Николай Личак

ТАК СОВЕРШАЕТСЯ ПОДВИГ

Рассказы

Четвертый день войны

то произошло в Литве 25 июня 1941 года. На местечко Куршаны отходила колонна артиллерийского полка, в котором я служил командиром взвода. Вперемежку с автомашинами, лязгая и скрежеща гусеницами, вздымая придорожную пыль, медленно тащились тракторы-тягачи, волоча за собой тяжелые пушки. Впереди колонны шла полуторка с открытым кузовом, в котором была смонтирована пулеметная зенитная установка.

Высоко в небе неподвижно застыли легкие белые облачка. Немилосердно жгло солнце. От перегревшихся на малых оборотах моторов струились, дрожа и колеблясь, горячие токи воздуха. По обеим сторонам дороги тянулся сосновый лес, и воздух был густо насыщен терпким, смолистым запахом. Совсем неподалеку, сзади и еще откуда-то справа, доносилась ружейно-пулеметная перестрелка, резко и часто били полковые пушки.

Шел четвертый день войны. Войска, теснимые превосходящими силами гитлеровцев, отступали. Враг бросал в бой моторизованные и танковые дивизии, высаживал в нашем тылу воздушные десанты; его авиация бомбила и штурмовала отходящие по дорогам колонны. В этой тяжелой обстановке нарушались взаимодействие и связь.

Утром штаб нашего артиллерийского полка был неожиданно атакован фашистской пехотой, и командир полка бросил против нее штабную батарею и полковую школу. Этим подразделениям удалось оттеснить гитлеровцев на полтора — два километра. Тем временем командир полка разделил полк на две колонны. Большую он повел сам по маршруту Раудена, Папиле, Елгава; меньшую — в нее вошли третий огневой дивизион, батарея топографической разведки и звукобатарея — направил другой дорогой, через Куршаны, и начальником ее назначил своего помощника по материальному обеспечению майора интендантской службы Березовского. В этой, второй, колонне находился и я — молодой лейтенант, командир взвода топографической разведки. Четыре машины, волею случая попавшие в мое подчинение, шли почти в хвосте растянувшейся на добрых полкилометра колонны. Майор же, как и подобает начальнику, следовал впереди на легковом газике за полуторкой с зенитной установкой.

Это был смуглый, среднего роста и довольно полный мужчина лет сорока, добродушный, со спокойным, уравновешенным характером. На лице его, тоже полном, с румяными округлыми щеками и черными навыкате глазами, мне никогда не доводилось видеть следов сколько-нибудь серьезного волнения. Невозмутимо, только слегка отдуваясь, выслушивал он разносы, которые учинял ему подчас командир полка по поводу различных снабженческих дел, хотя плохим хозяйственником его не считал и не раз хвалил за инициативу и распорядительность. В полку майора Березовского уважали.

И все же в это тяжелое и горькое время отступления и мне, и младшему лейтенанту Прибыльскому, командиру взвода управления второго дивизиона, который отстал от своего штаба и ехал теперь вместе со мной, назначение интенданта начальником колонны казалось не совсем оправданным.

— Почему не назначили строевого командира? — спрашивал у меня Прибыльский. — Вот погоди, он еще нарубает дров…

Я молча соглашался. Авторитет Прибыльского, человека несколько напыщенного и щеголеватого, в то время являлся для меня непререкаемым. Хотя он и был младшим по званию, но воевал с белофиннами, имел ранение и носил на груди медаль «За отвагу».

Поэтому, как только впереди случилась заминка и колонна остановилась, Прибыльский, пожав плечами, процедил сквозь зубы: «Ну вот, я же говорил? Начинается…» И, словно сговорившись, мы оба поспешили вперед, чтобы узнать, в чем дело.

…Майор Березовский стоял около своего легкового газика, окруженный плотным кольцом бойцов и командиров, и допрашивал какого-то странного субъекта, одетого в красноармейскую гимнастерку без петлиц, заправленную в брюки.

Сам майор был в каске, ремешок которой глубоко врезался в жирный подбородок, пухлые щеки его раскраснелись от жары, на лбу мелкими капельками выступил пот. В руках он держал наган, очевидно отобранный у задержанного, и смотрел на последнего из-под надвинутой на лоб каски пристальным, жестким взглядом. Тут же, в кювете, лежал сваленный набок велосипед. Переднее колесо медленно крутилось, поблескивая спицами.

Задержанный был худ и бледен, губы его мелко дрожали, он не отрывал испуганных, широко открытых глаз от лица майора. Документов при нем никаких не оказалось, хотя человек этот упорно доказывал, что он старший сержант, пехотинец, что их часть вела бой с воздушным десантом противника километрах в шести вперед по дороге, которой нам предстояло следовать, была разбита и вот…

— А ты как же очутился здесь? — строго перебил его Березовский. — Навстречу противнику шел? В плен сдаваться, что ли?

— Ранили меня. Отлеживался в сарае, — скороговоркой ответил тот. — Вот сюда. — И, быстро приподняв гимнастерку, показал запекшуюся на боку кровь. Фельдшер огневого дивизиона тут же подошел к нему, осторожно подавил пальцем вокруг раны и, обращаясь к Березовскому, сказал:

— Касательное, пулевое…

— Дальше? — потребовал Березовский, вскользь, кивком головы ответив на доклад фельдшера.

— Потом… Потом решил пробираться к своим…

— Заливай! Просто струсил и удрал… Ремень бросил, петлицы сорвал, во-о-ин!

Послышался сдержанный смех. Затем после наступившей паузы кто-то из окружавших Березовского бойцов выкрикнул:

— Да что там его расспрашивать! Все ясно — шпион! Пулю в лоб, и дело с концом.

Березовский насупился. Незнакомец вздрогнул и, видя недоверие, написанное на лицах плотно окруживших его людей, весь как-то съежился, рванулся к майору и зачастил:

— Да свой я, свой, разве не видите? За что же…

Березовский брезгливо сморщился и, отстранив его рукой, громко проговорил:

— Свой или не свой — это еще разобраться надо… А пока… Кто старший? — спросил он, обратив взгляд на полуторку с ранеными, оказавшуюся рядом.

— Я, товарищ майор, — хриплым басом ответил сержант с марлевой повязкой на голове, из-под которой торчал клок слипшихся волос.

— Принимай-ка его. Да смотри мне в оба.

…Весть о том, что впереди десант противника, мигом облетела колонну, взволновала людей. Трудно сказать, поверил ли майор задержанному, но перед тем, как начать движение, он принял дополнительные меры предосторожности. В голову колонны поставил еще четыре машины с открытыми кузовами, посадил на каждую бойцов с ручными пулеметами. За этими машинами пустил два орудия, снаряженных по-боевому.

Бойцы держались настороженно, у всех было наготове оружие. Я тоже сидел с заряженным карабином в руках, высунув ствол в окно дверцы кабины. Младший лейтенант Прибыльский стоял на подножке, держась одной рукой за косяк дверцы. Лицо его было невозмутимо, и мне казалось, что он смотрит на меня иронически. С каждой минутой, приближавшей нас к опасному месту, становилось все беспокойнее. Дорога спускалась в лощину и далее, поворачивая влево, поднималась на бугор. Было видно медленно взбирающуюся на подъем полуторку с зенитной установкой. Вслед за ней, ослепительно поблескивая на солнце стеклами, выползла машина Березовского.

— Сбрехал, видно, этот сержант, — не то утверждая, не то спрашивая, пробормотал Прибыльский, просовывая голову в кабину.

Я не успел ответить. Справа от дороги ударил отрывистый, лающий выстрел пушки. За ним еще и еще. Над головами засвистели пули. Машины одна за другой останавливались, резко притормаживая. С них на ходу спрыгивали бойцы. Одни бежали вперед, другие устремились к неглубокому кювету. Я тоже выскочил из машины и, приказав своему помкомвзвода старшему сержанту Филиппову расположить взвод в кювете, побежал вперед. Сердце учащенно билось и порой замирало, когда близко с коротким обрывающимся свистом проносилась пуля. Справа от дороги глазам открылось вспаханное поле, которое подковой окаймляла стена леса. Поле было ровным и пустым, и только посредине возвышался одинокий сарай, крытый соломой. Пушка стреляла откуда-то с опушки леса. Добравшись почти до головных машин, я пристроился в кювете, который был уже густо заполнен артиллеристами, и, переведя дух, стал осматриваться.

Зенитная установка пятилась задом, съезжая с бугра. В кузове у пулемета стоял старшина батареи управления и стрелял короткими очередями по опушке. С левой стороны дороги на обратном скате высоты распоряжался майор Березовский в сдвинутой на затылок каске. Туда заворачивал трактор с орудием на прицепе. Энергично жестикулируя руками, майор показывал механику-водителю и командиру взвода, как лучше развернуться, чтобы орудие заняло выгодную позицию.

— Расчет сюда! Где наводчик? — раздавался его громкий голос.

Рядом в кювете возбужденно переговаривались бойцы.

— Я цигарку только скрутил, спичку зажег, а тут ка-ак шарахнет… У меня и спичка потухла. Смотрю, майор из легковой машины выскочил, фельдшера зовет… — скороговоркой частил один.

— Да-а! — протяжно вторил другой. — Хорошо еще не все выбрались на самый пуп. Было бы дело.

— Вот, вот. Смотрю, значит, а легковуху так снарядом и прошило. Насквозь. И дырка такая аккуратная, как просверленная… — продолжал первый. — Но, между прочим, маленькая, как наша сорокопятка, калибр, значит…

Тут только я увидел, что машина Березовского стоит, завалившись в кювет, с потрескавшимися стеклами и пробоиной в передней дверце. Рядом лежал шофер, с головой покрытый шинелью.

Со стороны леса снова раздался выстрел, и сейчас же вслед за ним яростно взвизгнул снаряд и грохнул разрыв. Послышались крики. Снаряд попал в машину с ранеными.

— Зажигательными бьет, сволочь! — услышал я рядом с собой и по голосу узнал Прибыльского.

С подожженной машины соскакивали раненые и, кто ползком, кто ковыляя, спешили добраться до кювета. Сержант с перебинтованной головой вместе с несколькими бойцами и фельдшером снимал с горящей машины «тяжелых».

Пушка стала стрелять чаще, но большинство снарядов перелетало через колонну и рвалось за дорогой. Но вот к их свисту примешался какой-то новый, необычный звук. Ленивый, воющий, он будто нехотя приближался откуда-то сверху.

— Мина! — спокойно провозгласил Прибыльский, опускаясь в кювет и закуривая папиросу. — Из пушки им укрытых машин не достать, вот они и пустили в дело миномет, чтобы прощупать лощину…

Несколько мин упало позади с большим перелетом, но одна разорвалась около трактора, подвозившего прицеп со снарядами к орудию, и вывела его из строя. Тотчас же у кювета появился запыхавшийся, раскрасневшийся Березовский и, поочередно указывая пальцем на лежащих бойцов, скомандовал:

— Десять, двенадцать, пятнадцать… Двадцать человек, встать! — Майор быстро окинул взглядом кювет, увидел меня и Прибыльского, поднявшихся ему навстречу. — Прибыльский, вы — старший! Снимать снаряды с прицепа и бегом к орудию! Живо!

Подгонять никого не приходилось. Все понимали, что нужно как можно быстрее открыть ответный огонь. Березовский тут же снова побежал к орудию, а Прибыльский повел людей к прицепу.

— Эй, смотри, смотри! — закричали из кювета старшине-зенитчику, показывая на сарай, откуда замелькали бледноватые огоньки выстрелов.

— Вижу, — бросил в ответ старшина и быстро сменил установку прицела. После трех очередей зажигательными пулями сарай загорелся, но и старшина, зажимая ладонью плечо, медленно стал оседать в кузов.

Его заменил черный, как цыган, лейтенант Чугунов, командир взвода разведки. По сараю открыли огонь из карабинов. Стрельба оттуда прекратилась. Сарай полыхал ярким пламенем, над ним высоко к небу поднимался столб черного дыма.

К орудию уже поднесли несколько снарядов. Майор Березовский по-прежнему находился там. Каска была ему велика, она опускалась на лоб и подпрыгивала на голове, когда он двигался. Наконец орудие было заряжено. Наводчик навел его, а Березовский сам схватил шнур и, отбежав назад, сдвинув на затылок каску, натянул.

— Огонь! — широко открыв рот с почерневшими, запекшимися губами, зычно крикнул он и дернул за шнур.

Выстрел больно резанул уши, оглушил. Снаряд взметнул небольшое облачко земли на пахоте и с клекотом пошел над ним рикошетом. Второй разорвался в лесу, дым медленно расходился причудливыми, подымающимися кверху рыжими клубами. Третий высоким фонтаном вскинул землю у самой опушки. Еще несколько снарядов, и орудие противника замолчало. Но миномет, скрытый глубже в лесу, методически выпускал мину за миной, и наш наводчик никак не мог его нащупать.

Одна из мин попала в прицеп с боеприпасами. Веером разлетелись в стороны щепки от разбитых ящиков, взрывной волной разметало по земле несколько снарядов. Прицеп окутался дымом, борта его начали лизать небольшие, ленивые языки пламени. От прицепа побежали испуганные красноармейцы.

— Стой! Куда?! — остановил их властный окрик. — Наза-а-ад! — Березовский бежал к прицепу, угрожающе размахивая пистолетом. — Тащи лопаты! — приказал он и, сунув пистолет в карман брюк, стал пригоршнями бросать в прицеп землю. Опасливо, по одному, по два, бойцы возвращались. Появились лопаты. С лихорадочной быстротой замелькали в воздухе комья земли. Рябоватый сержант забрался на прицеп и, вытанцовывая по шинели, накинутой на тлеющие ящики, весело, нараспев выговаривал:

— Разбежались! То-о-же вояки. Как зачали б снаряды рваться, далеко бы убежали? То-то.

Красноармейцы виновато улыбались.

Березовский тоже растянул рот в улыбку, вздохнул, шумно втягивая в себя воздух, вытер грязным платком пот, струившийся по измазанному землей лицу.

По-прежнему оглушительно бухало наше орудие. Это лейтенант, командир огневого взвода, прощупывал опушку леса, пытаясь обнаружить бивший откуда-то миномет. Пока мы возились с прицепом, к огневой позиции подтащили еще одно орудие, и теперь его спешно устанавливали неподалеку от первого.

— Ну, что стоите? — спросил Березовский окруживших его красноармейцев. — Подносите снаряды. Сейчас мы из двух орудий такую артподготовку закатим… — И, уже уходя, приказал: — Весь командный состав ко мне, в голову колонны…

Я пошел к своей машине, чтобы взять связного и в случае нужды послать за взводом. Внезапно ружейно-пулеметный огонь со стороны леса усилился. Пришлось пробираться по кювету ползком, перелезая через бойцов. Когда я добрался до места, где находились раненые, снятые с разбитой и сгоревшей машины, то увидел встреченного нами на дороге переодетого старшего сержанта. Он был мертв и лежал на спине, вверх лицом, с открытыми глазами, зажав рукой на груди пулевую рану. На запястье безмятежно тикали часы. Что ж, может быть, фашистская пуля избавила его от заслуженного возмездия? Во всяком случае, она унесла вместе с собой тайну его появления, так и оставшуюся неразгаданной.

Возвратившись со связным, я застал майора Березовского сидящим в кювете в окружении командиров. Тут были все, кто следовал с колонной: худощавый, остроносый лейтенант Башляев, командир четвертой батареи, выдвинутый на эту должность после финской кампании; смуглолицый лейтенант Чугунов из штабной батареи и много других. Здесь же был и Прибыльский, задумчиво жевавший травинку, исподлобья поглядывавший на майора.

— Так вот, — бросив взгляд на часы, начал Березовский. — Будем атаковать. Поддержат два орудия, зенитка, ручные пулеметы… Не век же здесь нам сидеть? А? Пока не уничтожим эту чертову группу, дальше она нам ходу не даст. Место открытое и…

Послышались одобрительные возгласы. Найдя поддержку, Березовский оживился.

— Ну, так слушайте приказ… — И он стал разъяснять задачу лейтенанту Башляеву, на которого возложил общее руководство боем.

Лейтенант Башляев энергично потер тонкую переносицу, помолчал, попросил дать больше людей. Березовский обвел всех взглядом.

— И вы возьмите свой взвод, — приказал он, остановившись на мне. — Пойдете на правом фланге четвертой батареи.

— Есть, — ответил я и тотчас же послал связного за взводом.

Солнце уже склонялось к горизонту, косые лучи его скользили по краю кювета. Огонь со стороны противника почти прекратился. Посреди поля, разбрасывая редкие огненные брызги, нещадно дымя, догорал сарай. Дым стлался по земле, образуя подобие жиденькой дымовой завесы.

План Березовского был прост. Мы должны были под прикрытием двух орудий, зенитной установки и ружейно-пулеметного огня приблизиться к опушке и атаковать гитлеровцев, уничтожить их или по крайней мере отбросить, рассеять и тем самым дать возможность колонне следовать дальше.

К орудиям уже поднесли боеприпасы, и Березовский, все чаще посматривая на часы, обходил цепь, перебрасываясь с красноармейцами словами. Оттуда слышался сдержанный смех.

Прибыли и мои топографы. Я расположил их в кювете, разъяснил задачу.

— Приготовиться! — раздался голос майора. — Оружие зарядить!

Березовский направился к орудиям. Залп их должен был послужить сигналом к началу движения. С учащенно бьющимся сердцем ожидал я его.

Стало тихо. Потом послышалась неестественно громко прозвучавшая команда:

— Заряжай!

Отчетливо заклацали затворы орудий.

— По фашистам… огонь!

И сразу вслед за не успевшим еще раствориться в воздухе гулким грохотом дуплета снова лязганье затворов, мелодичный звон выброшенных гильз.

Уже справа и слева поднимались бойцы, делали первый шаг вперед за спасительный кювет под взвизгивающие пули. Собравшись с силами, я тоже сделал этот трудный шаг вперед…

— За мной! — кричал слева от меня Башляев, высокий, стройный, призывно вскинувший вверх руку, сжимавшую пистолет.

— Вперед! Впе-рьё-од! — кричал Березовский, очутившийся уже в кузове зенитной установки. Он после каждого залпа подносил к глазам бинокль, затем поворачивал голову к орудиям и взмахом руки подавал команду. Затихший было со стороны леса огонь теперь снова усилился.

Ввзз… Вззы! Ффить, фить! — посвистывали пули.

Мы бежали вперед, а сзади грохотали орудия, дробно стучала пулеметная зенитная установка. Снаряды проносились над нами, гулко рвались у самой опушки, вздымая высокие столбы земли и дыма. Чертили воздух трассирующие пули. И странно, то нервное напряжение, которое сковало было волю вначале, теперь постепенно проходило, и всем существом завладевало новое чувство — чувство локтя, ощущение коллектива, азарт боя.

Вот уже позади осталась сизая полоса дыма, тянувшаяся от сарая. Перед глазами отчетливо вырисовалась стена леса, и оттуда, из-под большой поваленной сосны, деловито застучал пулемет, лихорадочно замелькали короткие вспышки выстрелов. Слева в цепи Башляева кто-то упал, громко вскрикнув. Красноармейцы с ходу открыли огонь из карабинов. Я тоже сделал несколько выстрелов и, замедлив бег, стал менять обойму, не отрывая глаз от поваленной сосны.

Там взметнулся огненно-рыжий клуб дыма, донеслась короткая, внезапно оборвавшаяся очередь пулемета: «Тра-та-тах…» Сосна, торчмя, комлем вверх вскинутая разрывом, помедлив секунду, стала падать, со свистом разрезая воздух. Вдруг что-то резко ударило меня по левой руке, и она тотчас же повисла плетью. Все тело пронизала острая боль. Сразу закружилась голова, к горлу комком подступила тошнота, в глазах потемнело. Опустившись на землю, я некоторое время сидел, равнодушный ко всему, ощущая, как набухший от крови рукав прилипает к телу.

Вражеская пушка уже не стреляла. Да и хлопки винтовочных выстрелов становились все реже.

— Ур-р-рра! Ура-а-а! — доносилось со стороны леса. Потом послышалась длинная пулеметная очередь.

«Неужели ожил?» — подумал я о вражеском пулемете. Но, посмотрев в ту сторону, увидел нашу зенитную установку, поливавшую лес свинцом. Пули стригли ветки, с деревьев дождем осыпались хвоя и шишки. В кузове машины было три человека. Двое из них неподвижно застыли у пулемета, третий, в полной фигуре которого нетрудно было узнать Березовского, указывал рукой вперед.

«Как это они смогли подобраться так близко?»

— Товарищ лейтенант! То-ва-а-рищ лей-тена-а-нт! — услышал я и, подняв голову, увидел бегущего ко мне Филиппова. Он еще на ходу ощупал меня пытливым взглядом, спросил:

— Куда… вас?

Перочинным ножом он распорол рукав, стал осторожно приподнимать руку:

— Больно?

— Ни-че-го, — сквозь сжатые зубы ответил я.

Филиппов, ловко бинтуя руку, говорил:

— Ну там все уже кончено! Пушки взяли, миномет. С полсотни фашистов там было…

А у нас как?

— Убитые есть, раненые…

Филиппов подвязал мне руку, помог подняться, и мы пошли назад, к дороге. Туда с опушки леса тянулись группами артиллеристы, жестикулируя руками. Человек шесть тащили маленькую противотанковую пушку.

В колонне царило оживление. От машины к машине сновали шоферы, заливали в баки бензин, заводили моторы. Отовсюду доносились веселый шум и громкие голоса. Какой-то сержант, собрав группу бойцов, показывал добытый в бою новенький немецкий автомат.

Остававшиеся в колонне с завистью посматривали на обстрелянных, получивших боевое крещение, наперебой угощали героев дня папиросами, консервами, сладким литовским ликером. Помогали фельдшеру и санинструкторам перевязывать раненых, осторожно подсаживали их в машины.

Тут же стоял Березовский, на лице его блуждала довольная улыбка, и оно выглядело теперь совсем мирным, добродушным. Перед Березовским стоял лейтенант Башляев и вертел в руках немецкий парабеллум. По лицу его еще струились капли пота. Он снял фуражку и, приглаживая черные влажные волосы, отвечал на вопросы. Березовский молча, удовлетворенно кивал головой.

— Так, говоришь, с полсотни их там было? — переспросил Березовский. — И огонь наш помог, значит?

— Здорово! Особенно когда вы с зенитной установкой поближе подъехали да по лесу… И как вы пробрались по целине…

— Ну, ну, хорошо. Теперь проверить людей, и пусть все командиры доложат. Будем двигаться.

Важное задание

1

омандир Н-ской бомбардировочной авиационной дивизии, заложив руки за спину и дымя зажатой во рту папиросой, молча ходил по комнате. Время от времени он резким движением выбрасывал из-за спины левую руку, на запястье которой поблескивали часы.

У письменного стола навытяжку стоял начальник штаба и следил глазами за крупной, горбящейся фигурой полковника, в густых клубах дыма вышагивающей по комнате.

Наконец, полковник подошел к столу и, приподняв край разложенной на нем карты, прикрывшей пепельницу, потушил папиросу, достал другую и чиркнул спичкой. Затем повернулся к двери, где неподвижно застыл, чуть подавшись всем корпусом вперед, вызванный им капитан, начальник разведки.

— Ни на секунду не прекращайте вызовы по радио. Запрашивайте наземные посты. Обо всем новом немедленно докладывайте. Уразумели?

— Так точно, товарищ полковник! Будет исполнено!

— Скверно, начальник штаба, — проговорил полковник, когда разведчик вышел. — Пятнадцать минут тому назад самолет должен быть на аэродроме, а капитан Шевчук с докладом и данными фотосъемки здесь. Понимаешь, что будет, если с Шевчуком что-нибудь стряслось? Сорвется операция, вот что будет! Хо-о-рошенькое дело! Да оно и понятно, кто же пошлет на бомбежку сотни самолетов по непроверенным данным… Да и есть ли они там, эти проклятые танки?

— Шевчук — опытный летчик, и я не допускаю мысли… — рассудительно начал начальник штаба. — Ну, вышла какая-нибудь задержка, непредвиденная, так сказать… Однако я уверен, что он выполнит задание.

Несколько минут прошло в молчании. Вдруг резко отворилась дверь и в комнату снова вбежал начальник разведки.

— Над третьим постом, высота пятьдесят метров, курсом сто десять, прошел бомбардировщик. Очевидно, подбит, — залпом выпалил капитан и перевел дух.

Полковник вскочил и склонился над картой. Прочертил карандашом курс самолета, прикинул расстояние. Выпрямился, бросил карандаш.

— Шевчук должен сесть в районе Карповки. Машину! — бросил он капитану. Затем, обращаясь к начальнику штаба, приказал:

— Пошлешь вслед за мной ремонтную летучку.

И быстро пошел к выходу.

2

Стрелка высотомера показывала 5000 метров. В кабине холодно, несмотря на включенный обогреватель. Капитан Шевчук, зябко поеживаясь, плотно врос в сиденье: одну руку он легко держит на штурвале, другая отдыхает лежа на коленях. Машина идет еще над территорией противника, но обстановка спокойная. Сплошные молочно-белые, неподвижно застывшие облака, словно цепь ледяных гор, укрывают бомбардировщик от наблюдения с земли, и он, могуче рокоча моторами, стремительно несется к своему аэродрому.

В переговорном устройстве время от времени раздается густой, но мягкий, с украинским акцентом, голос Шевчука, напоминающего, что нужно смотреть за воздухом. Потом вдруг слышатся тихие, задушевные слова песни:

Ой, не свиты, мисяченьку,

Не свиты нико-о-ому,

Тильки свиты мыленькому,

Як иде-е до до-о-ому…

Я-аак иде-е до до-о-о-му-у…

Штурман старший лейтенант Бурцев приподнимает голову от карты, улыбается. Улыбается в своей отделенной переборками хвостовой кабине и стрелок-радист, молодой, краснощекий старшина Радин. Обоим ясно: раз командир поет — значит, в хорошем настроении. Старший лейтенант Бурцев некоторое время смотрит в затылок капитану и, хотя тот не поворачивает головы, хорошо представляет себе добродушное, почти круглое лицо с веселыми искорками в глубоко сидящих зеленоватых глазах и с черными щетинистыми усами. Сейчас с лица Шевчука наверняка не сходит довольная улыбка. Да и отчего не быть довольным! Приказ выполнен. Разведка проведена отлично. Несмотря на сильный заградительный огонь, экипаж сфотографировал большое скопление танков и самоходок противника. Они действительно оказались там, где, основываясь на данных других видов разведки, и предполагало командование.

Оторвав взгляд от планшета, Бурцев протянул руку и, слегка дотронувшись до плеча Шевчука, не скрывая радости, доложил:

— Подходим к линии фронта. Через пятнадцать минут мы дома. Вылет спокойный, я бы даже сказал, скучный… Можно запевать.

И вздрогнул от резкого вскрика радиста:

— Справа сверху вижу два самолета!

— Та-ак! — неопределенно бросил Шевчук и, не оборачиваясь, приказал: — Опознать самолеты! Приготовиться к отражению атаки.

— Не наши, — слегка прерывающимся голосом, зорко всматриваясь в вырастающие силуэты, тотчас же ответил Радин. — Кажется… Да, «Фокке-Вульф» 190. Идут в паре. Прямо на нас! Заметили, сволочи!

— Добре, добре! — Шевчук скользнул взглядом по приборам и, положив вторую руку на штурвал, скомандовал: — Штурман и стрелок, докладывать о действиях противника. — И уже тише, как бы оправдываясь, добавил: — Иду на снижение. В драку ввязываться не будем!

Бурцев понимающе кивнул головой. Иного выхода в сложившейся обстановке он тоже не видел и в душе одобрял решение командира. Теперь его волновало только одно: успеют ли они уйти в облачность?

Но командир был спокоен. Его голос звучал ровно и отчетливо.

Шевчук начал медленно отжимать штурвал. Машина, как и всегда, замерла на какую-то долю секунды и, опуская нос, послушно входила в пике, набирая все большую скорость. Стрелка высотомера быстро побежала по циферблату влево, показывая снижение. Самолет словно падал в бездну. От бешеной скорости тело стало совсем невесомым, шумом отдавалось в ушах резкое изменение давления. Радин, с трудом удерживаясь за тяги, чтобы не взмыть к потолку своей кабины, увидел, как вслед за почти отвесно падающим бомбардировщиком, клюнув длинными и узкими носами, нырнули вниз и фашистские истребители. Но тут бомбардировщик врезался в густую молочную пелену, и радист потерял их из виду.

Только на высоте трех тысяч метров Шевчуку удалось пробить облачность, и он сразу же включил автомат выхода из пике. Самолет дрогнул и стал медленно выравниваться. Подтягивая штурвал на себя, Шевчук стал набирать высоту, чтобы снизу вплотную прижаться к облакам и таким образом ускользнуть от истребителей.

Однако ему не удалось выполнить задуманный маневр. Сверху черными тенями выскочили из облаков «фокке-вульфы», заметили бомбардировщик, сбавили скорость и, сделав разворот, пошли в атаку.

Теперь уклониться от боя было невозможно. Всё решали выдержка, спокойствие, быстрота и точность огня. «Только бы отогнать, заставить их отказаться от атаки и уйти», — думал Шевчук и, сдерживая себя, неторопливо приказал:

— Подпустить ближе и открыть огонь. Стрелять метко и. главное, хлопцы, спокойно, спокойненько!

Бурцев и Радин застыли у пулеметов. Замысел врага ясен: нанести удар по кабине летчика и штурмана сверху. Быстро сокращается расстояние. До предела напряжены нервы. Бурцев, чтобы унять невольную дрожь в руках, крепче сжимает рукоятки пулемета и замирает в напряженном ожидании. Радин ловит в прицел ведущий истребитель. Вот-вот тупые, щучьи рыльца «фокке-вульфов» ощетинятся трассами очередей.

«Нужно открывать огонь! Нет, еще немножко», — думает Радин и тщательно прицеливается, с таким расчетом, чтобы попасть в мотор ведущего.

Но в это время, не выдержав, открывает огонь Бурцев.

— Поспешил! — ворчливо пробормотал Радин и, затаив дыхание, нажал на гашетку.

В тот же миг открыли огонь и «фокке-вульфы». Разящими молниями ударили навстречу друг другу огненные трассы. Кто кого? Стиснув зубы, Радин видит, как его трасса бьет почти в мотор ведущего. Весь сжавшись от напряжения, он слегка доворачивает пулемет. Сейчас очередь ударит в мотор и охваченный пламенем «фокке-вульф» ринется вниз.

Радин уже ясно представил себе картину гибели врага. Но бомбардировщик внезапно вздрогнул, качнулся, и… пулеметная трасса ушла в сторону.

— Веди прямо, не качай, командир! Эх! — не выдержал раздосадованный Радин.

«Что это с ним? Нервничает?» — подумал Бурцев, бросив мимолетный взгляд на сгорбившуюся спину летчика.

Но Шевчук не ответил и выровнял самолет. Оба истребителя приблизились настолько, что стали отчетливо видны наклоненные вперед, вжатые в плечи головы вражеских летчиков. Когда они нырнули вниз, под самые моторы бомбардировщика, снова раздался голос Шевчука. В нем зазвучали какие-то незнакомые, не то слишком резкие, не то раздражительные нотки, снова заставившие Бурцева насторожиться.

— Добре, хлопцы! Добре! Сейчас они зайдут снизу, так дайте им как следует! Спокойненько!

Теперь самолеты фашистов, потеряв высоту, заходили снизу в хвост. Бросив верхний пулемет, Радин плюхнулся животом на дно кабины, поспешно ловя в прицел набирающего высоту противника. Сейчас вся надежда была только на него — стрелка-радиста, так как штурман не мор стрелять вниз. Силы были далеко не равными, и Радин теперь тоже думал лишь об одном: отбить атаку, заставить ведущего отвернуть, а там, глядишь, командир успеет добраться до облаков. И снова, сосредоточив все внимание на ведущем, пропуская мимо ушей советы Бурцева, Радин дал короткую очередь. Еще очередь… Вот в прицел легла правая плоскость. Небольшое упреждение, чтобы попасть в моторную часть. «Сейчас я его под это самое…»

Азарт боя вытеснил из головы посторонние мысли, и стрелок даже не заметил, как открыли огонь фашисты. Зато он сразу увидел, что ведущий чуть отвернул в сторону от его трассы, показав бортовую часть фюзеляжа, испещренную какими-то фигурками, очевидно, обозначавшими количество побед.

— Ага, не нравится! — пробормотал Радин, продолжая нажимать на гашетку.

Длинная очередь, впившись в мотор «фокке-вульфа», словно приостановила на миг его полет. Объятая пламенем, как факел в руках жонглера, машина круто вскинулась вверх, описывая огненно-дымную дугу, выбросила летчика и, будто убедившись в своей беспомощности, стала быстро падать вниз.

— Сбил, сбил! — не в силах сдержать могучей радости, закричал Радин. — Товарищ командир, сбил!

3

Когда оба «фокке-вульфа» ринулись в атаку, Шевчук понял, что все будет зависеть от точности огня штурмана и радиста. Поэтому, собрав всю свою волю, он старался вести машину так, чтобы создать штурману и радисту наилучшие условия для стрельбы. Шевчук хорошо знал также, что лишние напоминания будут только отвлекать внимание экипажа, и делал свое дело молча, не отрывая взгляда от щитка с приборами. Когда самолеты сблизились, огненные трассы выстрелов метнулись навстречу друг другу почти одновременно. И в ту же секунду Шевчук вздрогнул, почувствовав сильный удар в правую щеку и острую, режущую боль в правом глазу. Эта боль, пронизав мозг, повесила перед Шевчуком сплошную непроницаемую завесу, невольно заставила закрыть и другой глаз. Какая-то неведомая сила внезапно рванула из рук штурвал. Шевчук инстинктивно почувствовал, что бомбардировщик накренился, и, нажимая на педаль, с трудом вытягивая отяжелевший штурвал на себя, вслепую стал выравнивать крен. Равномерный гул моторов нарушили громкие, как пушечные выстрелы, выхлопы.

— Правый мотор стал! — крикнул Бурцев.

— Знаю! — сдерживая стон, сквозь зубы процедил Шевчук.

«Неужели ослеп?» — подумал он и похолодел от этой мысли. Он с усилием приподнял веки. В глаза ударил резкий свет. «Вижу!» Но тотчас же боль с новой силой заставила его зажмуриться. По правой щеке горячей струей медленно стекала кровь.

Отвернувшись чуть в сторону, чтобы скрыть ранение от штурмана, капитан стал медленно приоткрывать левый глаз. В узенькую, как лезвие ножа, щель ворвались и бешено заплясали яркие, разноцветные круги. Он осторожно приоткрыл глаз еще немного, потом еще. Кругов стало меньше, но перед глазами плавал туман, сквозь него постепенно прояснились очертания кабины, приборы, разбитое снарядом переднее стекло. Шевчук глубоко вздохнул, плотно привалился к спинке сиденья и, заставив штурмана определиться, приказал ему искать посадочную площадку.

До аэродрома было уже недалеко, но самолет, идя на одном моторе, с каждой секундой терял высоту.

Оставался только один выход — вынужденная… И сесть нужно поближе, чтобы скорее добраться до аэродрома. Но сумеет ли он теперь посадить машину на «живот» или… разобьет самолет, погубит экипаж, не выполнит задание? Эта мысль не давала капитану покоя. «Нужно суметь, во что бы то ни стало суметь!» — подбадривал он себя.

Туман постепенно рассеивался. И хотя левый глаз все время застилало слезой, капитан видел уже лучше. А вместе со зрением возвращалась к нему уверенность в себе, в своих силах. И когда штурман указал небольшую, покрытую кустарником поляну за высокой стеной соснового леса, капитан смело пошел на снижение. Машина бешено пронеслась над лесом, мощной струей воздуха пригибая верхушки деревьев, и, резко выровнявшись над поляной, ломая кустарник, со скрежетом пропахала в земле длинную, глубокую борозду, склонилась на одно крыло и замерла. От резкого удара, погасившего скорость, скрипнули и врезались в тело ремни, сперло дыхание, но в следующее мгновение ремни ослабели, и Шевчук, глотнув широко открытым ртом воздух, плотно закрыл глаза и бессильно свесил голову. Силы изменили ему.

Первым из своей кабины выскочил Радин и кинулся к кабине летчика и штурмана, чтобы помочь им выбраться. Это было железным законом взаимной выручки. Старшина взобрался на крыло в то время, как из люка показалась голова старшего лейтенанта Бурцева в расстегнутом и сбившемся набок шлеме. Лицо штурмана посерело и вытянулось.

— Капитан… ранен, — сказал он.

— Да что ты! Куда? Сильно? — испуганно спросил старшина.

— В лицо… На глаз сильно жалуется… Но как будто цел глаз. Только заплыл очень.

Вдвоем они помогли Шевчуку, ослабевшему от потери крови, выбраться и, усадив его на траву, стали делать перевязку. Вся правая сторона лица командира была покрыта сплошной запекшейся коркой, а на щеке зияла уже почерневшая по краям рана. Огромная опухоль закрыла правый глаз.

Покряхтывая от боли, повертев перевязанной головой, пробуя, не мешают ли бинты, Шевчук попросил у штурмана карту и, привалившись спиной к упершемуся в землю крылу, приказал осмотреть самолет и принести кассеты.

Радин, не сводивший восторженного взгляда с Шевчука, восхищенный его выдержкой, бросился выполнять приказание. Бурцев отправился вслед за ним.

Теперь, когда посадка была пройденным этапом, на очереди стояла другая, не менее важная задача — как можно быстрее доставить данные фотосъемки, доложить о районе скопления вражеских танков. Рассматривая карту, Шевчук прикинул расстояние до аэродрома. Одиннадцать километров. Из них три до шоссе проселочной дорогой. До ближайшего населенного пункта — четыре километра. Ого, как много!

Шевчук скосил глаз на часы и охнул от боли. Прошло уже 25 минут с того момента, как он должен был вернуться с задания. При самых благоприятных условиях добираться придется еще часа полтора. Скверно…

Бурцев вскоре доложил о повреждениях. Они оказались незначительными. Радин принес кассеты и присел около капитана на корточки. Штурман молча раскуривал папиросу. Повернув к нему лицо, на котором из-под бинтов виднелись только рот, левый глаз да усы, Шевчук передразнил:

— Вот тебе и спокойный вылет! Запевай, га?

В глубине его незабинтованного глаза забегали знакомые насмешливые искорки. Бурцев смутился, поспешно поднес ко рту папиросу и закашлялся.

— Ну, хлопцы, а теперь смотрите на карту. До шоссе добирайтесь по проселку, а там, может, какой транспорт попадется. Душа из вас вон, а чтоб за час были на месте! Забирайте кассеты — и гайда! Уже темнеет. За мной пришлете.

— Товарищ капитан!.. — в один голос возмущенно произнесли стрелок и штурман, поглядывая друг на друга. — Как же так! Да в конце концов может и один…

В это время раздался знакомый пронзительный звук автомобильной сирены. Из-за кустарника на поляну, переваливаясь на ухабах, въехал черный трофейный «мерседес» командира дивизии.

Штурман и радист издали радостный возглас. Шевчук, опираясь на руки, стал медленно приподыматься.

— Ну-ка, хлопцы! — обрадованно и в то же время строго позвал капитан и, опираясь на плечи Бурцева и Радина, с трудом стал на ноги. Потом легонько, но настойчиво оттолкнул их в стороны, выпрямился и, слегка покачиваясь, но решительно и твердо ступая, сделал шаг вперед, вытянул руки по швам и приготовился к рапорту.

Точный расчет

тарший лейтенант Кравцов пришпорил низкорослую трофейную лошаденку. Скользя в густой черноземной грязи, судорожно вздрагивая и шумно отфыркиваясь, она с трудом взобралась на гребень высоты и, остановленная за высокими, почти безлистыми зарослями осинника, понуро опустила голову. От ее высоко вздымавшихся серых боков густо валил пар.

— Старая кляча! — недовольно проронил Кравцов, спешился и, бросив поводья командиру отделения разведки сержанту Волкову, не в пример быстрее всадника одолевшему подъем, приказал свести лошадь пониже, в укрытие, где расположились остальные разведчики. Затем, окинув взглядом горизонт, стал внимательно изучать местность, скаты высоты, сверяясь с картой.

Низко, казалось, над самой головой, нависло осеннее мокрое небо, все в серых клочковатых тучах, беспрестанно сеющих мелкий, надоедливый дождь. Вниз, метров на четыреста от гребня высоты, уходил ровный, пологий скат, кое-где покрытый мелким кустарником. И там, где скат кончался, сразу же начинался крутой подъем на соседнюю высоту, ощетинившуюся ярко зеленым молодым ельником. В седловине между высотами пролегала грунтовая дорога. Направо она уходила к лесу, синевшему километрах в полутора восточнее высоты, слева — почти под прямым углом— поворачивала к северу и терялась вдали, среди холмов.

Кравцов тряхнул головой, чтобы сбить нависшие на козырьке фуражки дождевые капли.

— Проклятый дождь! — снова разжал он рот и покосился на мокрый рукав шинели, на ворсинках которого застыли бесчисленные бисеринки влаги. Сунув карту за борт шинели, Кравцов задумался. Выражение его открытого, осунувшегося лица было сосредоточенным.

Стояла осень 1944 года. Наши части, прорвав оборону противника на широком фронте и стремясь преградить пути отхода поспешно отступавшим гитлеровцам, создавали небольшие подвижные группы. Одну из таких групп возглавлял Кравцов. Всю ночь двигались его орудия по раскисшей от дождей дороге и к утру, упредив противника, вышли к намеченному пункту.

«Что ж, позиция хорошая, — пришел, наконец, к выводу Кравцов. — Стоит только ударить по голове колонны, как движение будет приостановлено, в узком проходе образуется пробка. А там подойдут и в свою очередь нанесут удар по хвосту и во фланг главные силы дивизии, и… дело будет сделано».

Снизу поднялся сержант Волков и, переводя дух, стал сбоку, чуть поодаль. Покосившись на него, Кравцов спросил:

— Ну как, разведчик, удобная позиция?

Сержант нахохлился, для солидности помедлил с ответом.

— Ежели пониже метров на сто, во-он туда, — он протянул руку, указывая направление, — то в самый раз выйдет. Всю дорогу в лощине под огнем держать будем. Закупорим фашистов, как в бутылке!

— Так, так… спуститься пониже? — Кравцов молча пошевелил губами, что-то соображая. — А если огневые позиции поставить здесь? — почти торжественно, но не без тени сомнения произнес он. — Что на это скажете?

— На самом гребне? — сержант удивленно приподнял брови, замялся. — Так сшибут же, товарищ старший лейтенант, ей-ей, сшибут! Да и дальность увеличивается…

— А может быть, и не сшибут?! — коротко бросил Кравцов, не то утверждая, не то спрашивая, молча расстегнул полевую сумку, достал карту.

«Сам же учил, ставить батарею нужно на скатах высоты, обращенных к противнику! — между тем обидчиво думал Волков. — А тут на тебе, на гребне».

Он с недоумением наблюдал за тем, что делал старший лейтенант.

«И зачем ему мерить крутизну ската?» — подумал Волков.

Это казалось ему тем более ненужным, что командир мог и без карты, на глаз, определить: танки без труда преодолеют подъем. Но когда Кравцов стал внимательно рассматривать в бинокль что-то внизу, Волков заинтересовался и в свою очередь достал бинокль. Хорошо видимая на всем протяжении дорога у подножия высоты не просматривалась.

«Ага, значит, там крутой обрыв?» Сержанту показалось, что он понял замысел командира. Но тотчас же снова возникло сомнение: а настолько ли высок обрыв, чтобы вражеские танки не смогли преодолеть его?

Долгая совместная служба приучила Волкова относиться к поступкам командира с глубокой верой. Он знал, что даже и тогда, когда они казались на первый взгляд непонятными и даже ошибочными, командир в конце концов оказывался прав. Сержант уже хотел спросить старшего лейтенанта о его замысле, зная, что тот никогда не откажется все объяснить, но в это время сзади, из туманной сетки моросящего дождя, донеслось приглушенное расстоянием прерывистое, натужное гудение автомобильных моторов, и Кравцов послал его навстречу подходившей батарее.

* * *

Проводив взглядом удаляющегося сержанта, старший лейтенант снял фуражку и взмахнул ею над головой, вызывая к себе расположившихся внизу солдат.

— В первую очередь маскировку! — приказал он. — Чтобы до первого выстрела нас никакой оптикой не обнаружили!

Работа закипела. Солдаты ловко поддевали лопатами размягченную дождем, податливую землю и жирными ровными пластами укладывали ее на бруствер, маскировали дерном. Они орудовали лопатами, не давая себе передышки, но Кравцов все-таки поторапливал их, часто посматривая то направо — в сторону леса, откуда должна была появиться гитлеровская колонна, то назад, где у подножия высоты уже дружно возились расчеты, на руках втаскивая длинноствольные приземистые противотанковые пушки. Лейтенант Савченко— пожилой приписник, командир огневого взвода, — взобрался на высоту и, тяжело отдуваясь, неуклюже взял под козырек.

— Устанавливайте быстрей орудия! — приказал ему Кравцов.

— Здесь устанавливать? — с оттенком удивления спросил Савченко.

Получив подтверждение, он снова приложил растопыренные пальцы к козырьку, повернулся кругом и направился к орудиям.

Несколько минут Кравцов слушал его пространные распоряжения, следил, как быстро и сноровисто работают расчеты у орудий. Вот высокий, плечистый, но немного сутуловатый командир первого орудия старший сержант Новиков деловито и спокойно объясняет что-то наводчику. Остальные номера расчета подносят снаряды, протирают их ветошью и аккуратно укладывают на разостланный брезент.

Командир второго орудия сержант Филиппов суетится у панорамы. Он недавно пришел в батарею из резервной части, но уже с первых дней стал выделяться своей понятливостью, трудолюбием и молчаливо вступил в соревнование с другими командирами орудий. Вот и сейчас, сделав все, что полагалось для приведения орудия к бою, Филиппов задорно крикнул:

— Второе готово!

Вскоре доложил о готовности и Новиков.

— Сержант Волков! Передайте отделение ефрейтору Сизову, — приказал Кравцов и, заметив вопросительный взгляд Волкова, добавил — Вы останетесь здесь.

Лейтенанту Савченко Кравцов приказал взять отделение разведчиков, ручные пулеметы, гранаты и расположиться на склонах высоты, метрах в двухстах ниже огневых позиций и примерно на таком же удалении вправо, в сторону леса. Эта группа должна была прикрыть артиллеристов от возможных атак гитлеровской пехоты.

— Помните, ваша сила — внезапность, — крепко пожимая руку Савченко, сказал Кравцов. — Постарайтесь расположить людей так, чтобы в случае чего можно было открыть огонь из пулеметов и автоматов во фланг наступающим.

Разведчики один за другим двинулись вниз по склону и исчезли в кустарнике.

И как раз в этот момент сержант Волков, стоявший на бруствере, звонким тенорком крикнул: — Идут! — и поспешно спрыгнул в окоп. Все насторожились. В наступившей тишине было слышно, как с бруствера с шуршанием осыпается земля.

Дождь перестал. Посветлело. Голубоватые от испарений, расплывчатые очертания леса словно придвинулись, стали четче проступать на фоне узкой полосы поголубевшего на горизонте неба. Кравцов увидел, как от опушки леса отделились четыре небольших черных комочка. Расстояние между ними и лесом быстро увеличивалось. «Мотоциклисты», — догадался Кравцов и почувствовал, как сильнее забилось сердце.

Достав бинокль, он плотно, стараясь унять невольную дрожь рук, приложил окуляры к глазам. За разведчиками-мотоциклистами один за другим выползло пять пестрых от камуфляжа танков, густо облепленных солдатами, потом показалось около роты пехоты, за нею пошли крытые автомашины. «Наверное, штабные», — подумал Кравцов и стал считать их вслух, чтобы окончательно успокоиться.

Между тем за дюжиной штабных машин из лесу узкой змейкой снова выползла пехота.

Колонна была больше, чем это предполагали в штабе, когда Кравцов получал задание. Речь тогда шла о разрозненных группах разбитой гитлеровской дивизии, объединившихся в небольшую колонну, чтобы прорваться на запад. Но разве это меняет дело?

Старший лейтенант оглянулся. Все, не ожидая команды, уже заняли свои места.

Кравцов спокойно, не спеша окинул взглядом приближающуюся колонну. Через несколько минут мотоциклисты втянутся в узкий проход между двумя высотами, за ними последуют танки. И тогда… В голове старшего лейтенанта уже созрело решение. Надо было действовать.

— Внимание! — ровно и отчетливо выкрикнул Кравцов, и все насторожились. — Слушать мою команду!

Кравцов пристально, не отрываясь следил за движением колонны. Все громче становился стрекот мотоциклов, грозный гул танков и железный скрежет гусениц, высокое, на одной ноте жужжание автомобилей, преодолевающих подъем. Вот быстро проскочили вперед мотоциклы, и головной танк в синеватом облачке отработанного газа уже втягивался в узкий проход между высотами. Пора!

— К орудиям! — крикнул Кравцов и поднял руку. — По головному танку…

Послышалось лязганье затворов, металлический стук досылаемых снарядов, снова лязганье. Наводчики прильнули к окулярам панорам, затаив дыхание.

Танки шли по лощине на небольших интервалах, сверху были видны только их башни да вытянутые вперед покачивающиеся стволы пушек.

— Наводить под башню! — уточнил Кравцов и, когда головной танк почти достиг выхода из ловушки, резко опустил руку: — Огонь!

Двумя короткими молниями вырвалось из стволов пламя. Т-тах-тах! — дуплетом рявкнули пушки, и снаряды, неся за собой огненные дуги трасс, устремились к цели. Мгновение — и один из них разорвался чуть впереди фашистского «тигра», взметнув высокий фонтан грязи и земли, перемешанных с бурым дымом. Другой, чиркнув по башенной броне, высек сноп бледного пламени и с пронзительным фырчанием унесся куда-то вправо.

— Огонь!

Головной «тигр» окутался густым черным дымом, неуклюже развернулся в сторону выстрелов и, ткнувшись тупым, широким носом в откос, вздрогнул и замер. Второй «тигр» резко затормозил и остановился, едва не столкнувшись с первым.

— Перенести огонь по второму! — скомандовал Кравцов и жадно впился глазами в разворачивающееся, кажется, прямо на него орудие. Однако танк не успел сделать выстрела. От прямого попадания он загорелся, окончательно закупоривая узкий проход.

Временное замешательство гитлеровцев сменилось бурной деятельностью. Остальные танки развернули башни в сторону артиллеристов. Волков увидел, как блеснули вспышки выстрелов и близко, сотрясая воздух, громыхнули разрывы. Дым грязновато-желтого цвета рассеивался и оседал на землю метрах в ста впереди.

— Недолет! — Волков покосился на стоявшего рядом командира. — Ну, сейчас будет в самый раз!

Оглянувшись, он поискал глазами укрытие.

Кравцов стоял как ни в чем не бывало, и только в фигуре его, будто приготовившейся к прыжку, угадывалось внутреннее напряжение. Заметив, что последний, пятый, танк пытается развернуться назад, он приказал перенести огонь по нему. Выстрелы грянули с обеих сторон почти одновременно. В какую-то долю секунды Волков отметил попадание. А в следующее мгновение он уже бросился к Кравцову, чтобы увлечь его в укрытие, спасти от разящих осколков, но от резкого движения поскользнулся и, потеряв равновесие, упал. «Эх, не успел!» — тревожно подумал он, проворно вскочил и, услышав оглушительный треск, с опаской огляделся, ничего не понимая. Снаряды гитлеровцев снова разорвались с большим недолетом, почти в том самом месте, где и первый раз, а командир спокойно оставался на месте. Он только чуть скосил глаза в сторону Волкова и, показалось сержанту, насмешливо прищурился. Смущенно улыбаясь, делая вид, будто ничего не произошло, Волков вытер руки о полу шинели.

«Не достают! — вдруг осенило сержанта. — Не могут до нас достать! — радостно подумал он и с восхищением посмотрел на Кравцова. — Так вот оно в чем дело!»

Фашистские танкисты тоже поняли, что попали в ловушку и даже предельный угол возвышения башенных орудий не позволяет им достать до гребня высоты, поразить батарею. Поэтому два уцелевших танка, яростно взревев моторами, развернулись прямо на высоту. Но и здесь их постигла неудача. Подъем оказался слишком крутым. Тогда, на ходу стреляя из пулеметов, они поползли назад, чтобы выбраться из узкого прохода и подойти к высоте в том месте, где скат был более отлогим. Пули стали посвистывать над батареей.

Но Кравцова уже не интересовали эти танки: он видел, что им не выбраться назад, так как пятый танк загородил им проход, и, приказав орудиям разделаться с ними, обратил внимание на колонну.

Кравцов приложил к глазам бинокль. В середине колонны к одной из штабных машин собиралась большая группа солдат. Среди них, суетясь и размахивая руками сновали офицеры.

Через минуту гитлеровцы уже развернулись в цепи и бегом устремились к высоте. Кравцов пристально и напряженно следил за их приближением.

«Сейчас попадут под огонь Савченко», — с удовлетворением подумал он.

Гитлеровцы приближались. К их яростному пулеметному огню присоединялся дробный треск автоматов. Пули все чаще щелкали по орудийным щитам, оставляя на них вмятины.

— Почему же молчит Савченко? — встревожился Волков и, поеживаясь от озноба, стал всматриваться в ложбинку, где расположились разведчики.

— Приготовиться к отражению пехоты! — скомандовал Кравцов. И, наблюдая, как артиллеристы с автоматами и карабинами в руках располагаются по брустверам орудийных окопов, предупредил: — Без команды огня не открывать!

Снова наступила напряженная тишина. И вот в тот момент, когда гитлеровцы, казалось, были у цели и им оставался только один, последний рывок, чтобы ворваться на батарею, тишину разорвали залпы.

Кравцов вздрогнул от неожиданности.

— Товарищ старший лейтенант, наши! — радостно крикнул кто-то за его спиной. Это был Филиппов. Сержант стоял, широко расставив ноги, в накинутой на плечи шинели, с протянутой вперед рукой.

Возбужденные, почерневшие от порохового дыма, артиллеристы оживленно переговаривались. Волков, сдвинув набекрень ушанку, придерживая Новикова за борт шинели, объяснял ему:

— Если б танки смогли хоть немного подняться на высоту, они, конечно, нас достали бы! А он и это учел — обрывчик-то оказался им не по зубам… А командира взвода Савченко как расположил, а?

— Что это вы там расписываете? — резко оборвал Кравцов, услышав слова Волкова. — А ну-ка еще по колонне, беглым!

Снова грянули орудия. Один за другим на дороге взлетали столбы разрывов, метались в панике гитлеровцы, расползались в стороны, буксуя в грязи, автомашины.

Вдруг в уши Кравцова ударило громкое «ура». Прекратив стрельбу, подбрасывая вверх шапки, обступив его со всех сторон, солдаты во все горло кричали, показывая руками на дорогу, на сбившиеся в беспорядке вражеские машины. Еще не понимая, в чем дело, но повинуясь общему порыву, Кравцов тоже раскрыл рот и подхватил звенящее на одной ноте радостное «ур-ра-а-а!» Он увидел, как высоко над крытой штабной машиной в центре колонны судорожно заколыхалось большое белое полотнище.

Друг за друга

ольшое ровное поле, покрытое жестким ковром примятой пожелтевшей травы, полукругом обступили уродливо расщепленные с изломанными, безжизненно повисшими ветвями сосны. Иные вырванные с корнем деревья рухнули на землю, примяв под себя мелкую поросль кустарника. Сквозь поредевшие стволы видны голые закопченные стены большого каменного строения, зияющего пустыми глазницами окон. Воздух насыщен густым запахом гари. Кое-где по опушке леса белеют груды дюралевых обломков. Солнце еще низко, но уже изрядно припекает, обещая жаркий июльский день. Все кругом тихо, мертво, пустынно…

Но вот откуда-то из лесу доносится гул автомобильных моторов. Он быстро нарастает, и вскоре к опушке леса одна за другой подходят машины. Лес оживает, наполняется шумным, разноголосым говором. Сбрасывая маскировку с искусно упрятанных в капонирах самолетов, люди в рабочих и летных комбинезонах выкатывают их на поле.

Еще два дня тому назад здесь был враг, шли ожесточенные бои, а сейчас гул артиллерийской канонады глухо слышен издалека, оттуда, куда откатились под ударами советских войск потрепанные гитлеровские дивизии. Сюда же, на место недавних боев, перебазировался наш истребительный авиационный полк.

На аэродроме готовятся к полетам. К боевым машинам один за другим подходят летчики.

— Вот вам, лейтенант, и ваш первый боевой вылет!

Эти слова произнес командир эскадрильи капитан Коломенский. При этом он улыбнулся и покровительственно окинул взглядом плотную и коренастую фигуру своего «напарника» — лейтенанта Лимарева. Молодой летчик недавно прибыл в часть и сделал несколько тренировочных вылетов.

— А знаете, кого мы прикрываем? С этой эскадрильей штурмовиков у нас давняя дружба. Как только мы с ними слетались, потерь у них стало меньше. Прикрываем на совесть!

В это время послышалась знакомая команда «По самолетам», и Коломенский, прервав разговор, строго посмотрел на лейтенанта:

— Итак — внимательно слушать команды, вовремя повторять маневры, не отставать. Поняли? Ну, желаю…

* * *

Коломенский вел эскадрилью двумя группами, причем одна шла с некоторым превышением над другой. Внизу, над самой землей, распластались штурмовики. Уже на подходе к району боев земля встретила их бешеным огнем. Разноцветными облачками вспыхивали разрывы зенитных снарядов. Лимарев летел за Коломенским и, внимательно наблюдая за воздухом, в то же время посматривал на землю.

Там шел бой. По узким лентам дорог, по полям и пашням густой пеленой стлался дым, маленькие, словно игрушечные, копошились танки, из невидимых орудийных стволов часто вырывались бледные и тонкие язычки пламени. Это наступали наши войска. Лимарев перевел взгляд на «илы». Штурмовики шли правым пеленгом с небольшими интервалами. Вслед за ними, распластавшись по земле, бежали широкие тени.

«Жарко им приходится», — подумал Лимарев, наблюдая, как строй штурмовиков все чаще пронизывают пулеметные трассы. Но «илы», не обращая внимания на ураганный огонь, один за другим проносятся вдоль дороги, оставляя за собой почти сплошную завесу дыма от рвущихся бомб. Потом они разворачиваются, пикируют, озаряясь частыми вспышками выстрелов. Когда дым рассеивается, Лимарев видит узкую, светлую полоску, на которой то здесь, то там дымятся подожженные танки и машины. Это «илы» выполняют боевое задание — штурмуют подходящую к району боев танковую колонну.

Внезапно Лимарев вздрагивает. В шлемофоне резко звучат короткие слова Коломенского:

— Справа самолеты! Справа самолеты! Наблюдать за мной!

Стараясь сдержать охватившее его волнение, Лимарев плавно делает правый крен и видит несущиеся навстречу быстро вырастающие в размерах черные точки. Он насчитал их двенадцать. Коломенский начинает набирать высоту. Лимарев тоже плавно тянет ручку на себя, одновременно прибавляя газ. И хотя сердце его учащенно бьется, но во всем теле он ощущает подобранность, а в голове ту ясность, которая, по рассказам летчиков, как правило, посещает их перед боем. Самолет, взревев мотором, взмывает вверх. Тело плотно вжимается в сиденье. Повторяя маневры ведущего, Лимарев с удовлетворением чувствует, как истребитель, точно составляя с ним единое целое, послушно подчиняется малейшему его движению.

…Скоротечен воздушный бой. Он длится минуты, иногда — секунды. Но сколько событий за это короткое время… Вот уже черные точки приняли знакомые очертания вражеских истребителей. Поняв, что путь к штурмовикам отрезан, гитлеровцы решают принять воздушный бой. Они разделяются на группы и в свою очередь спешат набрать высоту.

Против пары Коломенского четыре самолета. Два идут навстречу, два заходят сбоку. Лимарев слышит голос Коломенского, его приказ — одним звеном прикрыть штурмовиков, а остальными атаковать противника. Слева командир третьего звена уже врезался в боевой порядок двух немецких звеньев и, расчленив его, ведет бой на виражах.

Лимарев, сдвинув на лоб очки, зорко смотрит вперед. Головная пара истребителей несется навстречу Коломенскому. Но, не подходя на дистанцию действительного огня, фашисты отказываются от лобовой атаки и взмывают вверх. Их маневр повторяет Коломенский, вместе с ним Лимарев. Внезапно Коломенский делает крутой разворот, выравнивается. Мотор его машины словно загорается от частых вспышек выстрелов. «Фокке-вульф» входит в штопор. Коломенский снова делает разворот и идет навстречу второму гитлеровцу.

В это время сверху сваливается третий истребитель. Он пытается зайти в хвост Коломенскому. Лимарев прекрасно понимает это и, прибавляя газ, идет на выручку. «Главное — прикрыть хвост, — вспоминает он наказ своего ведущего. — Успею ли?»

Враг все ближе. Лимарев, затаив дыхание, ловит его в прицел, сжав зубы, нажимает и тотчас же отпускает гашетку. Видит, как из пушек «фокке-вульфа» лихорадочно забились, заметались огоньки выстрелов, поплыли в глазах желтыми ослепительными кругами.

Лейтенант дает вторую короткую очередь. Он ничего не видит и не слышит, момент атаки целиком поглотил все его внимание и приковал его к самолету противника. Ага, трассы идут чуть ниже мотора вражеского истребителя. Еще очередь… И вот мгновенье, только одно мгновенье — и трасса бьет в мотор. Кажется, там блеснуло пламя… или это только кажется? Трасса снова уходит в сторону, но мимоходом прочерчивает плоскость. В следующую секунду «фокке-вульф» отваливает, и Лимарев, не в силах сдержать радостного возгласа, посылает прямо по кабине фашиста заключительную очередь. Враг уходит, оставляя за собой дымный след. Облегченно вздыхая, Лимарев меняет занемевшую на рукоятке управления руку. Осматривается. Самолет Коломенского снова набирает высоту, и только теперь Лимарев слышит в шлемофоне его скупую похвалу:

— Молодец, Алексей! Молодец!

И впервые, после того как расстался с капитаном на аэродроме, Лимарев улыбается. Чтобы не отстать, он резко прибавляет газ и… вдруг с ужасом замечает, что, недавно послушный малейшему движению рулей, истребитель неумолимо клюет носом и начинает беспорядочно падать.

«Вот тебе и молодец», — с горечью подумал Лимарев, предпринимая отчаянные, но безрезультатные попытки выровнять машину. Кабина быстро наполнялась дымом.

Нужно прыгать. Лимарев рванул аварийную рукоятку, и встречный поток воздуха легко, словно лист бумаги, сорвал фонарь. Лейтенант, с силой отталкиваясь от бортов кабины, вывалился из самолета. Резкий рывок дал знать, что парашют раскрылся.

Коломенский три раза обошел вокруг Лимарева. Один раз он был так близко, что Лимарев рассмотрел даже лицо, и ему показалось, что капитан ободряюще кивает ему головой. Вскоре Коломенский ушел. Несколько мгновений Лимарев жадно следил за удаляющимся истребителем, потом нехотя оторвал взгляд, посмотрел вниз. Там, в стороне от дороги, поднимался столб густого черного дыма — горел его самолет. К нему от шоссе сбегались солдаты. Другая группа со всех ног спешила туда, где должен был приземлиться летчик.

«Не стреляют. Хотят взять живым…» Лимарев посмотрел на свою правую руку, стиснувшую рукоятку пистолета, и поймал себя на том, что никак не может вспомнить, когда успел его вытащить из кобуры.

Земля была уже в каких-нибудь двухстах метрах. Ветром Лимарева сносило от дороги к лесу. Это хорошо. В нескольких десятках метров от земли он резко подтянул стропы. Немцы разгадали маневр, когда его отнесло от них метров на сорок. Еще в воздухе он отстегнул парашют и, едва коснувшись земли ногами, не чувствуя боли от удара, вскочил и бросился к лесу. Сзади захлопали выстрелы, но Лимарев, не обращая на них внимания, бежал изо всех сил. Цель была уже совсем близко, когда слева, откуда ни возьмись, наперерез ему выскочило три солдата.

«A-а, дьявол!» — выругался он про себя и, далеко выбрасывая вперед руку, почти не целясь, выпустил всю обойму. Один упал, широко раскинув руки, другой шарахнулся в сторону, но третий, увернувшись от пули, бросился на него и схватил за горло. Падая, Лимарев увлек за собой врага и, на какую-то долю секунды оказавшись сверху, изо всей силы ударил пистолетом по голове. Тот сразу обмяк и разжал пальцы. Лимарев, подхватив его автомат, хотел было снова броситься к лесу, но передумал, лег на землю и, прикрываясь трупом, как бруствером, изготовился для стрельбы. Преследовавшие его фашисты разделились на две группы, пытаясь окружить, отрезать от леса. Этого нельзя допустить. Несколько коротких очередей по группе, обходящей справа, заставили ее залечь. Лимарев перевел взгляд налево. Еще очередь. И еще. Потом быстро вскочил на ноги и сделал короткий рывок к лесу. Тотчас вслед ему раздались автоматные очереди, вокруг засвистели пули. Лимарев снова упал и стал отстреливаться. Гитлеровцы теперь были уже совсем близко: когда он перебегал, они тоже продвинулись вперед. Лимарев осторожно приподнял голову.

Пули ткнулись справа и слева в землю, взметнув облачка пыли. И только одна пронзительно взвизгнула над самой головой.

«Стреляют мимо! Ждут, когда я израсходую весь магазин! Нужно быть экономнее».

Но когда несколько солдат, послушные чьему-то картавому окрику, поднялись, Лимарев, не в силах сдержаться, снова дал очередь, заставляя их лечь. Затем оглянулся. Еще две — три перебежки — и лес спасет его от дальнейшего преследования. Но патронов осталось мало, а враг близко. Удастся ли? Или его успеют отрезать от леса? Только теперь Лимарев вспомнил о второй обойме к пистолету и быстро перезарядил его. Еще восемь пуль!

И вдруг знакомый нарастающий гул моторов заставил Лимарева насторожиться. Подняв глаза, он вскрикнул от радости. Совсем близко, на бреющем полете, стреляя из пулеметов и пушек, плотным строем шли «илы». Внизу, на их широких крыльях, отчетливо были видны красные пятиконечные звезды. Снаряды и пули взметали землю совсем рядом, наполняя воздух оглушающим шумом и треском.

Гитлеровцы, только что державшие его в таком напряжении, теперь трусливо разбегались в стороны, падали и, распластавшись на земле, втянув голову в плечи и прикрываясь руками, неподвижно лежали, не обращая на него никакого внимания.

— Родные мои! Друзья! — захлебываясь от радости, выкрикивает Лимарев, устремив взгляд в небо. — Так их! Так! Бей, круши! Ага-а! Побежали? — И, забыв, что он на земле и опасность для него еще не миновала, чувствуя какую-то незримую связь с летчиками, лейтенант снова припадает к автомату и выпускает последние пули по мечущимся в панике фашистам. Потом он вскакивает на ноги и устремляется к опушке леса. Теперь уже никто не стреляет ему вслед. Гул штурмовиков и дробный грохот очередей надежно вдавили вражеских солдат в землю. Лимарев пробегает еще несколько метров, и вот наконец перед ним вырастает зеленая стена леса.

На опушке он на минуту оглядывается, смотрит вверх, туда, откуда еще несется грозный гул моторов; переводя дыхание, кричит:

— Спасибо… друзья… Выручили… Спасибо! — и, раздвигая руками ветки, не замечая, как они хлещут его по лицу, быстро идет в глубь леса, где густой ельник и толстые стволы сосен надежно укрывают его от преследователей.

* * *

Лейтенанту Алексею Лимареву не пришлось ни долго отсиживаться в лесу, ни переходить линию фронта. Уже на следующий день он встретился со стремительно наступавшей пехотой, а к вечеру попутная полуторка доставила его в штаб полка.

В кабинете командира полка сидел широколицый, скуластый человек в летном комбинезоне и сосредоточенно смотрел в разложенную на коленях карту. Когда Лимарев докладывал, он поднялся и пристально посмотрел на лейтенанта.

— А вот, кстати, и ваш спаситель, — показал рукой на незнакомца подполковник, — командир эскадрильи штурмового полка капитан Сулейманов.

Лимарев быстро сделал несколько шагов навстречу капитану, но потом остановился, устремив вопросительный взгляд на командира полка. Подполковник ободряюще улыбнулся, махнул рукой:

— Обнимайтесь, чего уж там!

Лимарев долго обеими руками жал руку Сулейманова, не в силах ничего сказать от волнения.

— Здорово вы их… на бреющем! — наконец пробормотал он невнятно. — Если бы вы не оказались случайно…

— Зачем случайно? — перебил его капитан. — Ваш командир…

— Коломенский? — подсказал Лимарев.

— …Да, Коломенский… Это он навел по радио. Боезапас у нас еще оставался, ну а парашют — хороший ориентир, я сразу увидел его. Остальное было не так уж трудно. Немцы штурмовиков, как огня, боятся. Только пройти на бреющем — разбегаются, как мыши…

Командир полка подошел к летчикам и, положив им руки на плечи, легонько подтолкнул к двери:

— Ну, ну, идите поговорите, как следует… друзья. А о вылете с вами потом, товарищ Сулейманов…

Когда они вышли, Лимарев увидел Коломенского. Капитан, высокий, худощавый, с несвойственной ему быстротой шел навстречу, а за ним, еле поспевая, бежали летчики эскадрильи.

Охота за «скрипачом»

тояла суровая зима 1945 года. И хотя на носу был март, зима отнюдь не собиралась уступать своих позиций весне. В это время свирепых метелей и обжигающей стужи на одном из участков советско-германского фронта, на плацдарме за Вислой, советские войска готовились к большому наступлению.

Справа, где плацдарм занимал значительную площадь, день и ночь шло сосредоточение новых частей. Слева, где он достигал всего лишь двух-трех километров в глубину, уже два дня наши части вели ожесточенные бои с целью его расширения. Последовательно, овладев первой, второй и третьей траншеями гитлеровцев, стрелковые подразделения к исходу второго дня вклинились в их оборону на глубину от одного до полутора километров. Фашистское командование не хотело мириться с утратой своих позиций. Оно подвергало наши войска частым артиллерийским налетам, бомбило их с воздуха, бросало в бой свою пехоту. Но атаки гитлеровцев неизменно разбивались о стойкость и мужество советских пехотинцев и артиллеристов, танкистов и самоходчиков.

Вот тогда-то, в ночь на третьи сутки непрерывных кровопролитных боев, у гитлеровцев и появился многоствольный реактивный миномет, который солдаты за его протяжный, скрипучий и густой звук выстрела прозвали «скрипачом».

«Скрипач заиграл» около часу ночи. Хорошо зная места своих недавно покинутых траншей, фашисты нанесли нашей пехоте значительный урон.

И началось…

Лихорадочно зазвонили телефоны, спешно заработали радиостанции, в эфире и по проводам понеслись доклады вышестоящему штабу. Оттуда немедленно последовал короткий приказ: «Использовать все виды разведки, засечь и артиллерией уничтожить. Исполнение донести».

…Дошел приказ и до командира взвода оптической разведки старшего лейтенанта Александра Маркияновича Каргина — сутуловатого, худощавого офицера лет тридцати пяти, с овальным, суженным книзу лицом и зеленоватыми глазами. Рот у Каргина словно заключен в скобки двумя глубокими симметричными складками на впалых щеках, поэтому кажется, что с лица его никогда не сходит улыбка.

В боях Каргин участвовал уже второй год, и война многому его научила. По рассказам он знал, что засечь реактивный миномет — дело нелегкое, поэтому, получив приказ, сразу забил тревогу, поднял всех на ноги.

Взвод Каргина был развернут полностью, на все три поста наблюдения, но, несмотря на это и на непрерывное дежурство разведчиков у стереотруб, первый залп «скрипача» поймать всем трем постам наблюдения не удалось.

«Вот если бы миномет дал второй залп, — подумал Каргин, — уже тогда бы мы его нащупали. А то кочует, дьявол, прячется… Да и как его возьмешь с первого залпа? Вспышку один из постов может и не наблюдать, а пересечение двух направлений, без третьего, контрольного, — это же неточно…»

Едва стало смеркаться, Каргин решил сменить разведчиков. На предстоящую ночь он назначил самых опытных: на левом посту — старшего сержанта Воронкова, на правом — сержанта Харитонова. На средний он поднялся сам, взяв с собой вычислителя с планшетом.

Средний, или, как его называли, центральный наблюдательный пункт, находился на чердаке небольшого одноэтажного каменного дома. Крыша дома из жести не предохраняла от пуль и осколков, и для защиты разведчиков Каргин предусмотрительно приказал сложить из кирпича толстые стенки.

В напряженном ожидании залпа прошло около часа. Сидя у стереотрубы, Каргин наблюдал, как сгущающаяся темнота гасит блеклые краски неба на горизонте и, поглощая собою сначала дальние, а потом и ближние предметы, быстро придвигается к наблюдательному пункту. Вскоре густой мрак подступил к самой амбразуре, и перед глазами Каргина словно опустился черный бархатный занавес.

Но темнота мало беспокоила командира взвода. Он на память знал расположение всех ориентиров: дальности до них и отсчеты по ним были тщательно определены заранее и выписаны на схеме. Кроме того, быструю наводку стереотрубы в нужный ориентир облегчало еще и остроумно придуманное старшим сержантом Воронковым приспособление: тонкие, вертикально натянутые в амбразуре проволочки, расположенные точно в створе с ориентирами. Такие приспособления имелись на всех трех пунктах.

И все же на душе у Каргина было неспокойно, и время от времени он вызывал по телефону посты.

— Смотрите, батенька мой! — предупреждал он то Воронкова, то Харитонова. — Не проспите там!

Всматриваясь в густую темень ночи, Каргин про себя размышлял: «Дальность стрельбы у „скрипача“ небольшая, и если он ведет огонь по левому флангу плацдарма, значит, туда, на левый фланг, и надо в первую очередь обратить внимание».

Прошло еще некоторое время, и старший лейтенант начинал уже сомневаться в том, что миномет откроет сегодня огонь, как вдруг левее основного ориентира колеблющимся, неровным светом полыхнуло зарево. Каргин, чувствуя, как сразу заколотилось сердце, крикнул в телефонную трубку: «Вспышка!» и, не дожидаясь ответов с постов: «Есть вспышка!», плотно прильнул глазами к окулярам стереотрубы. Он едва успел поймать в перекрестие край замиравшего зарева. «Скрипач» ударил откуда-то из-за леса, и через несколько секунд грохот частых разрывов потряс землю. Тотчас же отсчет по вспышке передал и левый пункт.

— Правый! Харитонов! — взывал в трубку Каргин. — Давай отсчет! Не-ету? Что же ты, батенька?.. А?

— Да не видно ничего, товарищ старший лейтенант. Впереди высота, лес… Полыхнуло по всему небу, чисто зарница… А куда наводить? — виноватым голосом, в котором чувствовалось отчаяние, ответил сержант Харитонов.

Каргин подошел к вычислителю Толченову, нахохлившемуся в углу за маленьким низким столиком, и стал внимательно рассматривать планшет.

— Ну что, получается что-нибудь? — неуверенно спросил он.

Толченов молча, насупившись, смотрел, как старший лейтенант взял хордоугломер и измеритель и, склонившись над планшетом, стал откладывать отсчеты. Точка пересечения двух линий на планшете получалась в опасной близости от своего переднего края. Ясно, что миномет не мог находиться здесь, поэтому передавать координаты Каргин не решился. А третьего отсчета, так необходимого для контроля, не было…

* * *

Вражеский реактивный миномет не давал командиру взвода покоя. Забывшись перед утром тяжелым, тревожным сном, Каргин через час снова был на ногах. Болезненно переживая неудачу, доискиваясь до ее причин, он решил переместить правый пост так, чтобы наблюдению не мешал лесной массив. По телефону он получил разрешение из штаба и, быстро подготовив все необходимое, вскоре, как всегда, чуть сутулясь, уже шагал впереди. За ним шел начальник поста сержант Харитонов, а дальше семенили, едва поспевая, разведчик со стереотрубой и три связиста, сгибавшиеся под тяжестью катушек с кабелем.

Вначале двигались вдоль фронта, мимо бесчисленных траншей и землянок, мимо орудийных окопов, из которых, задрав пестрые от камуфляжа закопченные короткие стволы, щерились в небо гаубицы, затем свернули вправо, к переднему краю, и стали подниматься на пологую высоту. Чаще стали попадаться минометные батареи. Проходя мимо одной из них, Каргин про себя отметил, что два дня тому назад, когда он проходил здесь, ее не было. Не было тогда и танков, притаившихся в глубоких окопах, замаскированных свежими еловыми ветками. «Изрядно, — поглядывая по сторонам, воодушевляясь, подумал Каргин. — Не выкурить теперь неприятелю нас отсюда, хоть бы он еще десяток „скрипачей“ сюда подкинул».

С разведчиками поравнялись встречные сани с грузом, укрытым брезентом. Высокий пожилой солдат в прожженной на боку грязной шинели остановил худую гривастую лошадь и подошел прикурить.

— Что это везешь, батенька? — спросил Каргин, кивнув головой в сторону саней, но тут же осекся, рассмотрев на брезенте рыжие, заиндевевшие пятна и выглядывавшую из-под него ногу в сапоге с поблескивавшей на каблуке стертой металлической подковкой.

— …«Скрипун» проклятый накрыл ночью… — зло ответил солдат и сплюнул. — Хоронить везу…

— Да-а… — раздумчиво произнес Каргин и поспешно отвернулся.

…Осуществить свое решение Каргину удалось лишь частично. Место, которое он выбрал для нового поста, было повыше прежнего, и наблюдение с него значительно улучшилось, но все же высокая стена леса не позволяла просматривать глубину расположения противника. Однако делать было нечего, лучшего места не найти, и разведчики приступили к оборудованию поста. Определив наиболее вероятные направления, с которых мог стрелять реактивный миномет, Каргин обратил на это внимание начальника поста и приказал доложить о готовности по телефону.

На своем пункте Каргин застал незнакомого пожилого майора, оказавшегося командиром артиллерийского дивизиона.

— Ну, старший лейтенант, досталась нам с тобой работка! — сказал майор, с трудом протискиваясь в дверь и отдуваясь. — Засекай, брат, а мне приказано подавить. Давай только точные координаты, а я уж как-нибудь накрою…

Они вошли в землянку. Оттуда сразу пахнуло теплом обжитого помещения.

— А вы, я вижу, не унываете, — проговорил майор, всматриваясь в лицо Каргина.

— В двух километрах от позиций неприятеля начинается лесной массив, — начал Каргин, не обращая внимания на слова майора. — Но ясно, что с опушки леса миномет стрелять не будет: было бы рискованно, да и на виду у наших войск. В лесу же для него должно быть несколько расчищенных площадок. Но есть ли они?

Вошел боец и через несколько секунд, привыкнув к мерцающему свету коптилки, сделанной из снарядной гильзы, опознав Каргина, вручил ему объемистый пакет.

— Из штаба, — доложил он.

— Аэрофотоснимки! — обрадованно воскликнул Каргин.

— Нуте-с, посмотрим, это интересно… — в свою очередь оживляясь, произнес майор и пододвинулся ближе. Внимательно сличая аэрофотоснимки с картой, они обнаружили, что и по размерам и по форме поляны оказались неодинаковыми. Аэрофотоснимки давали новую, достоверную картину местности.

Весь день, как и предполагал Каргин, «скрипач» молчал.

Лишь стало смеркаться, Каргин и майор Рыжов поднялись на пункт.

Ждали долго. Несмотря на валенки, ноги стали мерзнуть. Слева открылась артиллерийская стрельба. Она, все усиливаясь, вскоре превратилась в сплошную канонаду.

— Ну, теперь смотри в оба! — сказал Каргин начальнику пункта. — Ей-богу, под такую маскировочку они трахнут.

Усилившийся до предела свист резко оборвался, и грохот разрыва больно ударил в уши: один из снарядов упал где-то совсем рядом с домом, заставив всех пригнуться, И в этот самый миг ярко вспыхнуло слева за лесом.

Каргин вздрогнул и с силой нажал кнопку секундомера.

— Запросите правый и левый, как там у них! — бросил он начальнику пункта.

Прошло несколько томительных долгих секунд, и до слуха донеслись протяжные рыкающие звуки залпа.

— Четырнадцать секунд! — вслух сказал Каргин. — Так…

На этот раз отсчеты дали все пункты, и Толченое, поторапливаемый Каргиным, наносил их на планшет. И все же три прямых линии — направления на стрелявший миномет — не пересекались в одной точке.

— Не получается! — уныло выговорил Толченое и виновато посмотрел на старшего лейтенанта.

Каргин был у стола и, отстранив Толченова, стал работать на планшете сам.

— Товарищ старший лейтенант! — обрадованно воскликнул Толченое, внимательно наблюдавший за работой Каргина. — Пересечение-то получается левее и дальше поляны. А вы промерьте по направлению с нашего пункта, ведь оно-то идет прямо через поляну, вот, на аэрофотоснимке, видите? Может…

И хотя Каргин сам уже подумал об этом, но, хлопнув себя по лбу, похвалил:

— Молодец, правильно! — и стал снова возиться у планшета.

— Ну как? Получается? — нетерпеливо спросил майор. Он сидел на корточках у телефона и неистово дул в трубку. — Давай, давай быстрее, командир, а то укочуют!

Но Каргин сам понимал это и торопился. В уме неотвязно вертелась одна мысль — только бы дать координаты, только бы опять не упустить проклятый миномет.

— Товарищ старший лейтенант, — раздался голос телефониста, — из штаба спрашивают: засекли или нет? Что ответить?

— Сейчас, сейчас, — раздраженно отмахнулся Каргин, — погоди, не мешай! — И, не отрываясь от планшета, еще раз проверил вычисления.

— Телефонист, — наконец торжествующе крикнул Каргин, выпрямляясь во весь рост, — передай в штаб: миномет засечен. Координаты передадим позже.

— Товарищ майор, — обратился он к Рыжову, — координаты… Икс…

…Через две минуты дивизион майора Рыжова обрушил на вражеский миномет шквал беглого огня. Тяжелые гаубицы начали его дружным залпом. Снаряды с визгом и характерным шелестом проносились почти над пунктом и устремлялись вдаль. И там, где-то в лесу, в районе цели, сплошным неумолчным грохотом, словно раскаты грома, рокотали разрывы.

Вдруг высоко к небу взвилось громадное, яркое пламя, и затем донесся небывалой силы, глухой, словно идущий из-под земли, раскатистый взрыв.

— Ба-а-тенька мой! — восхищенно закричал Каргин. — Вот это да-а! Давненько такого не слышал! Да что же это?

— А ничего особенного, — спокойно произнес майор. — Взорвались боеприпасы!

Больше на этом участке фронта «скрипач» не появлялся.

Ракетница

тарший лейтенант Терский только что прибыл в Н-ский штурмовой авиационный полк. Он принял звено и уже на следующий день получил боевое задание.

Проинструктировав экипажи, он стоял у своего самолета и, еще раз обдумывая в деталях предстоящий вылет, рассеянно посматривал на оживленно беседующих в стороне летчиков и стрелков. Как человек новый, командир звена считал, что еще недостаточно сблизился с подчиненными, во всяком случае не настолько, чтобы позволить себе балагурить вместе с ними перед вылетом. К тому же старшему лейтенанту с самого начала хотелось показать, что он строгий и требовательный командир, а излишняя общительность, казалось ему, может помешать этому.

До слуха Терского долетали взрывы веселого, громкого смеха, обрывки фраз. Старший лейтенант уловил, между прочим, часто повторявшиеся выражения «секретное оружие», «оружие Короткова». «Что это за секретное оружие таксе? — с удивлением подумал он. — Коротков? Не слыхал о таком конструкторе. Надо будет спросить».

В это время раздалась команда «По самолетам», и старший лейтенант поспешно полез в кабину.

…Летчики звена летали отлично, задание было выполнено успешно, а стрелки сбили один из фашистских истребителей, внезапно атаковавших эскадрилью. Поэтому настроение у Терского было приподнятое. На разборе он отметил слаженные действия экипажей, похвалил стрелков за меткий огонь.

— Но, — сказал он в заключение, — не думайте, что у нас нет недостатков. Строй при атаке вражеских истребителей нужно держать еще плотнее, внимательнее следить за маневрами ведущего. А стрелкам, хоть они и отличились сегодня, следует поэкономнее расходовать боеприпасы. Сбили самолет — хорошо. Но стрелять старайтесь короткими и меткими очередями. Подумайте, что могло произойти, если бы вы расстреляли боеприпасы раньше времени, а вражеские истребители атаковали бы еще раз?

— А мы бы их из «секретного», — озорно сверкнув глазами, неожиданно вставил стрелок Терского сержант Виноградов и бросил взгляд на командира машины лейтенанта Смолкина.

Все рассмеялись.

Терский сделал недовольное лицо. Но, вспомнив оживленный разговор экипажей на аэродроме перед вылетом, натянуто улыбаясь, спросил:

— Какое еще секретное оружие?

— Хитрость, товарищ старший лейтенант, военная хитрость, — улыбаясь, проговорил Смолкин. — Был у меня недавно такой случай…

Терский посмотрел на лейтенанта и, подумав, попросил:

— Так расскажите уж, что это за случай такой?

— Пожалуйста, — охотно согласился Смолкин.

Все тотчас же обступили его и приготовились слушать.

* * *

— Вы не были на Кубани в мае тысяча девятьсот сорок третьего? — таким вопросом начал свой рассказ лейтенант Смолкин. — Ну, так вот. Наши войска тогда готовились к наступлению. Но гитлеровцы тоже не дремали. Ведь там степь, знаете. И как наши ни маскировались, фашисты кое-что пронюхали. Пронюхали и давай в свою очередь подтягивать к району боев резервы. Наши самолеты-разведчики то и дело доносили о передвижении танков, артиллерии, пехоты. Все дороги к фронту были забиты. В ближнем тылу разгружались железнодорожные эшелоны, на фронтовые аэродромы перебазировались все новые авиационные части из тыла и с других участков. В такой обстановочке работать нашему брату приходилось много. Случалось, в день по четыре, по пять вылетов делали… Вернешься бывало вечером, еле ноги до койки донесешь.

Так вот, в один из таких дней вылетели мы на штурмовку железнодорожной станции, на которой скопилось несколько эшелонов с техникой. Погода была неважная: низкая облачность.

Стрелок мой, Андрей Коротков, сибирский светловолосый паренек, был человек крепкой закалки, выносливый, но не по годам степенный и молчаливый. Бывало ребята начнут охотой интересоваться, расспрашивают. А из него слова не выудишь. «Ну, а на медведя ты ходил?» — спрашивают. «Случалось». — «И один на один встречался?» — «И то, встречался». — «Ну и как же?» — «Обыкновенно». Бьются час, два, а от него только и слышно: «случалось», «обыкновенно» — вот и все. В общем сам медведь медведем был. А служил старательно, в воздухе стрелял отлично. Уже через неделю после того как стал летать, сбил «фокке-вульф» и вскоре — еще один истребитель. Сообразительный был паренек.

Так вот, значит, летим мы с Коротковым в составе группы на штурмовку железнодорожной станции. Земля внизу — сплошной зеленый ковер. Все словно вымыто и причесано. Хорошо! Повыше нас — истребители сопровождения. Ну а, сами знаете, когда прикрытие надежное, и лететь веселей. Проходим линию фронта. Все благополучно, разрывы зениток остались позади. Еще несколько минут — и появляется объект. На станции дымят три паровоза с длиннющими составами. Там уже нас заметили. Подходим ближе. Встречают, как полагается, зенитным огнем. Но это им не помогло. По приказу командира разделяемся на группы, и пока одни подавляют зенитные орудия и пулеметы, другие дают жару эшелонам.

Что там творилось, рассказать трудно. Один эшелон хотел было отойти от станции подальше, да на полных парах ка-ак врежется в другой — сразу все вверх тормашками: видно, железнодорожники не ту стрелку перевели.

Солоно пришлось фашистам. Особенно раззадорились ребята, когда увидели, что из одного эшелона гитлеровцы пытаются выгрузить танки: подожгли эшелон, да и танкам досталось. Последние заходы пришлось делать чуть ли не вслепую. Погода резко ухудшилась, поднатянуло откуда-то тьму облаков. Да еще и дымом заволокло все. Даже в кабине гарь чувствовалась.

Сделали мы свое дело, командир начал собирать эскадрилью, чтобы ложиться на обратный курс.

Вдруг чувствую, мой самолет тряхнуло и бросило в сторону. Едва его выровнял. Снаряд вражеской зенитки разорвался рядом, повредил мотор и рацию. Связь прервалась. Отстал я от своих и ничего о себе сообщить не могу. Ну, думаю, с другими и не такое бывало, как-нибудь дотяну. Маскируюсь облаками, иду домой. И все бы ничего, так надо же, откуда ни возьмись — пара фашистских «мессеров». Прикрылись они облачностью и подобрались незамеченными. Стрелок мой, сержант Коротков, едва успел доложить, как они уже пошли в атаку, и он поспешил открыть огонь.

Два истребителя против штурмовика, у которого к тому же поврежден мотор, — дело не шуточное. Я, конечно, понимал это. А тут еще, как на зло, облака кончились и солнце ярко светит. Что делать? Признаться, обругал я дневное светило и подумал было сначала о лобовой атаке. Как-никак у меня мощное вооружение, а у стрелка только пулемет… Правда, боеприпасов маловато…

Заметив, что Терский отрицательно качает головой, Смолкин поспешно добавил:

— Задор, знаете, такой меня охватил, что я уже ослабил одну ногу на педали, потянул на себя ручку, но в последний момент передумал: если бы фашист был один, а то ведь двое. Пока будешь сближаться с одним, другой влепит сбоку, и — будь здоров! Тогда я стал маневрировать.

— Другое дело! — соглашаясь, кивнул головой Терский.

— На первом заходе фашистские истребители промахнулись. На мгновение оглянувшись, я увидел, как оба «мессера», отвалив в сторону, взмыли ввысь. «Значит, теперь пойдут в атаку сверху». — Спокойно, Андрей! Иду на снижение, бей по ведущему! — крикнул я Короткову, хотя и знал, что выдержки моему стрелку ни у кого не занимать: кремень человек!

Теперь я уже шел на бреющем. Внизу все слилось в сплошное, удивительно ровное серо-зеленое поле, стремительно несущееся навстречу… Вы, конечно, знаете, бывали случаи, когда вражеские истребители, атакуя сверху низко идущий самолет, не успевали выйти из пикирования и врезались в землю. Знал об этом и я, хотя, честно говоря, на такой счастливый исход мало надеялся.

— Молодец! — воскликнул Терский. — Такой маневр не всякому удается.

— Погодите! Я не о себе хочу рассказать, а о находчивости Короткова, — проговорил Смолкин.

— И действительно, из этого ничего не вышло. Враги оказались опытными летчиками и успели вовремя выйти из пике. Поглощенный управлением, я все же улавливал приглушенные работой мотора короткие очереди стрелка. Затем на какую-то долю секунды все смолкло. Самочувствие у меня в это время было неважное. Не знаю, сколько длилась эта тишина, но мне казалось, очень долго. Наконец, я услышал более длинную очередь Короткова. А потом… скорее почувствовал, чем увидел, как трасса прошла над моей головой и снаряд угодил в приборную доску. Второй повредил правое крыло.

Растерялся ли я? В первый момент — да. Но вслед за этим мною овладело желание во что бы то ни стало уйти от врага, спасти машину. Сначала я прибавил газу. Мотор хотя и работал с перебоями, но еще тянул. В таких случаях, сами знаете, что остается.

— Вынужденная, — подсказал Терский.

— Да, вынужденная посадка. Хорошо хоть перетянул линию фронта. Там, наверное, по мне стреляли из всех видов оружия, даже из пистолетов. Удивительное дело, как не сбили! Но противник еще оставался в воздухе, и я был уверен — не отстанет от подбитого, беспомощного самолета. Один «мессер» вынесся вперед и с креном пошел набирать высоту. Но второго не было. Я подумал, что он зайдет с другой стороны и таким образом они возьмут меня в клещи. Но в это время Коротков доложил о том, что один «мессер» дымит и уходит. Подбил его все-таки Коротков! Быстро снижаясь, я искал площадку для посадки. Но внизу, как назло, не было ничего подходящего. Между тем второй фашистский истребитель снова заходил с хвоста. «Коротков, не подведи, друг Коротков!» — мысленно взывал я, с нетерпением ожидая, когда сержант откроет огонь.

— Товарищ командир! — вдруг услышал я его голос и уловил в нем какие-то незнакомые, тревожные нотки. — Боеприпасы… кончились…

Сердце у меня упало. Неужели гибель? Я стал спрашивать Короткова о том, что делается там, сзади, но он не отвечал. Может быть, ранен? Убит? Я еще несколько раз окликнул сержанта и окончательно решил: убит. Оглушительно выстрелив несколько раз подряд, мотор стал. В наступившей тишине прогремела пулеметная очередь. Трасса прошила правое крыло. Хотя все остальное произошло за какие-то считанные секунды, они показались вечностью. Все во мне было напряжено до предела! Я ждал последней пулеметной очереди фашиста. Это подобно ожиданию смертельного удара в спину в то время, когда не можешь повернуться к врагу лицом. А у меня, к великому сожалению, такой возможности не было: высота каких-нибудь пятьдесят — семьдесят метров и окончательно отказал мотор. И все же в сердце теплилась еще какая-то надежда на спасение. Видимо, так уж устроен человек.

И вот, представьте себе, очереди нет! Враг молчит. В чем дело? Что произошло? Упивается моей беспомощностью и подходит на близкую дистанцию, чтобы сразить наверняка? А вдруг и у него кончился боезапас? Меня словно обожгло от этой догадки. На таран, я знал, фашист не пойдет: хлипки они на это, да и высота мала — рискованно. Так что же произошло?

…Я и сейчас, пожалуй, не смогу объяснить толком, как мне удалось посадить самолет. Удар о землю был настолько сильным, что я потерял сознание. Первое, что увидел, очнувшись, было низко склоненное надо мною лицо Короткова. Жив оказался стрелок! Я радостно стиснул сержанта, стал расспрашивать…

К нам уже бежали солдаты, офицеры. Мы осмотрели самолет. Искареженный винт, повреждено правое крыло. В общем — текущий ремонт. Самолет через три дня уже был в строю.

— Ну, а в чем же заключалась находчивость Короткова? — нетерпеливо и строго перебил Терский.

Смолкин улыбнулся.

— Об этом я узнал только на следующий день. Уж больно неразговорчив был Коротков. Оказывается, когда на него обрушился второй истребитель и у него кончился боезапас, он не растерялся, схватил ракетницу и стал палить сигнальными ракетами. Фашист опешил и отвернул в сторону. В это время я и посадил самолет.

Вот какие случаи бывают на фронте…

Так совершается подвиг

ноябре 1952 года после длительного перерыва довелось мне побывать в городе Ленина. Привела меня сюда моя новая беспокойная и непоседливая должность военного журналиста. С Ленинградом у меня был связан целый период жизни. И какой период! С начала блокады и до лета 1943 года я служил там в стрелковом полку помощником начальника штаба, был ранен, выздоровел и снова попал в полк, получил там свой первый боевой орден… Подъезжая к Ленинграду, я с волнением вспоминал боевых товарищей, ожесточенные бои, многочисленные поиски и дерзкие вылазки разведчиков.

Уже в день приезда я побывал там, где много лет назад действовал наш полк. Это был район Урицка, раскинувшегося у берега Финского залива, на южной окраине Ленинграда. Здесь немецко-фашистским войскам удалось почти вплотную подойти к городу. Кто не помнит тех тревожных осенних дней первого года войны, когда гитлеровцы подвергали город ожесточенным бомбежкам и артиллерийским обстрелам, то и дело бросали свои войска в наступление! Но многочисленные попытки взять Ленинград штурмом неизменно заканчивались провалом.

…Я стоял на пригорке и жадно всматривался в открывающуюся отсюда панораму, с трудом распознавая места, где когда-то змеились траншеи, дыбились высокие колья, обтянутые колючей проволокой, бугрились дзоты и землянки, уродливо, как больные зубы, торчали обгорелые стены разрушенных построек. Ничего теперь этого, конечно, не было. Несмотря на позднюю осень, кругом зеленели поля, виднелись густые раскидистые кроны великанов деревьев, еще не полностью сбросивших с себя пестрый наряд из увядающих листьев, сквозь который проглядывали строгие очертания новых, красивых домов.

Погруженный в раздумье, я не заметил, как кто-то подошел и остановился рядом. Только услышав осторожное покашливание, я обернулся. Передо мной стоял худощавый высокий майор, в ремне с портупеей, надетом поверх наглухо застегнутой шинели. Мы отдали друг другу честь и некоторое время молча, выжидающе поглядывали друг на друга. Потом майор снова приложил руку к козырьку и вежливо осведомился:

— Простите, товарищ подполковник! Не приходилось ли вам бывать здесь во время войны? Я вижу…

Услышав утвердительный ответ, он обрадовался, на его скуластом, обветренном лице отразился живой интерес, серые, чуть навыкате глаза заблестели. Когда же выяснилось, что мы служили в соседних полках, он радостно потер руки и предложил пройтись на «передовую». Продолжая вдруг завязавшийся разговор о «делах давно минувших дней», мы спустились с пригорка и очутились на берегу ручья. Мелкий, но довольно широкий, он неторопливо катил свои воды в сторону залива. Мы перешли через ручей по узкому деревянному мостику и, миновав заросли кустарника, очутились на обширной поляне. Майор остановился.

— Вот здесь, если помните, — сказал он, — в декабре тысяча девятьсот сорок второго года был захвачен «язык». Он сообщил командованию очень важные сведения о подготовке наступления, которое в значительной степени благодаря этому и было сорвано. Тогда много говорили о сержанте Мирошниченко…

Мирошниченко… Да, кажется, я тоже что-то слышал о нем. Но так как подробности мне были неизвестны, я попросил моего знакомого рассказать о Мирошниченко.

— Что ж, пожалуйста, — согласился майор и посмотрел на часы. — Время еще есть. Я, видите ли, поджидаю здесь свою роту, сегодня у нас экскурсия по местам боев, — пояснил он.

* * *

Ночь выдалась темная, безлунная и тихая. Только от выпавшего снега, искрясь, поднимался легкий, призрачный отблеск да изредка ярко вспыхивали осветительные ракеты, озаряя на короткое время изломы траншей, путаницу проволочных заграждений, подбитые танки и орудия, изуродованные огнем, присыпанные сверху снегом строения, — унылый и однообразный пейзаж войны.

От окопов боевого охранения осторожно отделились две фигуры в белых маскировочных костюмах и бесшумно, словно тени, двинулись в сторону противника. Впереди — сержант Мирошниченко, плотный широкоплечий украинец лет сорока, с добродушным лицом, черными, как «тихая украинская ночь», глазами и густыми, по-запорожски свисающими усами.

За ним вразвалку — красноармеец Поляков, высокий, сухощавый, но широкой кости, орловец.

Шли молча. Только временами, когда с треском вылетала откуда-то спереди вражеская ракета, Мирошниченко приглушенным, точно осипшим голосом, однотонно произносил: «Лягай!» — и оба они падали навзничь, плотно вжимаясь в мягкий, податливый снег. В такие моменты отчетливо слышно было, как, встрепенувшись, колотится собственное сердце.

Трижды за последнюю неделю Мирошниченко и Поляков ходили за «языком» и трижды возвращались ни с чем: немцы, очевидно, что-то замышляли и поэтому были осторожны. «Языка» требовала дивизия, о ходе поисков часто справлялись из штаба армии — все заметно нервничали, и командир полка, в четвертый раз отправляя Мирошниченко на трудное и опасное дело, сказал:

— Пленного обязательно нужно взять! О-бя-за-тель-но! Ясно?

Мирошниченко молчал. Ему все было ясно, хотя он и знал, что успех будет зависеть от многих обстоятельств, которые трудно предвидеть заранее.

Из-за стола встал, пригибая голову, чтобы не удариться о низкий потолок, комиссар. Окинув внимательным, теплым взглядом немолодого разведчика, он медленно подошел к нему почти вплотную и, положив руки на плечи, посмотрел прямо в глаза.

— Вы коммунист, Мирошниченко! Так вот. Это не только приказ командира — это и задание партии. Фашисты готовят наступление. Мы должны знать — где, когда, какими силами? Вспомните о жителях города! Какие испытания выпали на их долю: голод и холод, артиллерийские обстрелы и бомбежки…

Голос комиссара прозвучал совсем тихо, но, услышав его, сержант вздрогнул.

— Ну, а теперь…

Знал Мирошниченко, что нужно делать теперь. Много раз ходил он в разведку, много раз бывал на волоске от гибели. Привык к опасностям, научился сковывать свою волю разумом, подчинять ему каждый нерв и каждый мускул, трезво оценивать обстановку и быстро принимать правильное решение, находить выход из любого, казалось бы, безнадежного положения. Но никак не мог привыкнуть сержант к этому тихому голосу комиссара, каждый раз перед выходом в разведку напоминавшему о том, что считал он самым тяжелым и неприятным…

Вот и сейчас руки Мирошниченко медленно, очень медленно тянутся к ватнику, расстегивают пуговицы. Достав тщательно обернутый в целлофан партийный билет, он с минуту рассматривает его и, глубоко вздохнув, подает комиссару.

— Ну вот, Иван Степанович, — говорит комиссар, — помни, хоть и нет у тебя с собой партийного билета, но остаешься ты коммунистом! Действуй так, чтобы оправдать доверие партии, командования… Идешь опять с Поляковым?

— С ним, — односложно отвечает Мирошниченко.

Комиссар одобрительно кивает головой, зная о давней дружбе и сработанности разведчиков. Затем командир и комиссар жмут Мирошниченко руку и желают удачи.

…Накануне выхода на задание целый день пролежали они с Поляковым на «ничейной» земле и только к вечеру выследили наконец автоматчика, выдвигавшегося на ночь вперед за свои траншеи. И вот сейчас, распластавшись на снегу и бережно прикрывая ладонью дуло автомата, чтобы не набился снег, Мирошниченко внимательно смотрел: не вспыхнет ли ракета со знакомого места? Вышел ли сегодня гитлеровец на свой пост? Но ничего не было видно. Тогда он подавал команду, и они, осторожно ступая, продвигались дальше, по берегу широкого, замерзшего ручья.

Шли долго. Нейтральная полоса — еще недавно труднопроходимое болото, скованное теперь морозом, — протянулась на восемьсот с лишним метров. Но вот справа по ходу ручья показался мелкий кустарник, а за ним и должен быть автоматчик, всего в сотне метров от своих основных траншей.

Мирошниченко с минуту стоял неподвижно, потом свернул вправо, и они, низко пригибаясь, пошли через кустарник. На опушке снова долго лежали прислушиваясь. Невидимый в густом ночном мраке окоп безмолвствовал. Пальцы на руках и ногах начинало пощипывать. Тогда Мирошниченко сказал:

— Там вин чи ни, а ты, Поляков, обходь справа, а я навпрямки. И як пидийдешь, хватай и гукай до мене.

Разведчики разделились и поползли вперед. Мирошниченко наблюдал некоторое время за Поляковым, проверяя направление, в котором тот двигался. Но вскоре ночная темень поглотила Полякова. Сержант полз, затаив дыхание, не отрывая глаз от окопа, уже смутно, еле заметным бугорком вырисовывавшегося впереди. В голове его стучало, нервы, не выдерживавшие тишины, напряглись до предела.

Вдруг где-то справа едва слышно треснула надломившаяся ветка. Из окопа, который был теперь совсем близко, бухнул выстрел. Высоко вверх взвилась ракета и, оставляя за собой быстро гаснущий след, разорвалась, ярко, до боли в глазах, осветив все вокруг. Сержант ткнулся головой прямо перед собой и, не замечая, как мокнет и стынет от тающего снега лицо, замер. Потухающая ракета, бессильно брызгая мелкими искорками, упала рядом и, зашипев, погасла.

«Невже обнаружив?» — с горечью и страхом подумал Мирошниченко, и, будто в подтверждение его мыслей, из окопа полоснул, захлебываясь длинной очередью, автомат; пули почти над головой с присвистом и сухим пощелкиванием стали сшибать промерзшие ветки кустарника.

— Обнаружив! Все пропало! — решил Мирошниченко, упирая в плечо приклад автомата, готовясь открыть ответный огонь. Но стрельба оборвалась так же внезапно, как и началась. Из окопа донесся ошалелый крик насмерть перепуганного автоматчика, короткое, с сердцем, русское ругательство, глухой удар по чему-то мягкому, одновременно с кряканьем, и… снова все смолкло.

Сержант вскочил и бросился вперед, к окопу, из которого выбирался Поляков, тяжело волоча за собой оглушенного прикладом дюжего ефрейтора.

— Иван Степанович, есть! — возбужденно с придыханием проговорил он и, отдуваясь, добавил: — Ну и тяжел же, черт!

Шума опасаться теперь было нечего, С вражеской стороны часто забил миномет. То и дело чертили небо ракеты. Дробно, точно град по железной крыше, заколотил крупнокалиберный пулемет.

Мирошниченко и Поляков шли быстро, почти бежали, насколько это позволял глубокий, почти по колено снег и пленный, которого тащил Поляков. И вот, когда они уже выходили из кустарника, раздался негромкий, словно из-под земли, взрыв.

— Мина! — определил Поляков по знакомому глухому звуку и остановился, испуганно глядя, как Мирошниченко медленно и грузно падает на снег. Бросив все еще не пришедшего в себя фашиста, Поляков подбежал к сержанту, лег рядом.

Мирошниченко лежал на боку, загребал снег, подносил горстями ко рту и жадно глотал. Правая нога его, без валенка, с оторванной ступней, судорожно подергивалась. На снегу чернело, дымясь, бесформенное пятно. Как чернила на промокательной бумаге, оно быстро расплывалось по снегу, все увеличиваясь в размерах. Мирошниченко смотрел на изуродованную, кровоточащую ногу и, сжав зубы, молчал. Быстро нащупав в кармане индивидуальный пакет и разорвав оболочку, Поляков свернул жгут. Руки его заметно дрожали. Он часто повторял:

— Ничего, Иван Степанович, потерпи немножко. Сейчас перевяжу, и все. Перевяжу… и все… — Он сам не знал, зачем говорит эти почти бессмысленные слова. Очевидно, чтобы успокоить себя, так как, торопясь, он никак не мог справиться со жгутом.

Мирошниченко вдруг, оттолкнувшись обеими руками от земли, сел и, стараясь не смотреть на обезображенную ногу, стал помогать Полякову.

Со стороны траншеи послышались крики. Оттуда один за другим выскакивали фашисты и короткими перебежками, хотя никто и не стрелял по ним, приближались к кустарнику. Луна скрылась. Снова стало темно. Поляков крепким узлом завязал жгут.

— Сам-то до кустов доползешь? А я в один миг… прикончу этого…

Тогда сержант повернулся к Полякову и твердо незнакомым голосом сказал:

— Немца волоки в штаб! Немедленно!

Поляков не сразу понял, чего хочет Мирошниченко.

А когда понял, то все в нем возмутилось против такого решения.

— Никуда я его не поволоку, — не глядя на сержанта, сказал Поляков и решительно направился к темневшей на снегу фигуре незадачливого гитлеровца.

— Стой! — гаркнул Мирошниченко во всю силу своих легких и длинно выругался. Рванув к себе автомат, он угрожающе щелкнул предохранителем.

— Что ты, что ты, Иван Степанович! — изумленно зачастил Поляков, оборачиваясь и неуклюже размахивая длинными руками.

— Давай гранаты! — властно оборвал его Мирошниченко. — И к своим. «Языка» чтоб в аккурате… — и, видя, что Поляков все еще не двигается с места, закричал: — Иди-и! Да иди же ты!

Он слышал, как затрещали ветки, и только, когда Поляков скрылся в кустарнике, тяжело вздохнул.

В глазах на мгновение померкло. Потом в густой синей мгле Мирошниченко отчетливо разглядел редкую цепочку вражеских солдат. Она была уже близко, фланги ее загибались.

«Окружают», — догадался сержант, торопливо поставил все четыре гранаты на боевой взвод и аккуратно разложил справа от себя на снегу. Затем выложил ракетницу, взял автомат, деловито пошевелил локтями, удобнее подминая снег для упора, тщательно прицелился и нажал на спуск. Выстрелы прозвучали неестественно громко, звуки их, взбудоражив тишину, унеслись куда-то в сторону моря и еще долго раскатистым эхом замирали вдали. Мирошниченко стрелял скупыми, меткими очередями, и ему казалось, что он видел, как вздрагивает от выстрелов воздух.

Сначала гитлеровцы не отвечали на огонь. «Живым хотят взять», — догадался Мирошниченко. Но когда в цепи стали падать убитые и раненые, со стороны фашистов тоже заработали автоматы. Сержант сильнее вдавил голову в плечи и сменил диск. Дешево он свою жизнь не отдаст! Не-ет! «Только бы дотащил Поляков добычу», — думал он.

Фашисты подходили все ближе. Вот четко вырисовались их темные силуэты на фоне искрящегося снега, вот они приближаются осторожным, неверным шагом, путаясь в длинных полах шинелей, доносятся слова команды на чужом, непонятном языке, вот уже скоро подымутся они для последнего, решительного броска, и тогда… тогда всему конец… На мгновенье Мирошниченко охватило отчаяние. Овладев собой, сержант сжал зубы так, что под кожей на скулах вздулись желваки, и, сдерживая дыхание, длинной очередью повел слева направо.

— Брешешь! Живым не возьмете! Не возь-ме-е-те! — громко, заглушая голосом боль и тоску, закричал Мирошниченко, а автомат стучал и дергался, как в ознобе, послушно выплевывая разящий свинец, властно вжимая врагов в снег, и внезапно смолк. Осечка? Сержант торопливо взвел затвор и, прицелившись, нажал на спуск. Затвор клацнул, но выстрела не последовало. Отбросив бесполезное оружие в сторону, он схватил гранату. Гитлеровцы еще лежали выжидая. Но вот один из них поднял голову, осмотрелся и, картавя, стал выкрикивать что-то сердитым, простуженным голосом. Одна за другой в цепи начали подниматься фигуры, и одна за другой навстречу им полетели гранаты Мирошниченко. Вот двое солдат бегут на него совсем близко, звонко скрипит снег под их ногами, слышно тяжелое, частое дыхание. Сержант с силой бросает гранату и, не чувствуя боли в плече, хватает другую. Взрыв. Взметнулось сверкающее снежное облачко — и гитлеровцы падают.

Последняя граната… Мирошниченко переложил ее в левую руку, взял в правую ракетницу и, вытянув руку вверх, выстрелил. Высоко над головой ярко брызнул красным светом сигнал вызова огня. Потом стал на колени, поднял гранату вверх и сильно встряхнул.

Сухо щелкнул боек и сейчас же зловеще затрещал, зашипел запал, догорая свои считанные секунды. Сержант лег грудью на до боли в руке зажатую гранату и, вздрагивая, борясь со страшным желанием отбросить ее в сторону, крепко зажмурил глаза. Еще несколько гулких, последних ударов сердца — и граната взорвется, и он уже не увидит, как подбегут к нему гитлеровцы, со звериной злобой будут бить и топтать его тело, не услышит, как, сверля воздух, с визгом понесутся на его ракету снаряды, не узнает, что Поляков благополучно достиг с пленным боевого охранения.

* * *

…Со стороны города на шоссе показались грузовые машины. В них на скамейках, лицом по ходу движения, ровными рядами сидели солдаты.

— A-а, вот и мои, — оживляясь, проговорил майор.

Я молчал, думая о том, какой силой воли должен обладать человек, чтобы вот так, как Мирошниченко, ждать несколько бесконечно долгих секунд разрыва гранаты. И какую любовь к Родине, какое чистое и горячее сердце нужно иметь, чтобы пойти на такой подвиг!

…Пока машины одна за другой подходили к нам и останавливались, пока солдаты спрыгивали с них на землю и строились по команде старшины-сверхсрочника, такого же аккуратного и подтянутого, как и майор, он продолжал:

— Знаете, ведь тогда я не мог ослушаться, не выполнить приказ своего командира. Но я не переставал думать о его спасении. До траншей боевого охранения я добрался в рекордный срок. Как только я немножко отошел от Мирошниченко, то сейчас же сбросил с себя проклятую ношу и, привязав к ногам пленного ремень, поволок по снегу со скоростью хорошо тренированного лыжника. Такой способ передвижения очень быстро привел гитлеровца в чувство, и остальную часть пути он резво бежал впереди меня, задыхаясь от усталости. Впрочем, и я чувствовал себя не лучше. Добравшись до своих, я едва сумел указать, где остался сержант. Туда немедленно выступил взвод. Но отыскать сержанта Мирошниченко так и не удалось. Возвратившись, командир взвода доложил, что на месте неравной схватки обнаружил восемнадцать трупов. Двух раненых, брошенных гитлеровцами, привел с собой.

Все выяснилось через несколько дней. Из фронтового госпиталя, где находился на излечении Мирошниченко, пришло письмо.

— Да, да, — перехватив мой недоуменный взгляд, продолжал майор. — Все дело, видите ли, в том, что… граната не разорвалась. Я не могу объяснить почему, да это и не имеет значения. Словом, граната не разорвалась, и когда по сигналу красной ракеты наша артиллерия открыла огонь, Мирошниченко воспользовался замешательством немцев и отполз в кусты. Там он натолкнулся на разведгруппу моряков Балтийского флота. Они-то и подобрали его.

…Рота, выстроенная в нескольких шагах от нас, неподвижно застыла по команде «Смирно», и старшина-сверхсрочник с широким шевроном на рукаве четко отдал рапорт. Майор вытянулся, лицо его приняло строгое выражение. Выслушав старшину, он указал место, куда вести роту, и повернулся ко мне, извиняясь: ему нужно идти.

Мы пожали друг другу руки. Мне хотелось выяснить еще кое-какие обстоятельства, так как рассказ заинтересовал меня. Поэтому я хотел спросить у Полякова, где смогу его найти. Но его высокая, туго перетянутая ремнем фигура, с той неподражаемо-строгой выправкой, которая всегда чем-то отличает офицера, вышедшего из солдатской среды, уже удалялась широким, размеренным шагом.

На следующий день, беседуя с начальником Политического Управления, я попросил его порекомендовать мне лучшую роту. Каково же было мое удивление, когда он, не задумываясь, указал мне роту майора Полякова, моего вчерашнего знакомого!

Там я узнал, что Мирошниченко живет на Полтавщине и работает председателем того самого колхоза, в котором был бригадиром до войны. Поляков гостил у него во время отпуска, а потом получил официальное приглашение приехать летом на празднование трехсотлетия воссоединения Украины с Россией.

Что же касается самого Полякова, то я пробыл у него целую неделю, побывал на занятиях и полевых учениях, беседовал с солдатами и сержантами. И действительно, такому порядку, дисциплине и воинскому мастерству, я вам скажу, можно позавидовать!

Бессмертие

то произошло в начале Великой Отечественной войны. Советские войска оставляли Таллин. Они грузились на стоявшие у причалов большие торговые и пассажирские суда. Город горел. Там еще шли бои, оттуда доносились частый гром орудийных выстрелов и дробная трескотня пулеметов. Над городом в густом дыму пожарищ, словно коршуны, высматривающие добычу, кружили фашистские бомбардировщики. Над рейдом, где стояли военные корабли, они появлялись еще чаще, но, встреченные плотным зенитным огнем, сбрасывали бомбы в море.

Ночью 29 августа 1941 года погрузка закончилась и суда вышли из Таллина. Штаб корпуса, оборонявшего город, находился на товаро-пассажирском транспорте «Верония». Опасаясь мин, сброшенных в море самолетами, все суда шли кильватерной колонной, не прибавляя хода. Слева, охраняя их, шли военные корабли: эсминцы, затем крейсер, снова эсминцы и вокруг подводные лодки, катера-«охотники», тральщики, посыльные суда.

С рассветом налеты вражеской авиации участились. Не проходило и получаса, чтобы в воздухе снова и снова не появлялись самолеты. Фашистские летчики бомбили торговые суда на выбор, но на военные корабли пикировали редко — только самые отчаянные.

На военных транспортах, кроме войск, находилось немало гражданских людей, в том числе женщин и детей. Но, не считаясь с этим, фашистские летчики безжалостно топили их.

По морю носились катера, спасая тонущих. Особенно привлекал к себе внимание небольшой быстроходный катер. Он то, высоко вспенивая острым форштевнем волну, стремительно уносился в хвост каравана, то появлялся впереди или уходил в сторону, к военным кораблям, то снова появлялся, подходил к судам, застопоривал машину и отдавал какие-то приказания. На его палубе неизменно находились два краснофлотца и командир. Командир стоял, слегка расставив ноги, в надвинутой на глаза фуражке с белым чехлом. Одной рукой он держался за поручни, в другой был рупор, в который он кричал что-то идущему рядом буксирному пароходу.

Хотя расстояние было небольшое, но беспрерывная стрельба зениток не позволяла расслышать его слова с «Веронии», на которой находились мы, офицеры штаба. Зато хорошо было видно, как командир резко повернулся, сунул рупор в руки краснофлотцу, подскочил к пулемету и навел его на буксирный пароход. Тот поспешно стал разворачиваться и подбирать тонущих. Эти внушительные действия неизвестного балтийского моряка командира нашли у нас полное одобрение, и мы провожали катер глазами до тех пор, пока он не скрылся в дыму позади каравана.

К полудню оторвавшийся от группы бомбардировщик сбросил свой груз и на «Веронию». Однако все мы, находившиеся на палубе, вели дружный огонь из ручных пулеметов, автоматов и винтовок, и это, видимо, помешало фашисту как следует прицелиться. Бомбы упали у борта и разорвались под водой. От сильного сотрясения сместились машины, открылась течь. «Верония» почти не могла идти своим ходом, и ее командир стал просить буксир.

И вот в это самое время, обгоняя нас, мимо стали проходить военные корабли. Когда с нами почти поравнялся огромный красавец-крейсер, послышался чей-то крик:

— Перископ! Перископ! Смотрите!

Мы бросились к борту и ахнули. К успевшему уйти вперед крейсеру бежала пенистая дорожка от винтов торпеды. На крейсере ее тоже заметили. Он стал медленно отворачивать. Но даже нам, людям, не искушенным в морских делах, было ясно, что уклониться от торпеды ему не успеть.

Вдруг снова послышались возгласы удивления, и, позабыв обо всем, о том, в каком положении находимся мы сами, все стали смотреть на открывшуюся перед нами незабываемую картину, полную трагизма и величия…

К крейсеру, словно на крыльях, летел маленький быстроходный катер. Бешено работая винтами, готовый вырваться из воды, слегка раскачиваясь, он несся наперерез торпеде. Это был наш недавний знакомый. На его палубе по-прежнему было три человека. Командир теперь стоял в центре, на невысоком мостике. Обеими руками он держался за поручни, и хотя мы находились далеко от катера, можно было отчетливо себе представить, как побелели пальцы на этих вцепившихся мертвой хваткой в поручни руках. Вся его фигура, изогнувшаяся, как для прыжка, выражала напряжение. Он не поворачивал головы и, впившись глазами в пенистую дорожку, следил за ней. Катер был уже близко от крейсера, и оттуда ему что-то кричали. Но командир катера, словно окаменев, ни на что не обращал внимания. Только раз он поднял руку к голове и слегка сдвинул со лба свою фуражку.

Стало тихо. Все мы, стоявшие на палубе, затаив дыхание, ждали развязки. Расстояние между катером и торпедой быстро сокращалось. Вот командир, повернувшись к краснофлотцам, что-то сказал. Может быть, это были слова приказа или одобрения? А может быть, слова прощания?

Еще мгновение, и вдруг на месте катера взметнулся огромный молочно-белый фонтан воды, высоко вверх взлетели обломки, а в следующую секунду страшный взрыв потряс воздух…

Когда мы подошли поближе, со спасенного крейсера уже спустили шлюпку и краснофлотцы осторожно вылавливали из темной воды, покрытой блестящими масляными пятнами, две бескозырки и фуражку.

Главный боцман

ел ноябрь 1942 года. Эсминец «Стремительный» сопровождал караван английских судов, следовавших из Архангельска на родину. Он благополучно довел их до южной оконечности островов Шпицбергена и, пожелав английским морякам счастливого плавания, лег на обратный курс. Вскоре погода стала заметно портиться. Поднялся ураган. За короткое время он достиг огромной силы. Несколько часов корабль стойко боролся с разбушевавшейся стихией. Он упорно пробивался вперед, то стремительно катясь с высокого гребня длинной океанской волны и зарываясь в воду по самый мостик, то взлетая вверх, чтобы затем снова ринуться вниз.

Началось обледенение. Обвязавшись штертами, моряки дружно работали на палубе, скалывали лед. Руководил ими главный боцман Василий Смирнов. Строгий, обычно немногословный и несколько угрюмый человек, на этот раз он так и сыпал прибаутками, шутил, подбадривал людей.

«Что это с нашим боцманом случилось?» — изредка бросая на Смирнова недоуменные взгляды, думали молодые матросы, которым довелось уже познакомиться с суровым обхождением главстаршины. Но старослужащие хорошо знали цену веселой шутке в трудную минуту и не удивлялись этому.

Работали дружно, с азартом. Все понимали серьезность создавшегося положения и не жалели сил.

— Полундра! Держись крепче, — покрикивал Смирнов хрипловатым голосом, когда корабль особенно сильно кренило на борт и удержаться на ногах было невозможно. — Ничего, — добавлял он после того, как крен выравнивался. — Наш «старик» и не такое видывал, выдержит…

Однако на этот раз слова главстаршины не оправдались. Как ни старались моряки, они все же не успевали скалывать всюду намерзающий лед, и эсминец с каждым часом заметно тяжелел, терял остойчивость. Ударами волн сбило волнолом на полубаке, в дугу согнуло бортовые стойки, разбило и смыло за борт шлюпки и рабочий катер.

А потом случилось самое страшное. «Стремительный» взлетел на гребень огромной волны. Раздался оглушительный треск. Отяжелевший, обросший толстой коркой льда, корабль переломился. Кормовая часть, оторванная по второе машинное отделение, сразу же пошла ко дну. И только носовая часть осталась на плаву и, потеряв управляемость, стала дрейфовать по воле волн и ветра, подвергаясь невообразимой, беспорядочной качке. В полузатопленное второе машинное отделение продолжала поступать вода. Наружная переборка его настолько прогнулась, что могла вот-вот вылететь.

Нужно было немедленно укрепить переборку, откачать воду, продолжать борьбу с обледенением. Пока радисты сообщали в базу о постигшей корабль аварии, о месте и направлении его дрейфа, аварийные партии начали борьбу за живучесть корабля. Размахи качки достигали пятидесяти градусов, верхнюю палубу поминутно захлестывало волнами, и для того чтобы пробраться по ней до люка, ведущего в машинное отделение, надо было буквально ползти, цепляясь за все, что попадалось на пути. Но моряки мужественно боролись с трудностями. Они не только пробрались в машинное отделение, но и во главе с главстаршиной Смирновым сумели перетащить туда с ростр аварийное имущество. Работая по грудь в ледяной воде, они поставили в переборку около тридцати подпор.

Когда переборка была надежно укреплена и главстаршина Смирнов, пробравшись на мостик, доложил об этом командиру, тот коротко бросил:

— Из базы нам на помощь вышли три корабля. Сообщите об этом людям.

— Есть! — радостно ответил Смирнов и, забыв про усталость, побежал по кубрикам. Спускаясь по трапу, он еще на ходу кричал: — Веселее, братцы! Помощь вышла!

Матросы жадно расспрашивали его о подробностях, и хотя Смирнов не знал их, но уверенно говорил, что корабли уже близко, радисты держат с ними постоянную связь и ждать осталось уже недолго.

Весть о том, что на помощь эсминцу вышли корабли, придала морякам новые силы. С еще большей энергией боролись они с обледенением, несли вахту на важнейших боевых постах, вели постоянное наблюдение за горизонтом.

Глубокой ночью, когда главный боцман, завершив очередную проверку постов на верхней палубе, спустился в кубрик, никто не спал. Пошли вторые сутки с тех пор, как эсминец потерпел аварию. Люди устали. Они лежали на койках, привязавшись к ним, чтобы не вылететь, и глухо переговаривались между собой. Даже маленький лохматый пес Клоун — любимец всей команды — тихо скулил, ерзая на чьей-то свободной койке, недоуменно заглядывая в глаза морякам. Боцман подошел к койке, сел и, положив Клоуна себе на колени, стал гладить его рукой. Потом выкрикнул несколько фамилий и коротко приказал:

— На вахту!

Те, кого он назвал, быстро вскочили, оделись и скрылись в черном квадрате люка.

— Васюков, — тихо позвал боцман. — А ну, доставай баян… Запевай, братцы, нашу, североморскую!

В кубрике сначала тихо, потом все громче и громче зазвучали слова песни. Люди поднимались с коек, присоединяли свои голоса к поющим, и песня о суровой морской службе, о славных подвигах моряков-североморцев, набирая силу, рвалась из кубрика наверх, в кромешную тьму ночи, и уносилась бешеным ветром куда-то далеко-далеко, может быть, к родным берегам…

…Помощь пришла на третьи сутки. Ветер немного стих, но могучая грудь океана еще дышала крупной зыбью, и это не давало возможности подойти эсминцам к борту аварийного корабля. Тогда с одного из эсминцев на него подали толстый буксирный трос, соединивший оба корабля, и с помощью подвешенных к нему аварийных беседок стали снимать людей. Корабли сильно раскачивало, и временами тяжелый трос провисал до самой воды. Тогда беседки захлестывало волной, и моряков, промокших до нитки, в обледеневшей одежде поднимали на борт эсминца в почти бессознательном состоянии. Но как только они приходили в себя в теплом, сухом кубрике, тотчас же выбирались на верхнюю палубу, чтобы оказать помощь команде в спасении товарищей.

Когда переправились офицеры, на палубе эсминца появилась одинокая фигура. Это был главный боцман Василий Смирнов. В руках у него был чемодан. Видно было, что он мешает боцману: дважды волна накрывала главстаршину с головой, но, сколько ни кричали ему с борта, чтобы он бросил чемодан, Смирнов не обращал на это внимания.

— Тьфу! — не выдержал один из старшин, поднимавших на борт Смирнова, за которым волочился чемодан, привязанный штертом к поясу. — Жизнь свою спасаешь, а чемодан прицепил! И как это он тебя на дно не уволок? Что там у тебя, золото, что ли?

Смирнов посмотрел на старшину усталыми, измученными глазами и с усилием разжал губы.

— Погоди, браток! Сначала посмотри… — тихо проговорил боцман и бессильно поник головой.

Старшина, уже приготовившийся обрезать штерт, втащил чемодан на борт. Когда чемодан раскрыли, из него вывалилась полузахлебнувшаяся, обалдевшая собачонка. Это был Клоун — любимец всей команды.

Знакомый почерк

1

омандир тяжелой артиллерийской батареи старший лейтенант Осмоловский большую часть времени проводил на наблюдательном пункте. Его замполит, тоже старший лейтенант, носивший не совсем обычную фамилию — Шило, прочно обосновался на огневых позициях. Здесь было больше людей и для политработника открывалось широкое поле деятельности. Вероятно, так продолжалось бы и дальше, если бы не случай.

Как-то Федор Шило пришел на наблюдательный пункт в то время, когда командир батареи готовился стрелять. Конечно, Шило и раньше бывал здесь, но видеть, как стреляет командир батареи, ему не доводилось. Поэтому он попросил разрешения остаться.

— К артиллерийской культуре приобщиться хочешь, Федор Васильевич? Давай! Не возражаю, — сказал Осмоловский, не отрываясь от планшета, на котором готовил данные для стрельбы.

Командир батареи замолчал, углубившись в расчеты, и не видел того, как Шило покраснел и метнул на него острый, загоревшийся взгляд. Командир батареи и не подозревал, о чем думал в это время старший лейтенант. А думал он примерно так: «Ну какой же я, к черту, артиллерист, если, прослужив полгода, не могу шаг угломера от коэффициента удаления отличить. Замполит? Так что из этого? Разве можно быть замполитом, не зная как следует военного дела?» И он тут же решил заниматься, ругая себя за то, что не сделал этого раньше.

Между тем Осмоловский, худощавый, низкого роста, в туго перетянутой ремнем ладно сидевшей на нем шинели, с неизменным биноклем на груди, весь преобразился. Выражение лица его было праздничным, светло-голубые, даже белесоватые глаза, казалось, еще больше посветлели. Он уже подготовил данные и легкими шагами мерил считанные метры блиндажа, на ходу отдавая команды. При этом он совсем не пользовался блокнотом с записями.

Стрельба продолжалась всего несколько минут. И все это время Шило, как зачарованный, почти не отрывался от бинокля. Он слышал и раньше, что Осмоловский считался в части отличным «стрелкачом», как говорили артиллеристы. Но то, что он увидел, превзошло все его ожидания.

…Первый снаряд разорвался правее цели. Второй дал чистый недолет. Потом перелет. Вилка. Наконец, огонь всей батареей, начавшийся дружным залпом. В районе цели все заволокло бурым дымом, вверх вместе с комьями земли, словно спички, взлетели бревна. И когда дым рассеялся, на месте вражеского наблюдательного пункта зияла черным зевом дымящаяся яма. «Здорово все-таки, черт возьми! — вздохнул замполит. — Артиллерийская культура. Да, именно…»

…Собираясь на огневые позиции, он завернул в блиндаж Осмоловского. Старший лейтенант лежал на узкой, сбитой из досок койке, нещадно дымил папиросой и, щуря глаза, отмечал что-то красным карандашом в раскрытой книге. Отложив ее, он вопросительно посмотрел на замполита, спросил:

— Ну, когда теперь сюда, Федор Васильевич?

«Внешняя баллистика», — прочитал Шило на обложке и поспешно ответил:

— Если разрешите, завтра же. И начнем занятия.

— Какие занятия? — Осмоловский наморщил лоб. — Ах, да! Так ты это серьезно? Ну что ж, отлично. Все равно сидим в обороне, время есть. Давай тогда утром. Сможешь? Ну вот и договорились.

2

Прошел месяц. Ударили заморозки. Выпал первый снег и белой, слепящей глаза пеленой покрыл все вокруг. Проснувшись однажды утром, Осмоловский вышел из блиндажа и, улыбаясь, зажмурил глаза. На наблюдательном пункте, все еще не переставая улыбаться, Осмоловский молча выслушал доклад командира отделения разведки, и улыбка постепенно сползла с его губ. Доклад вернул его к суровой действительности. Была война, и ничего не изменилось оттого, что выпал этот первый снег, напомнивший ему детство, когда он по первому снегу катался на лыжах или коньках, играл с приятелями в снежки. Да и не долго радовало это яркое, ослепительное сияние. Началась обычная артиллерийско-минометная перестрелка, и на снежной скатерти одно за другим расползались уродливые темные пятна сгоревшей взрывчатки.

Осмоловский подошел к амбразуре и несколько минут внимательно смотрел вперед, что-то бормоча себе под нос. Два ориентира: один — угол пашни, другой — песчаный бугор, были засыпаны снегом и теперь ничем не отличались от окружавшей их местности. Осмоловский подумал, что надо бы выбрать другие, исправить схему ориентиров, но махнул рукой. «А ну его к черту! Обойдусь». И ушел в блиндаж. Посидел несколько минут у стола, полистал последний номер артиллерийского журнала. Потом лег на койку, закрыл глаза. Но едва стал засыпать, как где-то неподалеку загрохотали разрывы. Осмоловский вздрогнул и открыл глаза. Снаряды рвались беспрерывно, их удары сотрясали землю, как будто по ней часто били чем-то очень тяжелым. С перекрытия блиндажа тонкими струйками стекал сухой песок. «Четырехорудийная батарея! Калибр сто пять миллиметров», — определил Осмоловский и сел на койке. Зазвонил телефон. Осмоловский торопливо взял трубку и узнал голос командира дивизиона.

— Слушаюсь! Ясно! — кивая головой, быстро говорил он, нетерпеливо ерзая на койке. — Все понял! — Положив трубку, он схватил шинель и шапку и, на ходу одеваясь, выскочил из блиндажа.

На наблюдательном пункте он застал Шило, который теперь заходил сюда почти каждый день.

— Не хотел тебя будить, сказали, отдыхает, — протягивая руку, проговорил замполит, и на его смуглом лице появилась улыбка. — Куда это стреляют?

— В район штаба полка, — торопливо ответил Осмоловский. — Батарея номер семьдесят шесть, старая знакомая! Все на местах? — Он огляделся. — Понимаешь! — оживленно проговорил он, обращаясь к Шило. — Эту батарейку Курганов уже два дня давит, а она все стреляет. Артиллеристы! Ну, я ее сейчас разделаю…

Загремел залп. Другой, третий. Закончив огневой налет, Осмоловский прислушался.

— Не стреляет! — Он довольно потер руки. — Это тебе не Курганов! Ну что, Федор Васильевич, пойдем чай пить, что ли? Сейчас, вот только доложу командиру дивизиона.

Но едва он снял трубку, как батарея снова открыла огонь. Лицо Осмоловского вытянулось. Покусывая губы, он дал по батарее еще два огневых налета. Батарея, правда, замолчала, но теперь он уже не был уверен, что через некоторое время она снова не откроет огня.

Хмурый, явно не в духе, командир батареи забыл о приглашении на чай и вышел, хлопнув дверью.

Шило встал, задумчиво посмотрел ему вслед и подсел к вычислителю.

— Ну-ка, товарищ старший сержант, поучи уму-разуму! — Ему хотелось самому разобраться, понять, в чем тут дело.

…Только через два дня замполиту снова удалось заглянуть к командиру батареи. Пожимая ему руку, Осмоловский буркнул:

— Сегодня ликбез не состоится.

— Что так? — делая удивленное лицо, спросил Шило. — Угу, понимаю.

С некоторых пор Шило заметил, что Осмоловский хандрит. Догадывался и о причине. Но все как-то не мог вызвать командира на откровенный разговор, и вот сейчас решил сделать это. С минуту он помолчал, подыскивая предлог. Медленно окинул взглядом блиндаж. Здесь все ему было уже знакомо и все оставалось без изменений. У двери висят шинель и плащ-накидка, на столике стоит фотография в рамочке. На ней два юных лейтенанта — выпускники Одесского артиллерийского училища. Оба коротко острижены: у них еще не успели отрасти волосы. Один из них — Осмоловский, улыбающийся немного натянуто, как это часто бывает на фотографиях; другой — его друг, узколицый, с плотно сжатыми губами и острым взглядом чуть прищуренных глаз. А это что? Замполит протянул руку и взял свежий номер «Артиллерийского журнала».

Листая его, он все еще молчал. Но вот улыбка тронула его губы. Он увидел статью «Артиллерия в наступательном бою».

— Читал? — обрадованно спросил он Осмоловского, протягивая ему журнал.

— Просматривал, — односложно ответил Осмоловский, — ничего нового!

— Вот как?

— Вот так! — уже сердито ответил командир батареи и сел на койке. — А ты что, дразнить меня пришел, что ли?

— Нет, зачем же, — серьезно ответил Шило. — Я только вот считаю, что терпения тебе побольше надо и не судить только со своей колокольни, а мыслить масштабами пошире!

Осмоловский мотнул головой и с жаром проговорил:

— Знаешь, Федор Васильевич, чем больше я с тобой разговариваю, тем больше убеждаюсь, что характер у тебя как нельзя лучше соответствует фамилии!

Замполит усмехнулся, а Осмоловский, между тем, встал с койки, торопливо заходил по блиндажу.

— Да что же ты думаешь, я действительно ничего не понимаю? Но ведь надоело! Оборона! Каждая кочка, каждый кустик — все пристреляно. Как на полигоне. Никакого тебе полета мысли. Наступление — вот это да! Там есть где развернуться… Нужно подумать, где наблюдательный пункт выбрать, где огневую позицию поставить, и сделать все это быстро и правильно: ошибки исправлять будет некогда. — Осмоловский ходил, широко жестикулируя руками. — И цели. Там уж не знаешь, где какая появится. И огонь нужно открыть немедленно и точно. Вот уж где нужны и инициатива, и сметка, и находчивость…

— А в обороне, что же, по-твоему, не нужны? — перебил Шило. — Последнее время что-то ты из блиндажа носа не показываешь! Поинтересовался бы опытом других командиров.

— Других? — Осмоловский пренебрежительно фыркнул. — Это у Курганова, что ли?

— Ох, гордыня! — возвысил голос Шило, постукивая ладонью правой руки по столу: он уже начинал сердиться.

— Впрочем, есть один такой командир, у которого можно поучиться, — Осмоловский приподнял со стола фотографию, дохнул на стекло и бережно вытер его рукавом. — Помню, еще в училище…

— Знаю, — перебил его Шило. — У вас в училище был прекрасный бассейн для плавания, и твой друг на спор, получив исходные данные для глазомерной подготовки, нырял, а вынырнув, уже безошибочно подавал команды… Рассказывал уже, Виктор Леонидович! И что на фронте он действовал преотлично, тоже знаю. И охотно верю тебе. Но с серьезным видом утверждать, как ты это делаешь, что на твоем Никольском свет клином сошелся — просто абсурд, беспримерное упрямство! Ты уж извини меня за откровенность…

— Валяй, валяй, — поощрял Осмоловский: он никак не хотел сдаваться. — Может быть, есть и лучше. Но я не знаю, не видал. Вот ты покажи мне, тогда, может, я и изменю свое мнение. — Он насмешливо искривил губы и демонстративно лег лицом к стенке, давая понять, что разговор закончен. Но замполит не сдавался. Смуглое лицо его было нахмурено и, казалось, еще больше почернело, вокруг рта двумя складками легли морщины.

Шило, с тех пор как стал навещать Осмоловского, здорово шагнул вперед. Теперь он не плохо разбирался в сложных вопросах подготовки исходных данных, уже трижды, и довольно удачно, стрелял сам.

Теперь стрельба с закрытой огневой позиции, когда командир находится далеко впереди от своих орудий и не видит их, не казалась ему чудом. Он знал, что умные и интересные расчеты построены здесь на обыкновенной математике. Не удивишь его теперь сложными расчетами с помощью таблицы пятизначных логарифмов. Да, Осмоловский — мастер своего дела, много знает, но ведь таких же знаний, и даже больших, может добиться и другой. Так отчего же такое пренебрежительное отношение к другим? Тем более, что при всех тех знаниях, которыми обладал Осмоловский, и у него были погрешности. Вот, например, два дня тому назад с батареей № 76… Замполит напомнил об этом Осмоловскому. Вспомнил и другой случай, происшедший раньше. Тогда вычислитель обнаружил ошибку в расчетах командира батареи.

— Случайность. С кем не бывает, — не поворачиваясь, упрямо ответил Осмоловский.

Шило замолчал, чувствуя, что начинает злиться. Он мог наговорить теперь лишнего и ничего не добиться. Ведь упрям человек до чертиков. Не отступит из принципа. Тут лобовой атакой не возьмешь, надо что-нибудь этакое… Несколько минут длилось молчание. Шило сидел, наморщив лоб, угрюмо уставившись на фотографию в рамочке. Потом он вдруг ухмыльнулся и окликнул Осмоловского.

— Не спишь, Виктор Леонидович?

Осмоловский помолчал с минуту и процедил:

— Ну, не сплю.

— Брось хандрить, на самом деле. Поднимайся, ведь не спишь же!

Осмоловский, промычав что-то невнятное, притворно зевнул и перевернулся на спину. Полежав так еще некоторое время, он сел на койке.

— Лучшее средство от этой самой апатии, — добродушно продолжал, между тем, замполит, — работа. Давай-ка подзаймемся, Виктор Леонидович, а? Приобщимся, как ты говоришь, к артиллерийской культуре…

3

С некоторых пор на фронте стало замечаться оживление. Из штаба полка в батарею дважды приходили офицеры, проверяли имущество связи, приборы наблюдения. Потребовали сведения о состоянии автомашин и тракторов-тягачей. Ночами к фронту тянулись автоколонны, груженные боеприпасами и обмундированием. Появились новые танковые и артиллерийские части. По всему видно было — готовится наступление.

Осмоловский оживился. Он уже дважды побывал на огневых позициях, придирчиво проверил все хозяйство батареи, дал указания привести все в полную готовность. Возвратившись на наблюдательный пункт, он застал связистов за перемоткой кабеля. Работали они споро, весело, на лицах было написано радостное оживление. «Вот пришел и на нашу улицу праздник», — подумал Осмоловский. На сердце у него тоже было радостно и легко, а с лица не сходила улыбка. В блиндаже навстречу ему поднялся Шило. Вид у замполита был какой-то загадочный, по смуглому лицу расплылась широчайшая улыбка.

— Наступлением запахло, Виктор Леонидович? — проговорил он, протягивая руку. — Теперь хандра — долой, а? А я тебя порадовать хочу. Был в соседнем полку — земляк там у меня отыскался, вчера, значит, они только прибыли, — ну и узнаю, между прочим, что есть у них командир батареи капитан Никольский. Ну я и подумал, не твой ли это Никольский?

Осмоловский побледнел. Руки его машинально легли на пряжку ремня. Шило усмехнулся. Он уже знал эту привычку командира подтягивать ремень в минуты волнения.

— Капитан, говоришь? — быстро переспросил Осмоловский. — Опередил, значит, меня Николай в звании… Ну, а из себя-то он какой? Ты ведь фотографию видел, — кивнул головой к столу Осмоловский.

Шило развел руками:

— Извини, но видеть мне его не довелось. Он как раз к стрельбе готовился. Сколько на твоих? Ну вот, значит, через пять минут репера начнут пристреливать. Я и район узнал. Пойдем покажу.

Но не успели они подойти к амбразуре, как раздался выстрел. Осмоловский вопросительно посмотрел на замполита, но тот, пожав плечами, невозмутимо проговорил:

— Что ж, наверно, раньше данные подготовил, ведь мастер, сам ты говорил не раз.

Осмоловский бросил косой взгляд на Шило, но промолчал. С минуту он терпеливо выслушивал объяснения замполита о том, в каком районе находятся пристреливаемые репера, но потом отстранил его, стал наблюдать: район ему был хорошо знаком. Он достал из кармана секундомер, блокнот и записывал что-то, беззвучно шевеля губами.

Между тем выстрелы следовали один за другим с равными промежутками времени — верный признак высокого мастерства стреляющего, который сложные вычисления производил столь же быстро, как и простые. Осмоловский уже видел, что сосед пристреливает отдельное дерево с ветвями, срезанными осколками, — его с неделю тому назад пристреливал и он — и, отметив накрывающую группу, после которой дается команда «Стой! Записать установки…» — восхищенно воскликнул:

— Конечно, это он! Узнаю Николая по почерку.

Экономия — два снаряда! Выигрыш времени — не менее пяти минут! Ведь здорово, а? — обратился он к Шило. — Кто здесь еще так стреляет? Нет, ты мне скажи, кто? И после этого ты будешь еще говорить мне, что я не прав?

— Да-а, — отводя глаза, в которых бегали веселые искорки, проговорил Шило, — что здорово, то здорово, ничего не могу сказать. Пожалуй, и ты так не стреляешь.

— Я? Что я, не обо мне речь. Но Николай… Молодец. Вот это артиллерист… Знаешь, что! Давай-ка сходим к нему. Ты ведь знаешь, где его наблюдательный пункт. Не возражаешь? Ну, вот и хорошо. Сейчас я только попрошу разрешения у командира дивизиона и пойдем.

Осмоловский оживился и с несвойственной ему суетливостью стал собираться.

Через несколько минут они уже направлялись в расположение соседнего артиллерийского полка. Под ногами часто поскрипывал снег. Мороз прихватывал нос и щеки. Осмоловский шел быстро, Шило едва поспевал за ним. По дороге командир батареи рассказывал о Никольском, вспоминал об училище.

— А мороз сегодня того… Поджимает, — потирая перчаткой щеку, говорил он. — По такому морозу хорошо наступать будет.

У блиндажа их встретил часовой и, проверив документы, на вопрос, на месте ли командир батареи, ответил «здесь» и кивнул на вход в блиндаж, завешенный плащ-палаткой.

— Заходи, Виктор Леонидович, — пропуская Осмоловского вперед, сказал Шило и пригнул голову. Когда он в свою очередь вошел в блиндаж, друзья уже крепко обнимались.

— Вот, знакомься, Николай, — проговорил Осмоловский и показал на стоявшего у входа Шило. — Мой заместитель по политической части — Шило, Федор Васильевич. Фамилия, между прочим, оправдывает одну из черт характера… А в общем человек хороший, про тебя знает, я ему рассказывал. Только вот не верит, что лучше тебя здесь никто не стреляет. А сегодня все-таки убедился. Наблюдали мы твою стрельбу. Молодец, Николай, поздравляю!

— Постой, постой, — улыбаясь, остановил его Никольский. — Во-первых, с твоим замполитом я уже знаком. Сегодня видел. И, между прочим, жаловался он мне на тебя. Зазнаешься, говорит. Раньше что-то я за тобой этого не замечал. А во-вторых, меня ты напрасно превозносишь. Стрелял-то вовсе не я, а мой командир взвода. Я в это время в штабе был. Так что…

Осмоловский стоял как вкопанный. Глаза его перебегали с Никольского на Шило. В глазах Никольского так и бегали искорки смеха, а Шило, наклонив голову, смущенно покашливал в кулак. Наверное, вид у Осмоловского был очень смешной, потому что оба, и Никольский и Шило, наконец не выдержали и засмеялись. Губы Осмоловского обиженно дрогнули, по лицу пробежала тень, руки потянулись к пряжке ремня. Он крякнул и… тоже рассмеялся, заливисто и звонко. А когда все трое умолкли, Осмоловский протянул руку замполиту:

— Сдаюсь, Федор Васильевич! Твоя взяла. Признаю свои ошибки и каюсь. Каюсь и признаю.

— Ну, вот и хорошо, — примирительно сказал Никольский и, подойдя к обоим, положил им руки на плечи. — А теперь — к столу и выпьем по сто грамм за встречу. За встречу и за успешное наступление.

Мужество

1

полк, куда он был направлен после лечения в госпитале, старший сержант Егор Казаков добрался на попутной машине. Медленно перенеся ногу через борт кузова, он осторожно опустился на землю и, поблагодарив шофера, прихрамывая, отправился разыскивать штаб.

Казакова принял сам командир полка.

Вскрыв пакет, он не спеша полистал документы, читая служебную характеристику, недовольно поморщился и, подняв глаза, с минуту молча рассматривал худую долговязую фигуру старшего сержанта, его осунувшееся лицо с глубоко запавшими темно-карими глазами. Затем потребовал:

— Рассказывайте! — И, постукивая карандашом по столу, слегка склонив голову набок, приготовился слушать.

Минут через десять, когда Казаков, украдкой смахнув рукавом выступившую на лбу испарину, умолк, полковник сказал:

— Пойдете в первую эскадрилью к майору Фесенко. — И, давая понять, что разговор закончен, добавил: — Командира эскадрильи найдете на аэродроме. Тут рядом.

Когда Казаков вышел, командир полка снял трубку.

— Фесенко? Сейчас направил вам стрелка-радиста… Да-да. Опытный. Летает с тысяча девятьсот тридцать девятого года, с финской кампании. Но вы к нему присмотритесь и пока в полеты на выпускайте. Проверьте, как работает на ключе, как стреляет и вообще. Понимаете? Кстати, он был ранен, и нога еще не совсем в порядке…

2

Прошло две недели. Все это время старший сержант Казаков не летал. Он посещал занятия по специальности, тренировался в передаче на ключе, изучал радиостанцию и отдыхал. Жил в землянке, где располагались все воздушные стрелки-радисты эскадрильи, присматривался к ним, внимательно и как-то настороженно прислушивался к разговорам, но сам участия в них не принимал, больше отмалчивался. Когда же к нему особенно приставали с расспросами о том, как его сбили, с какой-то подозрительностью посматривал на спрашивавшего и сухо, не скрывая своего недовольства, отвечал: «Ну как? Обыкновенно. Сбили, прыгнул, высота небольшая, едва успел раскрыть парашют… Вот и все…» И поспешно уходил куда-нибудь в сторонку.

— Нелюдимый какой-то, угрюмый, — отзывались о нем радисты.

Однако к концу второй недели, когда февральская вьюжная непогодь сменилась солнечными мартовскими днями и летать стали больше, старшего сержанта Казакова словно подменили. Он стал часто появляться на аэродроме, провожал почти каждую машину, уходившую на задание, и, терпеливо дождавшись ее возвращения, бежал к старту, суетился, старался чем-нибудь помочь экипажу, подробно расспрашивал о боевом вылете. По всему видно было, что он тяготится вынужденным бездельем. И действительно, через два дня Казаков пошел к командиру звена…

Старший лейтенант Собинов, высокий, сутуловатый, с чуть выдающейся вперед нижней губой, делавшей лицо недовольным, терпеливо выслушал горячую, сбивчивую речь радиста.

— Значит, не терпится? Летать хочешь? Что же, это естественно. Кто полетал однажды, того в воздух так и тянет, по себе знаю. — И, помолчав, вдруг спросил: — А ты, случайно, рисовать не умеешь?

— Немножко. Но какое отношение…

— Вот и хорошо, — обрадованно перебил Собинов, — значит, поможешь стенгазету нашим ребятам выпустить, а то прорыв у них там. Договорились? Пойдем покажу. — Он встал и, пригнувшись, легонько подтолкнул Казакова к двери. — А летать… мы с тобой еще налетаемся, не спеши.

Скрывая обиду, Казаков промолчал, он твердо решил: «Завтра пойду к заместителю по политчасти».

Вероятно, он так бы и поступил, но в последующие дни погода выдалась пасмурная, над землей низко нависла густая облачность, и полеты были отменены. Как-то в один из таких дней после занятий в землянку к стрелкам-радистам зашел старший лейтенант Собинов. Сержанты, забивавшие в углу, на нарах, «козла», встали. Командир эскадрильи махнул рукой, подошел к столику, на котором рядом с доской высилась горка шахматных фигур, сел и, обведя глазами землянку, остановил взгляд на Казакове, уткнувшемся в книгу.

— Играешь? — спросил он его, похлопывая широкой ладонью по шахматной доске. — А ну, давай?

Первую партию Собинов проиграл. Шахматы были его страстью, играл он неплохо, имел третью категорию, и проигрыш удивил его. Энергично потирая ладонью правой руки висок, старший лейтенант, выставив вперед нижнюю губу, пристально и как-то по-новому посмотрел на Казакова, потом негромко спросил:

— Еще одну?

Теперь он играл осторожнее. Локти его прочно опирались на стол, лицо, сплющенное ладонями рук, было нахмурено, глаза уставились в доску. Сделав удачный ход, Собинов оживлялся, откидывался назад и, напевая под нос, исподлобья наблюдал за Казаковым.

«А выдержка у него есть», — думал старший лейтенант, видя, как невозмутимо реагирует Казаков на его сильный ход. Проиграв и эту партию, Собинов тихонько присвистнул. От предложения отыграться, которое сделал ему Казаков, он отказался.

— Нет, брат, видно, нужно потренироваться. Тренировка, она, знаешь, в любом деле необходима. А я, признаться, давненько не играл.

Собинов поднялся и, уже направляясь к выходу, властно сказал:

— Вот что! Летать со мной будешь. Ясно?

3

…Было раннее апрельское утро. Накануне полк получил задачу нанести бомбовый удар по крупному опорному пункту противника. Метеорологи предсказывали отличную погоду, поэтому все экипажи еще затемно собрались на аэродроме и, расположившись у своих самолетов, ожидали команды к вылету.

Из-за леса, редкого, еще безлистого, окаймлявшего аэродром, огромным багровым диском всходило солнце, и в его косых лучах, пробивающихся сквозь набухшие почки деревьев, золотом горели плексигласовые фонари кабин, ярко серебрились крылья и фюзеляжи самолетов.

Собинов тут же, сидя на парашюте, доигрывал с Казаковым партию в шахматы. Пожалуй, только они, увлекшись игрою, не замечали окружающего, не слушали разговоров и, не отрывая глаз от шахматной доски, поеживаясь от утренней прохлады, целиком погрузились в обдумывание различных комбинаций.

Впрочем, это было не совсем так. Казаков на этот раз был рассеян и невнимателен. На губах его блуждала легкая улыбка, глаза светились влажным блеском. Стоял чудесный апрель 1945 года. Чудесный не только потому, что ласково пригревало солнце и прозрачно голубело над головой небо, но также и потому, что по бесчисленным фронтовым дорогам от далекого студеного Баренцева моря и дремучих лесов Карелии до солнечных венгерских долин и голубого Дуная шло победоносное наступление советских армий. И не нужно было быть стратегом, чтобы без особых погрешностей предсказать скорую, очень скорую победу. Почти физическое ощущение того, что скоро кончится война, наполняло Егора, будило думы о родных, о небольшом городке в Донбассе, где родился и вырос, о своем будущем. «А они?» — тут же, перебивая себя, задавал себе вопрос Казаков, обводя взглядом окружившую их с Собиновым группу летчиков, штурманов, радистов. Люди, с которыми совсем недавно столкнула его судьба на торных дорогах войны, которые как-то незаметно и быстро вошли в его сердце и стали тоже родными и близкими, бесконечно дорогими. Разве легко будет расстаться с ними, с боевыми товарищами?

Командир звена… Как только Казаков подумал о Собинове, глаза его еще больше потеплели. Много вылетов сделал он с Собиновым с тех пор, как пришел в эскадрилью. Его старательность, рвение к службе были замечены. Совсем недавно за отличную радиосвязь с аэродромом во время одного из боевых вылетов командир эскадрильи объявил ему благодарность. Казаков чувствовал, что стал равноправным членом дружной боевой семьи летчиков, и не мог в душе не гордиться этим.

Произошло это, конечно, не сразу. Казаков помнил, как Собинов несколько раз вывозил его стрелять по конусу, как придирчиво проверял его знания штурман Козленко. Тогда это казалось ему обидным, хотя он и понимал, что за то время, которое ему пришлось проваляться в госпитале, он в какой-то степени утратил былую сноровку, навыки.

Однажды перед вылетом старший лейтенант, как всегда спокойный, немногословный, подходя к кабине, посмотрел на него как-то по-особенному и сказал:

— Вот, брат, слетаем мы с тобой еще разиков эдак с десяток и баста. Конец войне… Что делать-то будешь?

…Со штурманом Козленко у Егора завязалась дружба на почве обоюдной любви к литературе. Козленко возил всюду за собой целый чемодан книг, «своих» избранных, как он говорил, произведений. Нередко у них завязывался длительный, страстный спор, и Козленко, горячий, вспыльчивый, но недостаточно аргументировавший свои доводы, почти всегда кончал тем, что, раскричавшись, переходил на официальный тон и начинал именовать Казакова «товарищем старшим сержантом». В таких случаях Егор умолкал, а штурман, быстро остывая, шел на попятную, пожимал плечами, осторожно выражал сомнение:

— А может, ты и прав. Но это еще надо проверить.

…Шахматная партия была уже, как говорится, в эндшпиле, и Собинов, прижав короля с двумя легкими фигурами в угол, объявил Казакову шах, заранее предвкушая победу. Однако доиграть партию так и не пришлось. Шипя и брызгая огнем, над аэродромом взлетела сигнальная ракета. Все вскочили на ноги и бросились к своим машинам. Собинов, на ходу надевая парашют, сожалеюще оглянулся и все-таки успел бросить технику:

— Возьми доску к себе в дежурную. Прилетим — доиграем. Осторожно только, фигуры не сдвинь!

Взревели моторы. Ветер от бешено вращающихся винтов гнал в лицо Казакову, по пояс высунувшемуся в верхний люк, чтобы проследить за взлетом, густую, упругую струю воздуха, неистово трепал выбившуюся из-под шлема прядку волос. На старте суетливо бегали люди, махали флажками. Один за другим бомбардировщики брали разбег и тяжело, словно нехотя отрываясь от земли, взмывали в воздух, покачивая крыльями, ложились на круг, строились в боевой порядок.

4

Это случилось, когда эскадрилья, выполнив задание, сомкнутым строем шла на свой аэродром.

Казаков стоял на коленях и, работая на радиостанции, одновременно поглядывал в овальные окна своей просторной кабины. По бокам ведущего, чуть сзади, шли «петляковы». Они словно качались на волнах, то плавно взмывая вверх, то проваливаясь. Ниже неслись широколобые «лавочкины» и тонконосые «Яковлевы». Они уходили вперед, возвращались, почти отвесно устремлялись ввысь, расходились веером, стремительно повторяя маневр за маневром, оберегая эскадрилью от внезапного нападения.

Казаков услышал в шлемофоне довольный голос Собинова:

— Ишь, как разыгрались!

— Да-a, это тебе не сорок первый, когда приходилось летать без прикрытия, — тотчас же отозвался Козленко.

Шли уже над своей территорией, и Собинов с наслаждением подумал о том, что скоро можно будет сбросить с себя парашют, комбинезон, шлем, умыться холодной водой и прилечь где-нибудь на молодой травке, вытянуть ноги, подложить руки под голову…

Об отдыхе думали и штурман, и радист. Вылет был трудный. Над объектом противник поставил плотную завесу зенитного огня, эскадрилья трижды заходила на объект и бомбила с пикирования, снижаясь до шестисот метров. И хотя все обошлось благополучно, нервное напряжение давало себя знать.

Старший лейтенант Собинов сдвинул на лоб очки, тщательно протер платком глаза, безуспешно пытаясь избавиться от ощущения, что они запорошены пылью, — верного признака усталости, — спросил у Казакова:

— Что в воздухе?

— Истребители, кажется, собираются уходить, товарищ командир!

Собинов повернул голову к штурману:

— А сколько осталось до аэродрома?

Козленко оторвался от карты, подмигнув, ответил:

— Пятьдесят! Близко уже!

Покачав на прощанье крыльями, истребители отвалили в сторону и вскоре растаяли в голубой дали.

Собинов, видя, что немного отстает, подвинул на себя рычажок газа, увеличил обороты.

Заработала радиостанция командира эскадрильи. В наушниках знакомый писк морзянки легко и привычно укладывался в слова приказа:

— Сомкнуть строй, смотреть за воздухом в оба!

Казаков передал приказ Собинову и чаще завертел головой, посматривая в бортовые окна кабины.

— С хвоста, слева, четыре «фоккера»! — вдруг закричал он и, торопливо перебросив верхний пулемет на левый борт, поднял очки. Самолеты эскадрильи, заметив врага, стали теснее смыкать строй, готовясь к самообороне.

«Эх, не вовремя ушли истребители!» — тоскливо подумал Казаков и дал короткую очередь, проверяя исправность пулемета. Он впился глазами в черные силуэты вражеских машин, плавно перемещая за ними ствол пулемета, и, наконец, когда ведущий «фокке-вульф» оказался на дистанции действительного огня, закусив губы, нажал на гашетку. Фашист приближался. Вот сейчас он развернется и ударит сразу из всех пушек и пулеметов. Казаков весь сжался и впился взглядом в ведущий самолет.

Но странно, пара вражеских истребителей пронеслась у самого борта, не сделав ни одного выстрела. Зато почти в ту же секунду вторая пара вынырнула снизу и всей мощью своего огня обрушилась на левого ведомого звена Собинова. Бомбардировщик вздрогнул, ринулся в сторону и, завалившись набок, стал падать. Один из вражеских летчиков сделал крутой крен, чтобы посмотреть вниз, не раскроются ли купола парашютов.

Но этот маневр был для гитлеровца роковым. Сомкнутая плотным строем эскадрилья вела бешеный огонь. Пулевые трассы переплетались, словно паутина, и скрестились на какой-то миг под фюзеляжем фашиста. Самолет вспыхнул, как факел.

Тем временем первая пара взмыла вверх, промчалась назад, скрылась в облаках, снова вынырнула и, резко пикируя, понеслась, как показалось Казакову, прямо на него. Бой еще не кончился, для Казакова он только начинался.

Все ближе и ближе вражеские самолеты, размеры их заметно растут, уже не укладываясь в прицеле. Казаков, затаив дыхание, плавно нажимает гашетку, стреляет. Из плоскостей «фокке-вульфа» тоже часто забились, заметались огоньки выстрелов. Продолжая стрелять, старший сержант видит, как трассы его пуль перекрещиваются с трассами других бомбардировщиков эскадрильи. Вот они проносятся чуть впереди мотора ведущего «фокке-вульфа». Потом на одно мгновение трасса касается его плоскости. Казакову показалось, что там блеснуло пламя.

И вдруг Казаков увидел, что пара отваливает, при этом ведущий слегка дымит. К ней немедля присоединился и третий вражеский летчик.

«Побоялись. Все-таки огонь плотный, подступиться трудно», — подумал Казаков и вдруг ощутил в кабине запах дыма.

Распахнув верхний люк, Казаков высунул голову и увидел, что бомбардировщик уже тянет за собой длинный черный хвост.

— Командир! Горим! — крикнул Казаков и заметался в кабине, лихорадочно ощупывая на себе парашют. Но Собинов уже знал о пожаре и выжимал скорость. Он понимал, что Казакову приходится плохо, что огонь, сбиваемый встречным потоком воздуха, скоро доберется до его кабины. Прыгать? Но самолет с каждой секундой теряет высоту, опасно. Оставалось одно: как можно быстрее посадить машину на «живот» — в этом был единственный шанс на спасение, и на нем сосредоточил Собинов все свое внимание.

На Казакове загорелся комбинезон, перчатки. Нестерпимо жгло руки и лицо. Едкий, густо насыщенный запахом лака дым, заполняя кабину, причинял мучительные приступы удушья. Собрав все силы, старший сержант лихорадочно, почти машинально выстукивал ключом, сообщая об аварии на аэродром. Страшная, казалось, прожигающая насквозь боль становилась невыносимой. Казаков сбросил тлеющие перчатки и, закрывая руками лицо, судорожно закашлялся.

— Потерпи, Егор… сейчас посажу! — услышал он голос Собинова. — Нам тоже… не сладко…

Когда самолет ударился о землю, Казаков, уже почти ничего не соображая, вывалился в нижний люк. Некоторое время он неистово катался по земле. Это помогло ему сбить пламя. Потом, превозмогая боль, причиняемую тлеющим комбинезоном, словно в тумане увидел горящий самолет. Это привело, его в себя.

— Команди-и-р! — исступленно закричал он и, не слыша ответа, не видя подле машины ни командира, ни штурмана, спотыкаясь, ринулся вперед. «Изнутри трудно открыть люк, и если не помочь…»

Пот градом катился по его обожженному лицу, разъедал раны от ожогов, причиняя еще большую боль. Но Казаков ни на что не обращал внимания. Он видел перед собой одну цель — горящий бомбардировщик, достигнуть которого надо было во что бы то ни стало. Казаков не думал теперь уже о том, что бензобаки могут вот-вот взорваться. Перед глазами его мелькал, вращаясь, словно граммофонная пластинка, небольшой круглый люк.

Еще одно усилие, еще… Задыхаясь от усталости, напрягая все силы, Казаков схватился за рукоятки. Из кабины рванулось густое облако дыма, затем оттуда появилась сначала голова Собинова в сбившемся набок шлеме, потом он высунулся по пояс, и когда стал сползать вниз, Казаков подхватил его на руки и, шатаясь, отвел подальше от самолета.

Когда он вернулся за штурманом, Козленко на четвереньках полз от самолета и глухо стонал.

Кабину уже всю охватило пламенем. И едва Казаков успел оттащить Козленко на два десятка метров, как глухо ухнул взрыв. Над самолетом вскинулся гигантский клуб дыма и пламени. Оно мгновенно охватило весь самолет, загудело, затрещало, заметалось, выбрасывая огромные клубы дыма, пронизанные длинными желтыми языками огня. Вокруг дождем падали огненные брызги, горели на земле, огромными кострами пылали в воспаленном мозгу…

Прикрывая от огня рукавом лицо, Казаков вдруг ослабел и, как подкошенный, рухнул на землю.

5

Как только бомбардировщик приземлился, командир эскадрильи майор Фесенко вылез на плоскость, спрыгнул и, отыскав глазами командира полка, быстро пошел ему навстречу. Коротко доложил о потерях, стараясь не смотреть в глаза, спросил:

— Разрешите У-2, товарищ подполковник! Собинов сел недалеко, я найду. — И, не дожидаясь ответа, крикнул: — Самолет на старт, фельдшера, живо!

…Плавно разбежавшись, самолет взмыл в воздух. Вскоре Фесенко заметил столб поредевшего дыма, почти вертикально подымавшегося кверху, и пошел на посадку. Самолет догорал.

Неподалеку от него под кустом сидели Собинов и Козленко. Командир звена отсутствующим взглядом уставился куда-то в одну точку белевшими на почерневшем лице глазами. Он осторожно держал на коленях голову Казакова, лежавшего на спине.

Фельдшер долго прощупывал у радиста слабо бившийся пульс. Старший сержант все еще был без сознания, но когда ему влили в рот спирта, он застонал, заметался, открыл воспаленные, налившиеся кровью глаза, спросил:

— Ко-ман-дир! Штурман… живы? — И, услышав утвердительный ответ, облегченно вздохнул, откинулся назад и закрыл глаза.

* * *

Когда экипаж самолета был отправлен в госпиталь, майор Фесенко возвратился на аэродром. Командир полка ожидал его на взлетной дорожке.

— Собинову и Козленко полегче, — хмуро докладывал Фесенко, — месяца через полтора — два возвратятся. А вот Казакову придется проваляться подольше. И лицо, и руки сильно обгорели. Но врачи говорят, что и не таких на ноги ставили… Да, если бы не Казаков, ни штурману, ни летчику не выбраться. Ведь сколько мужества в человеке! И не подумаешь…

Командир полка пристально посмотрел в глаза майору.

— Не подумаешь, говорите? Да, пожалуй. Ведь он каким-то замкнутым был, будто что-то тяготило его. Верно? Ну, теперь можно открыть причину этой замкнутости. В полку, где раньше служил Казаков, случилась почти аналогичная история. Тогда он без разрешения выпрыгнул с парашютом, а штурман и летчик погибли, сгорели… Что ж, не пропащим оказался человеком Казаков… И насчет мужества согласен с вами. Большое мужество.

Content

Николай Личак
ТАК СОВЕРШАЕТСЯ ПОДВИГ
Рассказы

Четвертый день войны

Важное задание

Точный расчет

Друг за друга

Охота за «скрипачом»

Ракетница

Так совершается подвиг

Бессмертие

Главный боцман

Знакомый почерк

Мужество