, звук, который мы слышим в azure («дж») и occasion («ж»).

81

Надпись на западных воротах Мории – пример такой передачи синдаринского на письме, когда группа 6 представляет простые носовые; но обычно в синдаринском группа 5 обозначала двойные или долгие носовые: 17 = nn, но 21 = n.

82

В квеньянском, где a встречалось очень часто, обозначение этого гласного обычно просто опускали. Так, слово calma – «лампа» – могло быть записано clm, что, естественно, читалось calma, поскольку в квеньянском слова не могли начинаться с cl, а m никогда не встречалось в качестве окончания. Возможен вариант прочтения calama, но такого слова в языке не было.

83

Для обозначения придыхательного h в квеньянском первоначально использовался простой вытянутый вверх стебель без дужки, называвшийся halla, «высокий». Его ставили перед буквой, показывая, что она обозначает глухой придыхательный согласный; глухие r и l обычно обозначались именно так и транскрибировались как hr, hl. Позднее для обозначения независимого h использовали № 33, а значение hy (его прежнее значение) стало передаваться добавлением техтара последующего y.

84

В скобках указаны значения, применявшиеся только эльфами; звездочка обозначает буквы кирта, применявшиеся только гномами.

85

В Лориене в тот период говорили на синдаринском языке, хотя и с акцентом, поскольку большинство эльфов принадлежало по происхождению к лесным. Этот акцент и недостаточное знание синдаринского ввели Фродо в заблуждение (как указал в «Книге тэйна» гондорский комментатор). Все эльфийские слова, приведенные в первой части, являются по существу синдаринскими, то же относится и к большинству имен и названий местностей. Но Лориен, Карас-Галадон, Амрот, Нимродель, вероятно, восходят к языку лесных эльфов, хотя и приспособлены к синдарину.

86

Квеньянскими были, например, слова: Нуменор (в полной форме – Нуменоре), Элендиль, Исильдур и Анарион, а также все имена гондорских королей, в том числе и имя Элессар – «Эльфийский камень». Большинство имен мужчин и женщин дунаданов (Арагорн, Денетор, Гильраэн) имеют синдаринское звучание, нередко оказываясь именами эльфов и людей, упоминаемых в песнях и сказаниях Первой эры (например, Берен, Хурин). Некоторые имена собственные являются смешанными формами (например, Боромир).

87

Стуры из Угла, вернувшиеся в Дикие земли, к тому времени уже приняли общую речь, но Деагол и Смеагол – имена из языка людей из областей, соседствующих с Полями Радости.

88

За исключением тех случаев, когда хоббиты пытались отразить более короткое бормотание и призывы энтов; а-лалла-лалла-румба-каманда-линдор-буруме – не эльфийская фраза, это попытка (очень неточная) передать фрагмент подлинного энтского языка.

89

В одном или двух случаях я пробовал намекнуть на эти различия путем неуместного употребления устаревшего местоимения thou («ты»). Поскольку в настоящее время это местоимение по сути неупотребительно и архаично, оно используется для передачи торжественной речи, однако порой замена you на thou, thee призвана за неимением иных средств показать переход от почтительного обращения или обращения мужчины к женщине к обычному, фамильярному обращению.

90

Эта лингвистическая процедура вовсе не означает, что рохирримы и в других отношениях – в культуре или искусстве, в оружии или военных обычаях – близко напоминают древнюю Англию; сходство здесь только типологическое: более примитивные и простые племена, находящиеся в контакте с племенами более высокой культуры и занимающие земли, некогда принадлежавшие этой культуре.

Content

Возвращение короля

КНИГА ПЯТАЯ

Глава I Минас-Тирит

Глава II Поход Серого отряда

Глава III Рохан собирает силы

Глава IV Осада Гондора

Глава V Прибытие рохирримов

Глава VI Битва на полях Пеленнора

Глава VII Погребальный костер Денетора

Глава VIII Дома Исцеления

Глава IX Последний совет

Глава X Черные Ворота открываются

КНИГА ШЕСТАЯ

Глава I Башня Кирит-Унгол

Глава II Земля Тени

Глава III Гора Судьбы

Глава IV Кормалленское поле

Глава V Наместник и король

Глава VI Расставания

Глава VII Дорога домой

Глава VIII Очищение Шира

Глава IХ Серая Гавань

ПРИЛОЖЕНИЯ

Приложение A Хроники королей и правителей

Приложение B Сказание о годах (Хронология Западных земель)

Приложение C Генеалогические древа

Приложение D Календарь Шира (универсальный)

Приложение E Написание и произношение

Приложение F Языки и народы

Примечания