Семанов Сергей

Дневник 1982 года

СЕРГЕЙ СЕМАНОВ

Дневник 1982 года

От автора

Записи за этот год не имеют датировок. На то были веские основания. Ибо КГБ установил за мной постоянный надзор: за мной ходила «наружка», телефон был «на кнопке», некоторых знакомых вызывали для тайных собеседований. Записи мои в любой миг могли быть изъяты и просмотрены. Даты могли бы кое-что прояснить, а имена (кроме лиц официальных) я заменял только мне понятными прозвищами. Теперь все они раскрыты.

— Осетров: в первый же понедельник нового года ему позвонил Котомкин и сказал, что у них сокращение и меня надо сократить. Тот держался бодро, шумел, даже поругался с Костаковым, выяснилось, в конце концов, что никакого приказа о сокр[ащении] нет, а было указание сверху. Т.е. они связались с ЦК, а там, думаю, у них строго спросили: а почему с нами не посоветовались? Решили тянуть без скандала, скандал устроить только в крайнем случае — не исключено, что эти ничтожества тоже побоятся скандала и отступят. Да, спать мне не дают, только-только я как-то успокоился! Если всё же выгонят — нехорошо. <...>

— Да, так: сегодня, в сочельник состоялась мною же собранная редколлегия альманаха, меня очень ласково пригласил Котомкин, призвал кого-то для свидетельства и с комплиментами выдавил, что происходит у них-де сокращение, в том числе сокращается моя должность. Я высказал положенное удивление, а потом сказал, что это издевательство (слово это я повторил раза три), что нечего было меня звать и через неск[олько] дней сокращать, что это незаконно и т.п. Он мялся, да и вообще он никто, выполняет указание и всё. Ушёл не простившись, а потом отдал взволнованной кадровице мою трудовую книжку и в бухгалтерии с ней вместе потребовал жалованья. Осетров позже подтвердил, что ему прямо обещали после моего сокращения должность восстановить, т.е. речь идёт именно обо мне. Он намерен сопротивляться (думаю, искренне, ибо ведь скандал и его замарает, а он и без того). Посмотрим. Неохота устраивать публичный скандал, но и уступать вроде бы нельзя.

— Звонил Проскурину, он: Поздравляю с Рождеством, да, тебя никто не ругал, даже хвалили кто-то, заметка в Л[итературной] Р[оссии] лживая, но что делать, они все продались, я не знаю, ты напиши на самый верх, поможет, м[ожет] быть. — Словом, он ни к какой борьбе не способен, это и можно было предвидеть.

— Видел тут «Тегеран», чисто западный боевичок, с ихним подтекстом, что всё зло сейчас — от неофашистов. Сценарий Алова, Наумова — людишек с душком, а третий — полудиссидент Шатров. Консультант там обозначен скромно, без титулов и один: Чебриков. Днепропетровцы из КГБ сливаются с сионизмом. Кстати, даже по низшим нормам консультант должен был огрести 1 % тысячи — немало. А кроме того, встречались, стало быть, беседовали, обменивались, так сказать, информацией.

— Сообщил ФФ о моих делах. Сказал, что меня толкают на скандал и проч[ее]. Он встревожился, обещал из Малеевки же позвонить Котомкину.

— Чисто масонский почерк последних их действий: снятие Ганичева и меня, публикация в Л[итературной] Р[оссии]: тайна испугает, они-то хорошо знают, что такое тайна, поэтому нарочно темнят и не объясняют причин — разумейте языцы и покоряйтеся, ибо с нами Бафомет! Молодцы, недооценивать их всё же нельзя.

— ФФ звонил Котомкину и, судя по позднейшему разговору этого бедняги с Осетровым, очень их испугал. Но они никто, выполняют волю. Ясно, что инструктор их не мог дать такой команды, Сенечкин тоже, значит Севрук. Если по своей инициативе, придётся, возможно, уступить, но он выходит прямо на Кащея и помощников, значит. Ну, скоро узнаем. Скучно нам не будет, это ясно.

— Иванова отправили к Сербскому. Следствие обещали закончить в феврале.

— На второй день Рождества в «Правде» появилась статья братьев Стругацких. Статья ортодоксальная и пустая, но поразительно это единство «Правды» и «Посева». Неужели всё кончено?! Говорю тут: даже если я останусь совершенно один, а все товарищи погибнут или попадут в плен, и на меня, расстрелявшего все патроны и загнанного в болото, двинется, грохоча, вражеский танк, даже тогда я буду уверен в нашей победе. Так, но сегодня положение дел плохое. Они подготовили смену — Горбачёв, человек Кащея. Что ж, приходится признать: период мирного развития кончился. Надо переходить к открытым и прямым выступлениям. Как? Они ведь за эти годы тоже чему-то научились. Статьи и книги их не пугают теперь: их замалчивают, как потопили в молчании «Пуанкаре». Письма, рассылаемые веером, тоже перестали пугать. Обращение за границу бесполезно, там, как и у нас, члены одной ложи, это теперь стало всем понятно. Что же осталось? Выход виден: соблюдение советской законности. Московские масоны, в угоду масонам западным, шумят о правах человека и даже провозгласили кое-какие разработанные права? Вот на это они и напорются.

— Подпольщик: Ильин-Филькенштейн сидел за воровство, был в лагере чем-то вроде прораба; Беляев — еврей, его нынешняя жена (б.) как-то пьяная кричала про него — «он жид, он жид!»; ФФ трусит и отступает, ненадёжен. Надо создавать цепочки, нас перебьют, нужно ставить незасвеченных людей в изд[ательст]ва и т.п. (Пустые слова — мы этим и занимаемся.)

— Здесь — Кулешов очень похож, жена тоже. Он говорил, что ему заказана в «Пр[авде]» статья против Селезнёва, Кожинова и т.п.

— События со мной прояснились: нашим балбесам было дано указание на уровне Сенечкина от Севрука, Костаков жутко перепугался и стал действовать по-солдатски грубо. ФФ сильно перепугался, но уже с др[угой] стороны, он сообщил аж Маркову и выбрал удачную линию: это вызовет взрыв, ибо будет истолковано как расправа за 11-й номер. Разумеется, Марков его поддержал. Потом ФФ позвонил Лукичу, тот о моей статье отозвался почти положит[ельно], но сказал, что револ[юция] не только трагедия, но и праздник, как Л[енин] говорил. (Хорош праздник: пол-России уморили от ЧК и тифа, а вторую половину унизили, а «Т[ихий] [Дон]», конечно, произведение праздничное!) Лукич прямо посоветовал обратиться к Севруку, а уж в случае чего — снова к нему. Севрук явно встревожился (видимо, ФФ и Маркова пристегнул), стал врать, что ничего не знает и обратит внимание. Тут же к ФФ стал дозваниваться Сенечкин, даже домой вечером звонил и чуть ли не извиняющимся тоном стал говорить, что ничего не произошло и т.п. К нашим балбесам я даже не звонил, наконец, Котомкин просительно пригласил меня к Костакову в 4 часа; не могу, говорю, занят, давайте в три; «но он приедет специально, он на больничном, я постараюсь перенести» — тогда перезвоните — «да, да, спасибо» (он так и сказал, ничтожество: спасибо). Потом Осетров мне передал, что тот «обиделся», но через секретаршу пригласил меня 14-го в 11. Я пришёл и молча выслушал его сбивчивое объяснение, довольно смущенное, что ему-де удалось сокращение приостановить. Я очень холодно сказал об оскорбительности всего и моральном ущербе, он стал оправдываться и как мелкий плут намекать на бедного Котомкина. Потом зашёл я к бедному Котомкину к[оторы]й от всего насмерть перепугался, стал заверять о своём сочувствии моим взглядам, «но ведь понимаете, пишут письма о власовцах, о фашистах». Это всё сионисты, говорю, а мы должны и т.д., распёк беднягу. Теперь они-то уж побоятся меня задевать.

— Думаю, однако, что мне не следует широко рассказывать об истории с моим неудавшимся увольнением, хоть история и окончилась в мою пользу: люди типа Гусева— Десятерика могут пугаться иметь со мной дело. Для определения шайки Бровастого придумал замечательное имя: Иноземцев— Агентов.

— Москаленко призвал меня к себе. Он очень стар и даже старчески дряхл, но подтянут и красив, обаятелен. Едва слышит, его адъютанты орут немыслимо, меня он, кажется, даже не услышал. Вспомнилось, что о нём будет писать «Огонёк», он попросил Софронова в авторы меня, тому бы согласиться, ибо из героев войны только он один в действии остался, ибо, он сказал, Чуйков, Баграмян и Ротмистров в госпиталях и совсем плохи; никто бы не посмел указывать Маршалу об авторе, но пока Толя, старый жулик, меня отклонил: надо, мол, человека его, Маршала, уровня, предложил Чаковского («я его не терплю», — сказал Маршал), Карпова («я смотрел его книгу о войне, она никуда не годится»), Стаднюка («он всё переврал»), а потом стали думать о Жилине («его в армии не любят») и о каком-то академике. Выходит, я должен написать для кого-то текст. Что ж, я сделаю, хоть и обидно. Пожаловался Высоцкому, тот даже огорчился, сказал, что поговорит с шефом («может быть, он устыдится», — сказал Серёжа; не думаю). За это я попросил у помощников подписать у Маршала предисловие и позвонить в Воениздат, обещали. Попутно Маршал рассказал, указывая на фото своё с орденами: у меня нет ни одного ордена за старость, все боевые; когда мне исполнилось 50, я предложил отправить в Корею МИГ-17 и 130-мм пушки-зенитки, Сталин сказал: «М[оскаленко] хороший генерал, но плохой дипломат», ничем не наградили, перед 60-летием я повздорил с Хрущёвым, а когда ему напомнили, он сказал: «Ну и х.. с ним, пусть пьянствует в одиночку». Похвалил Огаркова, сдержанно отозвался о Куликове.

— Заходил вдруг Залыгин, очень хвалил Крупина, будет писать о нём в «Л[итературной] г[азете]», о Кожинове отозвался сдержанно, но не бранил (его суждения на этот счет — самоуверенная серость). После славный Саша Карелин сказал (у него очень гибкий и артистичный ум, не хватает немножко глубины и образования): он бы вместо разговоров дал бы вам 5000 и сказал — отдадите, когда сможете. Верно, эти кулаки и копейки не пожертвуют, хотя и миллионеры, просили же за меня у Углова и Проскурина.

— Фост: Германия всегда имела блестящую армию и проигрывала, когда воевала с нами. С Семилетней войны мы полтора века не воевали с немцами, и за это время обе страны превратились в могучие державы. Потом начали воевать и их разгромили, и нас обескровили.

— Бровман Григ[орий] Абр[амович] — мой сосед по столу: как-то с писательской группой был в Краснодаре, поехали в Тимашевскую, жили в гостинице, а там уборная во дворе, но есть запертые апартаменты, с уборной, ванной и задним ходом во двор — это для Медунова, им объяснили, когда он приезжает, к нему водят девушек, многие, ему рассказывали, даже обогатились. Мы с ним имели короткий, но напряжённый разговор. Я сказал: нужна чистка партии, если мы большевики, а не слякоть. Он: но было решение более не проводить чисток, а потом — каков же критерий? Я: честный и вор, а решение можно принять любое.

— Ципко — один из самых замечательных умниц сегодня. Явно недооценён, надо бы его вытащить, да как? Он давал рекомендации по Польше в ЦК и ЧК. Говорил, что м[атериа]лы «Л[итературной] г[азеты]», а только она у нас писала что-то, явно провоцировали в П[ольше] антисоветизм, «голоса» потом неделями смаковали, он уверен, что это нарочно. Ярузельский — человек не наш, он ввёл в[оенное] полож[ение] под угрозой растущей в партии оппозиции, пытается подменить п[артию] военной диктатурой (об этом мне и Шейнис что-то неуверенно говорил — не получится у них это, я уверен). Во всех ключевых антисоветских органах — они. Ципко подавал записки: не ругайте «Солидарность», не отмежевавшись от воров (Герек и Ко), нет, наша печать выступала именно так, поэтому для польских работяг становилось очевидно — СССР за воров. (Вообще-то говоря, вор вору глаза не выклюет.)

— Коло: на юбилей Рожи пришло множество ругательных писем. Их, как положено, сдали в архив, а недавно Кащей затребовал их себе. Что это? Всё же думаю, что Кащей с Рожей повязаны намертво. Но вот в «Пр[авде]» 16 января объявили о снятии Кабалоева, впервые при Роже сказано: «за крупные недостатки». Что это, случайная спазма или дебют перед Медуновым? Но Медунов — это Рожа и его окружение.

— Наркирьер: он бывает в компаниях с Агентовым (вместе с женой Строевой, через неё, видимо), хвалил его, называл образованным и знающим языки. Он же рассказывал о Семёнове (заме Громыко): жену зовут Лика (младше его, блестяще одета), он собирает Кандинского и прочих, имеет обширную коллекцию такого рода, «реалистов» Герасимова и Серова брезгливо бранил.

— Приезжал сюда Гена Гусев — какое жалкое ничтожество! Как обычно, напился, без умолку болтал, всем льстил и перед всеми заискивал, солидности никакой. Я пытался, уведя его к себе, поговорить о делах, он стал болтать, что говорил обо мне с Беляевым, что тот будто бы даже одобрял меня. Карелин считает, что врёт, ибо врёт всегда. Это, видимо, верно: он врёт от ничтожности.

— Скорупа прислал мне вёрстку. Статейка получилась, как водится, «с направлением», хотя книга — дрянь. Очень важно, если она появится. <... > Перечитал сейчас: очень сильно. Оценит ли кто-ниб[удь] и когда-ниб[удь], что мы даже в нашем осадном положении всё же их атакуем?!

— У Журавлёва скандал: задержали книгу [Д.С.] Лихачёва, перепугавшись тайного постановления о борьбе с религией. (Приняли всё же, зря я вопрос задавал! Нашли, так сказать, главного врага сов[етской] власти. Характерно всё же, что вслух боятся говорить, и то слава Богу!). Он очень храбро сражается, снял копию разгромной и хамской рецензии Шамаро (солиднее не нашли, а это по рекомендации кого-то из отдела пропаганды ЦК), вовлёк в борьбу ещё многих, в том числе и самого старого масона. Теперь Викулов предложил перейти к нему зав[едующим] критикой.

— В Новый год Казакова дала по морде Исаеву, подошла к нему, кстати, с женой Евтуха, тот тоже подскочил и завопил: За бляшку прячешься! — показывая на лауреатный значок. А затем написал на бедного Егора телегу в ЦК. Пусть, их никого не жалко.

— Внимательно прочёл книгу Селезнёва — необычайно сильное впечатление, я даже не ожидал. 30 листов, а не оторвёшься, хоть и есть обычная Юрина самоупоённая болтливость. На каждой почти странице торчат гвозди, о которые не только Озеров с Кулешовым, но и самый средний марксист-филолог старой школы изранят свои бедные клешни. Постоянные (хоть и по мелочам) выпады в адрес Сиона. Эпиграфы и цитаты из Нового Завета, слово «Бог» всюду исключительно с прописной. Очень тепло изображены Катков и Победоносцев, даже портреты приведены (впервые за 60 лет!), а Щедрин и Тургенев очень плохо, поэт-демократ Курочкин просто гадок. Парижская коммуна бранится устами Страхова и Достоевского, а автор помалкивает. Народовольцы даются прямо отрицательно, а ведь есть хрестоматийное высказывание Бланка. Словом, и так далее. Строго говоря, всё это тянет на постановление ЦК и разгон издательства. Причём тема центральная, Пуанкаре всё же легче было замолчать. Тут их собственные Вильчики не выдержат, да и Кулешовым трудно стерпеть и Пете Николаеву, ведь у них-то хлеб изо рта вынимают! И тираж 150 000! И за границу книга пойдёт! Но, думаю, ничего не будет. Сионские наши старцы настолько одряхлели, что даже будущее внуков не могут обеспечить.

— Добавление про Римму (любопытно, что 28 лет назад она была в гостях у меня на дне рождения, а мне было 20!): она к 50-летию просила зал Чайковского, а там, говорят, с 65-го, когда был юбилей Шолохова, более никто не выступал. Исаев ей отказал, тогда она его и стукнула. Марков их «мирил», а в знак «перемирия» ей. дали зал! Говорят, они ликуют.

— Подпольщик: Маркову выстроили дачу по казённым ценам, Литфонд заплатил 80 т[ысяч], ему оформили счёт на 8. Вот почему Марк[ова] и весь проворованный Литфонд при нынешних условиях никогда не тронут.

Львов: Катаев дал Наровчатову «Вертера», мы все в р[ед]к[оллегии] проголосовали «за», чтобы эта вещь не ушла за границу, наметили на №3, цензура задержала, попросили дать предисловие для разъяснения, Катаев отказался, написал врезку сам Наровчатов, очень следили за экземплярами вёрстки, чтобы не попала на сторону, вышло в № 6, посыпались письма от ст[арых] б[ольшеви]ков, чекистов, читателей, полож[ительных] было только несколько, прочие все — бранные, из ЦК никаких претензий не было, потом по поводу писем в ЦК кого-то из них пригласил Долгов, попросил ответить вежливо и лучше устно, чтобы не было повторных, но хотя они и старались, повторные всё же были;

А. Крон бранился, многие иные писатели, осн[овной] упрёк — антисемитизм, сам Катаев очень сердится, когда говорят ему, что он еврей, но дочь замужем за Вергелисом. Катаев будто бы даже и не знает, что произошёл скандал; всё это, мол, было предпринято для борьбы с троцкизмом. Думаю, что Львов врёт немного, т.е. что разрешение печатать было получено им с самого-самого верху (думаю, Кащей), а в остальном этот дурачок и не знает ничего.

Пошутил тут с Наркирьером о масонах — раз, другой. Потом он и говорит: помните, как-то давно я в разговоре с вами назвал Ст[алина] «Йоськой», а вы попросили, что при вас, мол, не надо, так вот и я — не надо о масонах. Всё это говорилось, естественно, в шутку (таков стиль наших бесед), но характерно.

— Жюрайтис очень интересный и умный человек. После истории с «Пиковой» он потерял все гастроли за рубежом, отчасти и тут. Ходил к Демичеву и Барабашу, его они ласкали словами, но прямо говорили, что помочь ничем не могут. Кухарский — сионист. Образцова — высококлассная певица уровня Тибальди или Каллас, она всё понимает, особенно её муж, физик, но прямо говорит, что выступать против пока не будет, ибо оборвут карьеру.

— О попытке меня уволить слухи по Москве всё же пошли. Мне об этом говорил Семёнов (из «М[олодой] г[вардии]», а он не такой уж осведомлённый человек. Передавали про разговоры и другие.

— Стаднюк сказал, что Цвигун застрелился. Более чем возможно: очень неожиданная смерть, а сказано — «после долгой и продолжительной», хотя о его болезнях ничего не было слышно, наоборот — здоровенный бугай и не старый; <...> напиши «скоропостижно» — все догадаются. Характерно также, что нет подписей Рожи, Кащея и прочих, а ведь они появлялись под некрологами разных там актёришек, тут же — член ЦК и член бровастой мафии (в Молдавии с ним служил). Но в любом случае его смерть, как и снятие Кабалоева, — очень характерный фон к кончине Кащея.

Прочёл речь Ярузельского. Давно мне казалось, что в Польше сегодняшней, где противоборствующие силы мира столкнулись открыто и прямо, должно родиться новое слово. И оно родилось: отказ от марксо-бланкизма, даже фразеологического, примирение с Церковью, опора на национальные традиции, очищение от воровской скверны, прямая военно-политическая диктатура. Всё это очень интересно для нас и полезно. Наверняка многие об этом задумываются.

— Вышел №1 «Н[ашего] современника]». Это похоже на «Н[овый] м[ир]» в лучшую его пору: весь журнал от первой до последней полосы безумно интересен, высоко профессионален и культурен, целенаправлен и един, как патроны в обойме. Каких успехов всё же добились мы за 15 лет! А они в идейном соревновании нам полностью проиграли, ибо противопоставить нечего, а бороться с нами открыто, как совсем недавно с Глазуновым, Солоухиным («Письма») и Чалмаевым уже не могут: сегодня за цитату Ленина и Маркса не спрячешься, тем паче за Чернышевского, и о «русской отсталости» не заговоришь вслух. Вот 27-го вышла малюсенькая статейка Бориса Хотимского о Еленине в «Литературной газете». Хвалят, но ни слова возражений мне, хотя очевидная этика требует если не подробного спора, то отмежевания, пусть вскользь и анонимного. Им буквально нечего возразить вслух, а всякое привлечение внимания к спору, где они проигрывают, им невыгодно. Прочёл Солоухина, слёзы в глазах. Как сильно, но как трагично! Глава о Тенишевой зловеща: княгиня, жена фабриканта заботилась о рабочих и крест[ьянских] детях, собирала русскую культуру, а вы, сволочи, вы всё это уничтожили!.. <... >

— Был на премьере Шатрова. Накануне (21, в годовщину смерти [Ленина]) были Гришин, Демичев, Кузнецов, Зимянин, Капитонов. Все говорят (Пименов и др.), что хотели заполучить Бровастого, но тот с 18 дек[абря] не появляется на людях. <... > В пьесе две политические идеи: 1) вводите нэп и немедленно, народ жаждет; 2) основная опасность в будущем — великорусский шовинизм. Сквозь всю пьесу чётко и прямо проводятся две оценки: 1) русский народ — бескультурное быдло, ни управлять собой, ни даже выразить свои желания, причём все русские — и крестьяне, и рабочие, и рядовые партийцы; 2) Ленин любил евреев: положительно поминаются врач Перстер (?), пианист Добровейн, врач Вайсброд, Свердлов, Мартов. Попутно мелкие шпильки: в списке «кристальных б[ольшеви]ков» называется очевидный троцкист Иоффе. Сталин всё же выглядит плохо, хоть и пришлось за это гневно Троцкого обличить, и довольно убедительно, кстати. Отчётливо помянуто, что в последние годы Ленин был фактически в заключении и под строгим надзором. Важнейшая сцена с Хаммером, к[оторы]й очень любит Россию и даже о рабочих заботится, а шатровский Л[енин] горой стоит за разрядку. Для либерализма Л[енин] очень любит романс К.Р. «Растворил я окно» (не слыхал об этом). Делегаты X с[ъезда] едут под Кр[онштадт] «добровольно», это не верно, послали всех военных, а петроградцы вообще не приехали. Надо признать, что спектакль удался, он держится на прекрасной (да, да) игре Калягина. Есть и тонкие намёки на Рожу: Л[енин] не устраивает своего юбилея и злится. Ещё: Л[енин] не скромный дедушка, а кричит и командует. Успех спектакль иметь будет, хоть на премьере было очень скромно.

— Что же ни говори всё же, а нам везёт. Вот в Польше наводится порядок без наших войск, а американское подставное пр[авительст]во вынуждено с нами рвать отношения: ведь не объяснишь же профсоюзам или военным, что Рожа и Кащей и прочие — это друзья Ротшильдам и Рокфеллерам, вот и приходится ломать комедию, а нам только это и нужно! Пришлось резко порвать с итальянскими «коммунистами» (странные там имена вождей — Берлингуэр, Рейхлин, Ингаро, Наполитано — чистейшие тосканцы, конечно!). Рожа не появляется больше месяца (37 дней на сегодня), явно что-то не в порядке. Уверен, что год этот спокойно не кончится, что-то произойдет. В итоге-то и неплохо получилось, пожалуй, что не сняли: мы боролись с разложением, а им же. Только бы дал Бог здоровья!.. Нельзя недооценивать также, что у них нет ни идей, с к[оторыми] можно было бы обратиться к народу, ни людей — ведь не Петров же, не Женя Сидоров, не Ал. Михайлов и Огнев.

— Итак, издох Кащей. Нет, везёт, везёт нам: не успел старый масон ни разложить нас полностью, ни подготовить очевидного преемника! Как живуч: 21го хватил его Кондратий, а только через четыре дня издох — силён враг рода человеческого! Похороны будут 29-го, т.е. почти через полтора месяца после юбилея, Рожа лежит в холодильнике, значит — придётся извлекать и размораживать? А он? Странная, нехорошая комиссия: нет председателя, первым назван Гришин — допустим: Москва, но далее идут: Пельше, Черненко, Кириленко и т.д. Почему бедный АП последним? Ведь по рангу он 2-й после Кащея. Да, весёлое наступает время!! Они торопятся распродавать Россию: кабальное соглашение с ФРГ, потом с Францией, готовятся с Голландией и прочими. Да, но столп Сиона рухнул! Как хорошо! На его место станет — это сегодня очевидно — дегенерат Черненко, он лучше тем, что неизмеримо тупее, кроме того — капризен и тщеславен, как все ничтожества и выскочки, это хорошо: начудит, набурит, пробудит страну от спячки, как Никитка-балбес. Везёт нам, ох как везёт! <... >

— Показывали первый день отпевания Кащея (28-го): появилась Рожа с 5-ю звёздами (новшество: он повесил их в 2 ряда), ровно 40 дней не показывали его по теле. Порядок построения такой: Рожа, Черненко, Тихонов, Кириленко. Потом подошли к семье, Рожа полез целоваться, остальные в основном рукопожимались, только Горбачёв целовался очень основательно (ну, ясно.).

— Похороны. Воистину, как жил, так и помер! Скучнейшие и бессодержательные слова по бумажке на панихиде — как и его «речи». Хоронили, не снимая шапок, даже близкие подошли целоваться, не снимая их, один лишь какой-то мужик с простоватым лицом догадался. Рожа засунул руки в карманы и так стоял у открытой могилы. Ветхий Пельше всё время простоял с поднятым воротником, что тоже крайне неприлично. Никто — даже близкие — не бросили ком земли в могилу. А когда показывали уже засыпанную могилу, уложенную венками, вдруг в кадре отчётливо возник бюст Сталина — строгого и моложавого (он и умер моложе этого на 7 лет), он возвышался над могилой, и это отчётливо выглядело, как символ. Да, ещё: могильщики опускали гроб на широких лентах, а опустив — бросили их на гроб, а не вытащили — что такое?! Словом, серного запаха предовольно. Были и хуже знаки: когда открыли крышку гроба и обнажили тело по грудь, порыв ветра вдруг закрыл ему лицо: земля св. Сергия словно не захотела с ним прощаться. А когда понесли — военные, конечно, а не близкие, как положено, — гроб, то из гроба прямо в кадр торчали две обнаженные ступни, ветер сдул полог, и не догадались поправить — брр. Фальшь была сразу: почему-то начало процессии показывали сразу до 4-х раз подряд с разными словами, все заметили, обратили внимание, стали недоуменно перешёптываться у телевизора. Зачем это? Рожа два раза, стоя на Мавзолее, отходил и садился на стульчик. Гришин шёл рядом и шептал ему, куда повернуться и проч. Никакой скорби не чувствовалось, никто не уронил слезинки, даже дочь и невестка только поднесли к глазам платочки. Ледяным жил, ледяные и похороны. Старцы на трибуне производили жуткое впечатление: живые трупы. Любопытно также: в центре стоял Гришин, слева от него Рожа, далее Тихонов, а справа Черненко, затем Кириленко — это в 1-м действии. Во 2-м, когда пошли войска, Черненко с Кириленко поменялись местами. У АП вид блаженный, Черненко мрачно насуплен. Да, погиб столп, опора Сиона в России. С близкими целовался только Рожа, а из остальных Горбачёв, но было плохо видно.

— В «Молодой [гвардии]» уже потеребили Десятерика по поводу Достоевского, он шумел на Володина: почему «Бог» с большой буквы?! — а тому и сказать нечего. Если прихлопнут ЖЗЛ, нам всем будет плохо. Но всё же — вперёд, и горе сионизму!

— Ещё к похоронам: из руководства были только москвичи и почему-то Кунаев. В тот же день по «Времени» передали об участии в профсоюзных съездах Романова и Шеварнадзе. А где Щербицкий и прочие? Или Кунаев случайно, «проездом» оказался в Москве? На действах самого высшего уровня так не бывает. В чём дело?! Неужели русофоба Кунаева поставят на место Кащея? Кем же тогда станет Сулейманов?.. И всё же в любом случае уверен: хуже нам не будет, пик их всевластия пройден. Ещё любопытно: демонстр[ативное] отсутствие иногородних членов ПБ говорит о том, что не только пленума, но и заседания ПБ по поводу преемника Кащея не было. Выжидают и готовят.

— Носятся слухи по М[оскве], что Цвигуна убили. Подробность даже добавляют: лазерным лучом. Но в любом случае он был личным охранником Рожи и от ЮВ, говорят, не зависел и даже с ним фрондировал.

— Появление русофобской статьи Кулешова против Кожинова и Селезнёва через 3 дня после похорон Кащея — явление особо примечательное: значит, нынешнее руководство идеологией твердо и целенаправленно продолжает его линию, ничуть не смущены и не обескуражены. Уверены в своих силах, значит.

— Прочёл статью Кузьмина в №1 «М[олодой] [гвардии]»: слабо и путано, ведётк расколу, а не к объединению. Упрекает Гумилёва за отступление от «диал[ектического] и ист[орического] мат[ериализ]ма» — я уж и слов-то давно уже не слыхал таких! Осмелился лягнуть св. Сергия — поразительное по нынешним временам хамство! Это как пукнуть в гостях, на всю жизнь все запомнят. Тупостью веет от К[узьмина] и ограниченность[ю], малой культурой: космическое излучение влияет на историю, ха-ха... — но очевидно же, что влияет! Много сторонников К[узьмин] не соберёт, но вред от раскола будет. Бранил бы жуткие учебники по истории — нет, боится! Я придумал название для их группы: «кулакомарксизм». Кстати, и объект обличения выбран К[узьминым] крайне неудачно: отца убили в подвалах ЧК, мать гоняли всю жизнь, самого Г[умилёва] ни за что ни про что сунули в лагерь, — а теперь обвиняют в нарушении диамата, т.е. предъявляют политический упрёк, после чего профессора сов[етского] ун[иверсите]та могут уволить. Неважно. Лисовой согласился, что никакой русофобии у Гумилёва нет, бранил Кузьмина.

— Кулешов сам подошёл ко мне (мы лишь раскланивались, как соседи), сделал комплимент по поводу статьи об Еленине (хотя недавно ругал её Карелину), а потом спрашивает: а какого вы мнения о моей статье? Я сказал, что в его статье главными врагами — а он напечатался не в «Воплях», а в «Правде», — выглядят не воровство, не пьянство, не разложение сов. строя, не уезжающие понятно куда, а бедные Кожинов и Селезнёв. Он очень заволновался, стал длинно говорить, что он за точную науку, а они врут, что он рязанский мужик, а отец его, рабочий, погиб в 37-м, что для «них» Россия — средство лишь наживы, а он воевал. Я осторожно возразил, что Кожинов и Селезнёв бедные, а если он хочет обличить воров и невежд — вот, пожалуйста, Озеров. Он ещё более разгорячился, обозвал Озерова, потом опять стал бранить «руссистов»: вот Бор. Леонов, этот жулик, вот Юшин, просил меня помочь Юшиной, его жене, тоже вот пишет об Есенине. Я опять его прервал: если хотите быть объективным, побраните Кожинова — и Озерова, тогда все скажут: молодец Кулешов! Еще сильнее разволновался, даже рассердился, видно было, что этот ход его очень раздражает: раз, что вы мне навязываете принудительный товар, а вот у них жёны еврейки. Я отмежевался с шуточкой, и с шуточкой же мы разговор прервали. Но как волнуется! А ведь я не стал бы спрашивать, скажем, что думает друг Марка Еленина о моей статейке. Потом Кулешов снова ко мне подошёл, опять завёл разговор на ту же тему, бранил их, упирал, что жена у него русская. но почему Кожинов искажает факты?! Я ему напомнил про Лобанова, когда он его ругал в «ЛГ», и, перемежая слова комплиментами, сказал, что Озеров и К° используют его как шабес-гоя, что многие так и воспринимают его статьи и будут говорить, что Кулешов еврей или жена у него еврейка. Он опять стал страшно горячиться, бранил Храпченко, потом перешёл на Палиевского: он свою книжку, к[отору]ю все ваши так любят, издал четыре раза, а где же этика, работает зам. директора, чиновник, выступал на дискуссии «Классика и мы», а почему в печати не выступает, объясняет Храпченко за границей, где по-английски написано мэн, а где вумэн. Опять бранил Озерова и выдал: ни Озеров, ни Кожинов. Волнуется он очень.

— Итак, минувший 81-й был необычайно бурным. Какой же итог? Начнём с поражений. Снятие меня вызвало панику и малодушие, растерянность у межеумков. Это усугубилось арестом Иванова и слухами вокруг него. В той же линии — разгром «Н[ашего] с[овременника]» и раскол среди русских на кулаков и бедняков, отныне Исаевы и Бондаревы нам не союзники, а где взять других?.. Сионский разгул на теле достиг наибольшего предела, сл[едователь]но, воспитание народа в разгульном духе усилилось; как побочное, стало больше беспорядка, воровства, разгильдяйства, лени, а в результате нехватки стали близкими к предельным. Теперь положительное. Польша весь год висела грозной опасностью, она разрешилась наилучшим образом: сами навели порядок, врагами названы масоны и сионизм, а также проворовавшаяся шайка, западные масоны вынуждены ломаться перед своим плебсом в защитников «демократии», поэтому «разрядка» опять заскрежетала. Несмотря на поражение, мы удержали свои основные центры и кадры, перебежчиков не обнаружилось (это говорит о крепости движения и силе глубинных источников, которые его питают). Вышло множество боевых, наступательных материалов очень серьёзного уровня и значения (публикации «Н[ашего] современника]», «Ч[еловека] и з[акона]», «Москвы», книги ЖЗЛ, несколько публикаций о масонах) — в итоге широкое понимание сионистско-масонской опасности за год резко возросло и расширилось, это необычайно важно. Появились первые предвестники будущей открытой борьбы: выступления и письма в СП и падение Казаковой — мелочный этот факт нельзя недооценивать, здесь зародыш. Мы получили неожиданного союзника в лице публикаций Бородая, это вызвало большой отклик в среде естественно-научной интеллигенции, к умам которой наши работы имеют пока слабый доступ.

Ну а будущее? Смерть Кабалоева, Цвигуна и Кащея — это очень серьёзно и в нашу пользу. Они могут занервничать и перейти к резким мерам, опасаясь за судьбу зятьёв и внуков. Статья Кулешова — тому подтверждение. Он мне сказал, кстати, что ругаемая им статья Селезнёва — из «Сов. Рос.» (удар по Ненашеву-Ларионову), что сам Михвас [Зимянин Михаил Васильевич] его статью правил. В любом случае, 82-й год спокойно не кончится.

— Басиев: два ингуша убили осетина-таксиста, гроб принесли к обкому, вызвали Кабалоева, он говорил грубо, мать вырвала у него микрофон, стала бранить его. Вызвали курсантов погранучилища (там большинство русские), началась драка, выбили стёкла, милиция и МВД стреляли в воздух, потом пришли танки из Грозного, Ростова и Тбилиси, оцепили обком, наезжали на толпу, в них кидали бутылки с бензином. Это было в окт[ябре]-нояб[ре] (?). Приезжала потом комиссия в 100 человек, но лишь в январе. К[абалоева] сняли.

— В №2 «К[оммунис]та» жуткий подбор писем по «Камешкам» Солоухина (опять-таки «наш»). Начинается с Руткевича(?), снятого лет 10 назад из ИКСИ за густой сионизм, теперь он обличает Солоухина, что Бога нет. А потом какой-то тип из нашего пединститута недоумевает, почему С[олоухин] одобряет телепатию, т.е. мракобесие, оставаясь членом КПСС, и куда смотрит его парторганизация и парторганизация «Нашего». Такого не было с 50-х годов! Осетров сказал, что письмо Руткевича попало в «К-т», оттуда в ЦК, а из ЦК поручили напечатать «Воплям», они и набрали в №3, а теперь вот будут снимать. Страшно. Значит, резко и неожиданно, даже не предупредив, перепасовали в «К-т», набрано это в самом конце номера, значит, можно подклеить даже после подписания в печать. Интересно, до или после смерти Кащея это сделано? Есть версия, что он всё же чего-то сдерживал, ибо имел стратегич[ескую] цель и не торопился. Помощники, к[оторы]е теперь командуют идеологией, авантюристы, поэтому торопятся, а кроме того — нервничают, ибо боятся (воровство, очевидное предательство и проч.). Но перебор явный: если это рассчитано, чтобы вызвать партсудилище над Солоухиным, то не пройдёт, даже на уровне нашего бюро, даже парткома — всегда найдутся защитники, а главное, скажут: позвольте, да, но вот Кешоков, Сартаков, Верченко. Скорее всего, нагнетают атмосферу, чтобы запугать редакторов и издателей. Но ведь трусливые давно уже запуганы, а боевые знают, что то укусы змей неядовитых. больно, но не смертельно.

— Этюд о свободе слова на Западе. «Тегеран» делали специально под Каннский и прочие фестивали, даже Алена Делона пригласили, чей съёмочный день стоит миллион. А консультант в титрах — из ЦК, причём не кто-нибудь, а зам., в списке ЦК значится. Не знать этого людям, разбирающимся в наших делах, невозможно, слишком уж очевидно. Так почему не подняли шум: как, кровавое КГБ готовило этот фильм, все честные художники и зрители должны. клеймим позором... бойкот. Но ни звука! Значит, понимающие люди понимают: консультант хороший человек, наш. Страшновато, но ведь так.

— Где-то около 1 фев[раля] арестован Борис Буряце, третьестепенный певец из Большого, цыган, много лет связан с Галей [Брежневой], не столько вроде бы роман даже, а больше общие дела. Он ходил в норковой шубе, имел два «Мерседеса», бриллианты, антиквариат, жил один в двухкомнатной. И вот устроили дома обыск с понятыми и увели. Весь театр и многие другие полагают, что тем выгораживают Галю. Чушь. Если же уже решили спасать ее <... > такими жёсткими мерами, то надо было ограбить квартиру, а его. по голове. Нет, я убеждён, что это дело явно под Галю, ибо Буряце и его связи с ней известны всей Москве.

— Удивительная статья Рекункова в «Литре» от 5 фев[раля]: там одобряется Ардаматский, Тендряков, Амлинский, Кларов, Безуглов — только последний просто плут, остальные все там. А в противовес им одна лишь книга — «Мол[одая] гв[ардия]», Эминов, где моё предисловие (я, правда, не назван). Явно, в одну сторону — издательство, редакция, автор предисловия. Немыслимый ляп, чтобы в российской газете бранить писателя из др. союзной республики! Это готовил Дёмин и К°, но сам-то он: по глупости подписал или сознательно? Боюсь, что последнее, ибо его поддержка ворам из Сев. Осетии была очень уж явной. И еще в апреле он отмежевался от Сочи. Неужели?

— В Москве арестован недавно некий Тареда, недавний секретарь Краснодарского крайкома по адм. отделу, он был переведён в Москву, в какое-то министерство. Ещё в конце прошлого года арестовали зам. Минторга РСФСР, к[оторы]й связан с Сочи (об этом всём мне Цеков докладывает).

Михвас в январе ездил в Краснодар и вместе с Медуновым там катался, как депутат (об этом местная печать широко оповещала). Цепов: ему ещё в прошлом году Слободянюк дал прямо понять, что Михвас остановил дело по сочинской газете, ибо Медунов будет выступать на съезде. Нет, Михвас не только ничтожество, он хуже. Был послом во Вьетнаме и Чехословакии, везде, говорят, оставил очень плохое наследство, «Правда» и секретарство его — ясно, в чью пользу. К тому же жена будто бы не без. Впрочем, неважно, главное — все они давно завербованы.

— «Мос[ковская] правда» сообщила 15 января о мерах по улучшению работы транспорта. Оказалось: Главмосдоруправление — Лившиц, Мос. ж/д — Паристый, Главмосавтотранс — Гоберман, Главмосгортранс — Лысековский. В городе — жуть. Ходить невозможно — лёд, люди падают, ломают кости. Машины буксуют, типичное зимнее зрелище — прохожие выталкивают машины. Грязь, запустение.

— Статья в «К[оммунис]те» — явный перебор. У блатных правило — вытащил нож — значит, ударь, иначе ты порчак, а не «человек». А тут угрожают партийным делом, но разве можно обсуждать Солоуху в СП? Да если будут только одни они — никто не осмелится, ибо тут же кто-то поднимется и спросит: да, но вот Литгазета. Вопли. Страшно. Все ихние будут саботировать. Значит. Замах без удара, а это позор. Ещё: номер подписан 25 января, но возможен (и вероятен) досыл; думаю, что после смерти Кащея помощники пришли в беспокойство и нервозность, начали спешить и поэтому перебирать. Осетров: вынули Руткевича из №3. Нет, и Кулешов, и «К-т», и осуждение Кожинова и др. в «ЛГ» — это не страшно: яд в зубах высох!

— Слухи о моём «увольнении» необычайно широко гуляют по Москве. Это очень хорошо: получается счастливый конец в страшной сказке. Как приятно, когда противник делает ошибки. <...>

— Отдал я Викулову рецензию на книгу о 1918-м, кот[орую] отвергла «М[олода]я г[вардия]», потом, естественно, «Звезда», прямо просил его напечатать: это спокойный материал (нет, отчасти. но уж во всяком случае не скандальный, это уж точно). И он мне вернул: мы сейчас не можем подставляться. надо переждать. Ясно: уже потерян стыд, и только кулацкая самосохранность.

— А всё же — наступаем мы! Книга Боровикова — нет слов, и уже о ней идёт говорок в Москве. Где-то её облают, не выдержат, а где-то, в «наших» изданиях, похвалят, значит, будет шумок и общественное внимание. В №№«Сов. воина» вышла статья Пигалёва с цитацией «Правды» (говорят, только там и прошла) о сионизме и масонстве в «Солидарности» (уже пришло письмо в ЦК, автор коего обнажает странные подробности: дескать, в 1945-м ФКП сообщила в Ложу Вел. Восток Фр[анции], что решения 22-го года отменяются, и что на открытом заседании Ложи в Париже, осуждавшем П-2, присутствовали Сабов и Поволяев).В №2 «М[олодой] г[вардии]» статейка о масонстве, написанная. двумя студентами из семинара Аполлона. Сам по себе этот факт поразителен именно авторством: студенты публикуют статьи о масонах миллионным тиражом!! <... >

— Открыли памятник Суворову, отдали бездарному полтиннику Комову, он испохабил Рублёва и Дм. Донского уже. Это их принцип: лучше не ставить, но если уж приходится, то делать самые пошлые и слабые, чтобы показывать пальцем. На открытии были Гришин и Устинов — вялые, усталые, полусонные старцы.

— Да, ещё вышла статья Кожинова о «Дне поэзии» 1981, а он отлично оформлен и тираж впервые достиг 100 000. Вадим ласково даже растрепал Тарковского и Мориц, причём без брани, а даже с сочувствием: хорошие мол, намерения, но таланта нет. Это для них самое убийственное, ибо их же апологетам перекрывает дорогу. Скажем, как теперь хвалить Светлова или Сельвинского, особенно первого, к[оторо]го перестрочили оглушительной рекламой? Трудно всерьёз писать и о Симонове, невозможно о Полевом и Фадееве и т.п. Нет, им плохо сегодня в России! А общее убеждение — просвет открывается.

ФФ нарочно заболел, ибо ему поручено покарать Солоухина, а так же В. Лазарева: тот на вечере в Политехническом похвалил Кожинова, а там же Куприянов задел Казакову. Ещё в Культуре злятся на Прокушева, к[оторы]й упомянул про Ахмадулину, хвалившую Сахарова — покровители сионистов из ЦК ужасно не любят, когда подобное выходит на суд людской в печати. Пастухов собирался дать премию Комсомола младшему Озерову, но не решился, ибо в тот же год папаша получил другую премию — тогда, мол, и дали «освободившуюся» премию ФФ. Попцов целиком стоит на сионских позициях. Наиболее вероятным преемником Маркова является Алексеев, его вызывали в горком по поводу критики городского хоз[яйст]ва Москвы (отсюда и публикация в «Мосправде»), он легко покаялся, это у него просто, причём вызывали его всего лишь к зав. пропагандой. Кобенко ушёл к Пенкину, здесь стал подворовывать, в сейфе лежали крупные пачки денег, приторговывал квартирами, путёвками и проч. Кулешов полтинник по матери, это точно. Все говорят, что посты Кащея разделят — это очень вероятно.

— Издох Грушевой — ровесник и приятель Рожи с молодых лет. С 65-го комиссар Моск. округа, блокировал со стороны армии, стало быть, охрану Барвихи. А ведь нескольких командующих пережил, Малиновского и Гречко. Я помню, как в 80-м меня глупо забирали на сборы, и Середин — прямой начальник Грушевого — не решился обратиться к нему по такому щекотливому делу: помощники его мне прямо дали понять, что персонаж из «Воспоминаний» вне воздействия. Говорят, что на похоронах Бровастый рыдал, как дитя. Понять его скорбь можно. Да, вываливаются колья из его частокола: Цвигун, Грушевой. Кто следующий? И любопытно ведь, что его смерть вызовет общую и открытую радость. Его бессмысленная харя, звёзды и портреты, а также явный развал всем раздражающе надоели. А это значит также, что крайне непопулярна вся его политика, и прямых наследников у него быть не может.

— Колобков: арестован член коллегии у Нилыча, нач[альник] управления цирков Колеватов, его после ареста отпустили под расписку, заболел; при обыске нашли 3 млн. наличными, прорву шмотья; открыто брал взятки. Взяло его МВД, точнее, Петровка. Характернейший признак разложения! Ещё болтают, что тут сыграло роль какое-то столкновение его с первым мужем Гали Миловым.

— На теоретич[еском] семинаре в ИМЛИ Бялик побранил Кожинова, Вадим тут же вылез и произнёс разнузданную речь: у нас мало говорят о созидательном, вот построили дальневосточную дорогу за 10 лет, а мы даже не знаем имена строителей, вот выходит серия «Пламенные [революционеры]», многие авторы уже уехали, ясно почему — у них тут не получается новая революция, но я готов жизнь положить за то, чтобы у нас больше не было революций, у нас вообще знают имена разного рода бомбистов и взрывателей, но созидателей знаем плохо, ну и прочее. Поднялся Борщуков и обозвал Кожинова чуть ли не контрреволюционером. Скандал очень характерен, это прообраз близкого будущего.

— Аполлон сошёл с ума: я не хотел вообще говорить с ним о его статейке, но в разговоре проговорился и очень осторожно, даже ласкательно высказал ему кое-какие возражения. Куда там! — Кожинов, Гумилёв и Бородай — это сионистская агентура, Ахматова еврейка, я выступаю всю жизнь с позиции патриотизма и диамата. — На моё осторожное возражение, что под знамя диамата он соберёт мало народу, он даже голос повысил, возражая. И вообще махал рукой, говорил о классовой борьбе и непримиримости. дурак. Он и в самом деле не вполне нормален (жуткий атеист к тому же!), сошёл с ума от себялюбия и величия, хотя почему такая гордыня у скромного преподавателя педвуза?! Впрочем, это вопрос риторический, сегодня все великие. И всё же студентов он воспитывает хорошо и с Сионом борется, пусть его, а вреда большого от его борьбы с бедным Гумилёвым я не вижу.

— В №3 «Москвы» цензура без потерь пропустила мою статью о «Т[ихом] Д[оне]». Думаю, что шумок вокруг неё будет.

— Из №13 альманаха выбросил мерзкую статейку Нагибина о выставке «Москва-Париж». Возможно, будут препятствия в издательстве, но я не отступлю.

— Замечательную книгу написал Боровиков. Какие растут у нас люди, ведь ему едва ли 35. Да, им сейчас противопоставить нечего.

— В «ЛГ» статейка Агангебяна о поставке газа во Фр[анцию]: в Сибири добыли в прошлом году 155 млрд., а туда будут отправлять ежегодно 40. Ужас! Предатели торопятся повязать нам все суставы, намертво прикрепить нас к сионской плахе. Неужели успеют?!

— Сынок Михваса: Галя не появляется на работе, даже 23 февраля не пришла, а в праздничные дни она обычно ходит; нек[оторые] сынки стали продавать «Мерседесы», он сказал, что Девятка предусмотрела продажу через комиссионку и анонимно, так что возвращаются только полученные деньги и спекуляция невозможна; у ЦК стало два первых зама — Чебриков и Цинев, чего не было никогда, «Родственник» (так он называет папашу) ездил в Краснодар, но от всех подарков отказался, даже от чемоданчика с вином на дорогу (Цеков говорил мне обратное); дочь Гришина — чистая Хайка, жена Александрова — тоже.

— Карл настаивал опять, что ему показывали рассказы мои, Скурлатова, Кольченко и Ш. — я твёрдо сказал ему, что это липа в его адрес или в адрес его клиента, пытался доказать это, поколебал его. Он дал очень интересную наводку на «Океан», и всё мне стало ясно; оказывается, дело не в воровстве икры, это прикрытие (можно ведь перепродавать мебель, колготки, хрусталь, что угодно), главное — рыболовные суда в загранке, это же плавучие заводы, к[оторы]е работают там по полгода и больше, у капитана огромная валюта, он может (а порой по служебным интересам и должен) оставлять её в зарубежных банках), так возникает множество анонимных счетов, единицы из коих — те самые, где московские вельможи беспрепятственно обеспечивают будущее своим зятьям и внукам. Карл намекал, что Писатель скончался в связи с тем, что усы этого дела где-то высунулись, и спрятать их оказалось невозможно. Он обратил внимание, что в тезисах о 60-летии опять упомянут, как в отчетном, антисемитизм. Он намекнул, что ЧК имеет отношение к попытке убрать меня из альманаха (не думаю, но он очень возражал на мой обычный тезис, что ЧК вроде ДОСААФ). Он сказал, что Черненко станет на место Кащея, что Пономарёву не подняться, ибо подбит обсуждением тома про XIX с[ъезд], когда Бровастый страшно рассердился: он гордится этим и коронацией его Сталиным. В Польше плохо, есть попытки отстранения партии от власти. Я подарил ему книгу про эсперанто, изданную тиражом в 5000 на ротапринте (что неслыханно) с ценой 60 коп., он клялся, что это чисто их дело, ибо эсперанто начиналось как объединяющий их язык, а потом уже, когда они восстановили иврит, предназначили тот для гоев. <...>.

— Муж Марии Шолоховой: осенью к Деду приехали молодые люди (не тамошние) и говорили с М.В. Кольшиным: к вам собирается приехать Семанов, принимать его не желательно. Тот ответил, что нам-де таких сведений не поступало. Ну, дело ясное: они узнали о предполагаемой поездке из моих телефонных разговоров, решили подстраховаться (а вдруг я пожалуюсь?) и по своей линии предупредили своего человека. До чего же меня обложили? Сколько же людей занято мною? И это тогда, когда и т.д. Тьфу!..

— Аполлон ошалел от собств[енной] гениальности, не говорит, а вещает, вокруг чела нимб, хоть он и атеист. Говорю: а чего же ты Петра Великого бранишь? — А масонов я всегда буду бранить. Псих, право же. Он устроил шумное обсуждение статьи в «Молодой гвардии» о масонах, сбежалась толпа студентов, а там — двое с Белорусской площади. Я намекнул парторгу остановить его.

— О «Борисе-цыгане» сообщили по «Голосу» — это первый случай, когда капают грязью на еврейско-бровастую шайку, вряд ли это случайно. Кстати, Маленький Михвас сказал, что последний год в связи с концом разрядки Галю не выпускают (а как же ей омоложаться? — я спросил; — а сюда привезут.); он слышал о Буряце и добавил, что тот не только с Галей жил, но и с её 30-летней дочерью, к[отора]я, естественно б. А по «Голосу» упомянули Галю.

— ФФ: Беляев стал ему нахваливать книгу Селезнёва, тот: но вот «Бог» с большой буквы. ФФ полагает, что вольно или невольно, но Юра того. Кстати, он безбожно интригует и врёт, врёт, невинно моргая своими голубыми глазами. <... >

— А всё же явный перебор — путешествие верхушки П[олит]б[юро] с Бровастым на пьесу Маршака [Шатрова]: во-п[ервых], очень уж сомнителен автор, а во-в[торых] — давно такого не было (если было вообще, не помню; сопровождали приезжих лиц в Большой, но это другое дело). Да, можно проследить линию: публикация в «К[оммунис]те», Маршак — это нервозность и самоуверенность помощников, лишившихся старческой осторожности Кащея.

— Цеков: в Сочи арестован Мерзлый. На президиуме ВЦПС обнаружилось воровство Шибаева, о чём говорилось вслух, в том числе о личной корове и т.п. Но 67-летнего ворюгу даже не отправили на пенсию, он стал замом какого-то технического министра (чуть ли не авиапрома), оставили ему дачу и всё прочее. Поразительно всё же! С точки зрения чувства собственного и родового сохранения это невозможно понять: ведь по воровским счетам придётся платить, значит, пощипают и опозорят потомков, надо им, казалось бы, отсекать и публично отмежёвываться от особо наглых и ставших не нужными воров — так нет же, не могут, хоть и Польша у всех перед глазами! Волей-неволей приходишь к выводу, что этих престарелых полулюдей сознательно гонят к пропасти, чтобы свалить в неё всю Россию. Неужели нам предстоит жутковатый выбор между 1917 и 1937-м?! А ведь к тому идёт: пугачёвщина снизу или широченная чистка с полной заменой не только уже многих, но и средних начальников?!. <... >

— Говорили в Росиздате, что: арестован начальник Шереметьевского аэропорта — связан с делом о вывозе бриллиантов, о к[оторо]м писала «Мосправда».Там же говорили, что на совещание в Краснодаре балбес Звягин привёз мои заключения об их книгах, поскольку отзыв был «от имени», то это произвело на бедных крайкомовских издателей большое впечатление. Всё же это интересно: я снят с постов, стал частным лицом, а пишут по моей указке, а затем принимают даже кое-какие меры. Забодал две книги злобного Вольфа Долгого в Калининградском издательстве.

— Оказывается, Сергей Филиппович Бобков — член СП, поэт, а продвигал его и покровительствовал К. Симонов; очень похож, жена — явное то самое. А теперь пока стал на место Чебрикова. Неважные наши дела. <... >

— Обсуждали на парткоме СП секцию «революционеров» Гуро (старухе под 80, но ещё действует). Собрались авторы «пламенных» — жуткие идиоты, жидовский плебс. Меня Петелин просил выступить, я продумал, выступил хорошо. Сказал, что надо продумать понятие о «революционере», ведь не только человек с бомбой и револьвером, но и созидатель-преобразователь вот, скажем, Вознесенский или Королёв; затем стал говорить о захваливании книг на эту тему, мягко вставил шпильки Гуро и Бровману, а потом всё же сказал, что одно время в «пламенных» был очень странный подбор авторов, тут Кочетков спросил: это те, кто уехали? (он хотел меня приостановить, ещё до начала заседания советовал об этом не говорить, но получилось ещё лучше — шеф парткома сам, так сказать, обратил внимание). Это вызвало нек[оторо]е смущение присутствующих. Там же был Новохатко — российский балбес, бескультурный, но морда выражает некий норов. Он тоже выступил после меня, но не решился отмежеваться. Ю. Давыдов капал на ЖЗЛ, но в моём присутствии не решился назвать их вслух; потом он мне говорил, что совершенно согласен с моей статьёй о Еленине.

— Когда мне сказали про появление реплики в «Неве», я очень разволновался: думал, будет ссылка на Секретариат и «аморальность», а потом — набор ссылок, начиная с Хаита и далее, вывод следовал бы логичный: всегда-то он. Но злоба застит им головы, в итоге я был объявлен пособником Деникина и Врангеля, а также современных советологов, мне противопоставлялся Герой Соцтруда Минц. В таком наборе сноска на Симонова опять-таки бьёт мимо, ибо линия Еленин-Минц-Симонов уж очень явная. Явный промах противника, значит, нам в пользу. И вот любопытно: обыкновенно такие материалы мгновенно делаются известными, а тут всё же популярный журнал, большой тираж, да и сюжет скандальный, но вот — никакого отклика, никто не знает. Это характерно.

— Сбитнев подтвердил, что на Секретариате никто меня не ругал, а он даже хвалил, советовал пожаловаться. А я всё никак не могу решить. Рано? Нет?

— В. Лазарев на вечере поэзии погромил Римму Казакову, его вызвали на московский секретариат и пытались увещевать, он шумел и наступал. Молодец Володя! За это мы печатаем его статью и статью его жены.

— Постоянно появляются слухи о снятии Медунова. Это само по себе весьма примечательно. Опять-таки говорят, и довольно настойчиво, что Боря-цыган того. подох. Очень возможно и даже закономерно.

— Рожу награждают каждый день и показывают пышные церемонии, к[оторы]е вызывают омерзение у всех. Все же наши нынешние правители — это шайка местечковых лавочников, не выше. Интересно, они хоть думают о завтрашнем дне, о зятьях и внуках, наконец?

— На днях мои студентки показали мне изящно переплетённую книжицу. Смотрю, там самодельный титул: Статьи в журнале «Ч[еловек] и з[акон]», опубликованные при С.Н. Семанове. Гм. Да, любопытно, что только сейчас, кажется, журнал с пятимиллионным тиражом поймал своего читателя. Мне говорили, что многие сейчас скупают номера в букинистических. Тираж «ЧиЗ» упал на 1 000 000. Ясно, что это связано с повышением цен и общими причинами. Но для меня очень выгодно. <... >

— Шучу тут: раньше в анкетах был вопрос о службе в белых армиях, так вот мне теперь придётся написать: пособник Деникина и Врангеля. <... >

— Осн[овной] вопрос сегодня — кого введут в П[олит]б[юро] на пустое место (Кириленко уже полутруп, его снимут), и кто станет, следовательно, вести идеологию. Сегодня это вопрос вопросов. шансов у Черненко, его любит Рожа, но против него клан помощников и все ихние кадры тоже. У Ч[ерненко] плохие отношения с Андроповым. Могут всунуть в ПБ Зимянина, тогда ясно, что идеология останется у них. В любом раскладе Ч. — лучше, ибо не связан с кащеевой мафией, помощники и советники — из русских, у него нет вокруг людей в главнейших идеологических подразделениях — он будет пихать туда своих, а значит, и расталкивать нынешних, кащеевых. Сейчас организуется большое давление, будто главная опасность — великор[усский] шовинизм, но отнюдь не сионизм. Чебриков — из тех, у Бобкова — супруга, Абрамов (его зам., теперь его сменил) — полтинник, зато в Москве — все всё понимают и ругают их. То же в МК, где отдел культуры бранит команду Алика. Шауро уходит, наиглавнейший претендент — Барабаш, он лучше других в нынешнем раскладе. Алексеев сохраняет лучшие возможности на пост 1-го [в] СП, Озеров был близок к Кащею, а потому будущее стало ещё сомнительнее. Обсуждение «Драчунов» прошло победно и в широком составе участников, это важно; Михвас публично хвалил книгу. Шибаев был из одной деревни с Кащеем. Полагает, что надо воздержаться до Пленума, где произойдёт принятие продовольственной программы, а также решится вопрос об идеологии — это будет в мае, не позже июня (в апреле, кажется, не успеют): они шумят о правой опасности, публичные выступления дадут им желанное подтверждение; а потом, мол, посмотрим. <... >

Далее в записях пропуск с 26 марта по 3 мая 1982 г.

26-го С[еманов С.Н.] был увезён на допрос в Лефортово, на следующий день допрос продолжился там же, угрожали обыском и возможным арестом. В тех условиях записи прекращены.

Далее следует краткая запись допросов в Лефортово.

— 40 дней (26-3). Р. (Г.Попов): получено указание вести борьбу по всем правилам, т.е. проникать, различать и пресекать; он, возможно, и поручение получил, но не думаю, я сказал ему о беседах, он одобрил, как профессионал. Вряд ли можно толковать приглашение как формально-юридич[еское] завершение дела — скорее всего, это подготовка к иному делу, более широкому. <... > Характер вопросов: через Т. к инопланетянам, следовательно. Законным порядком это доказать будет очень сложно, но ведь и оттуда могут помочь и подбросить. Всё будет, конечно, зависеть от расклада в связи с состоянием здоровья. В Страстную субботу вся Москва говорила, что всё. Говорят также, что еле-еле, но на трибуне в праздник пробыл все полтора часа, хотя сидел стоя. Появился после нового года впервые на людях и АП. Пленум должен был состояться в марте, отложили на апрель, теперь уже май на дворе.

— Реплики: «— Но ведь АМ такой правдивый человек. — Если он такой хороший, так держите его на доске почёта, а не в тюрьме». «— А почему к вам заходил Осипов, если вы не знакомы? — Вы Райкина знаете? — Да. — Ну вот, а вас он не знает; что делать, я человек известный». «— Что это, как только возникает острый вопрос, вы не помните? — Закон не запрещает иметь плохую память. — Но есть совесть. — Вот я получил тут сертификаты и пошёл в “Берёзку”, мерзкое место, но не я её придумал; так вот, у входа стоят люди разных национальностей и открыто скупают чеки по двойной цене, а ведь партия, кажется, именно КГБ поручила бороться с валютными операциями? А тут занимаются бедным одиночкой, несчастным больным человеком, странное это дело, странное». (Так несколько раз повторялось). «Я: А зачем была такая спешка: две молнии утром послали, почему не по телефону или повесткой? — Но ведь следствие заканчивается, мы спешили.» «У меня в сейфе лежит подписанный прокурором ордер на обыск у вас, могу показать. — Я вам верю, но охотно бы посмотрел». (Не показал и ничего не ответил.) «Нам придется устраивать очную ставку, подследственный будет вас уличать, это так неудобно, ведь запишем на видеомагнитофон. — Я (разводя руками): Закон не запрещает.» <...>

— Алиев ездил в Мексику с Александровым. Странное сопровождение! Всесильный Агентов — и вдруг в свите провинциального кандидата! Значит, его прощупывали. Слухи о его грядущем назначении в Москву очень основательны. Вариант: Андропов на место Кащея, а на его — Алиев, тому же и поручат борьбу с «великорусским шовинизмом», очень охотно и с восточной жестокостью это он сделает. Говорят, что Черненко не проходит, против него объединились Андропов и Устинов, а у того ничего нет, кроме любви Бровастого. Сценарий их вырисовывается: провокационные выходки мальчишек в Москве 20 апреля подверстают к нам, слепят дело о неофашизме и шовинизме, а это в канун дурацкого юбилея. То же планировалось и 10 лет назад, но сорвалось, да и движение тогда было уже и слабее, теперь же они острее чувствуют опасность. <... >

— Опять показывали Медунова (рожа у него жуткая, Бог шельму метит!), награждал Туапсе Кириленко, к[оторо]го не видели более полугода, с осени. Оживили, стало быть, обалдуя, значит, глупый русский слон им там нужен. Его опять-таки повязывают с вором Медуновым, как и Устинова. Но Черненко поехал — я ведь помню слова Удальцова, что Чак согласовывал сочинскую статью с Черненко. <... >

— Как-то в середине апреля мы с Ганичевым вышли из его дома и обнаружили явную слежку. Неужели это всё-таки так? Поразительно. Однако мужик средних лет, неприметный, с большим портфелем шёл за нами от дома, а заметив, что мы заметили, прошёл мимо, потоптался около касс кинотеатра и пошагал обратно. Странно. Если уж человек идёт с намерением купить билет, то он его покупает, а не поворачивает обратно прогулочным шагом.

— В Польше опять резкое обострение. Это плохо во всех смыслах: значит, там опять начнётся заваруха, а главное — опять возникнет желание повязать нас на «Солидарность» (т.е. антимарксизм и национализм) и церковь.

— Вдруг в «Моск. комсомольце» вышла хвалебнейшая статья на селезнёвского Достоевского. Странно. Во-п[ервых], это не просто новая и еврейская газета, это масонская ложа, где готовятся молодые кадры на выдвижение. Во-в[торых], авторша — собкор редакции по иск[усст]ву, т.е. свой человек, имеет ребёнка от мутного сионяги «Устинова», детского драматурга. Т. и Х. дружно считают, что Юра того, вспомнили, что первым пригрел его Кожевников, а потом отпустил в «МГ», что он арестовывался КГБ в юности, любовь к нему Альберта [Лиханова]; они ожидают, что Юру должны сейчас пригреть. Посмотрим.

— Левандовский сделал доклад в Орлеане о Жанне, дал текст, его напечатали полностью, но сняли только одну фразу: выпад против масонов! А критику католицизма оставили. Как характерно! Вот она — «свобода слова».

— Кочемасов разослал протокол президиума Об[щества]ва [охраны памятников], где меня и Селезнёва выводят из редколлегии «Памятников». На заседании этот вопрос не обсуждался, сам Кочемасов и вставил, так Иванов говорил. Думал — поднимать ли скандал? Можно: опросить всех, указанных в протоколе, подать в суд, выступить на пленуме Об-ва. Или подождать, не суетиться по мелочам? Где предел терпению и выжиданию? Так ведь всю жизнь можно прождать. Плохо, что я тут в паре с Селезнёвым, мне с ним не хочется вместе что-либо делать. Как поступить? И посоветоваться не с кем.

— Дважды тут гадала мне кукушка, и оба раза оказалось 11 лет. Немного. Впрочем, как они пройдут, вот главное.

— Тут заметил хлопочущего Оскоцкого, устроили что[-то] вроде сбора подписей на даче у Рождественского, туда за этим приезжал Черниченко. Мы с ним познакомились, он вроде бы не похож, но уж больно зол, причём ихней холодно-рационалистической злобой: нужно вводить золотой рубль, это основа. да, рабочая сила товар. пусть будет биржа, а что такого? (Тут я неосторожно сказал: Но власть золота и биржа — это же власть Шейлока, — он тему не поддержал.) Личутин говорит, что он полтинник, как и Проханов. Личутин вроде бы понимает главную задачу, хотя кулаковат и хитроват.

— Вот мы жалуемся и плачем (справедливо в общем-то), но как многого добились за последнее десятилетие! Недавно в сионской «ЛГ» появилась подборка материалов, где Агарышев и Саша Рогов писали о необходимости оберегать русские ценности на Афоне, Синае и в Иерусалиме. Ведь об этом помыслить нельзя было совсем недавно. В начале 70-го, я помню, как Агарышев рассказывал о своём посещении Афона — это казалось не только сказкой, но и какой-то ужасной и опасной даже авантюрой! И вот.

— Думал тут о нашем пути в обозримое время, о своём в частности. Конечно, действовал я прямолинейнонаступательно и грубо. Защиту докторской, например, проводил, как медведь прёт на рогатину. Тут напоролся, конечно, а ЖЗЛ? Ведь то был парник Сиона, их оплот и идейная опора, а во что мы это превратили?! И как быстро, и как обнажённо прямо! Да, конечно, сегодня мы действовали бы осмотрительнее и мудрее, но добились ли мы того, что уже стало явью, если бы осторожничали и не принимали удары? Думаю всё же, что нет. <... >

— А всё же нам везёт, просто с неба валятся удачи! Как было всё наоборот в начале века, что вселяет надежду! Вот глупая «война» у островов: опереточный аргентинский генерал решил сыграть в имперский патриотизм, и что же — Англия бросает чуть ли не все вооружённые силы на край света, Америка ссорится с латинами, Испания точит зубы на Гибралтар, центральноамериканские гориллы в смущении, Федя, никарагуанские и сальвадорские хулиганы торжествуют, и всё это в нашу пользу, разрядка ещё более трещит, Иноземцевы-Агентовы расстраиваются (Бовин посмел даже в телепередаче очень кисло отозваться об Аргентине, ссылаясь, что мы-де воздержались при голосовании в ООН). Конечно, если бы у нас было русское правительство, можно было бы разом перетянуть на свою сторону латинов, послав в Буэнос эскадру — хотя бы для видимости. Но, Бог не без милости, и без того неплохо.

— Наглый зам. Громыко Ковалёв, 57 лет, начал писать стишки, пропихнул книгу через Совпис, подборку и хвалебный отзыв в «ЛГ», взял рекомендации у Исаева и Баруздина (это, кажется, против устава СП?) Если бы он вёл себя по-свойски, устроил бы попойку для поэтов, скромничал бы, то и прошёл бы, жалко что ли. Но фарцовщик обнаглел и стал давить. И вот на приёмке Кожинов произнёс громовую речь, и его почти единогласно отложили. А вот в тот же день состоялось партсобрание поэтов, где выступил Лазарев и обличил того под аплодисменты, и письмо в партком МИД направил (это я ему посоветовал). Теперь, оказывается, Баруздин хочет ввести Ковалёва в редколлегию, но пьяница Захорошко донёс, те хотят поднять шум и дать телегр[амму]. Пусть, мелочь, но полезно.

— Черненко проиграл, как и догадывались, на место Кащея — ЮВ, а на ЧК посадят Алиева. Это всё против нас, ясное дело. На съезде комсомола Бровастый был еле-еле, в необходимых местах то Черненко, то Андропов ему кивали: вставай мол, или садись. Ну что ж, они создали «русский фашизм» из сотни столичных юнцов, могут начинать дело. <... >

— Назначение Федорчука поразительно: такое ведомство — и даже не в составе ЦК. Сидел в Киеве с 70-го, значит, уже при Андропове, но ещё при Шелесте (правда, тогда Шелест уже шатался, а Щербицкий был предсовмина). Но служил ли он в Днепропетровске? Как бы то ни было, но хорошо, что православный и что не из Москвы. Видимо, его появление — следствие очень серьёзной борьбы, уж больно неожиданная личность. Любопытно: Цинев и Чебриков — члены ЦК, а их начальник, так сказать, беспартийный.

— Чазова повысили из кандидатов в члены. Как смешно! Бровастый за излечение пожелал, видимо, его наградить, а у лекаря всё уже есть: звезда, депутатство, чин академика, лауреатство. Осталось только членом сделать. Павловские времена, только смешные! <... >

— Вопрос о созидательной деятельности в создании сегодняшнего распада не может не вставать. Помню мелочь: как мы занимались газетной бумагой на Балахне. Давным-давно известно, что надо уменьшить вес газетной бумаги в полтора, кажется, раза, для этого нужно всего лишь изменить ГОСТ и способ отчетности. Казалось бы, росчерк пера, но. не проходит! В сталинское или в хрущевское время подобные и даже более серьёзные вещи решались очень просто, хоть и не всегда правильно, теперь же не решается ровным счетом ничего. Сперва сидел слабый, нерешительный и престарелый Косыгин, к[оторы]й к тому же блокировался кем-то, и полуидиот Кириленко, потом очевидный дурачок и рамолик Тихонов. Их дурацко-стариковская мысль ясна: отмахиваться от всего, что нарушает покой. Но те-то, кто их ставил и держат, все эти Иноземцевы-Агентовы, они, значит, заинтересованы в происходящем. Удерживается пока что оборона, но в смысле скорее техническом, ибо моральное разложение велико. Как она всё же удерживается? В какой-то мере правильна и внешняя линия, тут в основном жёстко-государственная стать. Видимо, там и там огромный, вязкий и консервативный аппарат, к[оторы]й очень трудно развернуть в противопол[ожную] сторону. А ГБ — оно в какой-то мере всегда являлось «их» стихией (торговля тайнами). Или вот у нас производится 150 кинокартин в год, громадное большинство убыточно, серебра нет, а производство растёт. Зачем? Но никто не ставит даже вопроса, даже неприлично его поднимать. И т.д., и т.д. Всё это не может быть не организовано.

— Громадный штат служит в редакции сериалов, несколько сот человек (там теперь Байгушев). Платят 9000 за серию — какая переплата за халтуру! Иванов 107-й получил очередной заказ на 19 серий, это ведь 170 тысяч — гора денег!

— Открылся съезд комсомола, но почему-то в 11, хотя всегда такие «форумы» происходили в 10. Видимо, не могли добудиться до трупа, переспал. Видимо также, свою речь он пробормочет сразу, а потом опять будет оттащен в холодильник.

— Очень большие протокольные выкрутасы в первых числах июня: Гусака встречал сам с Черненко, а Андропова не было на аэродроме. При награждении Чер[ненко] присутствовал сам, а Анд[ропова] тоже не было. По теле Чер. Произнёс несколько фраз без бумажки и даже ручками размахивал — надо полагать, народ обрадовался. Кстати, мысль: они — это школа Кащея — нарочно внедряют стиль чтения по бумажке; если говорить без бумажки, то даже очень глупый и тёмный человек может выразить какую-то мысль, ведь при говорении приходится думать, а для того чтобы не произнести ровно ничего за любой период говорения, нужна бумажка, обязательно! Кащей тут был виртуоз, он даже слова «Леонид Ильич Брежнев» читал, елозя очками по бумажке.

— Карл: Федорчук руководил третьим упр[авлением]. То, что не пришёл Алиев, хорошо. Кащей правил всем и всеми, ибо не пил и не воровал, не украшался побрякушками, все кадры ставил он, его страшно боялись; его помощников после смерти выбросили сразу же, а кабинеты опечатали. Дело Цвигуна очень тёмное, скорее всего, он покончил с собой. О Куку говорил одобрительно. Процесс собираются сделать открытым, дать в печати, хотя будет трудно. (Он очень ускользающ, охотно поддакивает, но любит общие места, о своей откровенной осведомлённости не заикнулся, а ведь позвонил мне через день-два, я тоже не спросил; намерения его всё же не ясны.) Он полагает, что Куку всё же потеснили.

— Эко: действительно, Арбатов и Бовин (и др.) работали с Андроповым. В их кругах его числят либералом, а Куку — наоборот. Полагает, что победу одержал Куку, ибо получил под контроль реальную силу (ГБ). 6 апреля прошли обыски у 50 с лишним человек по М[оскве], ориентация вроде бы смесь христианства с национализмом. В Ин-те Иноземцева по этому поводу взяли двоих ребят (до 30 лет). Прокуратура ведёт следствие в том же Ин-те по хищениям в хоз. части, зам. директора там бывший водопроводчик, возвышенный Иноземцевым, нашли липовые имена и росписи в ведомостях на зарплату, копают очень старательно. Мы оба согласились, что сам факт вторжения прокуратуры в элитный Институт есть дело чрезвычайное, ибо воровство везде — почему вдруг именно сюда? Отчасти то же и с арестами. Надеется на армию, я ответил, что в России нет такой традиции: перевороты XVIII века есть перевороты, так сказать, КГБ, ибо гвард[ейские] полки той поры вели лишь караульную службу в столице. Надеяться на активное вмешательство армии невозможно. Он сказал, что золотой рубль — это бред. О деле Иванова они не знают. Статью Кузьмина считают ещё более худшей, чем Кожинова.

— Зон (В. Зимянин): Куку оттёрли третьим, а рвался вторым. Медунова поддерживает Куку, хоть и ему приписывают письмо о взятках. Игорь недавно получил чин чрезв[ычайного] и полн[омочного] посланника 1-го ранга. Юрий Леонидович на службе, хоть и пьёт, подписал недавно какое-то согл[ашение], он первый зам., как и раньше. ЮВ — полтинник, жена целиком. Куку получил <... > КГБ, внеш[нюю] политику и кадры. Федорчук днепропетровец. Он, как всегда, охотно антисемитствует, подчёркнуто.

— Овчаренко: Шауро и Алик подали записку в П[олит]б[юро]против Кузьмина и пр. В «ЛГ» уже Чапчахов написал два абзаца в передовой «Литератора», а потом сверху (из аппарата Черненко) попросили снять и спорить в обычном порядке лит[ературных] обсуждений. Нашли хороший аргумент: если Россия — тюрьма народов, то почему же нерусские народы сейчас празднуют добровольное вхождение? Да, Ленин так говорил, но в своё время и т.д.

— Выступал тут в ЦДЛ ген.-м. Иван Иванович, из ПВО. Приятно было слушать: всё, что мы писали и говорили, он повторял: телевизор разлагает молодежь, бранил Бовина и Зорина и т.п. Сказал: мы можем обнаружить ракету за 17 минут до пересечения границы, мы и сбить сможем, но вот трудность — сколько времени потребуется полит[ическому] руководству, чтобы принять решение?.. В самом деле, покато Рожу вытащат из холодильника и разморозят.

— Андропов в юности был замешан в деле Косарева. Вылез в Венгрии, где вёл себя хорошо и дал правильные рекомендации. На четверть еврей, бабка по отцу из них. Был секретарём по соцстранам, окружил себя Арбатовым, Бовиным и К°. Бовин из Карловых Вар недавно звонил ему очень дружески: а ты всё ж. просиживаешь там. На месте Кащея он будет себя вести очень осторожно, готовить смену, его они поддержат, он добьётся резкого улучшения экономики и — ясно, что будет. Они хотели Алиева поставить на ЧК, не удалось, более того — ЧК поручено опекать Черненке, а раньше сам Бровастый вёл. Андропов очень дружен с Кадаром, тот и приезжал в Москву за него просить. Черненко и его люди стали активно вмешиваться в идеологию, причём с правильных позиций. Будто бы накануне пленума Рожа беседовал с Андроповым на предмет своего ухода; тот схитрил: ваш авторитет, ваш опыт бесценны. А это была, видимо, проверка. Цвигун явный агент, очень много занимался идеологией, Чебрикова, по существу, отстранил. Дело с бриллиантами всплыло в Польше, замяли общими усилиями, но пришлось «реагировать»: в итоге Ц[вигун] застрелился или его убили. То, что записка из культуры подавалась, и её судьба (загубленная Ч[ерненко]), это совершенно точно.

— Подсчитал на июнь 1982: средний возраст членов — 70, кандидатов — 66, секретарей (их лишь 3) — 69. 11 человек — 70 лет и старше. Да они рухнут все, и довольно скоро, но придут люди, младше нас. А нам (в лучшем случае!) останутся лишь мемуары.

Эко: об арестах и обысках 6 апр[еля] поспешно сообщила «Монд». Верный признак: значит, из них!

— Мне передали (Л.), что в апр[ельском] номере «Посева» было краткое сообщ[ение] о следствии над Ивановым и что вызывали Глазунова, меня, нескольких офицеров из Генштаба и КГБ.

Обсуждал тут, писать ли письмо Андр[опову], что выбросили из редколлегии и вообще. Не знаю. Тут то же, что выступать или не выступать открыто против Михалкова год назад, или подавать в суд на «ЛитРоссию», или публично выступить о Медунове. Т.е. надо выбрать между выжиданием и резкими, прямыми действиями. Не могу решиться. Инерция тянет к выжиданию. Угрозы тому способствуют, семья заставляет быть осторожным.

— Двоюродный: Лощиц написал «для истории» Никите Михалкову: не надо мне денег за право экранизации (это 4 тыс.), лёгкие деньги легко и тают, со светлым вас Христовым Воскресеньем; расчёт был верен — Никита тут же бросился в «мерседес» и помчался к главбуху с воплем: как, вы до сих пор не заплатили этому светлому бессребренику!.. Если уж деньги лишние, а ты православный, то пожертвуй их на храм.

— Ректор пединститута с помощью партсекретаря убрали Щагина. На его место — пустой, безликий человечек. Бранили и статью Кузьмина. Да, этого следовало ожидать. Боковым следствием будет то, что меня не утвердят. Заколодило нас. <... >

— Агажимент означает повышенное внимание и указывает цель. Обдумываю абсентеизм как лучшее средство. Видимо, дело идёт под огласку и даже под прессу. Вокруг возникнет отчуждение.

— 12 мая арестован Бородин. Полагают, что это опять вокруг Глазунова — он был у него присным; возможно, Глазунова приглашали по делу Иванова. «Посев» сообщал о нём, обо мне и «нескольких офицерах Генштаба и КГБ».

— Ясно, что дело Иванова будут давать не келейно, а, напротив — с привлечением внимания, иначе не стоило бы городить суд и вызывать меня. Карл уже предрекал, что в прессе будет. Характерно и то, что Евсеева не приглашают, а ведь и дела какие-то совершали, ясно тут всё. Андропов вёл это дело через ЧК, теперь доведёт его как идеолог. Картина проясняется, но это не в нашу пользу. Подумал тут: в апреле меня выбросили с работы, в июле — вызвали в ЧК и угрожали уголовным делом, в октябре — республиканский минпрос не утвердил мне полставки, в декабре — скандал вокруг «Нашего [современника]», в январе — попытка увольнения именем ЦК, в марте привод в Лефортово, в июне же. Густо меня обложили. Уверен, что не только нервный Гусев, но и Скорупа какой- ниб[удь] сдохли бы от всего этого, растаяли, как свечи. Закалили. Только долго ли будут закалять ещё?

— Лев: Проханов крестился, считает, что надо любой ценой сохранять империю, за это его, мол, и поднимают. М-да. Меня вот почему-то за то же самое никак не выдвигают. Его же поддерживают они все, про него сплетничают, что половина, а он, видите ли, крестится. И от ЧК разъезжает по самым злачным местам, обходя, однако, Ближний Восток и всю эту тему. <... >

— Немец: в Ин-те Иноземцева паника, обнаружено страшное и беззастенчивое воровство, дача директора построена за счёт строительства нового здания, мебель импортная появилась у него и у всех замов, множество людей зачислялись на липовые должности, они получали стаж для поступления в вуз, а жалование шло к заму «по общим вопросам», бывшему сантехнику в правит[ельственном] доме, где жил Николай Израилевич ранее. Теперь ещё арестованы двое, в том числе из сектора Мирского, ибо они — то самое, ибо других там нет. Где-то около 10 июня Иноземцева вызвали к Андропову, Гришину и Зимянину, ругали, больше всех шумел Михвас. Он рассматривает всё это не как случайность, а совпадение, исправляемое. Об Афганистане: там Амин хотел вырезать половину партии, наши, конечно, узнали, Рожа «из гуманизма» предложил его сместить, Устинов и Андропов возражали, но поддержал на П[олит]б[юро] Черненко и другие холуи, к[оторы]е ни за что не отвечают (это его слова). Теперь там не очень сильная резня, режут в основном друг друга, Вьетнама не получилось, видится Хомейни. В Польше положение необратимо, генералу и его присным просто некуда деться.

— Попов: по делу Иванова проходит 25 свидетелей, процесс будет долго — три дня (23-25), сугубо закрытый, меня там числят в первых свидетелях, Иванов во всём покаялся, признал свои четыре инкриминируемые ему работы вредными («Рыцарь», «Логика», редактирование «Вече» и статью по поводу полемики Соженицын-Сахаров, — он был на стороне Солженицына). Экспертом на предмет антисоветчины выступал кто-то из ИМЛ, препроводит[ельная] подписана Егоровым. Обо мне он очень ахал, какой я хороший, восклицал: С.Н. не надо приходить, пусть возьмёт бюллетень или куда-нибудь уедет. Что это — задание или искреннее мнение романтика и всё-таки русского человека? Кстати, он делал выписки из сочинений Иванова и очень интересовался ими. Вспомнил: эксперт из ИМЛ какой-то Салахов (?) или Самедов (?), словом, фамилия подобрана явно не русская. Я о таком имени никогда не слышал.

— Дело провернули наспех и поверхностно, из 25 свидетелей явилось только 8, никого не разыскивали, хотя не пришли Гусев, Сушилин и я. Моё письмо, впрочем, засчитали. По словам адвоката, в деле есть показания Глазунова, взятые у него в мастерской, а также Бегуна и Цитовича, взятые в Минске; будто бы м[атериа]лы о Пономарёвой, Гусеве, Сушилине и [обо] мне выделены особо, до первого, мол, нарушения. Всё было явно и очевидно разыграно между судом, адвокатом и подсудимым. «Да» и «нет» не говорили, чёрное и белое (т.е. сионизм и масонство) не называли. Судья был стар, глуп и жалок, прокурорша не лучше, адвокат явно служил туда и к тому же просто халтурил. Рыжиков поносил Иванова, сказав, что накануне франц[узской] революции тоже распространялись подобные сочинения (намёк на провокационное разоблачительство), что Иванов с двойным дном, а познакомился он с ним «у дверей кабинета Семанова». У Пономарёвой тоже спросили про меня, она сказала, что познакомилась после ареста Иванова: была, мол, растеряна, хотела посоветоваться. Иванов гладко и патетически каялся, обходя все острые темы. Вид у него был ужасный. Очевидно, ему пообещали за «откровенность» нечто вроде помилования, но прокурорша попросила год тюрьмы и 5 лет ссылки, последнее — предельный срок по статье. Иванов заволновался, попросил было перенести заседание на другой день, но адвокат его быстренько уговорил. Суд и вынес такое наказание. Думаю, что изменения приговора не будет: тем, кто заварил дело, важно отчитаться: видите, мы их тоже сурово наказали!.. А если он помрёт (это и случится, видимо, очень скоро), то не у них, в Лефортово. Думаю, дело закончилось, а по слухам, у Иноземцева взяли ещё трёх, кроме тех двух. Размен? ЧК добилась успеха: наш патриотический, так сказать, лагерь, напуган, наполнен паническими и взаимно очернительными слухами, полностью освещён изнутри: тайной полиции теперь всё известно с большой точностью. Дело они решили не раздувать (ЧК или те, кто им указывает), ибо сам разговор вокруг т. Дзержинского и 1937-го года, это. Как говорил Кащей: не надо привлекать внимания. Представители печати на суде не присутствовали, только краснопресненское ГБ в виде публики. По голосам пока вроде бы не слыхать. Да и не будут, идеология у нас и у них — сообщающиеся сосуды. Над нами явная и прямая угроза, следует вести себя осторожно. Ладно, подождём.

— В. Беляев: вдова мелкого местечкового торговца вышла замуж за адвоката Корнейчука, он усыновил и крестил пасынка Сруля Фогельсона — так появился писатель Корнейчук. Страшная, говорит, был сволочь. Ну, а насчёт таланта — известно и так.

— Бесстыжий разбой в Ливане поразителен. Как они наглеют, когда чувствуют силу и превосходство! Вот так же они вели себя и в гражданской, и в 20-х, только там не так всё было обнажено: псевдонимы, русские и иные гойские исполнители внизу... Наши масоны всё валят на Америку, какая простенькая, но удачная уловка: не еврей виноват, а «американский империализм». Евсеев сказал, что именно в таком виде велел освещать эти события Синедрион. Ну, он знает.

— Да, делом Иванова нам нанесён удар, это ясно. Как можно предположить, больше всего взволновало их, как полит[ическую] полицию, письмо Рязанова — его содержание и возможность повторов, а их тайных хозяев — гласность того, что должно быть страшной тайной. Тогда-то они и начали, быстро вышли на след (Рыжиков тут помог, говорят), выбрали слабое звено и, надо признать, не ошиблись — Иванов оказался и в самом деле слаб. Однако тайная полиция, даже успешно действующая, может лишь замедлить рост природно возникающего движения, а не прервать его. Покой при Сталине или при Гитлере объяснялся не НКВД и гестапо, а популярнейшей социальной политикой. Теперь она не популярна, а раз о масонах заговорили среди студентов, значит. Наше дело продолжат!

— Ягодкин (со слов его знакомой, близкой подруги Розы): Цвигун болел, потом переехал на дачу в Барвиху, дача была другая, их ремонтировалась, Роза поехала туда посмотреть, вернулась, ей говорят: упал, разбил голову, но к нему не пускают, приехали машины с реанимацией, увезли, она даже не увидела; в гробу голова его была как-то искажена. Сам он уверен, что не своей смертью. Еще рассказал, как давно на совещании секретарей обкомов и горкомов выступал ещё живой Бровастый, учил ценить зав. общими отделами, приводил в пример своего, как он подсказывает ему составлять повестку заседания П[олит]б[юро], «а раз вопрос поставлен, значит, его решат»... Он написал две очень интересные статьи о педагогических делах, очень острые, я читал. Разумеется, заварилась каша, в секторе недовольны, его министр тоже, обсуждали статью на коллегии с привлечением парткома, осудили. Он хочет писать письмо Черненко и идти на приём; он говорил, что полож[ение] в школе ухудшается, учителя бегут, нужно поднять престиж учителя и зарплату, 2 миллиона педагогов работают не по специальности. Симуш (консультант из пропаганды, еврей) выступал в МГУ и на прямой вопрос об Андропове ответил: он получил весь круг обязанностей, кот[орый] раньше был у тов. Суслова. <...>

— Лазарев тут сказал про меня, а Осетров передал: С[еманов] это смесь барства с солдафонством. <... >

— Впервые после долгого-долгого перерыва хотел я поражения нашим футболистам. Типичное нынешнее раздувание штатов: 5 тренеров на 22 игрока, а ещё целая свита, а ещё актёры, их сопровождающие, как раньше шуты при дворах, чтобы господа не скучали. Всё делается «под Запад», только хуже. Один русский в команде — балбес Гаврилов, остальные грузины, татары, хохлы, армяне, кто угодно, а это ведь тоже не случайно. А в случае победы были бы телеграммы, приёмы и поцелуи — тьфу!

— Какой смешной спектакль разыгрывается вокруг вредительского дела «газ-трубы»! Кто-то что-то пытается запретить — смех. Это розыгрыш, кость для быдла, чтобы грызли и не задумывались бы. У нашего обывателя должно возникнуть убеждение, что американцы мешают нам в выгодном для нас деле. Так и станут думать. А ведь мешают (если бы! т.е. делают вид), нам «мешают» продавать Родину! Далеко зашло. Не видно никакого просвета. Как в этих условиях не пожелать поражения проворованной нашей сборной (кстати, Кипиани отстранили именно потому, что попался, и крупно, с валютой), как вообще можно радоваться всему, что укрепляет шайку предателей и воров?! Почему они открыто нас не разоружат? Боятся армии? А что там бояться? Наша армия сегодня совершенно заполитизирована и воспитана на разрядке. А местный партаппарат они презирают да и разложили его уже порядком. <... >

— В «Педагогике» вышла книжечка Чазова, а написал её Борис Володин (он же забыл кто, но то самое, и явное). Как все они повязаны! Через Чазова устраивает свои дела, редкие мед[ицинские] благодеяния для других — небескорыстно, разумеется. А директор «Просвещения» Зуев — весь там, все замы министров просвещения и прочие у него ежегодно печатаются. Да, сегодня печать — это пирог, который разрезают и раздают в угоду мафии. <... >

— Тут в середине июля к соседнему нашего дома подъезду подкатил «утюг», рядом чуть поставили «восьмёрку» с антеннами, а при выезде на улицу — милицейские «Жигули» с мигалкой. Думаю, неужто в городе? Ждал чуть ли не час. Три здоровенных лба дежурили у подъезда, посматривали иногда вверх. И вот выкатилась явно подгулявшая небольшая компания, их быстро погрузили, «восьмерка» рванулась, перекрыла улицу, «утюг» вырулил без задержки, а мигалка ещё некоторое время постояла. Боже мой, три машины с водителями, три охранника — и для кого? Гостей дочки развозить.

— Старый провокатор Евсеев вдруг спрашивает, не случилось ли у меня чего; я тут слышал разговор, один серьёзный человек сказал про тебя: на него дали такие показания, разве он еще работает?

— Эко (Шейнис): Иноземцев перепуган, разгоняет своих, Мирского перевели с понижением в ИНИОН, какого-то Комфу, очень у них важного, убирают даже совсем, молодую приятельницу Фадина уже уволили, но неаккуратно, она подала в суд, восстановили сразу, не дожидаясь разбирательства. Сектор Мирского реорганизуют, хотя они с Иноземцевым «на ты». По слухам, Арбатов осуждает его за разгон своих. Говорят, что оба арестованных раскололись, дают показания. Выслушав про дело Иванова, спросил, не пострадали ли свидетели и привлечённые, сослался, что по прошлым делам таким часто попадало. Говорили, что у нас шофёр автобуса получает столько же, как доцент. Я считаю это правильным, ибо содержание труда и его непривлекательность — это сегодня главное, что привлекает сегодня человека, в доцентах никогда не будет нехватки, поэтому общественно необходимая тяжёлая работа должна хотя бы материально восполнять привлекательность свою. Он (и все они, я замечал) с этим резко, принципиально не согласны, ибо тут кроется коренная их мысль о полном праве на образование и знания.

— Сообщили из нескольких мест сразу: 20 июля был Секретариат в Краснодаре в присутствии ЮВ, Медунов снят и отозван с тяжкими обвинениями. Это серьёзно. Начало или конец? Видимо, конец, ибо пока корешки не вытягивают, а обрывают, снимая наиболее уж пахучие цветочки (Цыган, Шибаев, Колеватов), к[оторы]е компрометируют Рожу. Но последний случай всё же самый значительный, уж очень много ниточек тянется в Москву. Но уверен: нам лучше не станет!

— Медунов был снят Секретариатом 20 июля, 23 объявили во «Времени», на др[угой] день в «Правде»: «переход на др[угую] работу», мягко. Кабалоеву полгода назад записали «крупные недостатки». Вся Москва, а теперь вся страна об этом говорит. Хитроватый Сидоров говорил мне: поздравляю, теперь у тебя должны начаться изменения. Так мне уже многие говорили. Вряд ли. После падения Кабалоева Ганичева же не восстановили. Но любопытно: Медунов явно был точкой приложения сил. С декабря по начало июля его усиленно воспевали в «Пр[авде]» и награждали его города и людей, последний раз ордена вручал в Сочи работникам особых санаториев управделами Павлов (а он из Днепродзержинска и на посту с 65-го). Почему Секретариат, а не П[олит]б[юро]? Видимо, Медунов был не только семейным снабженцем, но и как-то опирался на Куку. Тут есть пометка через Софронова: он был вхож к Куку и широко печатал Медунова, а также его «рецензию» на книгу Куку. В отсутствие Куку (и Рожи?) и убрали Медунова, поставив перед фактом (а у нас отмены таких решений не бывает). Словом, с начала года пошла осторожная чистка от наиболее замазанных: Цвигун, Кабалоев, Цыган, Калеватов, Шибаев, теперь вот Медунов. В этот же ряд станет и Пенкин (если уйдёт). Что ж, нищему пожар не страшен, пусть их. Михвас тут тоже обмарался, ибо депутат от Кубани в мае туда ездил, и местная печать давала о них с Медуновым целые развороты. Можно предполагать, что это дело рук ЮВ, он и вёл Секретариат. Так как все считают, что он подозрителен, а у него жена, то ему бы следовало сейчас нам выказать внимание, чтобы сбить волну, как это пытался сделать Яковлев в феврале 73-го. Безусловно, что дело будут всячески приглушать, но в обезглавленной (и очень ещё незрелой, конечно) мафии может начаться паника, развяжутся языки и т.д. Цеков (и другие) говорят, что секретарь Геленджикского райкома (родственник М[едунова]) пытался бежать с бриллиантами чуть ли не в Турцию.

— Гул по медуновскому делу разрастается. Цеков: Фалина отошлют куда-то послом, а 1-м замом вроде бы Игнатенко, но тот из Сочи, а какой-то еврей, его соавтор по фильму о Брежневе, уже чего-то ему грозится; в Краснодаре уже прошли аресты, а в Сочи какая-то комиссия. Формулировка освобождения тоже очень осторожна, она даёт возможность отсутствующим Роже и Куку проявить заботу о том, куда-нибудь назначить. Размышляя о возможной связи Куку-Медунов, вижу тут большую вероятность: Куку коварный и беспринципный интриган, никакой политич[еской] стратегии у него не было и в помине, на седьмом десятке вдруг взлетел и, конечно, стал опираться на кого угодно, ибо цели примитивные, а принципов никаких. Бровастый любил Серёжу, сл[едователь]но Куку в своих интригах мог обресть в нём союзника. Любое обострение борьбы нам полезно.

А всё же неожиданно: я уже уверен был, что Медунов уйдёт только после Рожи. Всё это ЮВ: Цвигун, Цыган, Калеватов и Серёжа его точно, Шибаев тоже, видимо, не без его участия. Он отмежёвывается от русских воров, его же дело — Иноземцев, к[оторы]й явно подбит, это вор «свой». Кто следующий? И какой ответ готовит противник?

— Горький (Чибиряев): консультант отдела науки по праву весной был в Японии с Шахназаровым, Кудрявцевым и ещё кем-то, в Шереметьево его задержали, вскрыли ящик с 48 транзисторами, он лопотал, что передал ему Аэрофлот; выяснилось, что некий Гинзбург дал ему 1 тыс. долларов, а он купил у фирмы без пошлины и со скидкой, как оптовый пользователь, нашли расписку его там и даже номер паспорта: уволили, исключили, отдали под суд. <... > Одна из дам Горького дежурила на выборах, появилась Галя, довольно помятая, с сопровождающим, на светский вопрос: Г[алина] Л[еонидовна], а где же Ю[рий] М[ихайлович Чурбанов]?— махнула рукой и что-то раздражённо брякнула; ещё характернее, что сопровождающий вёл себя чуть ли не как конвоир, командовал: не задерживайтесь, пройдёмте. Супруга Промыслова отдыхала в этом году в Швейцарии — всё-то им можно, воистину они создали себе райские условия, а границы — «прозрачными», о чём давно мечтали.

— Выступали по теле 1 авг[уста] Перетурин со Старостиным о плохом выступлении сборной; хоть бы прозвучали слова о патриотизме, долге, родине, хотя бы о мужестве и чести — нет! Вот надо улучшить технику. больше тренироваться. изучать зарубежный опыт. Как они разложили положительную советскую духовность за посл[едние] 10 лет!

— Немец (Л.Г. Истягин): страны СЭВ нам в обузу, мы за полцены отдаём им нефть и газ, а могли бы получить от Запада полную цену, они нам дают второсортную продукцию, мы им тоже в тягость, ибо не способствуем подъёму качества, нам надо оставить СЭВ, предоставить их собств[енной] судьбе, а нам либо вступить в общий рынок, либо ввести сталинскую автаркию, кот[орая] нам по силам — последнего очень боятся страны Запада, их цель — разрядка и в конечном счёте конвергенция. Наш газ будет занимать 6% их энергетич[еского] баланса, а с Бл[ижним] Востоком Зап[адная] Ев[ропа] ввозит 60% сейчас. Он считает, что мы должны оттянуть наши силы и заняться собств[енными] делами. (Это лишь внешне привлекательно, мы не можем оставить своё <... > в Вост[очной] Евр[опе] и свою базу на Кубе, своё давление на третью цитадель Сиона — ЮАР из Анголы и т.д., не должны бросать латиноамер[иканских] повстанцев, палестинцев и т.д. От Сиона нельзя загородиться, нужно наносить ему удары по всему миру, как он не перестанет никогда пытаться подорвать нас; надежд на мир быть не может, эта борьба вечна, как добро и зло, спастись отступлением невозможно, такого врага не умилостивить и с ним не договориться. Отход к своим рубежам — это путь наименьшего сопротивления, кажущийся лёгким и полезным, но путь гибельный; пример Франции, уступившей Алжир и от этого только выигравшей, ничего не говорит: во всех случаях в Париже правит Ротшильд, а мы-то как раз и не хотим, чтобы он нами правил!) <... >

— Порой одолевают мрачные мысли. Заколодило, можно предположить даже — навсегда. Тогда чем заняться, да и как семью кормить? Ну, переиздали Шолохова, вроде пойдут Брусилов с Макаровым, а потом, на шестом десятке, что буду переиздавать? Сборник статей вряд ли удастся где пристроить. Путеводитель по Ш[олохову] мне написать не удастся, не лежит душа, надоело. Меня часто спрашивают: чем занимаетесь? Я отвечаю уклончиво. Но ведь занимаюсь я внутренними да мелкими статьетешками. Рукопись о Нём лежит без движения, возможности издания в ближайшем будущем исключены. При существующем порядке вещей никто меня на службу не возьмёт, побоятся. Тут даже возможный уход Севрука ничего не решит, должен быть жест сверху, а на это в нынешнем раскладе нечего и надеяться. Вот у Журавлёва возникла идея, чтобы я занял его место в «Нашем». Поколебавшись, я разрешил ему от своего имени прощупать, и что же: <... > Васильев и ничтожный Кравцов мнутся; ясно, они побаиваются работать со мной («все знают, вы генерал», кричал мне Журавлёв). Какие-то странные доброхоты хотят сунуть меня в Ленинку, там служба от сих до сих, бабы, склоки, но всё равно соглашусь, буду хоть ближе к книгам; впрочем, и тут не возьмут. Всё это, конечно, суетня, а не прямой путь, как раньше: серия, журнал, писание больших и известных книг, связи с людьми, надежды, борьба на всех доступных уровнях. Но сбили. Дважды я обдумывал обострение: после фальшивки «Лит[ературной] Р[оссии]», чтобы подать на неё в суд, ибо на Секретариате меня никто не порицал — воздержался, ибо за спиной маячили вызов к Бобкову и Иванов; потом по поводу Кочемасова, ибо на Президиуме обо мне речь не шла — не решился, ибо это было сразу после Лефортова и перед судом. В обоих случаях они могли бы на меня нажать, если [бы] захотели, и больно. Кроме того, подобные скандалы сразу же отнесли бы меня в число полуреволюционеров вроде Яковлева, а пока я всё же сохраняю репутацию несправедливо (или справедливо!) уволенного чиновника. Но чиновника.

— Назаретский (О. Генисаретский) служит в какой-то социологической конторе по культуре. В Москве 300(!) дискотек, вход по 3 рубля, а там «коктейли» в ту же цену, обалдевающая «музыка» и т.п. Администраторы по большей части из них, а обслуживающая шваль — русские. Не попасть, «престижность», рвутся. Внутри есть маленькие зальчики для избранных, один такой называется «Дилижанс» (это в «Минске», где большой зал для простых). Это поветрие пошло по всей Руси, даже в Великом Устюге есть, в глухом вологодском городишке, где давно нет масла, но есть коктейли. И всё — под знаком ЦК ВЛКСМ, зато играют только западные шлягеры, и какие! Кто принимал решение, кто подписывал, согласовывал, предлагал, кто попустительствовал?! Эх, добраться бы, потрясти дурней, какие бы сведения открылись.

— Шевцов написал 22 июня письмо Андропову по поводу Ливана: почему молчат наши Эренбурги?.. почему молчит наше телевидение, которое в народе уже называют «тельавивдение»?.. почему мне и моим товарищам Сорокину и Серебрякову не дают возможности выступать против сионизма?.. почему не проводят митингов трудящихся?.. И вот позвонил ему 5 авг[уста] Потёмкин (из культуры) и сообщил, что Андропов письмо получил и благодарит его, а дальше «закрыл письмо», ласково пожурив за преувеличения. Сам-то Шевцов заметил, что митинги пошли позже. Ну, видимо, не он один писал.

— А уже в начале XXI века станут писать о «круге авторов ЖЗЛ», как пишут ныне о круге авторов «Современника». За 10 лет вышло более 90 книг пятнадцати авторов: Чалмаев, Михайлов, Семанов, Лобанов, Жуков, Лощиц, Селезнёв, Петелин, Тяпкин, Яковлев, Кузьмин, Пигалёв, Агарышев, Кардашов, Чуев. И все (все!) книги имели громкую известность, переиздавались, имели широкий отклик в печати, вызывали споры и скандалы. Это целая эпоха. А ведь из 15 вывел в план я 14, за Селезнёвым лишь Кузьмин, да и то перешёл к нему по наследству.

— Евсеев: «Будь осторожнее. Будь осторожнее!» — Да я и так ничего не делаю.— «Всё равно будь осторожнее, чтобы тебе камень на голову не свалился». Вот провокатор проклятый. Он за день до 6 августа назвал мне место ссылки Иванова — Рязань. Что ж, с ним обошлись мягко.

— Казимеж: дано указание не упоминать Кащея и его работы. Бывшего помощника Кащея хотели было направить в «ВИКП», но потом его вдруг взял к себе. Андропов, и тоже в помощники. Поразительно. ЮВ всё же интересный человек, это ясно. Казимеж говорит, что у него плохое здоровье. В Краснодаре арестовано 300 чел[овек].

— На московских вокзалах — сонмища людей; теснота, духота, спят на газетах на грязном полу, множество детей, и грудных — капризничают,плачут бедняжки. И так каждый день и каждый год. И ничего, совсем ничего не делается! А ведь можно же скамейки поставить, нары соорудить — мало ли что! И рабочей силы не надо, обратись только к томящимся от ожидания людям: подсобите, ребята. Подсобят, и охотно. Но ничего подобного. Народ терпелив и привычен, стёкла начальникам не бьёт, а с них высшее руководство не спрашивает. Напротив, спросят, если что-то предпринимать начнут. Проклятое, гнилое брежневское время — эпоха лодырей, воров и предателей! Неужели с ними не поквитается история?! Ведь поквиталась же со «старыми большевиками» и (менее жестоко, да это и не нужно) с бериевскими палачами. Нет, не может быть, чтобы они спокойно сдохли на своих воровских усадьбах!

— Снятие Медунова вызвало всплеск разговоров обо мне. РВ тут говорит: мне сказали, что дела ваши поправились. Это почему-то общее мнение. Казимеж сказал, что меня снимал Александров. Передают ещё легенды, вроде того, что министр спросил меня после освобождения от должности: СН, за что же вас освободили?.. Эта вспышка разговоров обо мне тоже не очень, дела мои никак не изменятся, а это опять вызовет толки.

— Осипов Валя всё же молодец: вынудил уйти Грибанова, у к[оторо]го сын уехал в Израиль (придрался, что тот полгода не говорил), на пенсию отправил. А ещё заставил переделать переиздание Гейне и Эренбурга, убрав из них «сионистские» тексты. Право же, он долго не усидит!..

— Вечером в понедельник (2 августа) мне позвонили, что в партком СП пришло на меня частное определение. Я прочитал: производит по первому разу шоковое впечатление, что и произошло. Кочетков: тебя исключат, хорошо, если оставят в Союзе, в нашем парткоме и организации масса евреев, кот[орые] тебя ненавидят, ищи поддержки на самом высоком уровне, добивайся пересмотра дела, съезди к Шолохову. Стаднюк перепуган, испугаются Алексеев и другие, бумага на контроле в орготделе ЦК, в горкоме прямо требуют твоего исключения из партии и СП. Я успокаивал его, но подействовало мало. Удалось добиться лишь оттяжки и поджидания Ф. Кузнецова, создадут комиссию парткома с Петелиным во главе, хотя тот и отказывается, ему неудобно. Всмотревшись в текст, увидел там массу юридических изъянов, и грубых. Ясно, что бумага готовилась на Лубянке, и именно как политич[еский], а не юридич[еский] документ, а судейские просто подмахнули: ваше, мол, дело. Подготавливаю протест. В парткоме буду строить свою защиту так: провокация, оговор такого рода — отголосок 37-го года, «Вече» я признаю, но ведь за слушание «голосов» не карают, а мне приходится читать всякое (ошибочку я сделал тогда в Лефортово, надо было ничего не говорить, кому?!). Итак, каяться я не буду, предстоит борьба, они сами меня заставили сделать выбор. Может, и самоутешение, но им тоже не легко станет меня исключать — скандал возникнет неизбежно, а это. Главное, что я очень нервничаю, ничего не могу с собой поделать, хотя страшно много и быстро работаю. Давление 160/110, это прилично. Да, не дают покоя! Плохая история, что и говорить. Задержат «Бр[усилова]», не переиздадут «Мак[арова]», статейки все остановят, даже на рецензию ничего не дадут, побоятся (да и понятно!). Ничего, переживём. 2 % есть, запасы есть, год продержимся, а там.

— М.Т. Палиевский: Суконцев-младший попался в Краснодаре на шантаже завмага, вёрстку липовую ему показал и потребовал 30 тыс., его и другого еврея взяли, но потом, тому дали срок, а Суконцева выпустили. Рожа впал в младенчество, всё время смотрит телевизор, вдруг велел Глебову дать Народного, потом посмотрел «17», дал всем награды, а в девку, игравшую радистку (и бывшую жену Миронова) влюбился, звонит ей домой. Юлиана [Семёнова] из списка вытащили, ибо он попался на бриллиантах, его отозвали из ФРГ, но после награждений он устроил страшный скандал, пробился куда-то, «Современник» поставил его пьеску, премьера задержалась на 20 мин[ут], а потом явились с Юлианом Андропов и Щелоков. <...>

— Евсеев: Не слыхал, нет. Ну, это чтобы ты сидел тихо, был паинькой. А ты скажи, что другие уезжают, и ничего. (Обратил я внимание, что в своих сочинениях он никогда не употребляет слова «масоны» и даже говорил не раз, что нельзя за эту тему браться легкомысленно и т.п.; примечательно, ведь они к разговорам о сионизме привыкли и вроде не очень их боятся, а от масонов их воротит.)

— Т. спросил меня: чем же ты им так насолил? Ясно чем: они не боятся разговоров, даже опасных, вот Кожинов, Бородай, другие наговорили много очень для них неприятного, но ведь не трогают, а мы соединяли в себе слово и дело — вот суть. Пресловутая свобода слова в Америке есть, а толку?..

— А всё же странное дело! Это похоже на месть: вот тебе. Но зачем? Ведь если они хотят моего публичного наказания, то в любом случае это вызовет скандал. Или им это и нужно? Опять же странно, это полностью противоречит нынешней политике в области идеологии: никакого шума, никаких крайностей, у нас всё хорошо. Да и бумага составлена невероятно грубо, с натяжками, с очевидным пристрастием. Или это прицел на будущее: опорочить меня, моих единомышленников, взорвать очень влиятельную и очень сильную моск[овскую] писательскую организацию?.. А может просто глупость и злоба какого-нибудь Губинского или повыше? И это возможно.

— Петелин спокоен и беспечен, но он, к сожалению, глуповат, может и не понимать многого. Но прям и благороден, это бесспорно. Он, оказывается, выдвигал меня в замы. Да, жаль, сорвалось, это бы разом открывало новые пути. Вот почему, в предвидении этого и появилась бумага! <... >

— Иноземцев скончался в пятницу на даче, внезапно, работая в саду. Протокол по высшей форме, все 25 подписей. Замечательная фраза: «принимал активное участие в Вел[икой] Отеч[ественной] войне». Как это — активно? В атаки ходил? Но раз все подписи, значит, правильно говорили, что отбился. Теперь же его мафию разгонят, как разогнали мафию Кабалаева, а теперь кубанскую. Это хорошо, ибо под Иноземцевым были не просто уголовники, а политики. <...>

На этом записи 1982 года обрываются, не до них стало. Началось долгое и мучительное исключение меня из партии, сперва на парткоме, потом на общеписательском собрании и в Краснопресненском райкоме КПСС. Слежка за мной органами КГБ, и без того плотная, сделалась ещё настойчивее. Чтобы как-то затянуть время, я недели три скрывался в родном Ленинграде, меня положил в свою больницу покойный Ф. Углов (обо всех моих приключениях он знал). Меня тогда отстояли — исключение заменили строгим выговором, оставили и в Союзе писателей.

...Не могу в заключение мрачного сюжета не вспомнить один забавный эпизод тех дней. Райком партии разбирал так называемые персональные дела в конце заседания. Был вывешен список наказуемых. После Союза писателей пошли товарищи из треста районной очистки, гастронома номер такого-то, таксомоторного парка и т.п.

Мой парторг Виктор Кочетков ужасно нервничал и шептал: «Всё, тебя исключат, меня тоже, что будем делать.» Поэтому все готовые к наказанию алкаши, растратчики и двоежёнцы решили, как и их парторги, неразличимые друг от друга, что исключаемый из их рядов писатель — это Кочетков, а писательский парторг — это я, ибо мне постоянно приходилось ободрять скисшего Кочеткова.

Когда после долгого обсуждения на бюро райкома мы оба вышли, и я не мог сдержать радости, ко мне подошёл один здоровенный алкаш (или его парторг) и, тыча увесистым пальцем в грудь Кочеткова, спросил, обращаясь ко мне:

— Ну что, помиловали его?

— Ребята, — ответил я, улыбаясь, — это меня помиловали.

Тогда алкаш (или его парторг) погрозил мне пальцем и твёрдо, хоть и неспешно, сказал:

— Врё-ёшь.

Потом мы с Кочетковым зашли в шашлычную, что была неподалёку, и облегчили измученные души. На этом минута оживления закончилась надолго. Как теперь стало доподлинно известно, Андропов хотел устроить большое политическое дело, обвинив ненавистных ему «русистов» как главных врагов интернационального Советского Союза. Не получилось, Господь прибрал грешную душу раба своего Георгия 9 февраля 1984 года.

Нам всем стало немножко легче. Но ненадолго.

Все обстоятельства данной истории опубликованы в наших книгах об Андропове и Брежневе, а также в воспоминательных сочинениях А. Байгушева, М. Лобанова, М. Любомудрова, В. Сорокина и иных. Интересующиеся могут свериться.

Content

Семанов Сергей Дневник 1982 года