Алла Полянская

Если желания не сбудутся

Для Tori

Ты был лучшим в мире котом.

Когда-нибудь мы снова встретимся –

и уже никогда не расстанемся.

Любящая тебя — Я.

1

Ворота были огромные. Не то чтобы вширь — нет, они поднимались вверх и терялись в клубах густого тумана, который спускался сверху и покрывал все пространство, видимое сквозь прутья ворот.

Такой тишины и пустоты не было больше нигде. Ее невозможно достичь там, где есть хоть что-то живое: даже если не ездят машины, не слышно людей или птиц, есть ветер, есть шорох листвы, травы, песка, есть плеск воды, и даже земля никогда не молчит.

Но здесь всегда было тихо.

Забор не виден в густом тумане, всегда только эти ворота — и страстное желание проникнуть за них и посмотреть, что там, дальше, и это всегда было важно. И однажды почти получилось втиснуться между прутьями и сквозь туман разглядеть дорожку, вымощенную белым камнем, но туман сгустился, и дорожка пропала, а ворота не открылись.

На них не было замка. Они просто были заперты — и заперты всегда, когда она подходила к ним.

Она всегда знала, когда Тропа ведет ее к этим воротам. Просто в мире звуков и запахов что-то вдруг неуловимо менялось, и появлялась Тропа, и она уже знала, что идет к воротам.

И где бы она ни находилась, Тропа всегда появлялась под ногами, и если ей хотелось тишины, она шла к воротам. И пусть они не открываются, и не видно, что за ними, — какая разница, если там можно просто посидеть, привалившись спиной к прутьям и ощущая себя в полнейшей безопасности! Как ни странно, прутья никогда не бывали холодными, и сидеть вот так и слушать абсолютную тишину было упоительно, и возвращаться никогда не хотелось… Но там, за пределами Тропы, находился тот, кто всегда ее ждал. Кому она была нужна так сильно, как только он сам был ей нужен.

И Тропа пропадала, но сожаления не было. Потому что стоило о ней вспомнить, и мир вокруг словно замирал на ходу, и Тропа уже была под ногами, и можно было идти.

Вот только очень интересно, что же там, за воротами?

Было время, когда она приходила сюда часто — гнало любопытство. А вдруг она когда-нибудь застанет ворота открытыми, или тумана не будет, и тогда она увидит наконец, что же там, дальше… Ну, не может быть так, чтобы все время туман!

Но ворота всегда заперты, туман всегда густой и непроглядный, а тишина такая абсолютная, что впору радоваться этой неизменности. И просто представлять, что там, за воротами, есть нечто удивительное, и если приходить достаточно часто, ворота сдадутся.

* * *

Копали долго и старательно.

Эта часть кладбища давно не использовалась, и оттого, что могила очень старая, когда ее раскрыли, уже и запаха не было, за сто лет перегнило все давно. Свет фонаря выхватил из тьмы прогнившие доски, которые когда-то были крепким деревянным гробом, но за целый век в земле и им пришел конец, доски прогнили, и лопата прорубила их насквозь.

— Да погоди ты!

Луна светила в полную силу, видно было неплохо, и гектары крестов, плачущих ангелов, прямоугольных и закругленных камней, казалось, превратили всю планету в одно большое кладбище.

— Все равно доски уже пробил.

— И то. Поддевай лопатой, только осторожно.

Доски с треском отошли, пахнуло сыростью и тленом.

— Ишь ты… Сто лет прошло, а запах еще держится.

— И что? Нам сегодня еще соседнюю разрыть надо, не отвлекайся. Посвети-ка мне лучше, поглядим, что тут есть.

Ткань, когда-то прикрывающая тело, истлела почти полностью. Они в четыре руки сдернули остатки когда-то, наверное, красивого кружева, закрепили фонарь на длинной жерди, переброшенной поперек могилы, и принялись изучать содержимое гроба.

Надпись на кресте не лгала, покойница умерла молодой и была балериной в местном театре. Об этом свидетельствовали прекрасно сохранившиеся локоны и когда-то белое балетное платье, теперь истлевшее и покрытое пятнами.

— Так и положили, со всем приданым, даже туфли балетные надели на нее, гляди.

— Что туфли, ты сюда посмотри.

Брошь, блеснувшая в лучах фонаря, оказалась тяжелой, в россыпи камней. На руках, облаченных в когда-то, наверное, белые перчатки — длинные, до локтей, и, как ни странно, не разложившиеся, а словно усохшие, — обнаружились браслеты.

— Не люблю, когда они не разлагаются, что-то есть в этом жуткое.

— Плевать. Кольца есть?

— Нет. Вот, икона какая-то есть, на деревянной доске.

— Бери ее и подай мне веревки.

Работа была знакомая: зацепить веревками остатки гроба, выволочь, не растеряв содержимое, и уложить на тележку. Потом почистить яму, придав ей благообразный и свежий вид, — вот и вся работа. И можно было бы делать ее днем, но днем это будет привлекать внимание и шокировать посетителей кладбища, а добыча может приглянуться начальству, ну а ночью — и волки сыты, и овцы целы.

А покойники… Да им все равно уже не нужны ни эти цацки, с которыми их хоронили, ни сами могилы. Это живых ужасает, когда раскапывают захоронения, и не потому, что это оскорбляет их какие-то религиозные или моральные принципы, а просто оттого, что каждый думает: вот и я умру, а меня выбросят точно так же, оберут и… Хотя, по большому счету, все эти останки — что-то наподобие изношенного тряпья, утилизированного за ненадобностью.

— Зачищай здесь, а я соседнюю начну.

Они работали слаженно и быстро. Дело было знакомое, и добычу делить на двоих гораздо интереснее, чем на троих, например. Да и тайну соблюсти так легче, поскольку всем давно известно: что знают трое, знает и свинья.

А покойники еще и тем хороши, что не болтают лишку.

— Тут гроб словно железный. Иди, помоги мне.

— Без малого сто тридцать лет могиле, какой там железный!

— Поговори мне еще… вот, гляди.

Гроб оказался крепким, окованным тонкими металлическими пластинами, словно его обитатель готовился переждать в нем атомную войну.

— Давай целиком вытаскивать, разбить не получится, места мало, и шуму будет…

— И то.

Веревки натянулись, и гроб, натужно крякнув, вырвался из земли. Они тащили что было сил, но перевес был явно не на их стороне.

— Сами не управимся, надо кого-то позвать.

— А кого?

— А кого найдем. Эти-то небось от жары где-нибудь на воздухе дрыхнут, тащи сюда двоих. Муху тащи, там сил много, а мозга мало, а полоумному кто поверит?

Точно, надо позвать Муху — одного из местных бомжей, их тут десяток постоянно трется, прихлебателей. Но и польза от них тоже есть: если надо что-то сделать тяжелое или неприятное или просто лень, надо только поставить этому отребью внятную задачу, и они сделают. А не сделают — в тот же день вылетят из старой сторожки, что на восточной оконечности кладбища, где они оборудовали себе жилище с койками, печкой и сортиром. Летом-то оно вроде бы и ни к чему, да только — ну, сколько же того лета! А зимой нужна крыша над головой и дрова дармовые.

— Тянем.

Муха и его приятель Буца взялись за одну веревку, а они с напарником — за другую.

— Идет, поднажмем.

Они выволокли гроб из ямы и сели на землю.

— Все, ступайте.

Буца толкнул Муху, тот нехотя поднялся и поплелся вслед за приятелем.

— Вот народ, оба в стельку пьяные.

— А зачем они нам тут трезвые? Утром и не вспомнят ничего, а если и вспомнят — подумают, что приснилось.

— Это если вообще будут думать, что не факт. Муха — дурачок совсем, и Буца ума невеликого. Это тебе не Палыч, тот рубит фишку на лету. Я кино видел, там…

— Достал ты со своим киноманством, совсем отупел от этого дерьма! Давай откроем, да и хватит на сегодня. Яма, смотри, чистая, чуток стенки выровнять — и готово. Лопату дай-ка мне и присвети.

Крышка хорошо сохранилась, гроб выглядит как несгораемый шкаф. Металлические петли и обитые металлическими полосами углы и края делают его похожим на кованый сундук.

— Вот незадача, лопату некуда вставить, хорошо пригнано! Ага, нашел… Помоги мне, поднажмем…

— Лопата сломается.

— Не сломается, осторожно нажимай.

Крышка затрещала и начала отходить. В сыром воздухе, пахнущем прелой землей, поплыл сильный аромат тления.

— Ну, ты подумай! Сто тридцать лет прошло, что там может до сих пор гнить?!

— А ты помнишь фильм «Мумия» с Брендоном Фрейзером? Ну, самый первый, где они с Иви только познакомились. Так они в гробнице нашли саркофаг, в котором была мумия, которая продолжала разлагаться. Проклятие египетское такое наложено было, там почти все умерли, пока этого колдуна обратно в гроб загнали. Может, и здесь…

— Я тебе говорю: ты реально сдурел уже с этими фильмами!

— Ну а что, все же сходится!

— Нажимай, поддается уже…

Крышка отошла с тяжелым низким скрежетом и звуком ломающегося дерева.

— Все-таки дерево подпортилось за столько лет.

— Итить-колыхать…

В гробу, поднятый на высокую подушку, лежит священник или монах. Черная ряса выглядит как новая, на ней блестит тяжелый золотой крест, в иссохших пальцах — драгоценные четки, длинная белая борода выглядит странно отдельно от лица, вместо которого скалится череп.

— Не прикрыли ничем, с чего бы это?

— А ты сюда глянь.

Крышка гроба изнутри исцарапана, и напарники придвинулись ближе друг к другу.

— А ты говоришь — с ума я сошел. Все как в фильме, его заживо похоронили, он, наверное, был колдуном, точно тебе говорю!

— Вот ты дурак! Я в Интернете читал, что раньше была такая штука — сонная болезнь, типа летаргии, а медицина была так себе, и потому многих хоронили заживо. В Англии даже звоночек к могиле крепили, а веревку в руку покойнику давали — вдруг он окажется жив, чтоб сигнал подал. Видно, случались прецеденты. Подними его, я крест сниму.

— Сам поднимай…

— Да не ссы, лопатой подними, кто тебя заставляет руками за него хвататься! Смотри-ка, а это что?

Под подушкой виднеется книга, и подушка совсем легкая, приподнять ее просто.

— Это не Библия, и не Евангелие, и вообще не религиозная книга, судя по картинкам. И по-латыни написано. Странно, что на могиле нет указаний, что похоронен священник, и почему здесь его похоронили? Тут актрис закапывали да прочую шушеру, совсем квартал был непрестижный, а такой крест, что у него на шее, должен был принадлежать очень высокому церковному иерарху.

— Так что за книга-то?

— Не знаю. Давай поройся у него в карманах, может, еще чего найдется.

— Да ну его.

Луна, до этого светившая во все свое круглое лицо, теперь зашла за тучи, набежавшие невесть откуда, поднялся ветер, и потянуло зябкой сыростью, а запах тлена стал невыносимым.

— Он сгнил полностью, одни кости и борода, что ж так воняет?

— Грузим на тачку и двинули.

Свет фонаря выхватил из тьмы сваленный на землю камень с надписью:

Корнелий Качинский

1796–1899 от Р.Х.

Забвенье — свобода.

— Старикан больше ста лет проскрипел, в немалых церковных чинах был, видать, а закопали его среди лицедеев и нищих — что ж такое он сделал?

— Ну так южную часть кладбища, где аристократы гробниц понастроили, еще восставшие матросы перекопали, а сюда никто не сунулся, что с актрисок чахоточных взять, купцы их содержали живых — ради удовольствия телесного, а с мертвых-то проку нет, хоронили не так чтоб пышно, сам понимаешь. А вот этого, конечно, зарыли тут не зря, что-то он наколобродил при жизни. Ведь тут и земля могла быть неосвященная, в Европе, например, актеров и вообще не хоронили в освященной земле, знаешь?

— Нет, впервые слышу. Откуда ты все это знаешь? И что это за дискриминация по профессиональной принадлежности?

— Книжки умные читаю, это тебе не дерьмо киношное. Ремесло считалось низким, а дамы были синонимом проституток, только что без желтых билетов. Ну, что глядишь? Проституткам выдавались такие удостоверения — «желтые билеты» назывались, что-то вроде прописки, чтоб можно было их как-то учитывать и контролировать. Актрисы же считались в обществе где-то совсем недалеко от дам полусвета, так сказать, потому что практически все были содержанками купчишек разных, а кто почище, то и аристократов богатых кадрил. Но сословие было тогда весьма презираемое, а смертность была среди них высокой из-за нездорового образа жизни, плохого питания и беспорядочных половых связей. И что здесь делает наша балерина — понятно, негде ей было приземлиться, кроме как здесь, а деда этого тут не должно быть, по идее.

— Нашел об чем думать! Какая разница, толкай, что ты как неживой!

— Что значит — какая разница? А если мне любопытно? Барышне кринолин распотрошить не мешает, и у деда потайные карманы могут оказаться.

— Ты извращенец, знаешь?

— Зато с некоторых пор богатый извращенец. И ты тоже, благодаря мне. Много бы ты на своем честном ремесле заработал? То-то и оно. Ладно, поторопись, что-то зябко становится, и темень нахлынула, куда только луна подевалась…

— А помнишь старый фильм — «Ночь живых мертвецов»? А потом еще несколько частей — «Возвращение живых мертвецов», особенно первая и вторая части жуткие. Ну, помнишь — в бочках газ, который, как бочку открыть, начинает дымиться, и от него из могил восстают покойники…

— Ты тронулся с этими фильмами, честно тебе говорю! Зачем ты смотришь такую хрень?

— А чего… Я люблю страшные кинохи.

— Ну, и кто из нас извращенец?

Они потащили тележку в сторону дорожки, ведущей к крематорию.

— Конечно, мы теперь богаты. Только я вот не хотел бы, чтоб через сто лет мой гроб вот так потрошили, специально ничего пусть туда не кладут.

— Я вот хочу, чтоб меня кремировали — как мы этих сейчас. Чистое дело: прах горит, остается кучка пепла — ни тебе черви, ни грабители. Ссыплют пепел в урну да и зароют — и приличия соблюдены, и материальных претензий даже спустя сто лет никаких. Толкай, киноман, нам еще за надгробиями пилить!

— Завтра бомжей заставим, пусть перетащат. Ты видал, какой ветер? Да и устал я, честно говоря.

— И то верно. Кстати, почтенная профессия грабителей могил известна еще со времен Древнего Египта, чтоб ты знал.

— Ага, я кино смотрел, «Принц Египта» называется, там…

— О господи! Кино он смотрел! Ты скоро последние мозги растеряешь со своим кино. Книги надо читать, а не в ящик пялиться. А в том кино археологи были, а я тебе толкую о грабителях могил. Вот хоронили фараона, охраняли его гробницу, а эти ребята все равно пробирались туда и уносили золота немерено. Правда, если их ловили, то их визг был слышен на весь Египет. Царей тогда с размахом хоронили, золото ведрами несли.

— На что оно им там было, непонятно. А вот я смотрел фильм, там о проклятии гробницы, жрецы египетские накладывали проклятие, и любой, кто…

— Ага, все умирали, кто нарушал покой фараона. Наука доказала, что это не проклятие, а такой грибок невидимый, микроскопический, вдыхает его человек — и все. А насчет золота… У египтян была своя философия насчет того, что и как будет с ними в загробном мире, отсюда и кучи разных предметов в гробницах. И не только у египтян, это многие практиковали: и скифы, и викинги, и американские индейцы. Считалось, что все предметы, которыми пользовался покойный при жизни, понадобятся ему на том свете. Только у всех была разная концепция того, что их там ждет. Ну, да как по мне, то ничего там нет, и сказки эти выгодны были священникам да властям, чтоб стадо в повиновении держать и свое бабло стричь. Но народ массово покупал индульгенции, откупался от вечных мук и тащил деньги толстопузым мошенникам, которые отлично жили на чужой глупости. Да и по сей день все то же самое, и даже когда хоронят, то кладут покойникам и очки, и прочее, я сам не раз это видел, а цыгане вообще хоронят своих по египетским правилам.

— Это как же?

— А ты видал то там, то сям здоровенные бетонные площадки, примерно полметра в высоту? Мы проходили целый квартал таких.

— Ну…

— Это цыганские захоронения. Роют большую яму, но не такую, как нашим — метр на два, а большую и глубокую, как котлован. Чем богаче семья, тем глубже и шире яма. Стенки укрепляют, делают комнату настоящую, часто даже с обоями и коврами. Ставят мебель, картины вешают, а покойника кладут на кровать — иногда в гробу, иногда так, и все его вещи — одежду, обувь, украшения — тоже кладут с ним, в шкафы вешают, цацки в шкатулку. Выпивку оставляют, деньги, золота много. Сверху укладывают большую бетонную плиту и поверх делают бетонную подушку, метра полтора в высоту, а над землей виднеется полметра максимум. Иногда ставят и памятник, иногда не ставят, и даже надписи никакой не делают, но ритуал такой.

— И никто не разрыл?

— Дурак ты, куда там — разрыть! Без головы останешься. Все, хватит болтать, пришли почти, фонарь горит у входа, видал — свет виднеется.

— И вовремя, наш-то фонарь вот-вот погаснет.

Крематорий приветливо подмигнул им фонарем над входом и освещенными окнами комнаты персонала. Ветер стал совершенно неуправляемым, валил с ног, и фонарь на жерди все-таки погас, и если бы не свет от дверного фонаря и окон крематория, они бы, наверное, заплутали, но идти на огонек несложно.

2

Песок оказался тяжелым, корни деревьев проросли сквозь него, и копать было тяжело.

И лопата с короткой ручкой, одолженная час назад у кума Андрея, тоже не способствовала продуктивному рытью ямы.

И слезы.

Нет ничего более окончательного, чем смерть. Особенно если это смерть кого-то настолько любимого, что без него жизнь кажется немыслимой. И ночь у реки, которая делит город на Левый и Правый берег, не радует — потому что она поделила жизнь на две части: счастливую — и ту, что отныне во Тьме.

Сима нажала на ручку лопаты, разрезая толстые корни. Желтый свет фонарика умирал, и с каждым ударом лопаты умирала и ее, Симина, размеренная и счастливая жизнь. А маленькое тельце, завернутое в чистую наволочку, лежало на траве и ждало, когда яма станет достаточно глубокой.

Вот обрублены все корни, пошел влажный песок, и Сима выгребала его руками, всхлипывая и почти ничего не видя от слез. Хотелось кричать в голос, выть на всю вселенную, а мысль о том, что сейчас она зароет здесь единственное существо, которое любила, — зароет далеко от дома, около реки, и уедет, а он останется, и больше никогда уже они не увидятся, — лишала ее последних крох самообладания.

Яма получилась овальной и глубокой. Ее песчаные стенки гладкие и холодные, и Сима села на траву, чувствуя, как болят натруженные непривычной работой руки. Эта боль могла бы, наверное, хоть немного отодвинуть ее горе — но один взгляд на маленькое тельце в белой наволочке, лежащее тут же, около влажной ждущей ямы, и Сима разразилась громкими рыданиями. Руки в песке, и вытереть лицо она не могла, и слезы капали на песок, а она дотянулась до фонарика, осветила наволочку и развернула ее.

— Сэмми…

Черная бархатная голова, атласно блестящие усики, милый носик. Сима тронула треугольное ушко, пушистую лапу — когда-то такую сильную, а теперь безжизненную, погладила бархатистый бочок. Она понимает, что время идет, фонарик гаснет и нужно завернуть тельце и опустить его в яму, но сил нет. Еще раз коснуться, еще раз посмотреть на него, ощутить пальцами такую знакомую мягкую шубку. Нужно отпустить.

Так сказал ветеринар: отпустите его.

Но как? Усыпить?!

Пока она везла его в клинику, думала, что готова к такому исходу.

Он болел почти год. Сначала ослеп на правый глаз — Сима возила его по докторам, но все в один голос заявляли: не надо операций, ему больше пятнадцати лет, он не переживет. Казалось, однако, что никакого дискомфорта ему эта частичная слепота не доставляла, он все так же хорошо ел, довольно урчал, когда его гладили, и гонялся за бантиком на веревочке. Его хищный интерес к жизни не угас, и Сима успокоилась: ничего, малыш, поживем и так, второй-то глазик по-прежнему видит и по-прежнему прекрасен.

Но где-то в апреле он резко похудел и стал вялым, почти все время спал и практически перестал есть. Сима покупала ему вкусные паштеты и прочие кошачьи радости, но вес не набирался, а доктор сказал, что отказывают почки. И снова ничего не стал делать — потому что делать уже было нечего. Сима нашла другую клинику, где Сэмми стали делать капельницы, но от капельниц отчего-то стало только хуже, и Сима смирилась. Теперь они спали совсем рядом, он сворачивался в клубок около ее подушки, и ночью Сима просыпалась, чтобы послушать его дыхание и погладить его, шепча: не уходи, прошу тебя, останься со мной, мы с тобой одной крови!

Ей казалось, что, когда он спит, его душа лучше ее слышит.

И он не уходил, пока мог.

В начале мая они вместе съездили на дачу — он ходил по двору, осторожно ступая по траве, и Сима люто надеялась, что весна исцелит его, что они вместе походят босиком по свежей траве и смерть и на этот раз отступит — мало ли у нее других дел, зачем ей Сэмми?

Но оказалось, что он прощался с домом, где проводил каждое лето, охотясь за мышами в летней кухне. Сима ужасно боялась мышей и с гордостью говорила знакомым, что в вопросе мышей она за своим котом как за каменной стеной. И это была чистая правда: благородный обладатель родословной с десятками именитых чистокровных британских предков охотился на мышей в летней кухне ее сельского дома как самый обычный кот, вот только добычу никогда не ел. Он и вообще не понимал, что существуют какие-то иные съедобные вещи помимо кошачьего корма.

И Сима знала, что он так же, как она сама, любит тот старый сельский дом, и привезла его — а он простился. Обошел все свои владения и укромные уголки, где так любил прятаться, попробовал влезть на грушу, но не смог, а потому ушел на веранду и уснул в кресле. Сима смотрела на него и думала: нет, он не может вот так взять и оставить ее, это неправильно! Ведь они только-только обрели свой угол, жизнь как-то наладилась, пришла финансовая независимость и определенность, только жить да радоваться, а тут вот так взять и умереть, словно это что-то нормальное!

И еще сегодня утром Сима покормила его вкусными мясными кусочками, а днем он вышел ей навстречу, когда она открыла дверь. Он сидел на пороге и смотрел на нее своим единственным глазом, таким ярким на фоне черной шерсти. Она взяла его на руки и прижала к себе, мир был счастливым и привычным. Они посидели на балконе, потом Сима уснула, и Сэмми уснул, свернувшись в клубок. Но, проснувшись, она не обнаружила его рядом — он лежал в коридоре, ловя сквозняк, потому что терпеть не мог жару, а она уже начиналась, а Сима с тревогой подумала, как же он переживет лето, ведь он так болен.

Она работала, потом отослала заказчику сделанное и вышла на кухню. И он встал и пошел за ней, но около двери вдруг упал. Пытался встать на лапы, но не получилось, и ползти тоже — она сама опустилась рядом с ним на колени и погладила его, он вяло вильнул кончиком хвоста: знаю, мол, что ты рядом, рад.

Давясь слезами, Сима осторожно погрузила его в переноску и, заперев дверь, спустилась вниз, к машине. Она не могла ему позволить вот так умереть, и пусть доктора делают что хотят, но он не должен уйти!

И понимала, что, возможно, ей предстоит принять нелегкое решение.

— Я знаю, что тебе плохо. Слышишь, братюня? Я отпущу тебя, если ты захочешь, но ты подумай, на кого ты меня оставишь… — Горе уже сдавило ей грудь, и слезы катились по щекам. — Не бросай меня, я прошу тебя, не уходи! Будет лето, поедем на дачу, ты там на травке оживешь совсем, продержись еще чуток, только не умирай, не бросай меня, ведь мы только вдвоем, ты и я!

Клиника была пуста — десять вечера, и дежурный врач курит на крыльце. Сима достала с заднего сиденья машины переноску и быстро пошла к освещенному крыльцу, и врач, словно поняв, зачем она приехала, бросил окурок и шагнул внутрь — Сима слышала, как он зовет медсестру, а она прислушалась к дыханию внутри переноски. Дыхание было частым и хриплым.

Мир вокруг вдруг стал пустым и гулким.

— Карточка есть у вас? — Медсестра выдвигает ящик. — Как зовут котика?

— Сэмми. — Сима всхлипнула. — Мы были недавно.

— Нашла. — Медсестра достала синюю карточку. — Ступайте в приемный покой, доктор сейчас будет.

Сима подхватила переноску и вошла в пустой приемный покой. Привычно взяла с полки чистую простынку, постелила ее на смотровой стол и осторожно достала неподвижное тельце из недр переноски. Раньше он бы протестовал и попытался удрать, но сейчас лежал на столе, тяжело и часто дыша, и Сима от отчаяния и страха сжалась, ожидая худшего.

— Отказали почки, полностью.

— Так сделайте что-нибудь, можно же что-то сделать! Капельницу там или…

— Ему почти шестнадцать лет. — Врач вздохнул. — Это очень почтенный возраст для кота, а для британа так и вообще. Он должен был умереть еще месяц назад, но каким-то чудом прожил его. Ты можешь сейчас плюнуть мне в лицо и уехать в другую клинику, но от старости лекарства нет. Отпусти его, он и так оставался с тобой столько, сколько мог, но больше нельзя, просто отпусти его, он же мучается!

Сима обняла безжизненное пушистое тельце и зарыдала. Врач, вздохнув, потянулся за сигаретами.

— Давай подумай, а я покурю пока.

Они остались вдвоем в пустом приемном покое.

Сима наклонилась к Сэмми и погладила пушистый бочок, тяжело и часто вздымающийся.

— Не бросай меня, пожалуйста. Я с тобой, мы это преодолеем, не уходи!

Его оранжевый глаз смотрел на нее непроницаемо и знакомо, а сердечко под ее рукой билось часто-часто. Слезы Симы падали на его шубку.

— Я не отпускаю тебя, слышишь? Мы сейчас поедем домой, и ты выздоровеешь, я куплю тебе тех паштетов, что ты любишь, а через неделю на дачу поедем и…

Он тронул лапой ее ладонь, и Сима замерла.

И его дыхание тоже замерло. Оранжевый глаз все так же смотрел на нее, но сердце под ее пальцами уже не билось. И Сима, поняв, что произошло, заплакала громко, беспомощно, четко осознавая, что он только что не дал ей принять решение, за которое она не простила бы себя никогда. Он и сейчас, в свой последний миг, позаботился о ней — как смог.

Доктор тронул ее за плечо, но она почти не заметила этого. Осторожно уложив пушистое тельце в переноску, спросила:

— Сколько я вам должна?

— Нисколько. — Доктор бросил окурок в урну и покосился в сторону машины. — Может, не надо за руль? Позвони кому-нибудь…

— Некому звонить.

Взяв переноску, она вышла из клиники и села в машину. Переноска заняла свое привычное место на заднем сиденье. Фонари замелькали за окном, Сима сжала руль и выехала на проспект. Нужно что-то делать — лопаты нет, но у одного приятеля есть, надо только позвонить, а похоронить лучше около подъезда, чтобы он был рядом, чтобы не чувствовал себя брошенным.

— Глупость ты придумала. — Приятель вручил ей лопату. — Давай поедем на набережную, там…

— Я сама.

Она поднялась по лестнице, держа переноску. Ей казалось, что он должен еще раз побывать дома и уже из их общего дома, а не из безликой и холодной клиники, отправиться в свой последний путь. Она вытащила его из переноски вместе с маленьким матрацем и уложила на ковер в коридоре. Умывшись, ушла в спальню и нашла в шкафу наволочку, в которую собиралась завернуть тельце, потом наломала на балконе цветов герани. Все внутри сплелось в один ком пульсирующей боли. Сима уселась на ковер рядом с тем, что еще полчаса назад было Сэмми, ее неизменным верным другом и кровным братом, и погладила пушистую шубку.

— Если бы ты знал, как сильно я люблю тебя! — Сима тронула пальцем треугольное ушко с крохотной милой кисточкой. — Если бы ты только знал… Да ты, я думаю, знаешь уже. И сейчас ты, наверное, уже на пути в Валгаллу… или на Радугу. А что мне теперь делать на свете — без тебя, ты не подумал? С кем я поеду на дачу? Кто поймает мышей в летней кухне? А когда настанет ночь, я буду бояться одна в доме, без тебя.

Сима завернула тельце в наволочку и прижала к себе. Ей казалось, что оно еще теплое, и она невольно прислушалась: а вдруг он жив, а вдруг доктор ошибся? Но его сердце молчало.

Собрав цветы, Сима вышла из дома и погрузила свою ношу в машину, а сама вернулась к подъезду. Мысль о том, что его придется оставить где-то далеко, казалась ужасной. Нет, она похоронит его здесь, в палисаднике, а вокруг посадит цветы… Она достала из багажника короткую лопатку и принялась копать, но в городе давно не было дождя, и земля оказалась твердой, напичканной стеклами и битыми кирпичами, перевитая корнями огромных вязов, растущих у дома, и Сима поняла, что здесь, да еще такой лопатой, ей не вырыть яму нужной глубины.

Оставалась набережная. Вдоль всего пляжа тянется широкая полоса деревьев, за которыми начинается берег, и там много уютных мест, где можно просто посидеть в тишине. И Сэмми там будет неплохо. Если можно сказать «неплохо», когда он умер.

И песок — это лучше, чем битые кирпичи и стекло.

— Я буду приезжать к тебе, ты не думай, что я тебя бросила.

Сима трогает его голову через тонкую ткань застиранной наволочки. В яме сверток с тельцем кажется совсем небольшим.

— Я не знаю, как теперь буду жить, честно, не знаю.

Сима отчаянно заплакала и бросила в яму горсть песка. Фонарь погас, и дальше она забрасывала яму песком в полной темноте, а в каких-то десяти метрах от нее по набережной сплошным потоком шли машины, где-то слышалась музыка, город жил своей обычной ночной жизнью, а Сима забрасывала песком то, что еще час назад было ее котом, ее самым дорогим существом на всем свете, и плакала навзрыд.

Достав сотовый, осветила могилку и поправила ее по краям, потом уложила ярко-красные цветы герани.

— Я завтра приеду. — Сима погладила небольшой песчаный холмик. — Привезу тебе лепестков, побуду с тобой, ты не думай, ты не один здесь.

Поднявшись, Сима нашарила в траве фонарик и лопату и пошла в сторону дороги, где припарковала машину. Завернув лопату в пакет, она отряхнула от песка руки и одежду и села в салон. Уехать казалось немыслимым. Они же никогда не расставались, шестнадцать лет шли по Тропе рядом, и теперь Сима осознала, что осталась совершенно одна. И сейчас ей надо вернуться в пустую квартиру.

Если раньше ей говорили: разве тебе не страшно ездить на дачу и ночевать там одной, она удивлялась: я не одна, я же с котом! Его присутствие наполняло ее жизнь счастливым покоем, и она не понимала, зачем люди задают ей эти вопросы насчет почему она одна. Она не была одна, она была со своим котом, а люди не понимали, что иногда кота достаточно. По крайней мере, Симе всегда было достаточно.

Но теперь она оставила его в темноте, в сыром песке, пахнущем рекой, а сама едет в их дом, который отныне опустел и враз стал каким-то чужим.

В машине тепло и немного душно, Сима открыла окна. Нужно уезжать, она понимает, что нужно — но не может. И вдруг пришло ощущение, что она в машине не одна. Точно такое же ощущение было, когда они ехали куда-то вместе: он спал в переноске на заднем сиденье, а она вела машину, чувствуя его рядом. И сейчас это ощущение присутствия вернулось, и Сима обрадовалась. Значит, он не ушел, не бросил ее, он просто перестал быть виден, но не перестал быть, а это же самое главное!

— Мы теперь можем и на работу вместе ходить, если захочешь.

Ощущение присутствия на заднем сиденье машины успокоило Симу.

— Я же знаю, что ты не ушел, а остался со мной. Просто я тебя не вижу. — Сима притормозила у светофора. — Но мы сейчас вернемся домой, и все будет по-прежнему. Я же не перестала тебя любить потому, что перестала видеть? Конечно нет. А значит, все будет как раньше, а может, и лучше — теперь тебе можно со мной повсюду бывать. Завтра поедем в офис брачного агентства, посмотришь, какая там скука. А в офисе турфирмы большой аквариум, мы с тобой вот все хотели такой завести, да так и не собрались, а там рыбы — хоть сейчас на сковородку… Хотя, конечно, есть аквариумную рыбу — все равно что жарить котлеты на губной помаде. Посмотришь, какие там рыбы.

Сима въехала во двор, припарковалась и, взяв из багажника пакет с лопатой, пошла к подъезду. Ощущение присутствия не покидало ее. Поднявшись по лестнице на свой второй этаж, она вытащила ключ, но дверь оказалась незапертой, и Сима вспомнила, что так и не закрыла ее на замок, уходя, — руки были заняты, да и не до того было. Кодовый замок на двери подъезда вполне справлялся со своей задачей.

Сима вошла в квартиру. Уходя, она оставила в коридоре свет и сделала это автоматически. Дело в том, что Сэмми отчего-то особенно ненавидел оставаться один в темноте. Вероятно, хотя Сэмми отлично видел в темноте, в пустой темной квартире ему было психологически неуютно, а потому Сима всегда оставляла ему включенным светильник в прихожей — когда уходила, зная, что вернется затемно, и он тогда укладывался и засыпал. Если же ей случалось задержаться случайно и Сэмми оставался в темноте, то, когда она открывала дверь, он уже ждал ее на пороге квартиры, и взгляд его был обиженным и осуждающим, словно говорил: «Если я кот, значит, меня можно вот так бросать? Ну, погоди у меня!», и долго потом обижался, иногда целых десять минут — но всегда прощал ее, конечно же. Он был бесконечно снисходителен к ее недостаткам, что Сима особенно ценила. Вот и сейчас она, уходя, по привычке оставила свет и вдруг поняла, что больше не для кого его оставлять.

Но придержала дверь, задержавшись на пороге. Ей надо было точно знать, что он успел попасть в квартиру. Кто знает, умеют ли призраки котов ходить сквозь стены? Сима надеялась, что умеют, но дверь все-таки придержала, мало ли, вдруг Сэмми пока не научился, он же совсем недолго ходит в призраках…

Она запихнула в стиральную машинку испачканную одежду, отмыла лопату и встала под душ. Горе словно задремало, и она вспенила гель, пахнущий какими-то травами. И этот запах был сплошным обманом, потому что никаких трав в составе этого геля отродясь не водилось, несмотря на заявленные «эликсиры», а водились сплошная химия и ароматизаторы, но это было не важно, Сима считала моющие средства величайшим достижением человечества. И сейчас, окутав себя пряно пахнущей пеной, она думала о том, как теперь станет жить, и по всему выходило, что очень хреново. Без кота ее жизнь станет пустой, как скорлупа моллюска.

Выйдя из душа, Сима прислушалась. На кухне что-то шуршало, и она успокоилась — значит, он здесь.

— Давай спать ложиться, что ли.

Сима разобрала постель и улеглась, прислушиваясь: зимой он спал вместе с ней на кровати, но когда наступала жара, никогда не приходил к ней спать, ложился на паркет под всеми ветрами из открытых окон. Вот и сейчас, наверное, он где-то ловит свой сквозняк, и это ужасно бестолково, вряд ли призракам бывает жарко. Впрочем, она ничего не знала о призраках.

Утро обещало быть мерзким, и Сима уснула, прислушиваясь к шуршанию на кухне и думая о том, надо ли убрать его мисочку и лоток. Она уснула, ведя среди себя этот спор, и Тропа вдруг оказалась под ногами, но Сима впервые не пошла по ней. Ее больше не интересовали ворота, и туман пусть стоит над ними вечно, ничего не надо. Потому что больше ее уже никто не ждал обратно, а сидеть там, зная, что можно остаться, — глупо. Ну, даже если и останется — дальше что?

Кто-то знакомо тронул ее ноги, и Сима от счастья засмеялась — Сэмми был здесь, впервые они были на Тропе вдвоем! Сэмми побежал вперед, и Сима пошла за ним. Ворота закрыты, и Сима боится, что сейчас Сэмми проскользнет сквозь прутья, а она останется снаружи.

Но Сэмми уперся в ворота головой, и они подались! Сима глазам своим не поверила — подались! Она бывала здесь несчетное количество раз, и ворота стояли неподвижные и неумолимые, как гаишник, остановивший после пересечения двойной сплошной, а Сэмми стоило просто подтолкнуть их — и вот они открылись!

Сима вошла в туман, но тумана никакого нет. Дорожка, вымощенная белыми плитками, ведет вправо от ворот, и Сэмми сидит на ней и щурится, глядя на Симу высокомерно и величественно.

— Сэмми…

Симе хочется поднять его на руки и прижать к себе, но Сэмми побежал по дорожке, и Сима пошла за ним, боясь отстать. Дорожка упирается в огромное поле цветущей лаванды, и от запаха у Симы закружилась голова, и Тропа ускользнула, но Сэмми — вот он, не бросил ее, посмотрел на нее и коротко мяукнул. Сима открыла глаза — на часах было начало девятого, и если бы кот не разбудил ее, она непременно опоздала бы, потому что вчера не завела будильник.

Но короткое требовательное мяуканье разбудило ее.

И Сима вспомнила вчерашний вечер, и пустую гулкую клинику, залитую холодным светом, и запах мокрого песка. И ощущение присутствия в машине тоже вспомнила, и шорох на кухне.

Квартира была пустой и тихой, словно нежилой. Сима прошлепала на кухню, достала из холодильника банку апельсиновой шипучки. Она старалась не смотреть на две мисочки рядом с холодильником — выбрасывать их или нет, она пока не пришла к однозначному выводу. Ночное шуршание на кухне и утреннее мяуканье, разбудившее ее, убедило в том, что она не осталась одна, но мисочки выглядели сиротливыми и ненужными.

— Я просто уберу их, но выбрасывать не стану. — Сима нагнулась и подняла мисочки, поставила их в мойку. — А лоток выброшу, лоток тебе уж точно не нужен.

Успокоив себя таким образом, Сима отхлебнула из банки шипучку и икнула. Шипучка натощак всегда вызывала у нее икоту, но Сима все равно пила ее, вопреки уверениям диетологов и врачей о вредности сладких газированных напитков. Она не любила менять свои привычки, она вообще не любила никаких перемен, которые не касались работы, и утренний ритуал с апельсиновой шипучкой настраивал ее на рабочий лад.

Ее преследовал запах лаванды, и Сима заключила, что сходит с ума. Одевшись, она подумала о завтраке, но больше по привычке, потому что есть совершенно не хотелось, и она решила, что когда захочет, то поест где-нибудь в городе.

В дверь позвонили, и Сима вздохнула — это тоже некий ритуал, надо бы отключить дверной звонок, но она уже знает, что это бесполезно. Тогда в дверь начинают стучать ногами.

— Открой, я знаю, что ты дома!

Это соседка снизу, Анна Мироновна. Отчего-то она выбрала Симу объектом для своих претензий, и Сима вынуждена выслушивать бред, который Анна Мироновна выливает на нее если не каждое утро, то достаточно часто. На этой неделе соседка приходила трижды, и Сима всякий раз с трудом спроваживала восвояси злобную агрессивную старуху, несущую какую-то чушь, и знала при этом, что завтра та вернется, чтобы снова ее доставать. Так было с тех пор, как Сима въехала в эту квартиру, и другие соседи с интересом наблюдали за их поединком и, как казалось Симе, даже делали ставки.

Все дело было в том, что Анна Мироновна, по ее словам, очень дружила с предыдущими жильцами и никак не могла смириться с тем, что ее больше не впускают в квартиру. Сима подозревала, что жильцы съехали как раз из-за того, что Анна Мироновна слишком активно дружила с ними и проводила много времени у них на кухне или в гостиной. Это и не удивительно, потому что из ее собственной квартиры по всему подъезду неслось неописуемое зловоние, особенно когда старуха оставляла дверь открытой.

О нежной дружбе с полоумной агрессивной бабкой прежние жильцы Симе сообщить забыли, и с первого дня жизни на новом месте ее ждал неприятный сюрприз, и так продолжалось уже скоро год, никакие уговоры на старуху не действовали, как не действовал игнор, и с практически ежедневными визитами и скандалами Сима ничего поделать не могла.

Но сегодня она вдруг подумала: нет, этому пора положить конец. Хватит быть жертвой, уже достаточно того, что умер кот, и больше она не допустит, чтобы какая-то старая идиотка третировала ее. Неправильно это и недостойно. Сэмми был настоящим бойцом, достойным чертогов Валгаллы, он даже ворота сумел одолеть — те, которые она не могла открыть столько, сколько помнит Тропу, а это с самого детства, а она что же?

Звонки в дверь следовали непрерывной чередой, и Сима набрала номер полиции. Долго втолковывала сердитой девушке на другом конце провода, что происходит, а потом вдруг заплакала от бессилия и отчаяния и оттого, что вот кот был бойцом, а она не может справиться с ситуацией без полиции, а полиция все не едет и не приедет, наверное. Потому что у нее полно других, более важных дел, чем соседские склоки, где пока нет даже завалящего трупа.

— Эй, не реви, слышишь? — Девушка-оператор сбавила тон. — Кот умер — это ужас, конечно. Каждый день, говоришь, бабка является скандалить?

— Да. Вот в дверь звонит, слышите?

Звонки подтверждались ударами в бронированную дверь.

— Это она так ломится?!

— Да. Если не открою, то до вечера будет торчать под дверью, звонить, орать на весь подъезд, другие жильцы потом на меня косятся…

— На тебя, а не на нее?!

— Ага. — Сима шмыгнула носом. — А мне на работу…

— А работаешь где?

— Много где… — Сима вздохнула. — Я работаю переводчиком на нескольких фирмах.

— Переводчик, значит… — Девушка-оператор вздохнула. — Ладно, не реви, сейчас что-то придумаем, продержись минут десять, сможешь?

— Десять — смогу, а дальше мне на работу. А открою, эта идиотка ринется на меня, а если случайно ее толкну…

— Да, чуть тронешь — беды не оберешься, она тебя по судам затаскает. Тут же появятся врачи, сердечный приступ, телесные повреждения обнаружатся, и прочее. Я знаю таких граждан, не открывай ей, наряд уже едет. А с каких языков переводишь?

— С датского, польского, чешского и норвежского.

— Ого!

— Да, это не очень распространенные языки, так что моя работа вполне востребована.

— И в брачных агентствах работаешь?

— В двух.

— Слушай, как там тебя… Сима, да. Ты мне оставь номер своего сотового, есть разговор. Меня зовут Таня, Логуш Таня. Я позвоню тебе, если можно, очень надо.

— Пиши…

Сима диктует номер своего сотового, и Таня записывает, деловито сопя в трубку.

— Мне тебя сам Бог послал, не иначе! Слушай, а ты сегодня вечером что делаешь?

Вечером Сима собиралась поехать туда, где оставила вчера своего кота. Но не говорить же об этом незнакомой девушке. А другой правды все равно нет.

— Ты на машине? Я заканчиваю в шесть, сможешь подъехать ко мне? Слушай, я знаю, что это наглость с моей стороны, но нужно позарез, а где мы еще пересечемся?

— Ладно, заеду в шесть. Только дай мне свой телефон, чтоб я могла позвонить.

— И то правда. Я тебе сейчас звякну… Вот, звоню. Номер определился?

— Ага. Я позвоню. Ой, там что-то происходит.

— Так иди, смотри, потом расскажешь.

Таня хихикнула и отсоединилась, а Сима побежала к двери. В глазок видно, как двое патрульных оттаскивают Анну Мироновну от ее двери, а третий поднимает руку к дверному звонку. Сима вздохнула и открыла. Анна Мироновна, завидев ее, рванулась из рук патрульных, но те крепко держали ее, и только затрещал застиранный фланелевый халат.

— Твой кот сегодня утром нассал у меня под дверью! — Анна Мироновна попыталась достать Симу ногой, но патрульные крепко держат ее. — Ты мне за все заплатишь, тварь! Всю ночь танцульки, мужиков водишь, шалава, я…

Дверь напротив открылась, и на пороге показался плотный коротко стриженный мужик лет сорока, в джинсах и обтягивающей майке.

— Вы старую дуру не слушайте. — Он хмуро смотрит на патрульных. — Она повадилась девчонку третировать, а мы и рады-радешеньки, что не кого-то из нас. Гадостно это, да что правда, то не грех. Каждый день она у нее под дверью куролесит и скандалит, а бывает, что и не раз, так что если арестуете ее, то я дам показания. Сил нет смотреть на это безобразие — одна полоумная старуха ставит на уши кучу народу! Жильцы-то прежние из-за нее съехали, квартиру за бесценок, считай, отдали, покой дороже оказался. А насчет танцулек да мужиков — не верьте, отродясь не было этого. Девчонка тихая, приличная, таких сейчас мало.

— То есть вы подтверждаете, что гражданка действовала из хулиганских побуждений?

— Подтверждаю. — Мужик виновато посмотрел на Симу. — Прости, детка, что не вмешался раньше, я эту старую суку давно знаю, она чуть что в суд бежит и годами может человека мурыжить по судам. Но теперь все, конец, теперь мы ее сами по судам потаскаем. Есть у меня приятель, очень хороший адвокат, и я не я буду, если мы эту плесень не одолеем сообща. Так что, писать протокол будешь, сержант?

— Буду. — Полицейский хмуро смотрит на притихшую старуху. — Везите в отдел, посадите в обезьянник, пусть остынет. А вы, граждане, сейчас будете участвовать в составлении протокола.

— И я тоже.

С верхнего этажа спустилась пухленькая женщина лет тридцати пяти, в клетчатом переднике, надетом поверх коротких домашних брючек. Сима не знает, как ее зовут, но иногда встречала на лестнице, и они здоровались.

— Я на третьем этаже живу, и вроде бы не мое дело, но Николай прав, старуха над девчонкой просто издевалась. Ждала, когда у нее терпение закончится, не иначе, а девчонка такая уж безответная попалась, вот она и распоясалась.

— Ах ты…

— Шалава, да, — женщина ухмыльнулась. — Плавали, знаем. Или забыла, что мой Павел тебе приказал три года назад? Тогда ты сразу тише воды ниже травы стала, пока новую жертву себе не нашла. Так что я тоже готова дать показания, пусть эту старую тварь закроют за издевательства над человеком. Виданное ли дело, вытворять такое! Имейте в виду, офицеры, она сейчас примется хвататься за сердце и терять сознание — так вы ей не верьте, это аферистка и актриса та еще, запросто изобразит вам хоть инфаркт, хоть безумную, блин, Офелию, но она вполне в своем уме и здорова, как лошадь.

Упирающуюся Анну Мироновну увели патрульные, а в квартиру Симы гурьбой вошли соседи и полицейский.

Сима вздохнула — похоже, на работу опоздала, но дело того стоило.

— А кот же твой где? — Женщина огляделась по сторонам. — Красавец кот, один раз видела его на лестнице, выбежал из квартиры, когда ты цветы в подъезде поливала, еще тогда подумала, что сколько живу на свете, а такого красивого кота не встречала.

— Сэмми… его звали Сэмми. Он умер. — Сима изо всех сил старается не заплакать. — Этой ночью.

Не заплакать не получилось, и сосед, которого, как оказалось, зовут Николай, погладил Симу по голове, а соседка, горестно охнув, побежала на кухню за водой. Полицейский молча разложил на столе в гостиной бумаги и взглянул на Симу.

Она кивнула — конечно, она может отвечать на вопросы. Она же боец, а не беспомощная жертва.

Теперь, когда не стало Сэмми, она больше не может себе позволить быть слабой.

3

Песок на холмике уже подсох. Сима села рядом и замерла. За кустами блестела река, были слышны голоса отдыхающих — конечно, вечер пятницы, люди устремились на реку, и Сима была рада тому, что похоронила Сэмми именно здесь, вдали от троп и дорожек, между двумя огромными тополями. Теперь они могут побыть вместе.

— Снова приходила старуха. — Сима гладит песчаный холмик, усыпанный лепестками роз. — Но на этот раз я не спасовала, полиция говорит, что завели на нее дело за хулиганство. Но это не важно. Я твои мисочки вымыла и поставила в шкаф, а лоток выбросила, зачем он тебе теперь? Я знаю, что ты не ушел… Но лучше бы ты выздоровел и оставался со мной, Сэмми, потому что без тебя мне никак.

Сима заплакала тяжело и горько. Ощущение одиночества и непоправимости утраты лишило ее опоры, словно кто-то выбил из-под ног земную твердь и она зависла в вакууме, куда не проникают звуки внешнего мира.

— Как же мне плохо без тебя, мой котик-братик… Как же я просила тебя не оставлять меня… А ты не смог остаться…

Сима шепчет это, понимая, что уйти сейчас не сможет, а должна.

Потому что в машине осталась эта чужая девушка, Таня Логуш, которой от нее, Симы, что-то надо. Конечно, в шесть Сима заехала за ней на работу — остановилась неподалеку от отделения полиции. На крыльце стояли парни в форме, и Сима решила из машины не выходить, а просто набрать Танин номер, и если та ответит, подождать ее, а нет — значит, нет, не очень-то и хотелось.

Но Таня ответила.

— Уже бегу, погоди. — Слышно было, как она пыхтит на бегу. — У тебя какая машина?

— Серая «Ауди» седан. — Сима видит, как в ее сторону направился парень в форме. — Тут ко мне какой-то ваш сотрудник идет…

— Ты, главное, из машины не выходи, я через секунду буду.

Сима щелкнула замком и запустила двигатель. Надо было назначить встречу нахалке где-то в городе, подальше от этого здания.

Парень постучал в окно машины, но тут на него налетела полненькая девушка с пшеничными косами, одетая самым нелепым образом — в джинсы и яркую обтягивающую майку с блестящими стразами.

— Это ко мне, Петров, отвали.

Сима открыла замок, и девушка плюхнулась на переднее сиденье.

— Ишь, учуяли добычу, акулы! — Она повернула к Симе круглое белое лицо с большими синими глазами. — Спасибо, что приехала, а я, по чести говоря, сомневалась. Ты с работы? Давай где-нибудь поужинаем, я угощаю.

Сима кивнула. Есть не хотелось, но нужно было уехать подальше от этого здания, и просто хотелось ехать куда-то и ни о чем не думать, но больше всего Симе сейчас нужно на реку. Она вырулила на набережную и остановилась.

— Ты посиди, я ненадолго…

И вот теперь нужно возвращаться, потому что в машине осталась эта незнакомая Таня, а уходить не хочется. Оставить здесь Сэмми одного невозможно, она и ночь-то с трудом без него пережила. Сима думает о том, что скверно поступила, похоронив его так далеко от дома, но теперь этого уже не изменить. И нельзя вернуть их счастливую жизнь, и ничто уже не будет, как прежде.

— Малыш…

Сима плачет, и ей уже не важно, кто это увидит или услышит. Мир вокруг погас и умолк, и стал ненужным.

— Вот ты где.

Сима поднимает голову — это Таня нашла ее, а ей здесь быть не надо, она чужая, а Сэмми не любил чужих. Она не поймет, просто скажет, как и все остальные: подумаешь, всего лишь кот, заведи другого! И никто не понимает, что это был не просто кот, а часть души, родное существо и другого быть не может, немыслимо. Никто не поймет, и объяснять не стоит.

— Он тут, да?

Сима молча кивнула, не в силах что-то сказать. Невозможно никакими словами передать ту пропасть горя, в которую она упала, потеряв Сэмми, не стоит и пытаться. Да Симе и не хочется, зачем? Их с Сэмми жизнь была только их, Сима никого в нее не впускала, они уехали вдвоем когда-то ночью, не взяв с собой почти ничего из вещей, и с тех пор больше не возвращались к людям. Десять месяцев назад перебрались в эту квартиру, жить бы да радоваться, и вот. И зачем теперь Симе эта квартира, и вообще все, когда нет больше Сэмми?

— Он болел, да?

Таня села напротив, прямо в траву. Она не утешает Симу и не говорит «всего лишь кот», Сима уже и этому рада.

— Болел… Последние месяцы похудел очень, не ел почти ничего. — Сима всхлипнула. — Шестнадцать лет ему было. Просто отказали почки, и он умер.

Таня вздохнула и посмотрела на усыпанный лепестками песчаный холмик. Ее простое и внятное видение мира не предполагало такой бездны горя ввиду смерти кота, но внутренним чутьем она понимала, что для кого-то это может быть очень тяжелой потерей. И эта худенькая девушка с бледным тонким лицом и отчаянными синими глазами сейчас находится в состоянии жесточайшего стресса, и малейшее слово невпопад жестоко ранит ее. Так что Таня решила идти на ощупь, чтобы не обидеть новую знакомую и не усугубить ее горя.

— Долгая жизнь… — Таня вздохнула. — И счастливая. Это ж ты с ним всю свою сознательную жизнь прожила рядом.

— Десять лет мне было, когда мама принесла его в дом. — Сима сжала кулачки, стараясь не заплакать. — Он оказался умным, понятливым и очень спокойным котом. И я так привязалась к нему, а он… Ну, в какой-то момент он дал мне понять, что я важна для него. А потом… потом у меня никого, кроме него, не осталось.

— Как это?

— Родители развелись. — Сима снова тронула песчаный холмик, словно погладила. — У обоих, как оказалось, были на стороне другие интересы. Мамин новый муж сказал, что ему не нужна дочь от другого мужика — типа, у меня свои дети будут, зачем мне твоя девчонка, тем более уже большая, вот если бы маленькая, а так… А папина новая жена… у нее был сын от первого мужа, я ей тоже оказалась не нужна. А уж Сэмми и подавно.

— И как же ты?

— Квартиру в центре города родители продали, и папа с новой женой купили частный дом на окраине, а меня поселили во времянке за домом. — Сима вздохнула. — Она без отопления была, и ванны не было, я купаться в дом ходила, а зимой туда ставили электрическую печку. Ну, до моих пятнадцати лет мы с Сэмми там жили, потом папа умер, мачеха сказала: иди куда хочешь, ты мне тут не нужна. Я пошла к маме, а там…

Сима заплакала, слезы катились, она вытирала их ладошками, но слез было слишком много. Она и сама не знает, зачем рассказывает все это практически незнакомому человеку, но, когда не стало Сэмми, она почувствовала себя будто в вакууме. Вокруг кипела жизнь, а она словно до сих пор сидела у ворот, куда не проникали звуки.

— Обижали тебя?

— Обижали… — Сима всхлипнула. — У отчима был свой дом, все деньги от продажи квартиры мама ему отдала, и сначала оно и ничего было, поселили меня в мансарде, чтобы глаза не мозолила. У мамы с отчимом уже к тому времени был сын, но родился он с ДЦП, калека. Надо было ухаживать за ним, а у меня же школа, и я в институт хотела, я сама языки изучала, еще учеников брала по английскому.

— Так ты и английский знаешь?

— Английский все знают. — Сима раздраженно отмахнулась. — И я уже начала потихоньку зарабатывать, но так, чтобы отчим не знал, ходила к ученикам домой. Деньги прятала — он бы отнял, очень жадный был. А все свободное время я должна была за этим мальчиком ухаживать.

— За братом?

— Ну, какой он брат. — Сима фыркнула. — Он сын мамы и чужого мужика, причем он даже не понимал ничего особо — так, хлопоты одни, и те впустую, он бы никогда не поправился, все это знали. Лежал, как полено, только таращился бессмысленно или начинал кричать, остановить эти вопли было невозможно, иногда и по часу, и по два надрывался. А когда я оканчивала школу, он умер. Ну, я так думаю, для него это был лучший исход, так жить — врагу не пожелаешь, но мама словно с ума сошла. Она отчего-то взяла в голову, что, если бы я лучше за ним приглядывала, он бы не умер. Дошло до того, что они с отчимом оба набрасывались на меня и избивали.

— И никто ничего не сделал?

— А кому оно было надо? — Сима горько улыбнулась. — Чужая семья, семейные дела — никто ничего. Правда, мать отчима говорила им, что, дескать, вы оба с ума сошли, мальчишка больной совсем был, Серафима-то тут ни при чем, но они оба с каждым днем все больше сами себе верили, что его смерть — это моя вина. Хотя, когда он умер, меня и дома-то не было, я ездила на олимпиаду по английскому в соседний город, от школы. А они с ним сами оставались, вот мама устала и уснула, а проснулась — он мертвый. Я вернулась, а у нас похороны, мама кричит криком, там прямо на меня и набросилась — типа, так для тебя это не горе, значит. Честно говоря, для меня это и правда не было горем, но я и не плясала от радости, конечно, просто плакать по нему я не могла, я его не любила, как вообще можно было любить этот бессмысленно дышащий и вечно гадящий кусок мяса, я не понимаю, тем более что он доставил мне много неприятностей. Что такое уход за лежачим больным, ты понимаешь, а мне приходилось за ним ухаживать, хотя я не должна была совершенно, это был их косяк, а не мой. Конечно, я не билась в истерике, когда он умер, да и можно ли говорить о том куске органики «он», если в нем не было даже проблеска сознания? Но мама с отчимом считали, что… Да не важно, прошло и прошло. В общем, я аттестат получила и уехала. Забрала Сэмми, документы взяла, кое-какие вещи — и все, гуд-бай, ребята. Уехала ночью, чтобы не объясняться и не слушать бред, от которого уши вянут. Деньги у меня на первое время были, я сразу дала объявление и учеников набрала, потом, через год, поступила в институт, но жили мы на съемной квартире, потому что в общагу Сэмми не пустили, конечно.

— А мать что ж?

— Понятия не имею. — Сима всхлипнула. — Надеюсь, она смогла родить нормального ребенка и успокоилась. Но видеть ее я больше никогда не хочу. Она-то из-за меня не шибко переживала, собственно. Нет, я не то чтобы обижена, боже упаси. Просто есть вещи, которые я с собой не позволяю проделывать никому. А она предала меня, когда я в ней нуждалась: сменяла меня на какого-то мужика и потом тоже приняла, только чтобы люди не осуждали, но не хотела даже, чтобы я в их доме жила, на чердак спровадила. Зато как за пацаном говно убирать — иди сюда, Серафима! Так что была без радости любовь — разлука будет без печали, так сказать. Думаю, когда я уехала, они вздохнули с облегчением, а я-то уж точно. Тем более что у меня был Сэмми.

— И все эти годы…

— Да, мы с Сэмми не расставались. Работы было всегда много, платили и платят мне хорошо, так что я смогла и машину купить, и домик в пригородном селе взяла — развалюха была, но кое-как привела в порядок, а год назад подвернулся вариант дешевой квартиры — купила, конечно. Знала бы я, отчего квартира такая дешевая… Но Сэмми должен был узнать наконец, что это — собственный дом, где мы с ним — полные хозяева. Все так хорошо складывалось, если не считать полоумную старуху, а старуха же не вечная — ну, я так думала, и вот…

Сима с тоской посмотрела на песчаный холмик, и Таня вдруг словно душой почувствовала глубину ее горя и непоправимость потери. Единственное существо на земле, которое все эти годы, когда маленькую Симу бросали, предавали самые родные люди, неизменно было рядом, бескорыстно любило свою хрупкую хозяйку и к которому она сама была накрепко привязана, — ушло, отжив свой век, долгий по кошачьим меркам, но такой короткий по меркам человеческим, и теперь этот якорь, оберегавший Симу от волн отчаяния и одиночества, исчез. Она осталась один на один со своими воспоминаниями, и жизнь, которую она строила все эти годы для себя и для Сэмми, отныне разрушена.

А самое главное — невозможно, невероятно жестоко сказать ей: ну, возьми в дом другого кота. После всего, что ей пришлось пережить вместе с ее Сэмми. Другой кот будет именно другим котом, а не частью жизни, половинкой души, отдушиной.

— Знаешь, что мы сделаем? — Таня поднялась и протянула Симе руку. — Вставай, поедем сейчас к моему приятелю. У него фирма по изготовлению разных штук из камня, и мы закажем ему что-то типа надгробия. А то ведь люди потопчут, а так будет памятничек такой небольшой и…

— Придавить его камнем?!

— Все лучше, чем кто-то наступит, не зная. — Таня добыла из кармана пачку салфеток. — А то и специально потопчут, мало ли уродов, увидят холмик и цветы — и потопчут, есть такие кретины. Или собаки бродячие разроют, тоже случается, а так поставим памятник — могила останется в целости. На-ка вот, вытри лицо, и поедем. Он недорого возьмет, я думаю. Такой кот достоин памятника, что этот холмик, чепуха! Идем, Сима, да еще же и машина не заперта осталась.

— Она сама закрывается, когда никого в ней нет, замки срабатывают автоматически.

— Скажи пожалуйста, какие чудеса техники! — Таня покачала головой. — Все, хватит тут сидеть, надо заказать Сэмми памятник. У тебя есть его фотографии?

— Конечно.

— Так я и думала, что полный телефон. Кого ж тебе и фотографировать было, как не Его Котейшество. Поставим памятник, насадим цветов…

— Там песок, ничего расти не будет.

— Что-нибудь придумаем. — Таня потащила Симу к машине. — Едем сейчас же, чего зря сидеть, хлюпать носом? Кстати, старуху твою выпустили, но строго-настрого приказали не лезть к тебе, и заявлению твоему дали ход. Думаю, что вполне и до суда дело может дойти, только адвоката бы тебе хорошего.

— Сосед обещал.

— Сосед? — Таня заинтересованно блеснула глазами. — Женатый сосед-то?

— Не знаю. — Сима вздохнула. — Мужик как мужик, кто его знает, женат он или нет?

Таня фыркнула и пожала плечами. Ну, конечно, такая худышка с глазами испуганного эльфа может особо не заморачиваться насчет женатых или неженатых мужиков, они за ней небось сами табуном бегают. А вот ей приходится думать о своих охотничьих угодьях, не с ментами же романы заводить, в самом-то деле!

— Старуха эта — аферистка та еще. — Таня пытается вывести Симу из депрессии, но понимает, что получается плохо. — Как привезли ее, тут же помирать принялась, но у нас на этот случай своя бригада «Скорой» имеется, там симулянтов на раз выявляют. Ты же понимаешь, у нас специфика такая, многие пытаются изобразить смерть, а не смерть, так инфаркт или еще что-то такое. Ну, так наши доктора приехали, туда-сюда поглядели, послушали, давление измерили и говорят ей: открываем глаза, бабуля, все с вами в полном порядке, симуляция усугубляет ваше и без того непростое положение. А потом уж наши ребята объясняли старухе, что такое ее поведение подпадает под статью Уголовного кодекса и вина ее практически доказана, можно хоть завтра в суд. Ну, у нас умеют доходчиво объяснять, конечно, а старуха эта твоя — та еще штучка оказалась, угрожать принялась, прикинь! Сверни налево, это на Куйбышева, на Капустинском кладбище, туда ехать лучше через промзону.

Симе все равно, на Куйбышева или в другой галактике, потому что, когда она ведет машину, боль каким-то непостижимым образом немного отступает, словно не успела заскочить в салон и теперь бежит позади, злая, как стая волков, и предвкушает свое торжество, когда машина остановится.

— Вот, заезжай в ворота и поворачивай сразу направо, там кирпичное здание, а около него памятники будут. Ну, образцы. Давай, заезжай скорее. — Таня показывает на кованые ворота недалеко от кладбищенской стены. — Паркуйся здесь, и пойдем.

— Но я…

— Когда ты немного придешь в себя, то поймешь, что я была права.

Сима вздохнула и припарковала машину. Все равно домой идти не хочется, что ей делать в пустой квартире, которая со смертью Сэмми перестала быть домом? Может быть, Таня и права — могилку Сэмми могут случайно разорить, просто наступив на нее, а этого она даже представить не хочет.

В дверях они столкнулись с высоким смуглым мужчиной, одетым во все черное. Глубокие залысины придавали его лицу какое-то мрачное, даже зловещее выражение, но глаза оказались светлыми и неожиданно яркими. Что-то было в этом человеке, от чего у Симы мурашки по коже поползли, и она поспешно отскочила от двери, пропуская выходящего.

— Ишь, торопыга! — Таня покачала головой. — Ну, в трауре человек, конечно… Ромка!

Таня втолкнула Симу в большой прохладный зал, заставленный образцами готовой продукции. Здесь и каменные скамейки, и памятники, и мемориальные доски, и даже фигура ангела. Сима с опаской поглядывает на все это разнообразие, думая, что такая скамейка пригодилась бы ей у ворот, если они вдруг снова не откроются… Но теперь там был Сэмми, и у него в этом сне были два глаза, оба — поразительной красоты, как когда-то. И отчего-то лишь сейчас это вспомнилось.

— Чего орешь, тут я.

Из дальней комнаты вышел тощий невысокий парнишка, одетый в опрятный синий комбинезон. Он улыбнулся Тане и с интересом посмотрел на Симу, но она его интереса не заметила, потому что белая каменная скамейка интересует ее сейчас гораздо больше. Хорошая такая скамейка, очень к воротам подошла бы, но как ее туда затащить?

— У нас беда, Ромка.

— Да понял я. — Парень с сожалением посмотрел на Симу. — Фотография покойного есть? Что ставить будем — крест, памятник, ангела или просто камень?

— С ангелом будет, пожалуй, перебор… — Таня толкнула Симу в бок: — Фотку давай.

Сима вздохнула и вытащила сотовый. Конечно, здесь сотни фотографий Сэмми. И в последний год она их делала еще чаще, вот только больного Сэмми она не снимала, разве что накануне, когда он точил когти о ножку стола на кухне и выглядел почти совсем как раньше.

— Что?! — Парень округлил глаза. — Девки, вы совсем спятили?!

— Ничего не спятили! — Таня угрожающе нависла над приятелем. — Ты знаешь, какой это был кот? Ты можешь себе представить, что он для нее значил? Ты понятия не имеешь. Значит, так, Роман. Нам нужен камень такой, отполированный с одной стороны, и на нем портрет Сэмми, и годы жизни. И… что мы там напишем ему, Сима?

— Каждая буква стоит денег, не говоря уж о портрете, да и камень еще… — Парень просматривает фотографии. — Вот эта, пожалуй, подойдет… Красавец, конечно, просто красавец, жаль. Так вот, каждая буква… Эй, не реви, ты что!

Сима и рада бы не плакать, но боль, похоже, догнала ее и радостно вцепилась, наверстывая упущенное.

— Так вот…

— Да поняли уже, Гобсек несчастный, каждая буква. И каждый раз, когда ты будешь звонить мне и просить пробить того или иного клиента по нашей базе, тебе это тоже будет стоить денег.

Они яростно буравят друг друга глазами, и парень сдается:

— Ладно, есть у меня кусок камня, но он небольшой совсем, да и цвет такой… Короче, не знал я, куда его пристроить, так что сделаю. Что напишем в виде эпитафии? Реветь перестань, слышишь?

Сима словно вынырнула из глубокой воды и тяжело всхлипнула. Она пришла заказывать памятник для Сэмми. Для своего Сэмми!

— Я не думала… Не знаю. Просто напишите, что мы обязательно встретимся, пусть только немного подождет.

— Дура ты. — Парень достал откуда-то нераспечатанную бутылку воды. — На, выпей и приди в себя. Смерть — естественное завершение жизни. Просто прими это и считай, что этому парню там хорошо, потому что он избавился от старого больного тела и теперь ждет, когда родится подходящий котенок, чтобы воплотиться снова и начать тебя искать.

— Я в это не верю.

— Можешь верить, можешь так оставить, но это не я придумал, этим знаниям тысячи лет. Книжки читать надо, а не сериалы смотреть. Он обязательно вернется к тебе, потому что надолго оставлять тебя без присмотра нельзя, похоже, — а это значит, что, даже если ты его не узнаешь, он узнает тебя обязательно и даст тебе понять, что это он. Ладно, хватит реветь, с памятником я что-нибудь придумаю. Послезавтра приедешь, поедем устанавливать.

— А сколько…

— А нисколько. — Парень горестно вздохнул. — И у Гобсека есть сердце, поработаю для души, что ж. Напиши мне вот тут, на бумажке, как его звали и даты тоже, а послезавтра приедете, сделаю.

Сима дрожащими пальцами берет ручку и пишет на розовом стикере имя и даты рождения и смерти. Голова тяжелая, и отчего-то хочется спать, но идти домой ей сейчас не хочется абсолютно, и она решает, что поспит сегодня в машине. Вот сейчас отвезет эту Таню, которая так и не сказала, что же ей было надо, и поедет на набережную, остановит машину недалеко от того места, где Сэмми, и уснет. А завтра уж… Ну, будет какой-то день, как-то будет.

— Отвезешь меня домой? Я недалеко тут, на Зеленом Яре живу. — Таня покосилась на Симу. — Есть хочу, просто сил нет, мы с тобой так никуда и не заехали. А дома всегда полно еды.

Сима кивает — конечно, отвезет, не выбрасывать же ее из машины просто у кладбища.

— Вот сюда поверни. Здесь моя семья живет, ну и я в основном тоже здесь, хотя квартира своя у меня имеется, конечно, родители на двадцатилетие подарили. Но я все-таки больше люблю дома жить. — Таня указывает на узкий переулок. — Все, притормози, я ворота открою, ты заедешь.

— Нет, я…

— Куда, обратно на набережную — плакать? — Таня энергично помотала головой. — Забудь об этом, подруга, плохая идея, как хочешь. Пойдем ко мне, поедим чего-нибудь, у нас всегда полно хорошей еды, а потом поедешь. У тебя дома-то, я уверена, кроме кошачьих консервов, ничего сейчас нет.

Сима пожала плечами — ну, нет и нет. И не надо, не до еды теперь.

Но ворота уже открыты, и ей не осталось ничего другого, как заехать в просторный двор. Здесь уже припаркована старая машина, но места достаточно, так что можно будет даже развернуться.

— Идем, не стой.

Дом из светлого кирпича, длинный, с надстроенным вторым этажом и мансардой. Сима никогда раньше не видела такого чуда архитектурной мысли, но ей-то что за дело? Она вошла в небольшую веранду, где рядами стоит обувь, самая разная, и этой обуви много.

— Вот, ставь свои балетки на полку, рядом с моими. — Таня усмехнулась. — Здесь никто не тронет, запретная зона. А иначе кто-то из девчонок обязательно их примерит, а это непорядок.

Кто-то из девчонок? Сима с опаской покосилась на ряды обуви. Сколько же тут живет народу?

— Мааам, я дома!

Таня втащила Симу в дом, и они тут же попали в водоворот какой-то веселой игры, затеянной кучкой черноглазых и черноволосых детей.

— Я слышу, — низкий мелодичный голос из глубины дома. — Иди сюда, Тара у нас сегодня рожает. Дети, ну-ка, тихо!

Откуда-то появилась стройная смуглая девушка в ярком платье, с длинными черными косами. Чмокнув Таню в щеку, она загнала выводок детей на лестницу, ведущую на второй этаж.

— Ничего у нее без тебя не клеится, Танюшка.

Таня потащила Симу в глубь дома, и Сима с удивлением рассматривает многочисленные просторные комнаты, застланные коврами, с низкими диванчиками и столиками. В одной из таких комнат обнаружилась стройная женщина в яркой юбке и с черными косами, уложенными вокруг головы.

— Тара вздумала рожать, а мне ну никак не поспеть с делами и с ней. — Женщина цепко посмотрела на Симу. — Подружку привела?

— Ага. — Таня поцеловала женщину в щеку. — Я только руки вымою, мам. Это Сима, она поест с нами, ладно?

Таня выскочила из комнаты, а Сима осталась. Она никак не ожидала увидеть цыганский дом и цыганскую семью у белокурой синеглазой Тани, но именно эту женщину Таня назвала мамой.

— Я Сакинда, тетя Сакинда, мать этой егозы. — Женщина кивнула Симе, указав на подушки у стены. — Садись, детка. У нас тут, видишь, дым коромыслом, да еще Тара принялась рожать, хотя мы ждали только дня через три. Но смерть и роды не ждут погоды, что ж…

На полу стоит большой ящик, и Сима заглянула в него.

Ящик кто-то заботливо выстлал куском мягкого одеяла и прикрыл чистой тканью. А на ней лежит серая британская кошка, и бока ее вздымаются, она тяжело дышит, ее бархатная круглая мордочка повернута к людям, в глазах — испуг и мука.

— Так-то, дорогая, рожаем мы, женщины, своих детей. — Сакинда покачала головой. — Что женщины, что кошки, что другие животные — все тяжко рожаем и растим, ночей не спим. А потом всю жизнь до самой смерти болит сердце за детей. Тихо, девочка, тихо, все будет хорошо.

— Я здесь. — Таня уже переоделась в легкую яркую юбку и такую же блузочку. — Ай, бедная моя, ну давай, милая, потерпи и поднатужься, и все у нас получится.

И голос ее, и манера говорить изменились неузнаваемо, и теперь от цыганки ее отличали только светлые косы да абсолютно белое лицо с большими синими глазами.

— Сима, если нужно в ванную, то по коридору третья дверь отсюда. — Таня повернула голову и взглянула на Симу. — Прости, я понятия не имела, что Тара именно сегодня решит рожать.

В коробке раздался жалобный и требовательный писк. Сима всхлипнула и выбежала из комнаты. Третья дверь, вот как.

Ванная оказалась достаточно чистой, и Сима открыла кран, вымыла руки и ополоснула лицо. Нужно ехать домой, она совершенно зря пришла сюда, но если уйти прямо сейчас, Таня решит, что это из-за ее родственников, из-за того, что они цыгане. Обижать новую знакомую не хотелось, тем более что некоторое предубеждение против цыган у Симы было. Но она не из-за этого хочет уйти.

Просто Симе видеть, как рождаются котята, невозможно.

Потому что Сэмми больше нет, и жизнь ее превратилась в боль.

4

— Новая дочка. — Старуха хитро улыбнулась, глядя на Симу. — Лежи, не вставай, головушка твоя горемычная. Вот, выпей это, будешь крепко спать и наутро проснешься здоровой.

Как вышло, что она осталась ночевать в этом чужом доме, Сима не знает. Вот так усадили ее за стол, за которым, кроме нее и Тани, уже сидело десятка полтора людей, и она все думала, как бы сделать так, чтоб сразу же распрощаться и не обидеть радушных хозяев, и ничего не придумала, а тем временем смуглая женщина взяла ее тарелку и наполнила каким-то ароматным блюдом, в котором был рис, овощи, кусочки мяса, какие-то приправы и крупные красные фасолины. И Сима, сама того не ожидая, съела все до последней крошки.

Никто не шумел, даже дети вели себя прилично, только самых маленьких усадили за отдельный столик, и за ними приглядывала та самая девушка, что первая встретилась им в этом доме.

Потом подали чай, и на столе появились тарелки с домашним печеньем, пирожками и кусками белой пастилы с орехами, которая таяла во рту и пахла корицей. Сима наелась так, что и пошевелиться боялась, с ужасом думая, сколько же калорий она сейчас проглотила. Конечно, она вряд ли вот так сразу потолстеет, но — а вдруг?

— С одного раза ничего не будет. — Сакинда ободряюще потрепала ее по руке. — Таня, гостья совсем носом клюет, отведи-ка ты ее спать, умаялась она совсем.

И Сима, совершенно не помышляющая о ночевке в этом странном доме, покорно пошла за Таней, а та протащила ее через весь дом и подвела к широкой лестнице, ведущей на второй этаж. На небольшой площадке между этажами была дверь, Таня открыла ее, и они оказались в достаточно просторной комнате, где стояли широкая кровать, шкаф и старое трюмо с ящичками и резьбой.

— Кровать двуспальная, поместимся. — Таня открыла шкаф и бросила на кровать полотенца и ночную рубашку. — Под лестницей еще одна ванная, но, правда, самой ванны там нет, зато есть душевая кабинка. Это моя комната, отец и братья для меня ее строили. С той стороны дома гараж, и комната как раз над ним. У нас, понимаешь, девушка недолго живет с родителями, замуж наши рано выходят, а потому отдельные комнаты им не нужны, спят в одной спальне на двоих, иногда и на троих, ну а я — другое дело, я замуж пока не собираюсь, так что пришлось отцу и братьям соорудить мне эту комнату.

— Почему ты — другое дело?

— Потому что я не цыганка, глупенькая. — Таня хихикнула. — Я думала, ты заметила.

Сима кивнула, соглашаясь, но больше не нашлась что сказать. Выспрашивать невежливо, и, возможно, ее расспросы оживят какие-то неприятные воспоминания — вряд ли может оказаться счастливой история, в которой ребенок растет в чужой семье.

— Да ладно, не секрет никакой. — Таня засмеялась. — Я всегда знала, что приемная. Нет, мне этого не говорили, но я же и сама поняла, я ведь отличаюсь от остальных. Очень сложно утаить от ребенка факт удочерения, если этот ребенок настолько отличается от остального семейства. А потому, когда я поняла, что не такая, как мои братья и сестры, то просто спросила у мамы, как так вышло. И она сказала, что моя родная мать-наркоманка бросила меня в роддоме. Вот так, совершенно спокойно, как что-то само собой разумеющееся, и я тоже спокойно к этому отнеслась. Мама говорит, что у меня был брат-близнец и он не выжил, а я… А мама тогда лежала в роддоме вместе с той наркоманкой, она в тот же день родила моего брата Милоша, а буквально через час привезли и эту, положили в мамину палату — ну, не захотел никто с цыганкой в одной палате быть, мама одна лежала, и наркоманку — куда ж, если не к цыганке! Ну, а та родила очень быстро и тут же написала отказ, побежала дозу искать, а врачи попросили маму кормить меня грудью, молока у мамы было много. Это я сейчас такая вот, кровь с молоком, а тогда, мама говорит, была крохотная и тощая, в чем только душа держится. Ну, и ломка у меня была, мама говорит, кричала я день и ночь от боли, но мама качала меня, кормила грудью, песни пела — я от них затихала, и когда пришло время выписываться из роддома, она не смогла оставить меня там. Отец и бабушка сначала спорили, но мама настаивала, и они в конце концов согласились. Конечно, цыганской семье было непросто получить разрешение на удочерение ребенка, но я со своей ломкой и мамашей-наркоманкой была не нужна нормальным усыновителям, а моя мама умеет добиваться своего, вот я и оказалась в этом доме. Имя мне дали не цыганское, чтобы не создавать в будущем проблем — люди разные, на все вопросы не ответишь, знаешь ли. Но я росла в большой счастливой семье, у меня есть любящие родители, братья и сестры, и бабушка есть, мне дали образование, купили квартиру, меня до сих пор одевают-обувают, покупают золото, как у нас полагается покупать дочерям, и я больше живу здесь, чем в своей квартире. Я, понимаешь ли, на особом положении, потому что по крови не принадлежу к цыганскому роду и не обязана подчиняться законам, обязательным для каждого цыгана. Очень удобно, кстати, мне нравится жить со своей семьей. На работе, конечно, никто не знает, что я из цыганской семьи — иначе нельзя, предубеждение и ксенофобия в нашем обществе ужасные. Нет, я своей семьи не стыжусь, но отец сказал, что так будет лучше.

Сима видела за ужином Таниного отца — высокого, очень худого, с небольшими темными глазами и копной кудрявых седеющих волос. Он за ужином больше молчал, но было видно, с каким уважением относятся к нему присутствующие.

Таня сняла с кровати покрывало и, взглянув на Симу, вздохнула:

— В моей пижаме ты, худышка, утонешь. Погоди, я у Циноти сейчас одолжу что-нибудь для тебя.

Она метнулась из комнаты, Сима осталась одна. У нее не на шутку разболелась голова, а таблеток с собой не было. Эти головные боли преследовали ее с самого детства, и она как-то научилась справляться с ними, но в обычный день у нее были с собой таблетки, а сегодняшний день обычным не назовешь, и мигрень нахлынула, как цунами, и Сима обессиленно опустилась в кресло, стоящее в углу. Мир стал серым и покачнулся.

— Эй, ты что?

Неугомонная Таня уже вернулась, неся в руках что-то, отливающее шелком, но Симе ни до чего нет дела, боль сбила ее с ног. Сима знает: теперь пару дней она не сможет нормально функционировать. И надо же было такому случиться, что мигрень застала ее в чужом доме! Как теперь быть, неизвестно.

— Погоди, я бабушку позову.

Таня метнулась из комнаты, а Сима закрыла глаза и застонала. Раньше, когда такое случалось, она ложилась в кровать, обнимала Сэмми, и боль немного утихала, но теперь Сэмми нет, и кровать в ее пустой квартире тоже недоступна, и зачем нужна сейчас еще и бабушка, непонятно. Чем тут поможет какая-то бабушка, когда мир становится таким, а Сэмми в нем больше нет.

— Давай-ка в кровать ее уложим.

Сима не слышала, как вошла старушка. Впрочем, старушкой эту даму назвать сложно, Сима еще за ужином рассмотрела главу здешнего семейства: высокая, очень худая и прямая, совершенно седая женщина с кожей какого-то медного цвета, с темными внимательными глазами, одетая в традиционный цыганский наряд. И только большие натруженные руки в массивных золотых браслетах выдавали ее почтенный возраст.

— Танюшка, расстели одеяло, не стой.

Старуха тронула Симу за плечо:

— Давай-ка, дочка, перебирайся в постель. Таня, неси кружку.

Сама не понимая как, Сима оказывается в постели, старуха помогает ей раздеться и гладит по голове.

— Ничего, дочка, сейчас все будет хорошо.

Ничего уже не будет хорошо, потому что Сэмми ушел. Он был ее светом в окне, ее братом, ее родной душой, он любил ее и умел это показать, а теперь его не стало, и жить с этим невозможно, как и вернуться в их опустевшую квартиру, которая потеряла смысл.

А в сельском доме до сих пор стоят его мисочки, а к дверной ручке привязан мячик.

— Пей, тебе надо успокоиться.

Питье оказалось не горьким, не противным — просто какая-то трава, пахнущая пряно и необычно, коричневая жидкость в белой кружке потихоньку убывает, и Сима думает о том, что надо бы уехать домой.

— Завтра поедешь. — Старая цыганка берет у Симы опустевшую кружку. — Называй меня бабушка Тули. Вот завтра будет день, и поедешь по своим делам, новая дочка. А теперь спи, иначе как же его душа найдет тебя?

Сима непонимающе уставилась на старуху.

— Во сне души встречаются. — Цыганка поправила Симе одеяло. — Ты спишь, а твоя душа бродит по ту сторону, высматривает Тропу. А его душа уже там и тоже ищет дорогу — обратно домой, и когда ты уснешь, души встретятся, и он найдет к тебе дорогу, вернется.

— Как это?

— С новым телом, но душа его узнает тебя, а ты узнаешь его.

Наваждение какое-то. Именно это говорил уже сегодня парень с кладбища. И откуда старуха знает о Тропе? Это Сима придумала, когда впервые оказалась у ворот.

— Когда?

— Кто знает… Может, и скоро, а может, и нет. Но он обязательно вернется, вот посмотришь. — Тули погладила Симу по голове. — Ничего, дочка, все образуется, спи.

Сима думает о том, что старой Тули смерть Сэмми не кажется ерундой.

Сима не верит во всю эту эзотерическую чепуху с душами и прочими реинкарнациями, но ей очень хочется поверить. И пусть Сэмми вернется, и все будет по-прежнему.

Но не будет, конечно.

Сэмми остался за воротами, и надо бы проверить, там ли он и может ли она войти.

Засыпая, Сима слышит, как какая-то кошка запрыгивает на кровать. Что это именно кошка, сомнений нет, она ее сегодня видела — ну, или кот… Хотя кота в доме Сима не заметила, но он мог где-то дрыхнуть, а теперь проснулся и пришел знакомиться. Только ночь уносит Симу куда-то в мягкую тьму, и кровать колышется, словно на волнах. И боль отступила, осталась по ту сторону темноты, а Тропа под ногами. И дорога через лавандовое поле такая долгая — но Симе нравится идти, тем более что свет, который льется непонятно откуда, совсем не слепит глаза.

Короткое мяуканье над самым ухом разбудило ее, и Сима протянула руку, чтобы погладить Сэмми. Но рядом никого не было, и она вспомнила. Сэмми больше нет. Она спала в чужом доме, делила кровать с девушкой, которую вчера увидела впервые в жизни, на ней чужая ночная рубашка, и какая-то старуха напоила ее накануне коричневым варевом, от которого она проспала всю ночь, не чувствуя боли и не просыпаясь через каждый час.

Но самое странное, что головная боль не вернулась. Сима осторожно села — нет, голова не болит, а ведь это неправильно. Когда наваливается мигрень, она терзает голову несколько дней… Но вот оно, утро, а мигрени нет как нет.

Сима осторожно сползла с кровати — возможно, боль затаилась и любое неосторожное движение вернет ее, а это тем ужаснее, что утро-то вполне сносное, а если боль сейчас примется за нее, это будет ад.

— Проснулась?

В комнату заглянула уже знакомая Симе смуглая худенькая девушка, Сима помнит, что ее зовут Циноти, и она Танина младшая сестра.

— Танюшка маме помогает, Тара вчера очень тяжело рожала, молока у нее нет, а котят надо кормить. Один ночью умер, слабенький совсем был, а двое остались и постоянно пищат от голода. Тара их вылизывает, но молока нет. — Девушка присела на кровать. — Как ты себя чувствуешь?

— Спасибо, хорошо. — Сима вздохнула. — У меня бывают мигрени…

— Бабушкины травки всегда помогают. — Циноти улыбнулась. — К ней многие приходят за лекарством, бабушка знает в этом толк. Тебе, наверное, надо на работу?

— Да. — Сима взглянула на часы — начало десятого. — Через час надо быть в одном офисе, там есть работа.

Симе нужно в ванную, и где-то должна быть ее одежда, но присутствие девушки смущает ее, а еще и Таня куда-то запропала.

— Ванная внизу, под лестницей. — Циноти откровенно рассматривает Симу. — А одежду Танюшка сунула в стиральную машинку, и я надеюсь, что она высохла. Пойдем, покажу тебе ванную. Вот, надень.

Она подала Симе яркий шелковый халат, и Сима с благодарностью приняла его — ходить по чужому дому, полному народа, в ночной рубашке совершенно неприемлемо.

— Все уже поели и разбрелись по своим делам. — Циноти спускается по лестнице и оглядывается на Симу. — Вот дверь, иди. Там в углу шкафчик с чистыми полотенцами, выберешь себе, а я пойду поищу твою одежду.

Сима входит в ванную и закрывается на задвижку. Теперь она чувствует себя увереннее — одна, никто не войдет. Она достает из шкафчика полотенце и становится под душ. Нужно уезжать, сегодня ей необходимо быть в нескольких местах, потом надо бы домой, есть работа, которую она делает на своем домашнем компьютере.

— Эй, Сима, ты там?

Сима вздохнула и выключила воду. В этом доме, похоже, совершенно нельзя побыть наедине с собой ни минуты, обязательно кто-то или ввалится без стука, или примется орать и стучать в дверь.

— Ага, сейчас выйду.

Сима вытерлась и надела халат. Где-то должна быть ее одежда, и чем скорее она найдется, тем лучше.

— Тут такое дело… — Циноти хмурится. — Одежда твоя не высохла еще, джинсы совсем мокрые, куда их надевать?

— Но…

— Идем, дам тебе что-то из своих шмоток, у нас один размер, похоже.

Сима идет за девушкой — вверх по лестнице, по коридору, вдоль которого расположены двери в комнаты. Где-то внизу слышны голоса женщин, крики детей, а здесь тихо.

— Входи.

Широкая кровать, на полу — ковер, блестящая светлая мебель и цветы на окнах. Обычная комната молодой девушки, только немного ярковато, но вкусы у всех разные.

— Уютно.

— Ага. — Циноти улыбнулась. — Мы здесь раньше вместе с Агнессой жили — с сестрой старшей. Потом она замуж вышла, и комната стала только моя.

— А ты тоже выйдешь замуж?

— Выйду, но не сейчас. — Циноти роется в шкафу. — Я школу заканчиваю в этом году и собираюсь в медицинский поступать.

— Вот как?

— Ага, так, — Циноти отчего-то злится. — Или ты думаешь, раз я цыганка, значит, не гожусь для такого?

— Ничего я не думала.

— Да ладно, думала. — Циноти бросила на кровать яркую кофточку и открыла следующий ящик. — И по большей части так оно и есть, наши девушки рано выходят замуж и ни о какой учебе не помышляют. В основном где-то в двенадцать лет их забирают из школы, и дальше это уже невеста, ей ищут жениха, ну и прочее. Но есть и другие, вот как мы. Отец всегда считал, что дети должны учиться. Он и сам выучился, и мы все тоже получили образование. А замуж всегда успею.

— Я ничего такого не имела в виду.

— Имела, конечно. — Циноти фыркнула. — Вот, держи.

На кровати перед Симой оказалась кучка одежды, и она берет ее, соображая, как бы поблагодарить девушку и снова не ляпнуть чего-то бестактного.

— Давай надевай, все чистое.

Циноти отвернулась и принялась переплетать косы. Сима сняла халат и поспешно оделась — ходить по дому, полному людей, в разобранном виде было ужасно. Иногда ей снились сны, в которых она вдруг оказывается посреди улицы совершенно голая, к своему ужасу и стыду. Сима ненавидела такие сны, но они периодически снились, в разных вариациях.

— Отлично, спасибо. — Сима заглянула в зеркало. — Хорошие джинсы, кстати.

— А ты думала, мы только широкие юбки носим?

— Ага.

Циноти ухмыльнулась.

— Ну, хоть врать не стала, и то хорошо. Носим, конечно, да только и джинсы тоже носим. Нет, женщины постарше одеваются традиционно, и замужние тоже, как правило, но многие молодые, кто учится и выходит за пределы семьи, носят и обычную одежду. Раньше этого было нельзя категорически, но те времена прошли. Чего-то не хватает…

Сима оглядела себя — да чего ж тут не хватает, все на месте: светлые джинсы, яркая кофточка, что еще надо?

— Иди-ка сюда.

Циноти усадила ее перед зеркалом, и не успела Сима запротестовать, как острая боль пронзила ее ухо — Циноти проколола ей мочку иглой и уже вдела серьгу с крупным розовым камнем.

— Что ты делаешь?

— А на что это похоже? — фыркнула Циноти. — Сиди спокойно. Цыганка должна носить золото.

— Так я же не цыганка!

— Но бабушка Тули велела это сделать, а у нас в семье с ней никто не спорит, и тебе не советую. Сиди, не дергайся, не так это больно. У меня легкая рука, не бойся.

Вторая мочка тоже оказалась проколотой, и Сима ошалело смотрит на свое отражение, чувствуя непривычную тяжесть в мочках ушей. Ощущение новое и странное, но крупные розовые камни ей нравятся.

— Я вообще-то не очень люблю украшения…

— Ничего не знаю. — Циноти достала из шкатулки цепочку с подвеской и пару колец. — Надевай, и пойдем поедим, мама с Танюшкой небось уже заждались.

Они снова идут по коридору, в открытые двери видны комнаты, застланные коврами.

— Много комнат…

— Тут живут два моих брата с семьями и Милош — он пока не женат, так что еще и мало. Спальни наверху, а гостиные внизу, у мамы своя, у бабушки своя, и у братьев тоже. Просто моя сестра Злата строит дом, и братья поехали помочь, а их жены и дети тут, где ж им быть? — Циноти оглянулась на Симу. — Ничего, тебе идет.

— Что?

— Украшения идут тебе, хоть ты и не из наших.

— Я… Это же золото, я знаю. Я верну.

— С каких это пор подарки возвращают? — Циноти покачала головой. — Это бабушка велела, говорю тебе. Из своих запасов мне выдала и велела тебя принарядить. Значит, так надо, и ты теперь наша.

— Как это?

— Ну, вроде как родня, что ли. Господи, у тебя куча вопросов! — Циноти засмеялась. — Перестань мне их задавать, у меня на них нет ответов, захочешь — у бабушки спросишь, но я бы тебе не советовала.

— Почему?

— Опять вопросы, да что ж такое!

Циноти опять засмеялась, и тут в них врезались мальчишки, кубарем выкатившиеся из боковой комнаты. Сима даже не поняла сначала, сколько их.

— Ну-ка тихо! — Циноти разняла клубок из трех запыхавшихся малышей. — У нас гостья, ведите себя хорошо!

Мальчишки с настороженным любопытством уставились на Симу одинаковыми черными глазами в длинных ресницах.

— Сладу с ними нет, носятся целыми днями! — Циноти подтолкнула Симу в сторону столовой. — Садись, поешь.

Та же самая женщина, что вчера подавала ужин, поставила перед Симой тарелку с картошкой, тут же возникло блюдо с кусками жареного мяса и блюдо с овощами. Сима вдруг почувствовала, что страшно проголодалась.

— Давай ешь, сама говорила, что тебе пора уезжать. — Циноти вздохнула. — А мне пора учиться, скоро экзамены.

Сима тоже вздохнула — конечно, ей пора уезжать.

— А где ваш кот?

— Кот? — Циноти удивленно подняла брови. — Нет кота, есть кошка, ты ее вчера видела. Но она со вчерашнего дня не встает, я же тебе говорила.

Сима отлично помнит, как накануне кот прыгнул к ней в постель. Или кошка. Как это — не встает, если она… Нет, не видела и не дотянулась погладить, но ощущала! И мяуканье утром…

— Приезжай завтра, все будут рады. — Циноти разливает чай. — А одежду твою я высушу и в шкаф положу, чтобы была в запасе.

— Ничего не понимаю…

— Или мы тебе в родственники не годимся?

— Я больше думаю, что это я вам не очень гожусь. — Сима вздохнула. — Я не из тех, кто подчиняется или что-то такое там еще.

— Ну, я и сама не из тех. — Циноти улыбнулась. — Погоди, скажу Тане, что ты едешь.

Конечно, надо уезжать. Сима понимает, что в этом доме ее не просто так приняли и посчитали за свою, чего-то она не поняла и не знает, и надо бы спросить, чтобы ненароком не попасть в неловкую ситуацию и не обидеть хозяев, но сейчас нужно по делам. И домой нужно тоже.

Вот только со вчерашнего дня каким-то непостижимым образом прошло сто лет.

5

— Я просто хотела, чтобы ты мне прочитала его письмо.

Таня смущенно смотрит на Симу. Конечно, она вспомнила, зачем вообще ей была нужна Сима.

— А почему ты не забьешь его в онлайн-переводчик?

— Я пыталась, но получается какая-то белиберда. — Таня откашлялась. — И я думала, что ты, может быть, немного подучишь меня языку.

Сима покачала головой — как раз переводами писем она занимается в брачном агентстве. Ничего нового, перевести письмо она сможет, а вот обучить языку — это не так просто.

Они сидят на стерильной кухне Симы и пьют сок. Таня привезла с собой домашнего печенья, и они, чтобы сгладить неловкость, пьют сок с печеньем и пытаются болтать. Но разговор не клеится, потому что одно дело — большой дом, полный шумных детей, непривычных запахов и людей, связанных родством и какими-то совершенно отличными от привычных традициями, и совсем другое — оказаться наедине в пустой квартире и пытаться знакомиться заново.

— Как там ваша кошка?

— Ничего, выздоравливает. — Таня оживилась. — Уже сегодня с утра вышла поесть. Котят мы кормим пока сами, приспособились уже. Это ее первые котята, понимаешь? Ну, может, молоко у нее и не появится, так что ж, умирать им? Но мы боялись, что Тара умрет. Это мамина кошка, мама ее очень любит, и есть за что, это самая милая на свете кошка, вот честное слово. А как старуха, больше не приходит?

Когда Сима вчера попала домой, подъезд встретил ее тишиной. Никакого шарканья за дверью, никакой возни, словно старухи и вовсе нет. Сима надеялась, что больше старая дура не станет беспокоить ее — все-таки пребывание в обезьяннике должно было отрезвить ее. Ну, разве что бабка окончательно тронулась, тогда, конечно, она примется за старое очень скоро, сумасшедших полиция не пугает.

Но пришло утро, а старуха не появилась, и Симу это очень радует. Значит, права соседка с третьего этажа, все у бабки с головой в порядке, раз она поняла, что ее поведение чревато.

— Нет, не приходила, — Сима покачала головой. — Я так и не поняла, зачем она все это проделывала.

— Да тут и понимать нечего. — Таня отхлебнула сока. — Есть такие люди, знаешь, которые бросаются, например, под автомобили, а потом требуют компенсацию. Аферисты такие, да. А есть те, кто доводит людей до предела, и когда им навешают плюх и надают лещей, снимают побои и идут в суд, в полицию — от таких откупаются потом. Бизнес такой, понимаешь? Вот и твоя старуха из той же оперы прыгунов под машины. Ну, суди сама: что такое пара лещей по сравнению с солидным приварком к пенсии, да она их стерпит и не поморщится, а потом сама себе синяков насажает и бежит снимать побои, полицию вызывает, и прочее.

— Думаешь, она из таких?

— Ну, или второй вариант — она просто выжила из ума, и вот это для тебя намного хуже, потому что это значит, что ей плевать на наказание, она очень скоро вернется, и все с той же песней.

— Но пока не вернулась.

— Значит, просто аферистка. — Таня вздохнула. — Я за последний месяц всякого навидалась…

— Так зачем ты там работаешь?

— Я на практике, перед дипломом. — Таня состроила гримасу. — Потом буду следователем, но на практике меня запихнули на телефон, настоящий шовинизм! Вот месяц пройдет, защищу диплом и вернусь туда уже следователем.

— Тоже вариант… — Сима прислушалась к тишине. — Квартира пустая стала…

— Понимаю. — Таня посмотрела сочувственно. — Сима, так ты как, научишь меня датскому?

— Научу, но это не самый простой язык. — Сима покачала головой. — Может, твой принц по-английски говорит? Английскому я тебя скорее обучу.

— Я в школе и в институте учила французский, так что мне как английский, так и датский — никак. А он датчанин…

— Где ты его только подцепила?

— Он же не триппер, чтоб его подцепить. — Таня хихикнула. — В скайпе есть игра — набираешь наугад, появляется лицо — ну, говорите, сколько можете, или переключаетесь. И вот я набираю, а там Ларс. И мы пялимся друг на друга и улыбаемся, и я уже хочу переключиться, а он машет руками — нет, нет, а я и сама не хочу, но вроде как неприлично. И я осталась, но разговор глухого с немым: ни он меня не понимает, ни я его. Я адрес своей электронной почты написала, а наутро он письмо прислал, а я… Он такой, знаешь, просто мечта! И я сразу поняла, что это мой человек, вот мой, и все! И, главное, его не смутило, что я такая… ну, толстая, и прочее. Мы сидели и пялились друг на друга, а потом он что-то сказал, а я не понимаю, и он тычет себя пальцем в грудь и говорит — Ларс. Его зовут Ларс. Так вот и познакомились. Мы и вчера с ним связывались по скайпу, но толку, если языковой барьер…

— И тебе некого было попросить перевести?

— С датского?!

— Ну, да… — Сима понимающе кивнула. — Это не очень распространенный язык у нас.

— Именно! — энергично подтвердила Таня. — А сказать кому-то… Ну, кому? На работе будут ржать, не поймут, а дома… Отец если узнает, то будет мне такое небо в алмазах, что мало не покажется. Отец у меня строгий.

— Понятно.

— Так научишь?

— Куда же я денусь? — Сима развела руками. — А если сложится? Уедешь?

— Уеду. — Таня нахмурилась. — Конечно, скучать буду, но если сложится… Я же не могу выйти за цыгана и не хочу, собственно.

— Почему не можешь?

— Потому что ни одна цыганская семья не примет меня как невестку. — Таня поморщилась. — Цыгане — очень закрытое сообщество, очень консервативное в определенном смысле, и чужаков к себе, как правило, не пускают.

— Я бы так не сказала.

— Сима, ты пойми, наша семья очень необычная, — возразила Таня. — Отец и братья держат станцию техобслуживания, работают. Моя старшая сестра Злата живет в Торинске, они с мужем сейчас дом строят: Филипп и Дорош, старшие братья, поехали помогать — на кого и положиться, как не на родню? Злата выучилась на бухгалтера, и муж у нее не цыган, что вообще в нашей среде не приветствуется, и его семья до сих пор не общается ни со Златой, ни с ее мужем — не хотели, чтоб женился на цыганке. А вот наша Агнесса, правда, вышла замуж рано, да только не по цыганским меркам рано, а по вашим. Сразу после школы, и учиться дальше не захотела, чем очень расстроила отца. Я оканчиваю юридический. После школы сначала тоже учиться не хотела, пошла на курсы парикмахеров, пыталась даже в салоне работать, ну и приходили ко мне студентки, частенько приходили — сидят, что-то такое обсуждают, как вроде меня и нет, и как-то раз я подумала, что не глупей других, и пошла учиться. А Циноти времени терять не собирается, поступит в медицинский. Она очень умная у нас и очень целеустремленная, она своего добьется, я уверена. Но для цыган такое нетипично, понимаешь? А потому по нашей семье судить нельзя, мы скорее исключение из правила. И ни одна цыганская семья добровольно не примет невестку не цыганку, разве что сын настоит, но жить в одном доме с родственниками они не будут уже. Да и я, признаться, не горю желанием быть приложением к мужу, рожать и готовить. Моих невесток ты видела, настоящие клуши. Братья женились традиционно, хотя сами получили образование, но жен себе нашли из цыганок.

— Мне ваша семья очень понравилась.

— Они замечательные, я знаю. — Таня улыбнулась. — Но в целом цыгане совсем другие. Ты себе даже не представляешь, какие иногда дикие вещи происходят. Знаешь, есть даже касты — те цыгане, что живут очень бедно, и те, что богаче. И эти традиции женить детей в подростковом возрасте, а эти свадебные обычаи с двумя платьями — сначала белое, потом молодые удаляются в спальню, и после всего девушку наряжают в красное, а ее рубашку со следами крови демонстрируют гостям, унижение ужасное и дикость, и многое… В общем, я такого себе никогда не хотела, а уж своим детям и подавно. А в полиции искать кого-то вообще не вариант, там все еще печальней, чем у цыган.

— Как это?

— Как-как… Мужской коллектив, начни с кем-то роман, сплетням конца не будет, мужики — сплетники похлеще баб. А если не выйдет, то что, следующего искать — в той же среде? Там такие слухи будут, что… В общем, не вариант, лучше не связываться вообще. А годы-то идут, мне двадцать четыре уже, пора подумать о семье.

— Понятно.

Сима вздохнула и задумалась.

Она романов предпочитала не заводить. Не то чтобы ей никто не нравился, но вот доверять она никому не могла, и это сводило на нет любые отношения, и в какой-то момент Сима решила, что ей достаточно только Сэмми. И, видит Бог, было достаточно.

— Письмо давай, прочитаем.

— Точно, я и забыла. — Таня полезла в сумочку. — Я его распечатала на принтере.

Сима развернула сложенный вчетверо лист с напечатанным текстом.

— Ты знаешь, это не любовное письмо. — Сима виновато смотрит на Таню, отчего-то чувствуя себя виноватой. — Это проповедь о морали и Иисусе. Сидит такой проповедник и завлекает к себе новых адептов.

— Проповедь?!

— Цитаты из Библии. — Сима вздохнула. — Мир сошел с ума… Мужики, вместо того чтобы ухаживать за женщинами, либо пьют в темную голову, либо ударяются в разные глупости — игры, войнушку, религию… Ты не расстраивайся только.

— Просто я себе уже напридумывала всякого… Ай, да ладно! Черт с ним, пусть сидит, проповедует, кретин! — Таня вдруг подскочила. — Ой, а сегодня же памятник надо забрать! Поехали скорее, Ромка звонил, а я позабыла за болтовней!

Сима рада, что скользкая тема идиотского письма отошла на второй план, ей жаль было разочаровывать Таню, и она рада, что та, похоже, не слишком расстроилась.

* * *

Памятник получился удивительный.

Сима рассматривает кусок зеленоватого камня, на котором Сэмми очень узнаваем. Ну, и даты рождения и смерти, как полагается.

— «Смерть — это начало Пути». — Таня прочитала надпись вслух и уставилась на мастера: — Рома, и что это?

— Не важно. Поехали устанавливать. — Роман взглянул на Симу: — Нравится?

Сима кивнула. Памятник ей нравился, и сама идея установить его казалась ей теперь вполне здравой. Пусть у Сэмми будет памятник, и никто случайно не наступит на песчаный холмик между тополями.

— Загрузим все в твой багажник. — Роман оглянулся. — Подгони машину поближе, мешок с цементом — не самый легкий, и песок тоже…

— Песка мало на берегу?

— Тань, там грязный песок, его просеивать надо. А у меня хороший, чистый. Воду в реке наберем и раствор разведем прямо там, я возьму старый таз, который можно будет сразу выбросить.

— Да как скажешь, я не спорю.

Таня не принимает участия в сборах, она заинтересовалась огромными памятниками в боковой аллее, а Сима осталась у машины — надо же открыть багажник.

У Романа зазвонил телефон, когда он нес полированный камень к машине.

— Сима, достань трубу из кармана и посмотри, кто звонит.

Сима выудила из кармана его комбинезона телефон и взглянула на экран:

— Какой-то Димон.

— Ладно.

Роман аккуратно поставил камень на дорожку и взял у Симы телефон, а она отошла в сторону, чтобы он не думал, что она подслушивает.

— Я уже понял, что ты разболтал. Димон, ты реально дебил!

Голос Романа злой и громкий. Видимо, Димон сделал сейчас что-то совсем глупое.

— Ты дебил, понимаешь? Тупой дебил! Ты знаешь, что ты сделал?! Так, не звони мне больше и не приезжай, мы незнакомы.

Он спрятал телефон в карман и выругался.

— Что-то плохое случилось?

— Типа того. — Роман наклонился и поднял камень. — В салон поставим, я придержу его. Вот, Сима, имей в виду: никогда не делай серьезных дел с идиотом.

— Да я и не…

— Это так, на будущее. Где Татьяна?

— А вон, смотри, сюда идет. А это…

— Сумка с инструментом, давай ее в багажник. — Роман поставил большую темную сумку в багажник. — Тань, где ты ходишь?

— Я люблю гулять по кладбищу. — Таня хихикнула. — Но никогда не доходила туда, где старые захоронения, которым по сто лет.

— Есть и старше, но глядеть там не на что. — Роман плюхнулся на заднее сиденье. — Едем, девки, время не ждет. Дело-то к закату.

— И как ты тут не боишься один…

— А я не один, — хмыкнул Роман. — Сторожа здесь, в крематории дежурный, и бомжей человек семь постоянных есть, вечно туда-сюда шастают. А покуда своей квартиры нет, то и здесь можно пожить. Тут некого бояться, чужие не ходят, а покойники не вылезут.

— А если как в фильме «Возвращение живых мертвецов»?..

— Тань, не начинай. — Роман раздраженно поморщился. — Я этой бодяги наслушался под завязку. Мне хорошая книга интереснее всякого киноговна, и в жизни случались такие вещи, которых ни один сценарист не придумает.

Сима молчит. Она не слишком уютно чувствовала себя на кладбище и даже представить не может, как Роман живет там, когда за окном кресты и памятники. Но она никогда не вмешивается в чужие дела и раздавать советы тоже не горит желанием. Мало ли что ей неуютно, а вот кому-то нормально.

— Капустинское кладбище, дамы, самое старое в городе. — Роман, похоже, оседлал любимого конька. — Оно было большим уже до революции, и хоронили там как знать и купцов, так и нищих. Правда, аристократический квартал сильно пострадал от искателей сокровищ, коих во множестве было после революции, а та часть, где хоронили бедноту, уцелела. Правда, теперь встал вопрос перезахоронения останков из тех могил, потому что земля дорогая и ее можно пустить под новые захоронения.

— И что, тех выкапывают? — Таня заинтересованно вскинулась. — Старые гробы вон, а потом…

— Именно. — Роман вздохнул. — Да там за столько лет ничего не остается, как правило.

— И куда их? Ну, тех, что там?

— А никуда. — Роман пожал плечами. — В крематории сжигают и перезахороняют в урнах, для урн много места не надо.

— И ты сам видел, как раскапывают?!

— Ну, да. А что?

— Интересно же!

— Ничего там интересного, сгнившие доски да кучка костей. — Роман начинает сердиться. — Нездоровый интерес какой-то…

— Почему это нездоровый? — Таня надулась. — Просто любопытно. Ром… Ну, Ромчик!

— Нет, и не проси.

— Ну, я просто посмотрю. — Таня умоляюще смотрит на приятеля. — Я мешать не буду, слова не скажу, просто хочу посмотреть!

— Это не раскопки и не эксгумация, — пояснил Роман. — Дело грязное, запах часто бывает неприятный, хоть и времени много прошло, и вид у останков иногда… не так чтоб очень. Тань, нет, и не проси. Не нужно это тебе, просто поверь мне на слово.

— А ты? Тебе, значит, можно?!

— Я не в восторге ни от процесса, ни от результата. Здесь, что ли?

Симе этот разговор неприятен. Она и представить себе не может, как можно разрыть могилу — не фараона какого-то или там древнего скифа, которых раскапывают в научных целях, а вот так взять и раскопать просто захоронение, вытащить оттуда останки, рассматривать, куда-то нести… Она даже думать об этом не может, а уж смотреть на такое — и подавно.

— Ага, здесь. Ну, не прямо здесь, а…

— Да понял я. — Роман вышел из машины и наклонился за памятником. — Перенесем туда инструмент и приступим. Веди, показывай.

Два огромных тополя видны издали.

И снова она не может прийти к Сэмми одна. Но зато теперь есть памятник, который не позволит разрушить могилку Сэмми. Может, кому-то это покажется глупым или ненормальным, но Сима знает: эти люди просто не понимают, что значил для нее Сэмми, и понять не смогут, смысла даже нет что-то объяснять, да и зачем? Никто никогда не сможет понять ее до конца, потому что никто не проживет вместо нее ее жизнь, не почувствует то, что чувствует она.

— Уже становится жарко. — Роман уложил арматуру и развел в тазу раствор. — Народу будет тьма, а место самое что ни на есть бойкое.

Сима знает, что он прав: скоро к реке потянутся горожане — спасаться от жары, они пойдут толпами через полосу деревьев и кустарника, пробираясь к пляжу, и сохранить в целости могилку Сэмми без памятника будет сложно. Сима садится на песок и думает о том, что теперь ее жизнь стала не то чтобы пустой, но вроде как бессмысленной. Все эти годы она заботилась о Сэмми, любила его, а теперь ничего не осталось.

— Я обычно рано встаю, но по воскресеньям люблю поспать подольше. — Она смотрит на памятник и хмурится. — А Сэмми-то привык к ранней утренней глажке. А тут я дрыхну, понимаете, забыв о том, как он прекрасен и вообще зачем я у него в доме живу. И он хватал меня зубами за мочку уха и тихонько тянул. Но его просто нужно было погладить, и он понимал, что я его по-прежнему люблю и меня все-таки стоит держать в доме, и тогда он, успокоившись, укладывался спать дальше и уже спал столько, сколько и я.

— Это самая длинная фраза, которую я от тебя слышала с того момента, как мы познакомились. — Таня улыбнулась. — Ничего, Сима, как-то все образуется.

— Да, коты гораздо удобнее собак — с собакой надо гулять и кормить по часам, потому что собаке, если насыпать много еды, она за раз сожрет и сдохнет от обжорства. А коту можно насыпать гору корма, он встанет, съест немного, ровно столько, сколько ему требуется, потом сходит на лоток, зароет содеянное — и дальше ловит дзэн. — Роман взял памятник и насадил на арматуру. — Все, теперь подождем, пока застынет бетон, чтоб не принесло никого, понимаете? А то испортят мне всю работу.

Он сел на песок рядом с Симой и закрыл глаза. Только сейчас Сима заметила, какой у парня усталый вид, и ей стало стыдно: потащила человека под вечер, не спросив, может ли он поехать с ними, не голоден ли, и вообще!

— Я… знаете, я вам очень благодарна. И памятник чудесный. Вы не думайте, что это блажь, просто…

— Да понимаю я все. — Роман толкнул Симу плечом. — Я же на кладбище работаю, всякого навидался. Смерть — она и есть смерть, горе для оставшихся, хоть кто умрет, всегда есть кто-то, кто плачет по умершему. И я вам так скажу, девки: поистине никчемной должна быть жизнь, если не найдется никого, кто оплачет смерть. Так что, судя по тому, как ты убиваешься, кот этот был достойной личностью и прожил хорошую кошачью жизнь.

— А мышей как ловил на даче! А умный какой был! — Сима должна рассказать, объяснить! — Я когда его увидела — это, знаете, была любовь с первого взгляда! Вот так глянула — и пропала, мое сердце упало к его лапам, да там и осталось. Столько лет мы были вместе, столько всего пережили — и на тебе!

— Нужно мыслить позитивно. — Таня пытается разрядить обстановку. — Позитивное мышление и оптимизм притягивают хорошее. Эгрегор так работает.

Роман хмуро взглянул на нее.

— Знаешь, мне как начинают говорить насчет оптимизма, вспоминается сразу заправка на трассе и семейка такая: кушают, смеются, новый внедорожник на стоянке, а мадам по телефону о позитивном мышлении, и тут тебе сразу и эгрегор, и вообще вся эта долбаная хрень с тренингов, и сама девушка такая очень яркая, при муже и детях — лечит неудачливую подругу. Я жрал и любовался ими. Думал: есть же счастливые люди! И эгрегор им помогает, поди ж ты. Они поели и уехали, а я остался на еще один стейк, кофе и покурить… Километров через шестьдесят — разорванный отбойник, фура на боку и внедорожник, выброшенный метров на двадцать в кювет, — видно, фура споткнулась о разграничительный отбойник, уронила мешок на встречку, он лег от тягача к обочине наискось, и внедорожник по касательной был направлен в правый отбойник и через него — в кювет. Вот. Как слышу слово оптимизм, эгрегор, мышление, моделирование, карта успеха — сразу перед глазами это: бесформенные тела, еще чем-то там за что-то там как-то в своей кашке цепляющиеся, но окружающим уже все ясно, и «Скорая» будет только минут через тридцать, глядя на карту. Потому не надо мне этих материй за оптимизм, пессимизм, фигня это все. Мы можем только предположить, а уж Господь решит, как все у каждого из нас будет.

Они снова замолчали.

За кустами плещется река, в кронах деревьев шумит ветер, теплый песок налип на обувь, руки и одежда тоже в песке, но это не важно, потому что жизнь стала другой, и в этой жизни больше нет Сэмми, зато есть Таня. Вот так внезапно появилась, и Сима пока не знает, что ей с этим делать, потому что ладно бы только Таня, но она каким-то непостижимым образом оказалась прямо в центре большой дружной семьи, а это уж и вовсе непонятно.

Иногда Сима вспоминала мать.

Она прокручивала в голове свое подготовленное бегство — как прятала деньги на своем чердаке, прятала от отчима, конечно. Как планировала все до мелочей, как укрепляла переноску Сэмми, чтобы в самый нужный момент, не дай бог, не оторвалась, например, ручка. Как по одной перетаскивала на вокзал свои вещи в дорожную сумку на колесиках — дорогую, очень практичную и удобную, которую купила тайком, безжалостно истратив крупную сумму, потому что от этих колесиков зависел успех путешествия. И сумка, которую она прямо из магазина отнесла в камеру хранения, свою службу сослужила исправно, не дав Симе выбиться из сил. Хотя у нее было немного вещей, забрать их все она не могла, но и оставить, например, зимние сапоги и куртку тоже было невозможно, потому что — кто знает, как сложится, а потому самое необходимое разрослось до туго набитой большой сумки на колесиках, которую Сима не смогла бы поднять ни при каких стараниях.

Но никто не заметил, что вещей в ее комнате стало подозрительно мало.

И Симе до сих пор интересно, когда же мать обнаружила ее отсутствие? И что она при этом говорила, бросилась ли в полицию или искать по знакомым? Но Сима понимала, что вряд ли мать искала ее, и это подспудное понимание наполняло ее горечью. Почему бессмысленный, вечно молчащий и гадящий под себя мальчишка был матери дороже ее, Симы? Что с ней не так?

И ей хотелось знать, как сейчас живет мать. Может, родила себе другого ребенка и забыла обо всем? Впрочем, о Симе она и без того редко вспоминала.

— Отвезите-ка меня, где взяли. — Роман потрогал пальцем бетонную стяжку вокруг камня. — Хорошо схватилось, вот что значит — тепло.

Сима кивнула и поднялась. Конечно, парня надо отвезти обратно.

Глаза Сэмми смотрят на нее со знакомым высокомерным выражением — как мастеру удалось передать это, непонятно, да только на памятнике изображен именно Сэмми, и никто другой. И то, что ей придется вернуться в квартиру, где его больше нет, тоже не добавляет радости.

— Конечно, едем.

Она придет сюда завтра — одна, без этих людей, случайно появившихся в ее жизни.

У Симы не было близких друзей или закадычных подруг. Она со всеми была приветлива, но потребности в чем-то большем никогда не испытывала. У нее была цель — одна, потом другая, и Сима просто достигала поставленной цели, так или иначе, чтобы тут же поставить себе другую.

— Ромка, темнеет уже, а ты на кладбище…

— Тань, не начинай. Я работаю на кладбище. Живых надо бояться. Ты вот в полиции работаешь, и как по мне, то кладбище всяко лучше, там уже все со всеми окончательно ясно! — Роман покосился на Симу. — Все, девчонки, я потопал, а если что понадобится — обращайтесь. Но, надеюсь, я вам не понадоблюсь больше. Ты… это… держись, Сима.

Он вышел из машины, хлопнув дверцей, и скрылся в воротах кладбища.

— Вот черт, сколько я знаю его — ни разу он не выказывал никакого ни к кому сочувствия! — сообщила Таня. — Поехали.

— Куда тебя подвезти?

— Домой, куда же?

Сима развернула машину, выезжая на трамвайные пути, когда Таня вдруг сжала ее плечо.

— Что?..

— Показалось мне, что ли… — Таня вглядывается в уже существенные сумерки. — Поставь машину за теми деревьями у цветочного павильона и погаси фары.

Сима пересекла рельсы и, въехав на невысокий бордюр, оказалась на разбитом тротуаре. Развернув машину, она встала за деревьями и погасила фары. И вовремя, потому что через секунду из ворот кладбища выехал темный седан и, подпрыгнув на рельсах, помчался в сторону промзоны.

— Номера не заметила?

— Темно. — Сима в недоумении смотрит на Таню. — Ничего не понимаю…

— Посиди тут. — Таня выбралась из машины. — Я схожу, посмотрю.

— Куда?!

— Ромка… Показалось, что, как он вошел, в воротах вспышка была и звук — как будто выстрел.

— Так позвони ему, зачем идти? — Сима представить себе не может, как это — войти в сумерках в кладбищенские ворота. — Телефон же есть.

— И то правда. — Таня набрала номер приятеля. — Не отвечает. Нет, Сима, ты посиди, а я схожу, посмотрю, что там стряслось.

— Тогда уж и я с тобой.

Таня кивнула — что ж, вдвоем так вдвоем.

Они подошли к воротам кладбища, с опаской заглянули внутрь. Фонарь у ворот не горел, и Таня достала из сумочки небольшой фонарик.

— Погоди, я…

Сима охнула и отпрянула.

Тело Романа лежит на обочине дорожки — кровь течет и течет и в свете фонарика выглядит совершенно черной.

6

— Машина, значит. Темная, номеров не видели.

Усталый молодой мужик сердито смотрит на Симу. Отчего-то он выбрал именно ее для того, чтобы сбросить накопившееся раздражение и замучить глупыми вопросами и подковырками. А последние полчаса он и вообще откровенно хамит, и Сима не понимает, почему сердится полицейский, и Таня, как на грех, куда-то пропала.

— Повторите еще раз, что вы делали в такое время на кладбище.

Сима вздыхает. Отчего-то приехавшая на место убийства полиция не нашла ничего лучше, чем притащить их с Таней в это серое здание и начать допрашивать в довольно оскорбительном тоне. И хотя Сима изо всех сил пытается объяснить, что они делали на кладбище и до него, но выходит какая-то ахинея, и Сима понимает, что выглядит подозрительно. Тем не менее это не повод для хамства, и терпение у Симы уже на исходе. Учитывая, что смотреть на своего мучителя снизу вверх ей надоело, а он отчего-то кружит вокруг нее, как акула, не садится за стол и ничего не записывает.

— Мы попросили Романа сделать памятник.

— Для кого?

— Для Сэмми. — Сима понимает, как все это выглядит, но другой правды у нее нет. — Он умер два дня назад. Или три? Это ночью было, я не знаю, как посчитать, два или три… Ветеринар ничего не смог сделать…

Сима умолкла. Ей нужно пойти домой и отдохнуть. И Сэмми ее, возможно, заждался… Хотя если он стал призраком, то вполне может быть здесь.

— У тебя издох кот, и ты заказала ему памятник?

— Сэмми умер. — Сима сжала кулаки. — Сдыхают разные твари типа тех, кто убивает людей, а Сэмми умер.

— Ну, ты поговори мне еще!

— А вы ведите себя прилично, а не как босяк.

Резкий удар бросил Симу на пол — это ее собеседник решил перевести их отношения в новую плоскость. В голове у Симы звенит, перед глазами плывут круги, и она чувствует вкус крови — нос и губы разбиты напрочь.

— Давай поднимайся, нечего придуряться.

Парень рывком поднял ее и усадил на стул.

— Будешь знать, как умничать. Утрись, смотреть противно, весь пол заляпала.

Дверь открылась, в комнату вошел кто-то еще. Сима пытается остановить кровь, текущую из носа, но это не так просто.

— Что это здесь происходит?

— Товарищ майор, она на меня напала.

Сима подняла голову, чтобы посмотреть на вошедшего.

Красивый мужик, слишком красивый, чтоб быть палачом, но никем иным он, скорее всего, не является. Раз он здесь.

— Ты сдурел, Филатов?

В комнату вслед за тем, кого назвали «товарищ майор», вошел высокий мужчина в аккуратном сером костюме и, взглянув на Симу, вскинул брови.

— Отлично! — Достав из портфеля пакетик салфеток, он подал их Симе. — Серафима Владимировна, я ваш адвокат, меня зовут Дмитрий Васильевич Ершов. Меня наняла ваша семья, и, как видно, поспел я в самый разгар веселья. Итак, я хотел бы знать, каким образом свидетельница по делу оказалась избитой в кабинете вашего сотрудника, майор.

— Я бы тоже хотел это знать. — Майор склонился к Симе: — Вы в порядке?

Сима пожала плечами — она понятия не имеет, в порядке ли, потому что кровь из носа все никак не унимается.

— Я майор Реутов, старший следователь, вы в состоянии рассказать мне, что здесь произошло?

— Я не знаю. — Сима зажимает нос ладонью, но кровь продолжает идти. — Мы говорили, и вдруг этот человек меня ударил, я не поняла даже, как… и за что.

— Да врет она, Денис Петрович! Она на меня набросилась, я толкнул…

— Ты меня за дурака принимаешь? В ней весу сорок килограммов, это при росте метр с кепкой. И ты хочешь мне сказать, что на тебя, стокилограммового бугая, набросилась девушка, ростом едва тебе до плеча достающая? И зачем же ей это понадобилось? — Майор Реутов кивнул адвокату. — «Скорую» я сейчас вызову, кровь что-то не унимается, а ты молись, чтоб у нее нос оказался не сломан и зубы целы. Приношу вам свои извинения, Сима. А ты, Филатов, пойдем-ка со мной.

Сима осталась в кабинете в компании адвоката.

— Вы сказали, что вас наняла моя семья. Это какая-то ошибка, у меня нет семьи.

— Никакой ошибки, вы Масловская Серафима Владимировна, а нанял меня ваш дядя, Логуш Яков Зиновьевич. Правда, на цыганку вы не похожи, но бывает всякое, конечно…

Сима вдруг вспомнила внимательные темные глаза на смуглом лице, глядящие на нее из-под шапки черных кудрявых волос, щедро прочерченных серебристыми нитями седины. Яков Зиновьевич, отец Тани! Накануне Симе казалось, что он вообще ее проигнорировал — а он нанял ей адвоката, который так вовремя появился… Но как?!

— Что вы успели рассказать сотруднику, который вас допрашивал?

— Все как было. — Симе хочется плакать, но она держится. — Как мы ездили памятник устанавливать для Сэмми и как отвезли Романа обратно на работу, а Таня говорит — вроде выстрел слышала, я машину спрятала и фары погасила, а тут из ворот кладбища выехала та машина… Я номеров не видела, честное слово! И кто в ней был, тоже не видела, темно было. Ну, и Таня позвонила Роману, а он не отвечает, и мы пошли посмотреть… А он там…

— Ясно. — Ершов обеспокоенно смотрит на струйки крови, текущие по рукам Симы. — Кровотечение почему-то не унимается.

Дверь открылась, вошли двое — медики «Скорой», за ними вошел и Реутов. Сима с удивлением смотрит на него — красивых мужчин она видела, конечно, но не таких.

— Нос не сломан, но у нее сосуды близко, слизистая сильно повреждена, и если я хоть что-то понимаю в медицине, то сотрясение мозга у нее налицо. — Старший из медиков посветил Симе в глаза каким-то фонариком. — Она что, в массовом убийстве обвиняется у вас? Ей надо в больницу, на томограмму.

— Везите. — Реутов вздохнул. — Она просто свидетель по делу.

— Вы уже и свидетелей начали колотить, надо же! — Второй медик, до этого молчавший, затолкал Симе в нос ватный тампон, пропитанный перекисью водорода. — А мне говорили, что в вашем отделе такие методы не практикуют.

— Перевели к нам тут одного… Он мне сразу не понравился, ну да теперь полетит белым лебедем, нервный и пугливый сказочник. — Реутов задумчиво взглянул на Симу: — Ты извини, что при тебе обсуждаем, но очень уж кстати все получилось, давно я этого парня хотел уволить, потому что он ходячая беда, так и жди, что искалечит кого, неприятностей потом не расхлебаешь, да хитер был больно, все выворачивался, а тут подставился как пацан, здорово ты его, видать, зацепила. Надеюсь, с тобой ничего серьезного, а дело это буду вести я сам. Дмитрий Васильевич, в твоих услугах нужды не будет, я на твою клиентку убийство вешать не стану и на вторую девицу тоже. Тем более что отпечатков их на оружии не обнаружили, следов пороха ни на их одежде, ни на руках тоже нет, как нет и расхождений в показаниях. Была там другая машина, стояла и ждала за оградой, масло подтекало у них, а девки оказались не в том месте и не в то время, если это вообще применительно к кладбищу.

Кровь из носа Симы потихоньку унялась, и в больницу она ехать отказалась. Сошлись на том, что нужно заскочить к экспертам и зафиксировать повреждения, а потом уж в больницу. Ершов помог ей подняться, и Сима, чувствуя себя совершенно разбитой, плетется за ним по коридорам, запаха которых сейчас не чувствует ввиду разбитого носа, а под руку ее ведет майор Реутов, до невозможности красивый мужик, на безымянном пальце которого блестит обручальное кольцо.

— Ты, Денис Петрович, извини, конечно, только я свою клиентку к вам больше одну не отпущу и протоколы твои буду читать. — Ершов хмуро смотрит на Симу. — Разукрасили девчонку — смотреть страшно, это ж когда сойдет теперь?

— Езжайте в экспертизу, а я дело двину дальше, завтра подпишете показания о случившемся. — Реутов тоже смотрит на Симу: — Зря ты в больницу не поехала.

— Я домой хочу…

— Ну, домой так домой, но сначала в экспертизу. Дядя твой машину твою забрал, кстати, когда эксперты с ней закончили. Сказал, сами заедут за тобой. Вот не думал, что ты цыганка!

— Я и не цыганка. — Сима прислушивается к себе — похоже, мигрень уже тут как тут. — А далеко эта экспертиза?

— Рядом, езжайте прямо сейчас, там вас уже ждут, я им позвонил. Зафиксируете повреждения, и полетит этот парень из органов аж бегом. Я такого у себя в отделе не потерплю. — Реутов осторожно тронул нос Симы. — Надо же было такому случиться…

— Едем. — Ершов подтолкнул Симу к новенькому серому внедорожнику. — Садись, поедем фиксировать побои.

— А Таня?

Все это время Сима о подруге вспоминала лишь вскользь, а теперь вдруг осознала, что Таня тоже где-то в этом здании и не факт, что ей повезло больше.

— Таню уже домой увезли. — Реутов в раздражении пнул ногой ступеньку. — Отличная вышла практика для студента-юриста. Жаль, что она не к нам на практику попала, все было бы проще. Ну да что теперь рядиться, езжайте.

Сима села во внедорожник Ершова, чувствуя страшную головную боль.

— Смотри, какая ситуация. — Ершов направил машину в сторону от проспекта. — Парень, в которого стреляли, пока жив, хотя это не афишируется. Но жив он очень условно — в коме, много крови потерял, стреляли в голову и в грудь, сердце не задето, но и только. И в свете этих обстоятельств он не то очнется, хотя бы настолько, чтоб дать показания, которые, кстати, в суде можно представить как бред, не то умрет, не приходя в сознание, так что милостей от природы нам ждать нечего. Пистолет нашли среди могил — стрелок его туда просто выбросил, что было вполне разумно. Пистолет «чистый», номер спилен, установить владельца возможным не представляется, отпечатков нет, конечно, но на вас обеих нет следов пороха. Тем не менее ретивые сотрудники полиции принялись допрашивать вас обеих с пристрастием, и Таня поняла это прямо там, на месте, и успела позвонить родителям, а уж они-то наняли меня и моего партнера, и вот мы здесь. Просто тебе не повезло гораздо больше. С другой стороны, вся эта история помогла майору Реутову избавиться от сотрудника, которого ему навязало начальство и который ему активно не нравился, своими методами в том числе. А это значит, что, во-первых, дело взял себе Реутов, что уже половина успеха, этот парень всегда докопается до правды, а во-вторых — благодаря тому, что ты такая заноза в заднице, он уволит неприятного ему человека и сделает так, что тот отныне попадет в полицию только в качестве подозреваемого. А это плюс тебе в карму: во-первых, Реутов будет тебе благодарен, а во-вторых — от этого отморозка больше никто не пострадает. Вылезай, приехали.

Дальнейшее Сима запомнила плохо. Мигрень, вырвавшись из заточения, в которое была упрятана снадобьем старой Тули, набросилась на Симу, как голодная пантера. Где-то за пределами кокона, в который угодила Сима и где пульсировала и переливалась всеми цветами болотной жижи боль, ходили люди, что-то говорили, о чем-то спрашивали — и Сима даже пыталась отвечать, но голоса своего не слышала, а чужие голоса звучали гулко, словно из колодца. И когда все закончилось, Сима вдруг оказалась в незнакомой машине, которую вел молодой смуглый парень с длинными черными волосами, собранными на затылке в пучок.

— Сиди смирно, сейчас приедем.

Сима вздохнула — ей ничего иного не остается, как сидеть и пялиться в окно, за которым рядом с машиной бежит город, размахивая огнями, подсвеченной рекламой и дорожными знаками.

— Приехали, вылезай. — Парень открыл дверцу и подал Симе руку. — Давай, осторожненько, дойдешь?

Сима была уверена, что дойдет, но тело ее имело на этот счет собственные соображения.

— Вот незадача…

Парень подхватил ее на руки и занес в дом. И все, что Сима помнит, это испуганные возгласы женщин, Танины огромные, полные горя, глаза — и Сэмми, сидящего на столе в гостиной. И мир закружился, обещая новые неприятности, да только Симе до них уже дела не было.

* * *

Сима бредет через лавандовое поле. Дорога началась справа от кованых ворот, Тропа сама легла под ноги. И теперь вокруг до самого горизонта цветет лаванда, и Сима снова идет через поле, а впереди мелькает черная спинка Сэмми — он ведет ее куда-то, и Сима так счастлива, как никогда в жизни не была.

— Проснулась, смотри.

Сима открыла глаза — лавандовое поле нравилось ей больше, чем эта комната с розовыми обоями. Таня и Циноти сидят рядом, и Сима мысленно вздыхает: секунду назад ей было так хорошо, как никогда в жизни, а теперь она снова здесь, и кто знает, чем это закончится.

— Сейчас бабушка придет, полечит тебя. — Циноти поднимается и направляется к двери. — Скажу ей, что ты проснулась.

Симе не хочется говорить. Болит голова, саднят разбитые губы, а нос, кажется, разросся на все лицо и пульсирует в ритме ударов сердца. Щека опухла, и правый глаз ощущается словно в подушке. Сима даже не представляла, что один-единственный удар в лицо может быть таким разрушительным.

— Вот же гад какой! — Таня осторожно трогает опухшую щеку Симы. — Я ведь сразу сообразила, к чему все идет, еще на кладбище, когда они приехали и начали спрашивать, а не поссорились ли мы из-за Ромки, не было ли чисто случайно у кого-то из нас оружия, и прочее в таком духе. Так что я пошла в туалет и оттуда папе позвонила, а он уже… Сима, ты как?

Сима пожала плечами — да никак, голова болит, и вообще ей только что было отлично, а теперь она проснулась, и мир со своими звуками, запахами и проблемами снова влез в ее голову, и это совсем не радует. И Симе хочется вернуться туда, где она только что была, потому что это, видимо, именно то место, куда попадают, когда мир перестает быть пригодным для жизни. И чтобы снова испытать это безудержное, безмятежное, ничем не омраченное счастье, Сима сейчас думает о двери, которая всегда открыта. Не то чтобы она всерьез думает — но думает все равно.

— Ты понимаешь, они бы на нас это повесили на раз! — Таня в бешенстве меряет шагами комнату. — Я никогда не думала, что… Хотя что я сейчас сама себе вру, я знала о таких вещах и все равно шла туда работать, потому что одно дело — просто знать, и совсем другое — испытать на себе. И как теперь быть? Сима, ты видела майора Реутова? Боже, какой красавец, я чуть кипятком не описалась! Но — женат, вот ведь гадство, а был бы и не женат, на меня и не глянул бы, я толстая, немодельная, а он небось женат на какой-то невероятной красотке… Вот почему такая непруха — все, что бегает путного, обязательно женатое! Я думаю, мне надо что-то менять, потому что работать там я не хочу, и как теперь, если…

Сима пытается слушать подругу, но лавандовое поле стоит перед глазами, и то ощущение сияющего, незамутненного, абсолютно безусловного счастья, которое она там испытала, вгоняет в тоску. Ну конечно, можно будет что-то предпринять, но где гарантия, что она попадет туда снова, что это не был просто сон?

В комнату входит Тули, и Таня умолкает. Старуха принесла с собой белую кружку с каким-то питьем, и Сима садится в кровати, только сейчас заметив, что на ней снова надета только ночная рубашка, на этот раз красная.

— Иди, внучка, погуляй покуда. — Тули поставила кружку на тумбочку у кровати. — А мы тут поговорим с Симой, успокоимся и подумаем, что же делать.

Сима смотрит на старую цыганку во все глаза. Тули одета, как и раньше, в традиционный цыганский наряд: длинная цветастая юбка, темная кофта, на шее — бусы из монет, на пальцах — массивные кольца, волосы повязаны платком, и седые кудри красиво обрамляют ее лицо. Наверное, в молодости Тули была невероятной красоткой.

— Ты лежишь и думаешь о вещах, которых не понимаешь. — Тули тронула лицо Симы и покачала головой. — Этой беде я помогу, но исцелить твою душу — нет, тут только ты сама сможешь. Давай-ка, выпей отвар, и я положу тебе на лицо компресс, к завтрему все сойдет.

— Бабушка Тули…

Сима не ожидала от себя, что так обратится, но слова сами слетели с языка.

— Что, моя жемчужная?

— Почему я здесь? Я же чужая вам…

— У нас нет чужих детей, детка. — Тули взяла у Симы пустую кружку. — У нас и сирот не бывает именно потому, что родня не позволит осиротевшему ребенку оказаться где-то среди чужих людей. Мы все друг за дружку держимся, оттого и не пропал наш народ, не затерялся среди других, хоть и нет у нас своей земли — вся земля, что есть, наша. И детей мы бережем, хоть своих, а то и не наша кровь, да не оставишь — возьмем к себе в дом и вырастим, как своего. Вот так и ты для нас, привела тебя Танюшка, и ты уже наша, раз другой семьи нет у тебя, что ж.

— Вроде бездомной кошки?

— И кошку выгнать грех, а человека так и подавно. Ты сирота, и судьба тебя не жаловала, хоть и наградил тебя Господь светлой головой, да только нельзя жить на свете, когда один кот рядом, а не стало его, и хоть удавись. Не спеши теперь, у нас в семье вешаться нельзя, как хочешь. Спи, Сима, много чего тебя ждет еще на свете, все дороги нужно обойти, все одолеть, и по-другому оно не бывает у людей.

Что-то еще говорит Тули, но Сима не слышит — она снова на лавандовом поле, и черная спинка Сэмми мелькает впереди.

И свет, наполняющий этот новый мир, какой-то изначальный, словно все, что вне него, — только отблеск.

И Сэмми здесь, а значит, место подходящее.

7

Слова иногда ничего не значат, даже если люди составляют из них нечто, по их мнению, значительное. Сима рано поняла, что далеко не все, о чем люди рассказывают, правда. Вот родители всегда говорили, что они — семья, а чем все закончилось? И отец тоже всегда с гордостью говорил знакомым, что сам растит дочь, не отдал в семью отчима, и его приятели сочувственно кивали — надо же, какой герой! А Сима мерзла зимой в тесной сырой времянке и знала, что отцу она не нужна.

Честно поступила лишь мачеха, сказала как есть: ты мне тут не нужна, иди куда хочешь. Но это она Симе сказала, а перед знакомыми тоже ломала комедию, скорбно закатывая глазки: ах, девочка захотела жить у матери, и это можно понять, просто я успела к ней так привязаться!

Сима ненавидела ложь и всегда знала: все лгут.

Все, кроме Сэмми.

Сима достала из сумки купленную по дороге домой рамку и пакет с фотографиями, которые только что забрала в ателье. У нее в доме нет никаких фотографий, а теперь будет фотография Сэмми — и рамка прямо в размер, и смотрится отлично.

— Надо еще рамок купить, в спальне поставлю…

Сэмми смотрит на нее немного высокомерно, он всегда был весьма надменным котом — но как же он умел выражать свою привязанность! И его пушистая душа была всегда открыта именно ей, Симе.

И с ним она чувствовала себя очень уютно.

Сима заглянула в зеркало — благодаря компрессам бабушки Тули ее лицо выглядит почти нормально, и даже бледный синяк под глазом не слишком заметен под слоем тонального крема, а отек сошел совершенно, щека и нос стали почти как раньше.

— Уволили этого гада, слышишь меня, малыш? Так ему и надо, нечего руки распускать. Я знаю, ты меня слышишь. Смотри, какая фотография хорошая.

Может, именно потому она и не впускала никого в свою жизнь, что не хотела наткнуться на очередную ложь. Она всегда ждала от людей худшего и потому, получая нечто лучшее, всякий раз очень радовалась — значит, не все так плохо устроено на свете!

Но это не значило, что по ее жизни должны шляться табуны каких-то посторонних граждан.

Но именно они и начали вдруг появляться вокруг Симы, эти самые гипотетические табуны. Не успела она переступить порог квартиры и закрыть за собой дверь, как раздался звонок. Сима вздрогнула — она уже и забыла эти назойливые звонки в дверь и голос соседки, обвиняющей ее невесть в чем. Но теперь Сима решила, что открывать не станет ни за что.

Звонок повторился.

Сима бросила ключи от машины и от квартиры в тарелочку, стоящую на тумбочке в передней специально для ключей, и вернулась к двери. Заглянув в глазок, она увидела соседку с третьего этажа — все в том же клетчатом переднике, что и в тот день, когда приезжала полиция. Заинтересованно хмыкнув, Сима открыла дверь, ей вдруг стало любопытно, что от нее хочет эта дама. За то время, что Сима жила в квартире, к ней никто из соседей не приходил. Старуха не считается, это бедствие несовместимо с понятием гостей.

— Привет. — Соседка нервно вытерла руки о передник. — Слушай, Сима, у тебя нет случайно корицы? Очень надо, а в магазин совсем некогда.

Сима пожала плечами — да бог ее знает, эту корицу, есть она или нет? Был какой-то набор приправ, который она купила ради симпатичных баночек с разноцветными крышками, но из всех порошочков она использовала только перец и орегано и, что там есть еще, не помнит.

— Надо посмотреть. — Сима отступила в глубь квартиры, позволяя соседке войти. — Что-то есть, но именно корица…

Она ушла на кухню, лихорадочно вспоминая, как же зовут гостью, но так и не вспомнила, и от этого чувствует себя неловко.

— Ты понимаешь, Пашка мой просит яблочный штрудель, и я уже принялась тесто замешивать — а корицы-то нет, а какой же штрудель без корицы! — соседка оглядывает кухню. — Ишь, стерильность какая! Ты не готовишь?

— Нет.

Сима покупала готовую еду и просто разогревала. Вершиной ее кулинарного искусства был салат из плавленых сырков, яиц и майонеза, но и это блюдо она считала обременительным: варить яйца, тереть их, потом тереть сыр, добавлять чеснок, смешивать с майонезом… Долго и непродуктивно, и сам салат тяжело падает в желудок. Куда как проще залить кипятком овсянку, порезать помидоры… Ну, или супчик из пакетика, да в него перца добавить и кусочек плавленого сыра.

В общем, Сима всегда считала, что фастфуд рулит.

А тут — штрудель. Яблочный, надо же!

— Пашка у меня очень любит выпечку, вечно ноет: Юлька, испеки! Ну, а я что… я пеку.

— Вы не работаете?

— Нет, зачем? — Соседка улыбнулась. — Пашка зарабатывает, и мне покупает все, что попрошу. Раньше-то я работала, технологом на хлебозаводе. Как вспомню — так вздрогну: каждый день тащиться к семи на работу, и целый день — то одно, то другое, покоя не было, одни сплошные нервы. А потом Пашка сказал: сиди дома, сколько можно! Тут он прав, нужды в моей зарплате никакой не было, вот я и решила не мучить себя. Теперь все технологии у меня на кухне.

Сима покивала — ну да, как же. Наверное, можно и так. Сама она представить себе не могла, чтобы вдруг, ни с того ни с сего, стала жить с каким-то чужим, абсолютно левым чуваком, который мало того, что заставлял бы ее готовить вот хотя бы даже и штрудель, но еще и рулил ее жизнью, приказывая работать или не работать.

— Вроде бы это корица…

Баночка с коричневым порошком выделяется светло-коричневой крышкой, запечатанной шелестящей пленкой — набор специй был куплен буквально на той неделе, да так и стоял в шкафчике.

— Точно. — Юля покрутила баночку в руках. — Ты отсыпь мне маленько, много не требуется.

— Да забирай банку, потом вернешь. Куда я ее отсыплю?

Сима не любила запаха корицы и живо представила себе, как она сейчас откупорит банку, как станет пересыпать мерзко воняющий порошок в какой-то самодельный кулек, а потом от запаха будет уже не избавиться, чуть попадет на столешницу, на руки — будет вонять не меньше часа, хоть чем вымывай. Нет уж, пока банка закрыта, пусть отправляется к соседке. Раз уж они с супругом такие любители домашних плюшек.

Сима напрягает память, пытаясь вспомнить, как выглядит соседкин муж, но понимает, что без толку, она понятия не имеет, каков он из себя, этот плюшколюбивый домостроевец.

— Старая карга больше не захаживает?

— Нет. — Сима покосилась в сторону передней, словно звонок мог прозвучать прямо сейчас. — Тихо сидит. Наверное, полиция ей объяснила суть моих претензий.

— Да как же, объяснила. — Соседка презрительно фыркнула. — Сидит небось, плесень, придумывает какую-то новую гадость. Мы сюда три года назад переехали, и она одно время повадилась к нам. Ну, мы первый год были женаты, у обоих второй брак, и я-то работала еще, знаешь, а Пашка у меня иногда бывает вспыльчивый… И тут эта мандолина, прикинь, заявляет ему: а жена у тебя шалава, мужиков водит, пока тебя нет, и сосед к ней захаживает. Это она Николая имела в виду. Ну, Пашка промолчал, и мне, значит, ни гугу, а сам знаешь, что удумал? Уехал в командировку, а дома натыкал камер, а я и знать не знаю об этом, приду с работы, туда-сюда и спать — без Пашки скучно мне, и телевизор так не смотрится, если обсудить не с кем. И так все две недели. Ну, а как Пашка вернулся да пересмотрел видео, тут уж старуха получила от него на орехи так, что пыль столбом стояла.

В передней раздался звонок, и Сима едва подавила желание вжать голову в плечи — звонок был требовательный и нервный.

— Вот, легка на помине, ведьма старая!

Звонок повторился, и Сима решительно пошла в переднюю. Больше прятаться она не намерена.

Но за дверью обретается крупный мужик в синей майке и джинсах.

— Юлька у тебя?

Сима пожала плечами, а мужик отстранил ее и вошел в квартиру:

— Юля!

Визитер заглянул в гостиную, потом в спальню, открыл дверцу шкафа, выглянул на балкон и только потом прошел на кухню, где его жена нервно сжимала баночку со злосчастной корицей.

— Паш, ну ты чего?

— Да ничего, — мужик потупился и оглянулся на Симу: — Ты… это… извини.

— Паш, я за корицей зашла, штрудель тебе затеяла.

— Да я же ничего. — Мужик заглянул поочередно в ванную и в туалет. — Ладно, идем домой.

Сима молча смотрит на него, и под ее взглядом мужчина ежится.

— Я тебе баночку потом принесу. — Соседка виновато оглядывается на Симу. — Завтра будешь дома?

— Не знаю. — Сима пожимает плечами. — Можешь оставить себе, я не использую корицу. Извините, мне пора заниматься делами…

— Да, конечно, мы уходим. — По лицу соседки Сима понимает, что ей сейчас хочется не штрудель с корицей печь благоверному, а запихнуть ему эту баночку… ну, куда-нибудь поглубже. — Извини за эту сцену, муж у меня иногда, как видишь, плохо держит себя в руках.

Павел побагровел и с силой захлопнул дверь ванной. И вдруг Сима поняла со всей ясностью, что происходит в жизни ее новой знакомой. Вышла замуж за патологического ревнивца, который если бы мог, то надел бы на нее пояс верности, паранджу и запер бы в бронированной комнате, и все равно ревновал бы ее и к поясу, и к парандже, и к стенам этой комнаты. И Юля отказалась от работы, от контактов с людьми, от собственной жизни, приговорив себя к домашнему аресту — но супруг упорно отбирает у нее даже те миллиметры самоуважения, которые еще остались. Сима внутренне содрогнулась. Она представить себе не может, чтобы вот так позволила кому-то проделать что-нибудь подобное с собой.

— Да мне-то что, это твоя ноша. — Сима с жалостью смотрит на соседку. — Не за что извиняться.

— Просто жаль, что ты вынуждена смотреть на это в собственной квартире. — Юля вздохнула. — Вот так и живем…

— Знаешь же, что я… что иногда со мной бывает, а даешь повод!

Сима понимает, что пара сейчас примется ругаться, не отходя от кассы, так сказать, и ей такая ситуация не нравится категорически.

— Паш, да ты достал меня своей ревностью! — взвизгнула соседка и сжала в руке баночку с корицей. — А из-за глупого навета старой идиотки вообще превратился в параноика. Бабка придумывает глупости, а ты устроил мне вырванные годы! И ведь знаешь, что врет она, и все равно! Я с работы ушла, чтоб тебя не нервировать, «повод не давать», блин. Подруг моих ты всех отвадил, моя мать и братья к нам не приходят, чтоб ты не бесился, что я общаюсь с ними, и я к ним не хожу, потому что ты думаешь, что я там встречаюсь с хахалями, а они меня покрывают. Телефон мой каждый день мониторишь, почту читаешь, в поликлинику или в магазин — только под конвоем, к зубному врачу — с тобой на прицепе, и все равно у тебя всегда есть повод! Уже стыдно от людей, ей-богу, кто меня не знает, думает, что у меня бешенство матки и я готова трахаться с первым встречным хоть под забором, раз ты меня так стережешь — типа, дыма-то без огня не бывает! А ты камер еще наставил по дому, думаешь, я забыла? Сижу взаперти, как в плену, и все равно у тебя всегда есть повод! А теперь еще в чужой дом ворвался с обыском! Все, с меня довольно. Я вот сейчас вдруг поняла, что, если я даже навечно прикую себя к батарее наручниками, у тебя все равно найдется повод. Потому что идиоту повод не нужен, а с идиотом я жить не собираюсь. К черту такую жизнь, хрен тебе с маслом, а не штрудель, я уезжаю к маме, на развод подам сама. Я не за такого человека выходила замуж.

— Юля…

— Сима, одолжи мне денег на такси, пожалуйста. — Юлия сняла передник и швырнула его в супруга. — Я даже за вещами не пойду, брат завтра приедет, заберет.

— Но…

— Да всего несколько сотен, мама через три квартала отсюда, но я же в шлепанцах, неприлично.

— Юля, я тебя прошу…

— Глупую башку свою проси, Павел, а с меня довольно.

Юлия взяла из рук Симы несколько купюр и потянулась к телефону, вызвала такси.

Сима понимает, что соседка совершенно права и мужик повел себя как полный идиот, и ей такого видеть в жизни не приходилось, чтоб человек вот так собственными руками разрушил свою налаженную и вполне благополучную жизнь, на ровном месте просто превратив жизнь своей жены в ад.

— Юль, ну что ты завелась! Я же не нарочно, просто пришел, а тебя нет, и одежда вся на месте, я и подумал, что ты…

— Ты решил, что я у Николая, да? Долго ему в дверь-то звонил? — Юлия скорчила глумливую гримасу. — Позорище какое, а хуже всего то, что я позволила тебе все это со мной проделать, сама не верю, но позволила! Господи, чем я думала? Но теперь все, больше я терпеть это не стану, другую дуру поищи, чтоб свой комплекс неполноценности потешить, а с меня довольно, Павел! Иди отсюда, кретин, это чужая квартира. Сходи в гости к старой дряни, она тебе расскажет, что я шалава, посидите вместе, пообсуждаете моих хахалей, че.

Юлия выглянула из окна.

— Сима, извини, пожалуйста, за весь этот скандал, и спасибо. — Юлия поставила на стол баночку с корицей. — Если бы не эта позорная сцена, я бы еще невесть сколько терпела такое унижение, но теперь все, конец истории.

Юлия сняла с пальца обручальное кольцо, положила его на стол, глядя на супруга, как моль на синтетическую куртку.

— И не вздумай меня останавливать, Павел, иначе тут еще и полиция будет. Сима, деньги я верну завтра, не беспокойся.

Сима пожала плечами — она не беспокоится из-за денег. Гораздо больше ее беспокоит то, что соседка ушла в какую-то новую прекрасную жизнь, оставив свое выморочное имущество в виде бестолкового ревнивого супруга в ее, Симиной, квартире.

— Извините, Павел, но я сейчас очень занята …

— Где ты только взялась со своей корицей! — Павел сгреб со стола обручальное кольцо Юлии. — Я из-за тебя жену потерял!

Сима вдруг почувствовала, как ярость закипела в ней, словно в котле, и решила, что уж сейчас-то молчать точно не станет.

— Из-за меня ты потерял жену?! — Она даже надвинулась на мужика. — Не из-за своей тупой башки, а из-за меня?! Так это я заставила твою жену бросить любимую работу и превратиться в клушу? Или это я тайком снимала ее на камеру, пытаясь уличить невесть в чем? Или это я несколько лет подряд изводила ее подозрениями, истериками и скандалами, сваливая вину за собственный дурной нрав и тупую дремучую ревность на нее же? Это я унижала ее недоверием настолько, что ворвалась в чужую квартиру и устроила безобразную сцену? Я откровенно считала ее шалавой, неспособной отказать ни одному мужику, включая бомжей, готовой отдаться первому встречному в магазине, посреди улицы, в рабочем кабинете и на лестнице? Или это все-таки ты сам развалил свою семью и теперь тебе срочно надо хоть кого-то в этом обвинить, иначе придется признать, что ты собственными руками разрушил свою жизнь и лишился отличной жены, которая тебе штрудели пекла?!

Сима, сжав кулаки, яростно наступает на Павла, а тот пятится от нее к двери, не найдя, что ответить.

— Так что теперь вали из моей квартиры, кретин, и подумай о своей никчемной жизни и своем месте в ней! Потому что такие, как ты, — гарантированные клиенты судебных психиатров, это вопрос времени. И пусть это не сейчас, и пусть не с этой женщиной, а со следующей — у тебя все равно всегда будет повод, потому что все бабы шлюхи, а ты Белоснежка. Да, нечего пялиться, вы все заканчиваете тем, что в сухом остатке у вас едет крыша на почве перманентной истерики, и вы кромсаете ножом горячо любимую половину, потому что она дала какой-то очередной «повод». А потом вами занимаются психиатры, которым ты со слезами на глазах расскажешь, что в детстве на тебя упала шпала, а потом ты долго ел мух, пуская изумительно радужные пузыри носом и изображая из себя симбиоз подсолнуха и стаи кур, удобряя все под собой. И это отлично, что, по крайней мере, сейчас дело не дошло до убийства, а именно так заканчиваются, как правило, все эти мексиканские страсти и ревности. Уйдя от тебя, она себе жизнь спасла, я думаю, а тебе, дураку, поделом, и проваливай из моей квартиры, дегенерат!

Сима в ярости толкнула Павла в грудь, он попятился за порог, а она захлопнула перед его носом дверь и лишь тогда почувствовала облегчение. И голова не болит.

А ведь это впервые в жизни она дала активный отпор агрессору. Раньше Сима всегда старалась обойти, сгладить конфликт, иногда и себе в ущерб, но именно сегодня ее чаша оказалась переполненной, и пить из нее пришлось первому, кто попался под руку.

— Идиоты одни кругом! — Сима переоделась, запихнула одежду в стиральную машинку и принялась восстанавливать чистоту поверхностей. — Пропылесосить, что ли?

Она тщательно вытерла баночку с корицей, поставила ее обратно на полку и огляделась. Было чисто, но ощущение свежести отсутствовало, и Сима достала моющие средства. Вот пока машинка стирает, она почистит пол и мебель пылесосом, а потом вымоет все, отполирует до блеска, и в квартире поселится аромат свежести. И мысли, которые одолевали ее, спрячутся и перестанут терзать.

В дверь позвонили, когда Сима уже дочистила ванную. Кафель засиял, краны блестели, белоснежная ванна радовала глаз, и Сима думала уже набрать воды, добавить морской соли, отвар любистка и поваляться в ванне, да еще аромалампу зажечь с маслом грейпфрута… И тут — на тебе, снова кого-то черти принесли, да еще на ночь глядя!

Если это Павел, ей больше нечего ему сказать, и извинения ей не нужны.

Но за дверью топчется сосед из квартиры напротив — Николай. Сима вздохнула и открыла дверь. Вот любопытно, этому-то что понадобилось?

Она его толком даже не рассмотрела тогда. Ну, мужик как мужик, высокий, мускулистый, подстрижен коротко. Сима понимает, что даже лица его не запомнила, потому что в силу обстоятельств всегда старалась как можно скорее прошмыгнуть в свою квартиру.

Но теперь-то время есть, и оставалось только надеяться, что у Николая нет безумной ревнивой жены, которая через пять минут явится в ее квартиру.

— Привет. — Николай смотрит на нее исподлобья. — Ты как, все в порядке?

— Ну да. — Сима пожала плечами. — А что?

— Да я шум слышал, и поскольку решил, что больше не буду делать вид, что ничего не происходит, то подумал — надо наведаться. Это ты на Пашку сейчас так кричала?

Сима пожала плечами — ну, может, и кричала, и что?

В ней вдруг проснулась отвага, которой, как она думала, отродясь не водилось. Вот Сэмми был бойцом, никогда не пасовал перед врагом, а она старалась «не уподобляться». И пока она гордо не уподоблялась, ее жизнь превратилась в нечто весьма посредственное: когда она снимала квартиру, хозяева частенько вели себя по отношению к ней не слишком порядочно, и Сима просто съезжала, кочуя по городу. А когда купила собственную квартиру, то почти год позволяла вздорной старухе травить ее, ни разу не дав отпор. Причем сейчас она представить себе не может, почему вела себя как бесхребетная идиотка. Ведь когда-то она дала себе слово, что никто и никогда больше не будет обращаться с ней дурно, она этого просто не позволит.

Но теперь вдруг стало ясно, что она, по сути, всегда уклонялась от прямой конфронтации. В детстве это было продиктовано правилами выживания, она не могла открыто конфликтовать со взрослыми, имеющими по отношению к ней неограниченные права, — и когда она повзрослела, то просто ушла. Уклонилась от прямого конфликта, и тогда это решение было правильным, но, как оказалось, применять данный метод во всех жизненных случаях не всегда хорошо.

И теперь Сима понимает, что так, как раньше, вести себя больше не будет. Это словно Сэмми оставил ей в наследство свою отвагу, и теперь пасовать перед агрессором Сима просто не может. Вот — не может, отныне и навсегда. И не важно, что в ней метр шестьдесят пять роста и весит она сорок семь килограммов, что вкупе с рыжеватыми кудрями и синими глазами в длинных рыжеватых ресницах выглядит не слишком грозно. И пусть это выглядит вообще как угодно, только теперь Сима никому не позволит собой помыкать и убегать с поля боя больше не намерена.

— Пришел сюда, обыск устроил. — Сима презрительно морщится, вспоминая жалкое зрелище метаний ревнивца. — Юля ему кольцо бросила и уехала к маме.

Сима посторонилась, и Николай вошел.

— Я знал, что рано или поздно этим закончится. — Он уселся на кухонный табурет, опасливо поглядывая на стерильные поверхности. — Они еще когда только переехали сюда, замечал я, что Пашка жене не слишком доверяет, мягко говоря. А старуха сразу сообразила, что к чему в этом раю, вот кто все всегда обо всех знает. Ну, и науськала Пашку, а ему, дураку, много ли надо? Поймать на горячем — не поймал, а еще больше уверился, что не поймал только потому, что хитра Юлька. Он ко мне приходил выяснять отношения, но на мне же где сядешь, там и вокзал, так что ушел он, несолоно хлебавши, я же не беззащитная баба, чтоб со мной можно было в привычной ему манере общаться. Но, видать, грызла его эта мысль насчет меня и Юльки, и я рад, что дверь ему сегодня не открыл, хоть он звонил долго и упорно. А оно вот что получилось.

— Похоже, здесь все обо всех все знают. — Сима понимает, что надо бы гостю что-то предложить, но сомневается, что он станет есть растворимый суп. — И все делают вид, что ничего не происходит.

Николай отвел глаза — Сима задела его за живое.

— Ты понимаешь, влезать в семейные разборки не с руки: супруги помирятся, а ты будешь врагом. Ну, а со старухой лишний раз связываться никто не хотел, она может таких гадостей наделать, что не расхлебаешь. Но тут уж терпение у меня лопнуло, конечно. Она ведь на самом деле очень умная и хитрая и отлично разбирается в людях. Какая-то чуйка есть у нее, она сразу понимает, что человеку важно, чего он боится, например. И бьет без промаха. Ну, и суды, тут уж и вовсе… Она любит судиться, и, сама подумай, кто при таком раскладе захочет с ней связываться? А еще она людей шантажирует. Я переехал сюда пять лет назад, и она тут же принялась кружить возле меня. Я тогда еще был официально женат, но с женой уже разъехался. Ну, монахом не жил, конечно, а дочку брал к себе на выходные. Так старая дура, прикинь, даже меня пыталась один раз запугать, но я ей сразу сказал: хочешь кому-то рассказать о моей личной жизни? Вперед и с песней, мне по фигу. И Витке моей было уже по фигу на тот момент, мы отношения только ради дочки поддерживали, а так — чужие люди. Но ведь кому-то будет не по фигу, вот что любопытно, и рано ли, поздно, а старуха нарвется на кого-то, кто посчитает ее существование на планете излишне затянувшимся.

Симе совершенно не жаль Анну Мироновну, она Симе всегда была отвратительна, а уж запах из ее квартиры и вовсе не поддавался описанию, и мысль о том, что у кого-то хватит ярости что-то в отношении старой ведьмы предпринять, не кажется ей кощунственной, бабка и правда сама нарывается на неприятности. Далеко не всем наплевать, когда то, что он скрывает, вдруг становится достоянием общественности.

— Она же тебя изводила именно потому, что так ничего о тебе и не смогла нарыть. Но зато поняла, что ни протестовать, ни огрызаться ты не будешь. — Николай поднялся. — Ладно, ты извини, что вот так ввалился к тебе, просто теперь я не стану делать вид, что ничего не происходит, и если что, всегда на меня рассчитывай.

— Почему?

— Потому что так правильно. — Николай с сомнением посмотрел на сияющую плиту Симы. — Ты погоди, я сейчас…

Он быстрым шагом вышел из квартиры, но через несколько минут вернулся, неся перед собой небольшую тарелку.

— Вот, блинов нажарил с мясной начинкой, поешь. — Он поставил тарелку на стол. — Мне одному многовато вышло, а у тебя вид не слишком хозяйственный.

Он ушел, а Сима с удивлением смотрит на оставленную им глубокую тарелку, накрытую тарелкой поменьше. Подняв импровизированную крышку, она обнаружила пять толстеньких блинов, круглящихся поджаренными боками. Есть ей и правда хотелось, и потому она отправилась в ванную мыть руки.

В дверь снова позвонили, и у Симы вырвался нервный смешок. Судя по обилию визитеров, теперь ее квартира превратилась в проходной двор. Но, заглянув в глазок, она обрадовалась и открыла, а в квартиру влетела Таня.

— Сима, давай скорее, поехали к нам, мама велела тебя привезти… О, у тебя блинчики какие! — Таня схватила блинчик и откусила половину. — С мясом, надо же! Где взяла?

Сима понимает, что даже Тане в голову не пришло, что она сама могла сделать блинчики. Видимо, Николай прав, она хозяйка так себе. Ну, блинчики она точно делать не умеет, это правда.

— Сосед принес. — Сима вздохнула. — Не знаю зачем.

— Сосед? — Глаза Тани заинтересованно заблестели. — Сколько лет? Женат? Симпатичный?

— Тань, ну откуда я знаю? — Сима раздраженно тряхнула кудрями. — Мужик как мужик, в джинсах. Тут у меня сумасшедший дом, понимаешь, образовался. У меня в квартире мои соседи с третьего этажа разошлись. Она уехала к маме, а ее супруга я взашей вытолкала. И тут этот нарисовался — на шум вышел. Посидел на кухне, потом вот… принес.

— У тебя мышь повесилась, вот он и принес. — Таня доела блинчик и мечтательно вздохнула. — Вкусно… Так женат сосед-то?

— Да я понятия не имею, ты что! Сказал, что блины сам жарил.

— Если сам, то вряд ли женат. — Таня что-то прикинула в уме. — А может, женат на какой-то неумехе… Хотя нет, был бы женат, не принес бы тебе блинов, жена б ему за это яйца оторвала.

— Вот глупости! — Сима вспоминает сцену ревности, разыгравшуюся в ее квартире, и морщится. — Почему обязательно нужно в любом самом невинном действии видеть нечто грязное?

Сима снова взялась за моющие средства. Поверхности недостаточно блестят, они снова не такие чистые, как должны быть.

— Потому что, как правило, именно «нечто грязное», как ты выразилась, как раз и происходит, когда мужчина является к даме с тарелкой блинов. А блины он вкусные сделал, я должна с ним познакомиться, ты не против?

Сима равнодушно пожала плечами. Она хочет только одного: чтоб сейчас все ее оставили в покое, а матримониальные изыскания Тани ее не интересуют вообще. И пусть бы все люди просто исчезли на какое-то время. Испарились, перенеслись в параллельную Вселенную или в другое измерение, лишь бы только оставили ее в покое, тем более что она меньше часа назад прибралась в квартире, а с этими визитами теряется свежесть уборки, и надо начинать снова. И не то чтобы Сима ленилась, но у нее есть работа, а работать в квартире, где нет ощущения свежести, она не может.

— Ладно, давай какую-нибудь тарелку, я переложу блины в нее, а эти тарелки отнесу твоему соседу и сама на него посмотрю. — Таня решительно огляделась. — Ну, чего стоишь? И прекрати ты тереть все подряд, это какой-то геноцид микробов!

— Здесь грязно.

— Нет, просто у тебя проблемы. — Таня заглянула в шкафчик и, обнаружив там стеклянную мисочку, удовлетворенно хмыкнула: — То, что надо.

— Нет у меня проблем.

— Есть. — Таня переложила блинчики в найденную мисочку, а тарелки Николая принялась мыть. — Ты не можешь решить какую-то свою проблему и потому делаешь то, что тебе подконтрольно, в данном случае — убираешься в квартире. Подумай об этом. А мне нужно думать о личной жизни. Хорошо тебе, ты красотка, а я… Ладно, посиди, я сейчас. Дверь напротив?

— Да.

Таня кивнула, расстегнула верхнюю пуговицу на слишком тесной цветастой блузке, распустила косу и шагнула за порог.

Тарелки со звоном упали на пол и разлетелись осколками в стороны.

— Твою мать!..

Под дверью Симы лежит Анна Мироновна, язык у нее посинел и вывалился, глаза вылезли из орбит, застиранный халат сбился, оголив тощие ноги с дряблой кожей, одна нога в тапке, вторая босая. Старуха совершенно определенно мертва, это даже Сима понимает.

— Классический пример удушения. На шее какая-то проволока, но мне не рассмотреть, а тело трогать нельзя. — Таня отступила в квартиру. — Телефон давай, буду звонить Реутову. Уж лучше пусть он приедет, чем такой, как твой давешний. Я…

По лестнице поднимается женщина, таща на себе две огромные сумки. Сима несколько раз видела ее — живет не то на четвертом, не то на пятом этаже, а дом-то без лифта. А будь бы лифт, не пришлось бы всем вокруг слушать дикий визг. И яблоки раскатились вперемежку с картошкой, теперь их хоть выбрось.

8

— Значит, ничего не видели и не слышали.

Реутов устало смотрит на Симу и Таню, откинувшись на спинку дивана. Сима предпочла никого не пускать на свою кухню. Вид у нее не хозяйственный, видали такое?!

— Ничего. — Таня покачала головой. — Я пришла минут за десять до того, как… как обнаружила труп, и ответственно заявляю, что тогда все было в порядке.

— Ну, конечно. — Реутов вздохнул. — Ладно, едем в отдел, надо снять показания. Кто из соседей с ней конфликтовал?

— Я без понятия, — Сима растерянно смотрит на Реутова. — Я никого из них не знаю, кроме соседки с третьего этажа Юли, ее мужа Павла и соседа напротив, и то я с ними познакомилась буквально вот только на этой неделе.

— А живешь в этой квартире скоро год.

— Ну да. — Сима раздраженно смотрит на майора. — Я не слишком большое значение придаю социальным связям.

— Это я уже понял. — Реутов переводит взгляд на Таню. — Вы родственницы?

— Дальние. — Взгляд у Тани делается совершенно нейтральным. — А поскольку иной родни, кроме моей семьи, у Симы нет, то мы общаемся.

— Ясно. — Реутов собирает протоколы. — Тебе практики еще три недели. Я попросил майора Михеева перевести тебя в наш отдел, так что считай себя моей практиканткой.

Таня не удержалась и взвизгнула от восторга:

— Спасибо, Денис Петрович!

— Ты погоди благодарить, я гонять тебя буду, как золотую рыбку на посылках, а еще ты свидетельница по двум убийствам, и, честно говоря, я просто предпочитаю, чтоб вы обе были у меня на глазах, потому что мне не нравится тенденция. Чуть убьют кого — и вы обе, красотки, тут как тут нарисовались.

— Это совпадение. — Сима обеспокоенно смотрит на Реутова. — Мы понятия не имеем, кто и зачем…

— Если бы я считал иначе, вы обе уже сидели бы в камере, а не прохлаждались на свободе. — Реутов поднялся. — Звоните Ершову, пусть подъезжает в отдел, будем разбираться.

Его взгляд остановился на фотографии в рамке.

— Красивый был кот. — Реутов покосился на Симу, глаза которой моментально наполнились слезами. — У моей жены похожий кот, только рыжий. Умный, сволочь, иногда просто страшно становится, внеземной разум какой-то.

— У мамы тоже кошка, вот Сима видела… Котята недавно появились. — Таня понимает, что Симу надо отвлечь. — Такая, знаете, кошка, просто сплошное золото.

И эта вдруг возникшая общность оказалась им настолько очевидной, что все трое ее почувствовали и отчего-то смутились. Что может объединить столь разных людей, никак не стыкующихся в жизни? У них могут быть разные социальные установки, разные жизненные орбиты и диаметрально противоположные взгляды на жизнь, но вот между ними оказывается милый зверек с янтарными глазами, и люди понимают, что они на одной стороне. Даже совместная трапеза не объединяет так, как объединяет нечто, вызывающее настоящие эмоции. Пробегает некая искра, и люди чувствуют, что могут друг другу доверять.

Именно это сейчас и произошло.

И все трое понимают, что, как бы теперь ни сложилась ситуация, отныне они будут действовать сообща, чтобы распутать тот невероятный клубок событий и совпадений, который сейчас кажется неразрешимой проблемой, к решению которой непонятно как подойти.

— Сима, ты хоть поешь. — Таня подталкивает подругу в сторону кухни. — Там блинчики остались. А я папе позвоню пока, он сам с адвокатами свяжется. Денис Петрович, у нас есть время, чтоб Сима поела?

Реутов молча кивает, задумавшись о своем. Этот пустой дом, в котором спряталась от мира Сима, выглядит холодным и необжитым, и Реутову вдруг вспомнилась его жена Соня — такой, какой он встретил ее впервые. Она была в компании друзей, но то, что она была одна, даже в компании, он ощутил сразу. Отчужденность Сони, как и остальных тогдашних фигурантов, объяснялась довольно просто: у них всех была легкая форма аутизма, и даже сейчас, когда Соня стала его женой и матерью его дочери, она мало изменилась в вопросах социальных связей.

Но у Симы нет аутизма, и Реутов навел о ней подробнейшие справки, как и о Тане. Конечно, никакие они не родственники, и тем более не родственники той цыганской семье, которая встала за них обеих горой, хотя семья считает иначе. Но то, что он узнал об обеих девушках, еще больше убедило майора в том, что никакого отношения к убийствам они не имеют и их причастность к обоим делам — это причастность людей, случайно оказавшихся не в том месте не в то время. И, конечно, на них обеих при желании можно повесить оба убийства, но такого греха майор Реутов не взял бы на душу никогда в жизни, потому что никогда бы себе подобного не простил, не говоря уж о том, что тут же лишился бы уважения не только своих коллег, но и собственной жены.

За годы работы в полиции Реутов частенько видел, как его коллеги, мягко говоря, свободно обращаются с фактами и уликами. Но его интерес к работе заключался как раз в том, чтобы выяснить истину, а не просто, проманипулировав фактами и результатами экспертиз, выбить из какого-то бедолаги, неспособного постоять за себя, явку с повинной и закрыть дело, и не важно, что преступник на свободе.

Нет, у майора Реутова, как и у его бессменного напарника Виктора Васильева, было то, что они бы назвали охотничьим азартом. Разобраться в деле, загнать добычу, найдя неопровержимые факты и улики, — вот что было важно, и тогда можно спать спокойно, потому что очередной убийца больше не выйдет искать следующую жертву. Они оба верили в правосудие, хотя понимали, что это крайняя степень идеализма там, где суды часто — просто расправа. Но оба считали, что должны делать то, что должны, а там будь что будет, и заслужили уважение коллег.

Как-то так получилось, что в их отделе постепенно перестали задерживаться любители распускать руки и подтасовывать факты. Конечно, Реутов не приписывал это себе, он был склонен считать подобное результатом влияния начальника управления генерала Бережного, с которым успел поработать и подружиться и которого безмерно уважал за честность и профессионализм. И такой тон задал генерал своим подчиненным, а это привело к тому, что небрежные и равнодушные к работе сотрудники постепенно стали отсеиваться.

Реутов заглянул в спальню хозяйки. Небольшая комната с недорогой простенькой мебелью, ни картин, ни фотографий, ни цветов. Совершенно очевидно, что хозяйка приходит сюда просто ночевать, при этом постоянно наводит ожесточенную чистоту. Видимо, это защитная реакция на то, что она оказалась отвергнутой собственными родителями с раннего детства. Одинокая, никому не нужная девочка, которая сумела выжить одна, не скатившись в криминал и грязь благодаря светлой голове и упорству. Такое он видел нечасто и очень уважал подобных людей. Другая бы на ее месте, учитывая внешность, нашла бы способ более легкого заработка, но у Симы была цель, и она не отступила, за несколько лет построив для себя мир, в котором смогла жить.

Но за это заплатила одиночеством. Сложно быть не одиноким человеком, когда никому не доверяешь.

Клиенты и коллеги, у которых Реутов и Васильев осторожно интересовались Симой, в один голос хвалили ее за профессионализм, но когда им задавали вопрос, что они о ней знают, оказывалось, что никто и ничего. Приятная девушка, со всеми одинаково приветливая — и все.

Чтобы в нескольких женских коллективах сделать так, что никто о тебе ничего не знает, надо уметь лавировать между каплями дождя. Это говорит о чрезвычайной способности приспосабливаться к среде и выживать. Вот есть бабочки, которые отпугивают врага яркой окраской, а есть те, кто сливается с фоном, и у вторых шансов выжить больше, чем у первых. Сима умеет слиться с фоном так, что на нее перестают пристально смотреть, вот только конфликт с убитой старухой не вписывается в эту схему.

А ведь вполне можно было бы предположить, что именно Сима убила старуху, потому что та ее постоянно изводила. И выглядело бы все именно так, если бы не пришел к Симе сначала сосед Николай, а потом Таня. И тут как раз Танин визит оказался решающим, потому что она вошла в квартиру, когда никакого трупа под дверью не было, и все время находилась в квартире вместе с Симой.

А тот, кто убил старуху и притащил ее труп под дверь девчонки, не знал, что у нее с недавних пор появилась чрезвычайно деятельная подруга, ведь до этого к Симе никто никогда не приходил. И убийца изучил ее образ жизни, наблюдал достаточно долго, чтобы сделать вывод: девчонка всегда одна, друзей и родни нет, а значит, вступиться за нее будет некому, а полиция разбираться не станет.

И значит, человек, убивший старуху, живет в этом подъезде, и он хотел, чтобы в убийстве обвинили Симу. Не потому, что чувствовал к девушке неприязнь, а просто так оказалось очень удобно.

Реутов поморщился, как от зубной боли.

Он видел множество людей, по тем или иным причинам совершивших умышленное убийство. К некоторым он испытывал неприязнь, некоторым сочувствовал — ну, карта так легла, что человек в стрессе не нашел иного выхода или нечаянно убил, что тоже бывает. Но особенное отвращение он испытывал к тем, кто, совершив преступление, пытался подставить другого человека. К таким экземплярам Реутов был абсолютно беспощаден и сейчас тоже знал, что обязательно выследит убийцу и сделает это не ради убитой старухи, которая была изрядной сволочью, а ради большеглазой худенькой девушки, единственной отрадой в жизни которой был черный кот, да и тот ушел в страну вечно полных мисок молока.

— Мы готовы. — Таня смотрит на Реутова восторженными глазами. — Денис Петрович, а что я буду делать в вашем отделе?

— Что велю, то и будешь делать. — Реутов знал, как его внешность действует на дам, но Таня даже и не скрывала, что любуется им, и это его позабавило. — Поехали, полно дел.

* * *

Сима заехала во двор и заглушила двигатель.

В полиции их продержали не так долго, как она ожидала, но теперь, когда они с Таней приехали к дому родителей, было невежливо и ужасно развернуться и уехать.

— У нас сегодня творожная запеканка. — Таня мечтательно прищурилась. — Никто ее не ест, кроме нас с Милошем, и мама сказала, что сегодня приготовит ее сама, тебе понравится, вот увидишь. У мамы вообще все очень вкусно получается, просто сейчас есть невестки, готовят они, так принято. Но творожную запеканку нам с Милошем готовит только мама, невестки так не умеют. Идем, Сима.

— Погоди, когда я ехала, что-то в багажнике стукнуло — не иначе огнетушитель сорвался с крепления.

— Скажи Милошу, он поглядит.

— Я сама взгляну. — Сима открыла багажник. — Ой, смотри!

В багажнике — темная сумка, пахнущая какой-то смазкой, Сима знает, что она ей не принадлежит, и откуда она взялась?

— Это Ромкина сумка, — вздыхает Таня. — В тот день, когда мы памятник ставили, он взял ее — сказал, инструменты, ты должна помнить.

— Правда, так и было… Только что-то я не помню никаких инструментов, кроме лопатки, которой замешивали бетон, и ею же ровняли, да старого таза. — Сима озадаченно смотрит на сумку. — А сумку он зачем-то поставил мне в багажник, но когда вышел — не забрал.

— Забыл, может.

— Ну, может, и забыл. Только сейчас-то что с ней делать?

— Давай посмотрим, и если там нет какой-нибудь супердорогой дрели или чего-то в этом роде, вполне можем о ней забыть, потом вернем. — Таня наклонилась и достала сумку из багажника. — Для инструментов не такая уж тяжелая.

Она поставила сумку на скамейку у дома и открыла.

Какие-то предметы, упакованные в полиэтилен, и запах очень неприятный. Сверху, завернутая в пищевую пленку, лежит большая, даже на вид старинная кукла.

— Ну, охренеть! — Таня смотрит на Симу. — И что это?

— Думаю, это вещи из могил. — Сима понимает, что за запах исходит из сумки. — Он же рассказывал, помнишь? Ну, что вскрывают старые захоронения ради того, чтобы продавать места на кладбище. Видимо, все это найдено в могилах.

— Фу, гадость какая! — Таня брезгливо отодвинулась. — Брать что-то оттуда…

Сима взяла куклу и развернула, запах сырости и тлена стал сильнее.

— Смотри, волосы, похоже, человеческие.

— Брось немедленно, ты что! — Таня потянулась за телефоном. — Сейчас же позвоню Реутову, пусть приедет и заберет весь этот мертвецкий хлам.

Кукла смотрит на Симу бессмысленными глазами, очень темные брови придают ей какой-то зловещий вид, а тщательно сшитое платьице из зеленоватого шелка и кружев испорчено — с правой стороны на нем имеется отвратительное пятно.

— Тело разлагалось, вот и платье у куклы испачкалось в жидкости. — Таня уже закончила переговоры. — Сейчас приедет. Ругался ужасно…

— Ругался-то чего?

— А кто знает?..

Таня тоже заглянула в сумку и достала очередной сверток. В нем оказалась старая Библия, оправленная в переплет, украшенный крупным жемчугом. А Сима, не отрываясь, смотрит на куклу.

— Знаешь, что странно?

— Кроме того, чтоужестранно? — Таня полистала Библию. — Ну, скажи.

— Вот смотри: все эти вещи были похоронены вместе с хозяевами, и у них не было уже надежды увидеть свет снова. Куклу эту зарыли вместе с ее маленькой хозяйкой, и она лежала рядом с ней — сколько, сто лет, больше? И теперь она снова видит солнце и лето, а та девочка…

— Поняла… — Таня вздохнула. — Да, та девочка, которая когда-то любила эту куклу, уже никогда не увидит ничего. К сожалению, вещи часто долговечнее людей, что ж. Не думай об этом, Сима, мы…

Из дома вышла Тули и направилась к ним, девушки умолкли. Таня завела руку с Библией за спину, а Сима не успела спрятать куклу обратно в сумку.

— Надеюсь, вы обе понимаете, какую глупость совершили, притащив сюда эти вещи?

— Бабушка, мы даже не знали, что они там! — Таня округлила глаза. — Мы уже в полицию позвонили, сейчас все это увезут.

— Не надо было руками все это трогать! — Тули кивнула Симе: — Положи обратно, зачем ты ее вообще взяла в руки? И ты тоже, Татьяна, или ты думала, я не замечу?

— Думала, не заметишь…

— Глупые, бестолковые дети, как вы не понимаете, что нельзя ничего брать у мертвых? — Тули сокрушенно заломила руки. — Что теперь делать, когда вы принесли в дом такую беду?

— Бабушка, мы в дом ничего не…

— Еще бы вы занесли! — Тули сердито смотрит на Таню. — Ладно, вас-то я смогу в порядок привести, но это же будет трогать и другой человек, и ему эта беда ни к чему.

Во двор вошел Реутов и незнакомый девушкам мужчина, заросший щетиной.

— Это майор Васильев, мой напарник. — Реутов почтительно поздоровался с Тули. — Что тут у нас?

— Вещи эти взяты у мертвых, и живым они принесут только смерть. — Тули перехватила руку Реутова, когда он потянулся к сумке. — У тебя жена живет среди теней и дочка маленькая, не трогай ничего из этого, лучше всего отвезти на кладбище и закопать.

— Не могу, бабуля, это теперь улики по делу… — Реутов удивленно смотрит на Тули. — Ничего, закон нельзя нарушать, даже покойники должны это понимать.

— Тот мир живет совсем по другим правилам, — покачала головой Тули. — Но ничего от мертвых брать нельзя. И раз уж не можешь ты по-другому, что ж. Идемте со мной, оба.

Васильев даже попятился — старая цыганка испугала его.

— Я не думаю, что…

— У тебя трое детей, ты хочешь беды им принести?

Реутов и Васильев переглянулись, а Тули, развернувшись, направилась в сторону сада.

— Идите за ней. — Таня подтолкнула Реутова. — Идите оба, не сердите ее. Не надо бояться, бабушка ничего плохого вам не сделает, наоборот даже.

— Откуда она знает о моих детях и его семье? — Васильев в смятении потер подбородок, заросший светлой щетиной. — Как это возможно?

— Вот так. Бабушка много знает такого, чего другие не знают. — Таня снова подтолкнула их. — Идите, иначе она рассердится.

Переглянувшись, полицейские последовали в глубь участка, где в саду стоял небольшой домик, обшитый деревом.

— Входите.

Внутри оказалась одна-единственная комната, в которой стояло огромное, больше метра высотой, Евангелие. Стены, похоже, были облицованы алебастровой плиткой, на столе стояли кувшины и плошки из того же материала.

— Садитесь сюда.

Они послушно сели на низкую скамеечку и переглянулись.

Тули взяла одну из алебастровых чаш и что-то нашептала в нее, проводя пальцами по кромке. Раздался тихий гул, который нарастал, и от этого звука заломило виски, словно из головы пытается вырваться что-то осязаемое. И на высшей точке звука они оба одновременно вскрикнули от резкой боли, и гул тут же прекратился, а в руках Тули оказался запечатанный крышкой небольшой кувшин, который она бросила в ведро с водой, и он пошел ко дну, словно был чем-то наполнен.

— Теперь я должна дать вам защиту. — Тули развела огонь в небольшом тигле и подвесила над ним свой перстень с печатью. — Иначе никак. В этом деле вы все время будете соприкасаться с миром мертвых, и чтобы вас не коснулось зло, а через вас — и ваших детей, вы сейчас потерпите. Протяните мне каждый левую руку.

Реутов послушно протянул цыганке ладонь, и она вдруг прижгла ему запястье раскаленной печатью на перстне. Васильев хотел было отдернуть руку, но старуха неожиданно сильно схватила его и проделала с ним то же самое.

— Это печать Силы, и отныне эта Сила будет с вами, внутри вас. Защищать от зла, оберегать от гибели, отваживать от вас злых людей и нечисть. — Тули устало опустилась на стул, стоящий у столика с кувшинами. — Я забрала у каждого из вас все темное, что вы насобирали за жизнь, и заперла. А вам дала защиту, которая уже не допустит к вам зло. Идите и знайте: тот, кого вы ищете, уже знает о вас и о том, что вы его будете искать, пока не найдете. А он не хочет, чтоб его нашли.

Полицейские вышли, пребывая в полном смятении духа. Не верить тому, что они сами видели, они не могли, но понимали, что никто не поверит, если рассказать.

Ни Симы, ни Тани не было видно, а на скамейке во дворе стояла злополучная сумка с трофеями грабителей могил.

— Это между нами останется, Дэн. — Васильев посмотрел на запястье, с которого каким-то образом уже начал сходить ожог. — Она обожгла нас, но посмотри: скоро и следа не останется. Как она сказала — печать будет внутри? То есть с другой стороны кожи?

— По-видимому, так и есть. — Реутов пожал плечами. — Никому говорить не будем, оно никому и не надо. Это разумно, что следа нет, не будет лишних вопросов. Вить, а кольцо-то было раскалено до самой крайней точки.

— Не хочу об этом думать. Я бы сейчас пива выпил…

Словно в ответ на его желание из дома показалась очень стройная девушка с длинными черными косами, в руках у нее две банки пива.

Полицейские переглянулись и взяли банки из рук девушки. Они уже ничему не удивлялись.

9

— Убитая старуха — Смалькова Анна Мироновна, семидесяти двух лет от роду. — Реутов пододвинул Ершову папку с делом. — Ранее неоднократно привлекалась к уголовной ответственности за мошенничество. Воровка на доверии, шантажистка и просто мерзкая тварь. Убийство совершено при помощи куска медной проволоки, превращенной в импровизированную гарроту. Тот, кто убил старуху, затянул проволоку на шее жертвы и так держал. У Симы на это явно не хватило бы сил, как и роста, собственно. И хотя я уверен, что тот, кто убил старуху, сделал человечеству одолжение, он решил подставить под обвинение твою клиентку Серафиму Масловскую, и уж этого я ему не спущу.

— Трогательная девчушка, скажи? — Ершов засмеялся. — Меня тоже проняло. Я тут покопался в ее жизни и просто офигел. Родители разошлись, отцу пришлось забрать дочку к себе — отчим не горел желанием растить чужого ребенка, а мамаша ничего не возразила. По свидетельству соседей, Сима жила в неотапливаемой времянке, прикинь! Даже в дом ее не пустили жить, и это с десяти лет! Дэн, у меня такое в голове не укладывается! У меня Яна вырастила троих племянников, а когда мы поженились, то приняла моих детей как своих, и попробуй ты их у нее отбери или просто косо взгляни, налетит как коршун! А тут родная дочь в сарае, считай! А потом папаша скончался от сердечного приступа, а мачеха выставила падчерицу на улицу. Пришлось мамаше принять дочку — и тоже не в дом, а в комнатку под крышей, в мансарде. Летом жара, зимой иней на стенах. И больной ребенок, рожденный от второго мужа, уход за которым тут же возложили на Симу — чтобы хлеб свой отрабатывала! Когда пацан умер, отчим и мать обвинили во всем Симу, а ее тогда и в городе не было!

— Вот уроды…

— Девчонка доучилась в школе, забрала кота и была такова. — Ершов вздохнул. — Представить себе не могу, чтобы моя Дашка куда-то взяла и уехала, а я бы ее не искал. А эта мать не искала, даже о пропаже заявила бабка — мать отчима! Она-то и рассказала, как с девчонкой обращались. Старуха думала, что сын с невесткой могли убить Симу, и оно бы так и выглядело, но оказалось, что и кот пропал вместе с переноской и мисочками-лотками-игрушками, и вещи кое-какие. Значит, уехала — а вот куда уехала и где сейчас, мать так и не поинтересовалась за все эти годы!

— Бывают и такие.

— Дэн, бывают, не спорю — бомжи там, алкоголики, а тут обычные с виду граждане, и вот поди ж ты!

— Ну, тебя-то ее семья наняла вроде бы. — Реутов ухмыльнулся. — Значит, семья у девушки имеется.

— Теперь — да. — Ершов откинулся на стуле и вытянул ноги. — Логуши — очень известная среди цыган семья. Происходят из венгерской ветви, Яков Логуш вообще исключение из их же правил — образованный, умный мужик, ведет бизнес, всем детям дал образование, включая девочек. Татьяна у них приемная — жена в роддоме кормила грудью брошенную девочку, да так и не смогла оставить, забрали ее, удочерили и вырастили как свою. При этом, заметь, имя ей дали не цыганское — понимали, что с такой внешностью к девочке всегда будут вопросы по поводу имени, а значит, думали о будущем ребенка, на годы вперед думали, потому что это был уже их ребенок! И девушка выросла вполне счастливой и сейчас чаще всего живет с семьей, хотя ей была куплена отдельная квартира. А это о чем-то говорит! Цыгане к детям относятся очень трепетно, несмотря на то что цыганята часто бегают неухоженные и полураздетые, тем не менее брошенных среди них нет. Так что и Симу эта семья приняла — сразу поняли, что за птица. Мать Якова, старая Тули, известная знахарка, кстати.

Реутов машинально потер запястье, вспоминая происшествие в цыганском доме. Но Ершову он об этом рассказывать не собирается, даже виду не подаст, что сам убедился в удивительных способностях старой Тули.

— Ты в это веришь?!

— Дэн, а чего мне не верить, я сам когда-то… В общем, не важно. Только семья эта пользуется уважением, тем более что дед Якова и отец Тули был последним кочевым баро. Это вроде князя у них, что ли.

— Ну, тут я в курсе. — Реутов скептически оттопырил губу. — Сейчас у них вожак живет в центре города — Лука Потокар, тоже чувак вроде бы неплохой, дом огромный… А Якова я не знал.

— Логуши держатся в тени, отчасти из-за того, что они не слишком соблюдают традиции, отчасти из-за Тули, она шувани — знахарка то есть, к ней люди и так косяками прут, им публичность ни к чему. Хотя, насколько я знаю, их дочь Циноти уже несколько раз хотели сватать, причем семьи очень состоятельные были готовы принять ее как невестку, но там девица весьма своенравная и собирается учиться дальше, так что несолоно хлебавши ушли сваты, что тоже не слишком-то согласуется с традициями. — Ершов покачал головой. — Тем не менее, когда их сына Милоша обвинили в наезде на пешехода, они наняли меня. Оказалось, парень ни при чем, просто у следователя предубеждение против цыган.

— Оно у многих есть, и часто небезосновательное.

— Дэн, просто в нашем обществе градус ксенофобии зашкаливает. Ты посмотри, как у нас: те бульбаши, те чурки, те черномазые, и еще кто-то, и эта бытовая ксенофобия не считается даже предосудительной! Люди, повторяя это, даже не осознают, насколько это дико! А цыгане — народ особый, они окружены неким мистическим ореолом, и, надо сказать, у их женщин часто встречаются необычные способности, а потому люди их боятся, а это не способствует пониманию, как и то, что эта братия частенько ведет себя не слишком хорошо, мягко говоря. Кстати, именно ксенофобию развивали в наших гражданах всегда, с царского режима еще. Я помню, как в институте читал старое, дореволюционное еще дело мултанских вотяков. Не слышал?

— Нет. Даже слов таких не знаю.

— А ты поинтересуйся. — Ершов усмехнулся. — Много нового узнаешь, но самое главное там было вот что: упор был сделан именно на национальности обвиняемых. Чтобы наш мужик знал: иноверец да инородец ему враг. Чтоб люди не объединялись, а сами друг друга грызли, это любому режиму очень удобно, играть на таких вот низменных инстинктах. Ну да ладно, давай к делам вернемся. Что по первому делу?

— Парень еще жив, но перспективы так себе. — Реутов поморщился. — За что его хотели убить, а главное — кому это могло понадобиться, я не знаю.

— Кладбище, Дэн, это целый мир, но мир очень скрытый. — Ершов побарабанил по столу пальцами. — Там много происходит такого, о чем мы с тобой лишь догадываться можем. Очень удобное место, чтобы, например, спрятать некстати образовавшееся мертвое тело. Понимаешь, о чем я? Парень мог что-то видеть или в чем-то участвовать, а потом, может быть, захотел выйти из игры, вот его и убрали.

— В том-то и дело… — Реутов понимает, что надо рассказать о находке в багажнике Симы, потому что девчонки разболтают адвокату сами. — Дело в том, что сегодня Серафима обнаружила в своем багажнике сумку Процковского.

— О как! — Ершов заинтересованно встрепенулся. — И что там?

— Вещи из могил. — Реутов вспомнил запах, который наполнил комнату в морге, когда разбирали и описывали трофеи, найденные в сумке, и поморщился. — Кукла старинная, несколько Библий в переплетах, украшенных драгоценными камнями, с золотыми и серебряными накладками, драгоценности, несколько вееров, сумочки там, туфли с пряжками. Девчонки рассказали, что Процковский говорил им о том, что старые захоронения вскрывают, а землю продают снова. А останки кремируют. Видимо, именно Процковский и занимался этим, иначе откуда бы взялись те предметы? В той части кладбища, правда, хоронили не слишком богатых граждан — но также там много могил актрис местного театра, а они, как правило, были содержанками у богатых купцов и дворян, вот откуда драгоценности.

— Вряд ли он один этим занимался… — Ершов задумался. — И трофеи таскал за собой, а это значит, что был у него подельник, и этому подельнику он не доверял, если, даже ненадолго отлучившись, взял с собой сумку с трофеями. И очень сомнительно, что он просто забыл ее в багажнике у Серафимы.

— Думаешь, что-то подозревал?

— Думаю, да. — Ершов встал и включил кофеварку. — Сима говорила, что перед самым их отъездом с кладбища Процковскому позвонил какой-то Димон и наш потерпевший ругал его и обозвал дебилом.

— Телефона при нем не нашли, компьютер тоже кто-то унес, и в его квартире ничего не обнаружено.

— Значит, выходя из машины, Процковский нарочно оставил сумку в багажнике машины — он понимал, что Сима не станет рыться в ней, когда обнаружит, а просто привезет прямо к нему в офис. — Ершов усмехнулся. — И был прав, именно так бы она и поступила. Так что искать нужно этого Димона, а попутно выяснить, что там происходит, на этом кладбище.

— Витек это как раз сейчас и выясняет, пошел туда под прикрытием, а я отрабатываю окружение, но пока это сложно — нет зацепок, поскольку не найден телефон, а записи он, видимо, вел в компьютере. Сейчас нашли его электронный адрес — возможно, наши электронщики смогут взломать и посмотреть, что он хранил на облаке.

— На облаке?

— Это электронная база данных на сервере, доступная с любого зарегистрированного там устройства. А Витек пока на кладбище порыскает, специально не брился и не мылся несколько дней, Райка его едва из дома не выгнала.

— Ну да, не тебе же бомжа изображать. — Ершов засмеялся. — Внешность у тебя, брат, для этого неподходящая.

Реутов только кивнул, вспоминая восторженный взгляд Тани.

— А девиц пока надо бы держать в поле зрения. — Ершов потянулся к кофеварке. — Мало ли кому вздумается закрыть им рты, пусть даже сто раз скажут, что ничего не видели.

— Предупрежу, чтобы не носились по городу, а больше я ничего сделать не могу, охрану же к ним не приставишь? — Кофеварка пискнула, сообщая, что кофе готов, и Реутов достал чашки и сахар. — Тебе черный?

— Нет, я с сахаром и сливками. — Ершов задумался. — Ладно, потолкую с папашей Логушем, глядишь, он что и придумает, но пока обе девицы должны быть если не изъяты из обращения, то хотя бы знать о возможной опасности. Не ровен час, просочится слушок, что они тогда на кладбище машину видели — ну, и долго они проживут после этого, пусть даже целью были трофеи Процковского? Это если еще не просочилось. Твой уволенный Филатов вполне мог разболтать.

— Они не видели ни номеров, ни пассажиров — темно было. А так мог, конечно, тот еще сукин сын. Но в той сумке не было ничего, ради чего стоило бы убивать.

— Это ты так думаешь. А то, что они ничего не видели, в данном случае совершенно ничего не значит, потому что люди, которые пошли на убийство, живых свидетелей обычно не оставляют. — Ершов отхлебнул кофе. — Так что я думаю, нужно что-то решить с их охраной. Ну, или пусть папаша Логуш их запрет, если сможет, девки-то — те еще занозы и спелись быстро.

Реутов понимает, что Ершов прав, но куда отправить девушек, чтобы те, кто решит, что им не надо продолжать дышать, не нашли их, он не знает. Можно попросить тестя, и он, конечно, поможет, если попросить: его тесть один из богатейших людей страны, причем человек очень чуткий, и примет участие в судьбе Симы уж точно, так уж он устроен, но именно что тестя просить об одолжении Реутов не хочет. Не потому, что с тестем плохие отношения — наоборот, отношения отличные, но вот тащить работу в дом не полагается, а это вроде так и будет выглядеть.

С другой стороны — а если из-за его терзаний и чистоплюйства пострадают его же свидетели по делу?

Он вдруг вспомнил тоскливые глаза Симы, когда она смотрела на фотографию своего Сэмми, и решил: если совсем уж тупик, он обратится к тестю.

— То есть по покушению на Романа Процковского никаких зацепок?

— Только частичный отпечаток шины и анализ масла, подтекавшего на дорожку. Эксперт предполагает, что машина иностранного производства, не внедорожник. Ну, это мы знаем и со слов свидетелей. Ни окурков, ни иных следов нет, оружие тоже никуда не привело, а пули, извлеченные из тела Процковского, точно выпущены из найденного на кладбище пистолета.

— В квартире точно ничего?

— Он жил в своей конторе, прямо на кладбище. — Реутов поежился. — Но я сам там осмотрелся — нет ничего такого, что указывало бы на связи потерпевшего с чем-то незаконным или потенциально опасным. Но тогда я еще не знал о сумке с трофеями, а тут уже совсем иная история получается. Представить себе не могу, как он жил на кладбище…

— Да ладно, живых надо бояться. А насчет чего-то незаконного, так здесь есть один тонкий момент. Чтобы получить эту точку на кладбище, надо отодвинуть кучу конкурентов. Как парнишке это удалось? Кладбищенская мафия — это тебе не что попало, там нравы царят волчьи, и эта точка уж больно сладкая, а вот поди ж ты, никому не известный паренек ее получил. Чей он протеже и что он делал, чтобы отработать такую протекцию?

— Я уже думал об этом. Ну, пока Витек поразнюхает, я с убийством старухи увяз… — Реутов хмуро смотрит в окно. — Ведь убить ее мог любой из жильцов, насолила она всем. И Сима могла бы — теоретически, но практически, даже если не считать зазор во времени, исключающий ее участие в убийстве, у нее элементарно не хватило бы ни сил, ни роста, чтоб убить старуху так, как она была убита. Вот тупой тяжелый предмет — это да, могло быть, а так — нет, не сходится.

— А ты вот о чем подумай. — Ершов допил кофе и отодвинул чашку. — У Татьяны Логуш хватило бы и сил, и роста придушить старую ведьму. Она девушка довольно крупная.

— Сговор?

— Ну, теоретически — да. Таня заметно опекает Симу, а тут старуха. И девушки договариваются: Таня убивает старуху, подтягивают труп к двери Симы, и они вдвоем разыгрывают все как по нотам.

— Вот только видеорегистратор машины, стоящей у дома, зафиксировал время прихода Тани — не было у нее на это времени. А у убийцы было, он находился в квартире старухи со свежим трупом и понятия не имел, что к Симе кто-то пришел. И еще момент. У нашего убийцы на руках должны были остаться ссадины от проволоки, а их нет ни у Симы, ни у Тани, я специально смотрел. — Реутов покачал головой. — Нет, невиновны обе.

— Да, похоже на то… — Ершов задумался. — Нет, ты прав, не сходится. Возможность была, а люди не те. Невиновны наши девицы, не убивали они старуху. Но кто-то решил, что эта версия прокатит.

— Помнится, Сима сказала, что ее сосед Николай говорил о шантаже. Якобы старуха соседей шантажировала… — Реутов просматривает показания Симы. — Ну вот, это могло быть мотивом. Думаю, бабка заигралась. Шантажисту-то даже не деньги или иные блага интересны, хотя интересны, конечно. Ему важна власть над другим человеком, и тут старуха полностью соответствует профилю шантажиста. Но такие граждане очень часто заканчивают свои деньки с проволокой на шее или с перерезанным горлом, а этого старуха не учла.

— Нужно еще раз допросить всех соседей. Благо их там немного. — Ершов поднялся. — Ладно, пойду, свяжусь со своим нанимателем, а ты девиц у себя подержи пока.

Реутов достал из ящика пакетик с фисташками и задумался. Ему очень нужен был совет, но Витек втирается в доверие к кладбищенским бомжам, Бережной теперь генерал, и беспокоить его вроде как неудобно, а просить тестя… Ну, может, цыган Логуш что-то придумает, но придумывать надо прямо сейчас, пока два магнита для неприятностей, сидящие в соседнем кабинете, живы и относительно здоровы.

А это значит, что работать ему сегодня допоздна, и хотя компьютерщики пытаются добыть хоть что-то из электронного облака хранения данных, а эксперты обрабатывают новые улики, из всех вариантов действий ему на данный момент доступен лишь осмотр жилищ жертв, и сейчас он поедет на квартиру к старухе, а завтра еще раз осмотрит офис на кладбище, вдруг тогда что-то упустил. Потому что поехать на кладбище сейчас его никакая сила не заставит, а к старухе можно нагрянуть запросто, квартира в многоэтажке — это просто квартира, а не кладбище.

Реутов поднялся и вышел, заперев кабинет. В соседнем помещении слышался смех — там двое сотрудников, с которыми он оставил Симу и Таню, вовсю использовали служебное положение, совмещая приятное общение с охраной свидетелей. Ершов разговаривал по телефону, коротко что-то поясняя. Реутов заглянул в кабинет напротив.

— Виталий, ты занят?

Семенов поднял голову от писанины.

— Отчет пишу.

— Пусть практикант напишет, поехали, осмотрим квартиру жертвы сегодняшнего убийства.

Капитан Семенов с радостью поднялся из-за стола. Из всех на свете дел больше всего он ненавидел гладить одежду и писать отчеты. И ради того, чтоб избежать этих занятий, был готов на любые трудовые свершения на ниве сыска.

— Сейчас распоряжусь. — Семенов достал из сейфа пистолет и сунул в кобуру. — А ты…

— А я тебя в машине подожду, не тяни.

Реутов толком не осмотрел квартиру жертвы — на месте преступления его больше занимали возможные свидетели, но теперь мысль, что убил старуху кто-то из жильцов подъезда, вполне оформилась. И, вычеркнув из списка возможных убийц Таню и Симу, Реутов встал перед проблемой мотива. У Симы мотив был, но она в силу своих физических данных не могла бы совершить такое убийство. Таня могла бы, и теоретически можно предположить, что девушки могли сговориться, но как они выманили старуху из квартиры и дотащили тело к двери, а самое главное — зачем? И времени у них не было, экспертиза показала, что старуха была убита примерно за полчаса до того, как обнаружили ее тело, а то и раньше. Значит, убийца живет в этом подъезде, и, кроме того, если бы убийство было спонтанным, то девчонки не успели бы договориться, но их показания не противоречат друг другу, а третья свидетельница утверждает, что звон посуды услышала за секунду до того, как увидела открытую дверь в квартиру Симы и труп у порога. Нет, не убивали девчонки старуху, о чем свидетельствуют и их розовые ладошки, без всяких признаков следа от проволоки.

И убийство не было спонтанным. Тот, кто его совершил, все спланировал заранее, и пути отхода тоже продуманы: свалить все на одинокую нелюдимую девчонку, у которой был самый очевидный мотив. И только из-за этого Реутов поймает его, чтоб не подличал.

— Вот люблю я такие дома! — Семенов с уважением смотрит на массивную сталинскую постройку. — На века строили.

— И соседей мало. По две квартиры на каждой площадке.

Они вошли в подъезд, освещенный тусклыми лампочками, и приблизились к двери, опечатанной полицейской печатью. Собственно, вся печать — просто клочок бумаги, приклеенный к двери и раме, но это лучше, чем ничего.

Реутов поддел печать, вошел в квартиру и зажег свет в прихожей.

— Фу, ну и вонь…

Семенов с отвращением морщится. Запах в квартире и правда стоит несусветный. Это моча, испорченная еда и еще что-то, что идентифицировать невозможно, да и не надо.

— В этой помойке не то что мы, но и убийца ничего не найдет. — Семенов переступил через кучу мусора на полу. — Тут никто ничего не найдет, я думаю.

— В отличие от нас, убийца мотивирован. — Реутов с тоской вспомнил свою квартиру, где Соня укачивает трехмесячную Катюшку и где пахнет домом, уютом, Сониными духами и Катюшкиными одежками. — Он понимает, что у старухи что-то есть на него, и это что-то находится здесь.

— Выглядит так, будто здесь ураган прошелся. — Семенов оглядел захламленную комнату. — Что мы ищем?

— Не знаю. — Реутов вздохнул и надел резиновые перчатки. — Просто давай осмотрим все, метр за метром. То, что старуха здесь прятала, обязательно надо найти.

Семенов достал из кармана пакетик с перчатками и поспешно надел их. Прикасаться к чему-то в этой квартире без перчаток он не рискнул бы никогда. Он опасливо огляделся, нет ли здесь клопов, потому что ему только клопов не хватало притащить домой, и Светка его бросит как пить дать. Он бы на ее месте себя обязательно бросил бы, а она терпит, борщи ему варит и жалеет, когда он приходит домой вусмерть уставший, но стоит ему бросить немытую чашку на столе или носки мимо стиральной машинки, закатывает ужасный скандал.

«Не поймешь этих баб… — Семенов с отвращением роется в шкафу убитой старухи. — Надо бы Светке купить что-то блестящее, как она любит. Просто так куплю и принесу, то-то радости будет».

Он сдвинул с места стопку белья и, непроизвольно вскрикнув, отскочил от шкафа. Стенка подалась, и открылась ниша, из которой на него глянуло почерневшее иссохшее лицо, покрытое какими-то пятнами, словно проказой.

— Вот уж не думал, что воочию увижу воплощение поговорки «скелет в шкафу»! — Реутов ободряюще похлопал Семенова по плечу. — Вызывай криминалистов, Виталик, а я начальству сообщу.

Теперь есть законный повод побеспокоить Бережного. Андрей Михайлович только два месяца как получил звание и должность, но не зазнался и велел, если что интересное, звонить обязательно. А уж мумия в шкафу многоэтажки — это куда как интересно.

По крайней мере, Реутову это было интересно, и Бережного, он был уверен, тоже заинтересует.

А он еще на кладбище не хотел ехать.

10

— Труп принадлежит женщине лет восьмидесяти, а может, и старше, нужны анализы, чтобы сказать точнее. — Эксперт с интересом рассматривает почерневшее тело, одетое в синее цветастое платье. — Видимых повреждений нет, и я думаю, что смерть наступила по естественным причинам. Следы какой-то краски на лице означают, возможно, попытку консервации тела, пока не могу сказать точнее.

— Когда предположительно умерла эта женщина? — Реутов с отвращением морщится при виде трупа. — Вонь тут ужасная, но труп явно не свежий, это ясно.

— Вонь тут больше от сгнивших остатков пищи, немытого туалета и разлагающихся наслоений грязи органического и неорганического происхождения. Этот труп не добавляет квартире шарма, но запах от него минимальный — по крайней мере, последние годы, а в самом начале, конечно, вонять он должен был до небес. Если судить по состоянию тела, то умерла дама лет пять назад, не меньше. А вот каким образом она мумифицировалась, я скажу после проведения ряда экспертиз. — Эксперт разве что руки не потирает от предвкушения, а Реутова вдруг замутило. — Да ладно тебе, Денис Петрович, у тебя свой интерес в работе, а у меня свой. Мне мумифицированные трупы ни разу не попадались, так что я его заберу.

— Да уж, сделай одолжение.

Реутов и сам не понимает, почему мумифицированный труп произвел на него такое тягостное впечатление. Но мысль о том, что старуха, которая жила в этой квартире, зналаоб этом страшном соседстве, и не просто знала, а сама же запихнула тело в нишу и заставила шкафом, при этом продолжая жить как жила, — эта мысль ему отчего-то невыносима.

— Иногда кажется, что уже видел самую что ни на есть мерзость, а потом что-то происходит, и ты понимаешь, что — нет, вот это еще хуже. — Семенов вышел из туалета, где его активно выворачивало с момента, как из ниши извлекли тело. — Мне теперь это будет сниться.

— Впечатлительная натура.

Эксперт хохотнул и заглянул за шкаф, что-то там высматривая, многозначительно хмыкая.

— Ну, я понял, как это вышло! Тут в комнате раньше была печь — дома строились сразу после войны, централизованного отопления не было, обогревались печами, а дымоход был общий, с первого по пятый этаж. Потом провели трубы и сделали отопление, и эти дымоходы люди начали разбирать, а на месте образовавшейся ниши ставили встроенные шкафы. А тетка эта жила на первом этаже, и ей всего-то и понадобилось, что слегка пробить пол, чтоб был из подвала постоянный сквозняк, да сунуть труп в нишу, заставив ее шкафом. Видимо, умерла эта почтенная женщина зимой, из подвала шел холодный воздух, вот и произошла мумификация останков. Но воняло тут, должно быть, невероятно, причем где-то месяца два-три. Соседей опросили уже, кто-нибудь знает, кто это?

— За последний десяток лет тут от старых жильцов никого не осталось, — вздохнул Семенов. — Пенсионеры умерли, наследники квартиры продали, а новые жильцы все в один голос твердят, что убитая всегда жила одна.

— Надо зайти в реестр и посмотреть, кто прописан в квартире. — Реутов подумал о том, что это и сегодня можно будет сделать. — Думаю, убитая была прописана не одна.

— И на почту сходите. — В комнату вошел Бережной и остановился перед трупом. — Да, необычно. Добрый вечер, ребята.

Он обошел труп, осмотрел нишу. Реутов чрезвычайно рад, что генерал Бережной нашел время приехать на его место преступления. Ему сейчас очень нужен был кто-то, кто посмотрит со стороны на собранные улики и оценит сделанные умозаключения. Дело это было каким-то скользким, и улик вроде бы много, а ухватиться не за что.

— Добрый вечер, Андрей Михайлович. — Реутов кивнул эксперту, чтоб тот убирал труп. — Почему на почту?

— Там люди годами работают, а пенсию старухе, скорее всего, приносили домой. — Генерал оглядел комнату и покачал головой. — Спроси, одну пенсию получала убитая или все-таки две.

Он подошел к кровати и откинул покрывало. Эта кровать и правда выделялась в комнате — она единственная имела аккуратный вид: заправлена синим покрывалом, под которым оказалось пожелтевшее, но на первый взгляд чистое постельное белье.

— Смотрите, следы на подушке! — Бережной наклонился над кроватью, рассматривая простыни. — И пятна. Бьюсь об заклад, что Хичкок сейчас от зависти в гробу перевернулся, потому что он своего Нормана Бейтса выдумал, а у нас — вот оно, наяву.

— Вы хотите сказать…

— Денис Петрович, все тут осмотрев, ты бы пришел точно к такому же выводу. — Бережной хмыкнул. — Она вытаскивала труп, по крайней мере, раз в месяц, когда приходил почтальон, иначе пенсию на второго жильца ей бы не выдали. Думаю, тело она укладывала на бок — типа, спит старушка, не будите. Видели пятна светлые на лице трупа? Это, скорее всего, следы какой-то краски, она маскировала изменения цвета кожи. Так что вы на почте поинтересуйтесь…

Семенов издал сдавленный звук и ринулся обратно в ванную. Бережной вздохнул и переглянулся с экспертом и Реутовым. Не все еще нарастили панцирь должной прочности, чтобы спокойно обсуждать такую улику, как мумифицированный труп.

— Да, дело запутанное… — Бережному очень хочется курить, но он обещал жене бросить и пока держит слово. — Уже твое покушение на кладбище дурно пахнет, а еще и это… Ты точно уверен, что девчонки непричастны к обоим преступлениям?

— Абсолютно. — Реутов готов защищать свою точку зрения. — Если позволите, я вам завтра сам все покажу и изложу свои соображения.

— Хорошо, завтра поговорим. — Бережной покачал головой. — Свидетельниц бы поберечь не мешало, Денис. Не нравится мне кладбищенская история. Вот с этим убийством старухи, я думаю, ты разберешься, а остальное — дело темное, нужна предельная осторожность.

— Я тоже так думаю, Андрей Михайлович.

— Ну, то-то. — Бережной одобрительно взглянул на Реутова. — А Виктор где же?

— На кладбище, под прикрытием. Если там что-то происходило незаконное, кладбищенские бомжи точно в курсе.

— Согласен. — Бережной кивнул. — Я вот что хотел тебе сказать, Денис Петрович. Я планирую сделать некоторые кадровые перестановки. Раскручивай дело и занимай мой прежний кабинет, мне нужен толковый человек на этом месте, подполковник Егоровский хороший сотрудник, но должность эта не для него. Неподходящее время для такого разговора, да когда оно подходящим будет? В общем, перспектива такая, а на очередное звание я тебя вчера подал, так что думать и взвешивать я тебе не дам, как хочешь. Нет у нас времени на раздумья, так-то.

— Я?! — Реутов растерянно смотрит на Бережного. — Андрей Михайлович, да я никем не руководил никогда! Как же я…

— Справишься. — Генерал устало потер переносицу. — А завтра захвати все, что есть по обоим делам, и жду тебя в моем кабинете к одиннадцати часам. Девчонки где?

— Пока в отделе, а там посмотрим.

— Ну, не буду тебе мешать. А на почте поинтересуйся, да.

Бережной вышел, осторожно ступая среди разбросанных вещей, чтобы не нарушить целостности картины. Реутов с тоской подумал, что торчать ему сейчас в этой клоаке несколько часов, а то и до утра, ведь обязательно нужно найти то, что убитая прятала в своей квартире, — ну, кроме трупа.

— Извини, Дэн, но что-то меня плющит не по-детски. — Семенов виновато взглянул на коллегу. — Всякое видел, но такое…

— Перестань об этом думать и давай поищем, пока не нагрянула остальная кавалерия и не начала путаться под ногами. — Реутов вспоминает стерильную квартиру Симы и вздыхает. — Открой форточку, что ли, я скоро от этой вони скончаюсь.

Семенов с готовностью бросился открывать форточки, а Реутов прошел в следующую комнату. Здесь царил такой же беспорядок, а кровать с грязным свалявшимся бельем свидетельствовала о том, что старуха спала именно здесь. И судя по грязным чашкам и тарелкам, во множестве расставленным по всем доступным поверхностям, ела она тоже здесь.

Морщась от отвращения, Реутов сбросил на пол подушку, одеяло, туда же полетели простыня и матрац. Под матрацем оказалась панцирная сетка, проржавевшая и продавленная, и в самой нижней ее точке лежали картонные папки, туго чем-то набитые, на первый взгляд — бумагами. Реутов достал одну и открыл.

Папка была набита не бумагами, а долларовыми купюрами, лежащими между листков бумаги.

Реутов взял один из листков — стандартный лист канцелярской бумаги, исписанный мелким почерком.

— Да она тут записывала все, что видела! — Он присвистнул. — Люди за птицами наблюдают, а эта ненормальная наблюдала за соседями!

Он перебирает страницы, исписанные мелким почерком с чудовищными ошибками, и понимает, что завтра же засадит Семенова разбирать эти записи, Семенов очень хорош в таких делах: въедливый и внимательный, он составит хронологию событий, происходивших в этом подъезде за последние несколько лет.

И тогда станет ясно, у кого был мотив.

А сейчас надо пройтись по квартирам и осмотреть руки всех жильцов. У кого-то из них на ладонях должны быть ссадины от проволоки.

* * *

Сима долго не могла уснуть.

Таня уже сопит на своей половине кровати, а Сима все вспоминает — тело старухи, визг соседки, снова полиция. И майор Реутов, невероятный красавчик, даже в кино она такого не видела.

Сима вздохнула и перевернулась на другой бок.

Конечно, он женат. У него на безымянном пальце блестит обручальное кольцо, и Таня права, его жена, должно быть, необыкновенная.

Он умный, надежный, и он не спаниель.

Сима презирает мужчин-спаниелей — всех этих «прекрасных семьянинов» в шлепанцах и растянутых домашних штанах. Она их навидалась во множестве, таких положительных, трусливых, неспособных на поступок, на хоть что-то помимо их домашнего мирка. И, как на грех, именно такие парни всегда ухаживали за ней самой — положительные, как их все называли. Девчонки в институте всегда с обидой спрашивали: Симка, ну что тебе еще надо? Не пьет, не курит, нацелен на семью, детей… Как они не понимали, что Симе тошно от одной мысли, что какой-то «положительный» гражданин будет просыпаться с ней рядом и выползать из-под одеяла в семейных трусах… Отчим ходил по дому в таких огромных труселях в полоску и тоже считался «семьянином», а у него на груди, спине и вообще везде росли волосы, а изо рта воняло, как из унитаза, в который кто-то набросал бычков.

У нее когда-то даже роман случился — «серьезный», как его называли все знакомые. В принципе, парень показался Симе достаточно интересным: он гонял на мотоцикле, играл на гитаре, лихо пил пиво и рассказывал в кругу приятелей о своих победах на всех фронтах. У него были серьга в ухе, длинные волосы и татуировки, и у Симы дух захватывало, когда он, глядя на нее, пел «Мишель». Хорошо пел, душевно, хоть и с заметным акцентом.

И все девчонки, глядя на это, отчаянно завидовали Симе. Потому что этот парень был мечтой, кумиром и несбывшимся сном.

И все было бы отлично, если бы не Сэмми.

Отчего-то кот сразу невзлюбил соперника. Сэмми был в принципе вполне дружелюбен — в своем понимании дружелюбия, конечно. И Сима всего раз видела, как он негативно реагирует на человека. Сэмми очень не любил жену ее отца, просто из себя выходил — шипел на нее, прижав уши к голове, а мачеха грозилась «утопить проклятую тварь», но чтобы указанную тварь утопить, его надо было как-то поймать, а Сэмми не давался в руки чужим.

И когда кот среагировал точно так же на приятеля, Сима была удивлена. Тем более что ее друг ничем не напоминал мачеху… Но, как оказалось, напоминал. Сима помнит тот день, когда она ушла в ванную, включила воду, а потом вспомнила, что купила себе новую маску для лица. И, оставив включенной воду, вернулась в комнату за этой самой маской, которая лежала в ее сумке.

Сэмми сидел на шкафу и, как показалось Симе, ждал ее появления, потому что смотрел прямо на нее.

А вот длинноволосый любитель мотоцикла и гитары стоял спиной к двери и кому-то тихо говорил по телефону: ну, ты понимаешь, она зануда, конечно, и, в общем, отстой, зато хорошенькая, умная, и главное — я не подцеплю от нее ничего, я же у нее первый. Вот только проклятая тварь мешает, но я решу этот вопрос.

Проклятая тварь злорадно щурилась со шкафа.

А потом Сима пила на кухне чай с печеньем, а Сэмми сидел на столе и ел из своей мисочки кроличий паштет, который всегда очень уважал. Сима периодически гладила его по бархатной спинке, и он снисходительно поглядывал на нее, словно говорил: видишь, дуреха, как ты могла вляпаться? И что бы ты без меня делала!

И Сима знала, что без Сэмми она не то чтобы пропадет — но почти пропадет.

И, наверное, так оно и случилось бы, вот только пропасть ей не дают люди, которые вдруг откуда-то появились в ее жизни. Странные люди, не похожие ни на кого из тех, кого она знала.

И майор Реутов…

Сима снова перевернулась на бок.

Майор Реутов казался ей именно тем мужчиной, которого она ждала. И от мысли, что он сейчас дома, со своей женой, что рядом с ним есть женщина, которую он выбрал из множества других и к которой он всегда возвращается, Симе так горько, что сердце сжимается.

Но понять это никто не должен.

Сима поднялась, набросила на себя халат и вышла из комнаты. Она уже освоилась в этом большом доме, где живет одновременно семнадцать человек, если считать детей. И они перестали настороженно коситься на Симу, а воспринимают ее как дальнюю родственницу. И Сима уже понимает по-цыгански, этот язык она решила изучить и понять его систему.

Но сейчас ей надо просто побыть одной, и где, как не на кухне, это можно сделать ночью, когда все уже угомонились и спят?

Сима включила чайник и достала из буфета блюдо с печеньем. Невестки Якова и Сакинды оказались очень хозяйственными тетками, они весь день что-то готовят, пекут, и это понятно, семья-то очень большая, но две посудомоечные машины работают практически целый день, как и три стиральные, установленные внизу, в прачечной. В этом доме тоже уважают порядок, который понимают не в том, чтоб была стерильная чистота, а в том, чтоб была чистой одежда, посуда и сантехника. А убирать в доме можно и раз в день, а не три-четыре, как привыкла Сима.

Она налила себе чаю и уселась на высокий табурет перед стойкой в глубине кухни.

Сима сначала сама себе удивилась, когда поняла, что вспоминает Реутова намного чаще, чем просто шапочного знакомого. Тем более что его статус женатого человека был заметен сразу. А потом до нее дошло, что она думает о нем постоянно.

И, конечно же, он не проявил к ней ни малейшего интереса, кроме профессионального, и Сима знает, что скорее даст себя четвертовать, чем позволит, чтоб о ее чувствах хоть кто-нибудь догадался.

— Нальешь мне чайку, сестренка?

Сима обернулась. Она не слышала, как вошел Милош. Он стоит в дверях, все еще одетый в темную куртку, и видно, что он очень устал.

— Пригнал машину издалека. — Милош снял куртку и бросил ее на стул. — Есть хочу, но сначала чаю.

— Руки иди вымой.

Милош состроил гримасу.

— Ты прямо как моя мать. Вымою, куда же я денусь?

Сима достала большую чашку, сделала чай. Потом, подумав, полезла в холодильник — там от ужина оставались рис с овощами и мясо, а Милош сказал, что голоден. Она просто разогреет ему еду в микроволновке, ничего больше.

Он редко появлялся в доме, потому что много работал, и сейчас, когда уехали братья, был первым помощником отца. При встрече они с Милошем просто здоровались, а Таня, наоборот, обожала брата — они всегда очень дружили и считали друг друга близнецами. Впрочем, они родились в один день и почти в одно и то же время, так что в теории о близнецах что-то было, наверное. И не важно, что выползли они из разных животов, это вообще не важно в данном случае.

— Вот, горячий только…

— Спасибо. — Милош сжимает горячую чашку в ладонях. — Посидишь со мной? Я редко могу сесть за стол не один, а на этот раз вообще устал зверски, но очень домой хотелось, торопился. Два дня в пути без отдыха — это что-то да значит. Спать охота… А ты чего не спишь?

— Так…

— Да ладно тебе — «так». Рассказывай, что стряслось.

«Ничего не стряслось, просто я, кажется, всерьез влюбилась в неподходящего парня. Но тебе я этого не скажу ни за что».

— Отец говорил, что кто-то оставил у тебя под дверью труп старухи. — Милош допил чай и потянулся к тарелкам. — Ты из-за этого переживаешь?

— Ну да.

— Ну, и врешь. — Милош подмигнул Симе. — Давай, сестренка, расскажи мне.

— Какая я тебе сестренка…

— Если мои родители тебя приняли в нашем доме и теперь считают дочерью, то ты мне сестра. — Милош серьезно смотрит на Симу. — Или ты считаешь, что мы всех подряд вот так в доме привечаем? Наш народ сохранился и выжил потому, что мы живем очень закрыто и соблюдаем наши традиции.

— Ну, не всегда, я думаю.

— Соблюдение традиций не в том состоит, чтобы жить как сто или тысячу лет назад, отвергая день сегодняшний, а чтобы в сердце было то, что делает тебя сыном или дочерью своего народа. Милосердие к сиротам — это одна из наших традиций, и хотя ты вроде как взрослая, но мои родители, похоже, так не считают. Налей-ка мне еще чаю, будь добра.

Сима взяла его чашку и снова приготовила чай. Этот разговор тревожит ее, потому что она не привыкла откровенничать ни с кем, кроме Сэмми, но сослаться на усталость и уйти будет глупо и шито белыми нитками.

— Так что тебя тревожит? — Милош потянулся за печеньем. — Там в буфете есть клубничное варенье, подай, пожалуйста. Вот спасибо, уважила. Сима, я не отстану. Ты грустная, и это не из-за того, что произошло, что-то тебя грызет. Тебя кто-то обидел?

Сима покачала головой. Никто ее не обидел, она просто сама дура, идиотка и остальное в том же духе. Как можно увлечься женатым мужиком!

— Влюбилась в неподходящего парня?

Сима вздрогнула и подняла взгляд на Милоша. Тот смотрит на нее непроницаемым взглядом, и она сжала в руках чашку: Милош смотрит на нее глазами старой Тули. Господи, как же она раньше не заметила, что и Милош, и Циноти оба похожи на свою бабушку Тули! Особенно глаза, такие же темные, почти черные, в длинных загнутых ресницах.

— Спокойно. — Милош осторожно тронул ее ладонь. — Ты так испугалась, будто привидение увидела.

— Ты…

— Ну, совсем немного, у Циноти этого больше, но и я получил свою часть наследства. — Милош улыбнулся. — Некоторые вещи я простознаю, и все. Лечить, как бабушка, я никогда не буду, гадать, как Циноти, не собираюсь — так, для себя разве. Но в жизни мне это помогает все равно, особенно с девушками.

— Что ты имеешь в виду?

— Я всегда знаю, кто мне не подходит, например.

— И пока не нашел подходящую?

— Пока не нашел, но я не тороплюсь. — Милош покачал головой. — Итак, я прав. Он женат, и ты запала на него до самого нутра. Это плохо, для тебя плохо.

— Я знаю…

— Что тебя в нем привлекло, кроме внешности?

Сима вздохнула. Ну вот как объяснить, что она терпеть не может мужчин в аккуратных рубашках и вязаных пуловерах? Таких позитивных персонажей, которые боятся собственной тени, которые тривиальны, скучны и чистят пылесосом ковры в доме, ходят в супермаркет… Нет, не объяснить. Дело не в рубашках, не в уборке, не в хождении в супермаркет, и даже не в семейных трусах, и ни в чем таком… осязаемом. Дело в том, что эти мужчины — просто ноль, никто, она не может их уважать, потому что уважать за отсутствие вредных привычек глупо, а эти достоинства всегда озвучиваются в первых строках списка: не пьет, не курит, работает… Господи, ну и что! Ну, не пьет и не курит, ну вот ходит на работу, и — что? Да ничего, пустое место.

— Тебе нужен парень, который что-то собой представляет. Личность, которую ты будешь уважать. А поскольку опыта отношений у тебя нет, как и сколько-нибудь удачного примера таких отношений, ты сама не знаешь, чего тебе надо, зато запала на парня с яркой внешностью и рисковой работой. Он кажется тебе необычным… Впрочем, если это тот, о ком я думаю, он и есть довольно необычный в своем роде. Но он женат, Сима, и женат очень счастливо.

— Ты… я не…

— Это майор, который сдал мне тебя из рук в руки в больнице, когда тебя избили в полиции.

— Его не было в больнице. — Сима помнит только гулкие голоса где-то за пределами боли. — Я не…

— Был, просто ты была в состоянии, не слишком способствующем наблюдению за окружающим миром. И, конечно, ты «не», я понимаю, ты и вообще делиться не привыкла, просто никогда не пытайся мне врать. Это так, на будущее. Послушай, Сима. Ну, вот просто послушай, а потом иди спать, утро вечера мудренее. Этот парень тебе не судьба, и ты сама это знаешь. Не судьба потому, что у него судьба другая, в его жизни есть две женщины, которых он любит, и ему достаточно.

— Две?!

— Да, две. И они будут с ним всегда, и друг о друге они знают. — Милош взял Симу за руку и крепко сжал. — У тебя в жизни будет совсем другой мужчина, и ты будешь его любить и уважать, но сейчас тебе надо просто переболеть. Первая любовь не настигла тебя в юности, потому что ни твое детство, ни юность нельзя назвать нормальными, ты боролась за выживание, в одиночку. Это накладывает отпечаток на человека, а на девушку типа тебя — и подавно. И, конечно, тебе горько, больно и стыдно, что ты полюбила человека, который тебе не годится не потому, что он неподходящий человек, а потому, что у него семья и сложные отношения с женщинами. И ты это переживешь, перетерпишь и не дашь ему понять, что ты чувствуешь к нему. И в этом я тебя понимаю и целиком на твоей стороне. Просто когда ты встретишь своего человека, не оттолкни его по глупости, счастье — хрупкая вещь, с ним нужна осторожность.

— Я не…

Сима и сама не ожидала такого разговора. И она устыдилась своего удивления, потому что понимает его природу: она не ожидала от цыганского парня таких слов. Вот от человека своей нации она бы выслушала подобные слова совершенно спокойно, с чувством, что ничего странного не происходит, но то, что цыган Милош говорит ей это, ей странно. Так, словно она вдруг услышала доказательство теоремы Ферма от зулуса в саванне.

Она не считала его равным себе и даже не подозревала об этом, пока это не стало так очевидно! Подсознательно она не считала его таким же человеком, как она сама!

И когда Сима поймала себя на этом, ей стало так стыдно, как никогда в жизни.

Она подняла взгляд на Милоша — его глаза смеются. Конечно же, он все понял.

— Чтобы подсластить пилюлю и немного починить твой разорвавшийся шаблон, скажу сразу: я учусь на факультете психологии. — Милош засмеялся. — Ну, а некоторые дополнительные способности, которыми наградили меня боги, помогают мне. Так что твой когнитивный диссонанс небезоснователен, но, по большому счету, произрастает из бытовой ксенофобии, которой наше общество заражено почти стопроцентно, в той или иной степени, причем основной частью общества это даже не осознается. Ведь и ты этого ранее за собой не замечала, пока я не принялся вести речи, которых ты не ожидала от меня просто потому, что я цыган.

— Милош, я…

— Иди спать, сестренка. — Милош потрепал ее по руке. — С посудой я сам управлюсь и тоже завалюсь спать. Мы тут с отцом и братьями думаем, где устроить тебе комнату, не будешь же ты постоянно с Танюшкой в одной кровати спать…

Сима вдруг почувствовала, как слезы подступили к глазам, а в горле застрял ком. И она ушла, чтоб не выглядеть окончательной дурой, и роняла слезы всю дорогу, пока не споткнулась в полутьме о пушистое мягкое тельце.

Тара шла на звуки позднего ужина, а Сима совершенно о ней забыла, потому что кошка, поглощенная материнством, редко выходила из гостиной Сакинды. Она выздоровела, у нее наконец появилось молоко, и она заботилась о котятах очень ревностно, подпуская к ним только Сакинду и Таню.

— Извини…

Сима осторожно двинулась дальше, и мысли ее перепутались. Она вспоминала все подряд, и все воспоминания слились в какую-то дикую мешанину, в которой не было ни логики, ни порядка. Едва добравшись до кровати, Сима рухнула на нее, почувствовав, как вслед прыгнул Сэмми и устроился, как обычно, в ногах.

И это было единственное, в чем была и логика, и смысл.

И лавандовое поле закружило ее.

11

— Роман Процковский сегодня умер. — Реутов меряет шагами кабинет. — Так и не пришел в сознание. Ты понимаешь, что это значит?

Семенов сидит за столом майора Васильева, на данный момент изображающего кладбищенского бомжа, и думает о вчерашнем вечере. Всю ночь его преследовало почерневшее лицо трупа, обнаруженного в квартире убитой старухи, и жена несколько раз будила его ночью, потому что спал он неспокойно, а теперь чувствует себя совершенно разбитым.

— Выпей кофе и слушай. — Реутов поставил перед ним чашку с пряно пахнущим напитком. — Потерпевший умер, отныне это дело об убийстве, и у нас есть два свидетеля.

— Но девчонки ничего не видели.

— Правильно. Вот только люди, которые убили Процковского, в это не поверят. — Реутов остановился, мрачно глядя за окно. — Была крохотная надежда, что парень оклемается и расскажет, кто и почему с ним так поступил, но вышло так, как вышло, и теперь наши свидетельницы превращаются в мишень.

— От Виктора что-то слыхать?

— Пока нет, но это вопрос времени. — Реутов запер бумаги в сейф. — Теперь по второму убийству. В квартире были прописаны двое: собственно убитая, Смалькова Анна Мироновна, и ее мать, Рыбник Мария Константиновна. Если бы она была жива, ей бы сейчас было девяносто четыре года. Я думаю, это ее труп мы обнаружили в квартире.

— Я обнаружил. — Семенов отхлебнул кофе, жалея только, что это не коньяк. — А лучше бы я этого вообще не видел.

— Ну да, ты плохо это воспринял. — Реутов хмыкнул. — Меня зрелище тоже не порадовало. Просто вот даже знать, что она жила в квартире с этим трупом, вытаскивала его, когда было нужно, подкрашивала… жуть.

— Ну, да. — Семенов поморщился. — Дэн, а нет коньяка?

Реутов открыл сейф и, достав бутылку «Хеннесси», налил Семенову прямо в кофе.

— Занимайся записями убитой старухи, составь летопись этого чертова дома, а я в морг. — Реутов снова запер бутылку в сейф. — И результат мне нужен сегодня.

— Сделаю. — Семенов отхлебнул из чашки. — Корни пущу у себя в кабинете, но сделаю.

Семенов захватил чашку с коньяком и ушел к себе, радуясь по дороге, что ему не придется ехать в морг, где лежит почерневший труп в цветастом платье. И еще он был благодарен Реутову — и за коньяк, и за то, что тот — нормальный понятливый мужик. Ну не может он, Виталий Семенов, смотреть на этот жуткий труп, он и сам не знает почему — трупов он навидался достаточно, а вот этот — нет, выше его сил. И Реутов это понял и не стал давить, и если он станет начальником, это хорошо, потому что майор Егоровский — настоящая задница, то-то ему будет как серпом по яйцам весть, что от исполняющего обязанности он не поднимется в кресло начальника! А ведь все думают, что именно Егоровский займет место Бережного, да только не на ту лошадку ставят, а он, Семенов, никому ничего не скажет, потому что уважает и Бережного, и Реутова. Он когда-то работал с ними обоими над очень опасным делом и успел увидеть их и узнать, так что трепать о них попусту ни за что не станет.

Хотя посмотреть на лицо Егоровского, когда тот узнает, что не займет кабинет Бережного, он бы не отказался.

Семенов отхлебнул из чашки и принялся разбирать записи полоумной старухи, прикидывая в уме, кому из жильцов так понадобилось убивать эту идиотку.

А уж подбрасывать труп под дверь девчонке и вовсе было подлостью, тут Реутов прав.

* * *

Сима проснулась от запаха кофе.

Таня сидела в кресле и хлебала горячий напиток, просматривая утренние новости в Интернете. То, что Таня смотрит именно новости, Сима уже знает.

— Слушай, Сима, я сегодня выходная, давай поедем по магазинам. Папа нам денег даст.

— У меня есть деньги. — Сима не выспалась, и настроение у нее скверное. — Но мне в магазинах ничего не надо.

— По магазинам ходят не потому, что тебе что-то надо, а потому, что хотят поглазеть на всякую фигню и купить что-то не очень нужное, но утешающее. — Таня закрыла ноутбук и взглянула на подругу. — И Циноти возьмем, втроем веселее.

— Можно и по магазинам.

Сима думает о Реутове и злится сама на себя. Может, поход по магазинам отвлечет? Ночной разговор с Милошем не успокоил ее, лишь подтвердил то, что она и сама всегда знала: этот мужчина никогда не будет принадлежать ей, даже во временное пользование не достанется. И понимание этого причиняет Симе ужасную боль.

— Ладно, поедем. — Сима думает о том, что нужно поехать к Сэмми, но она хочет сделать это одна, ей нужно побыть там одной. — Только я ненадолго съезжу на работу, но через часик вернусь.

— Ладно, давай. — Таня допила кофе и поднялась. — Через час заедешь за нами, и отправимся веселиться, потому что так дальше жить нельзя. Сплошная черная полоса, никакой радости. Кстати, мне уже звонил майор Реутов и сказал, что мое задание — сидеть и не высовываться. Ну, это все же лучше, чем быть попугаем на телефоне, хотя я надеялась поучаствовать в расследовании.

— Успеешь еще. — Сима взяла одежду и направилась в ванную. — Я завтракать не буду, поем в городе.

Ей нужно к Сэмми, очень нужно. Она чувствует его присутствие рядом, и ей нужно побыть с ним, потому что горе, раздирающее ее сердце, никуда не делось, оно просто притаилось, но сегодня снова выскочило из засады и принялось терзать ее.

— Мой котик-братик…

Сима стоит под душем, и слезы смешиваются с водой. Она и рада бы не плакать, но как не плакать, когда она так скучает, когда невозможно ни жить, ни дышать, потому что она, блин, так сильно любила Сэмми! Как она может перестать горевать?! И — да, она знает, что он был кот, а не человек, из-за кота так горевать неправильно, горюют, когда умирают люди, но что ей до этих людей, она их не знает, а кота она знала много лет и много лет любила его и дорожила им, потому что лишь он один любил ее! Как она может думать о том, что горевать из-за кота смешно и глупо, пусть смеется тот, кому это смешно, а она никак не может забыть черные шелковистые лапки и янтарные глаза на абсолютно черной бархатной мордочке, иногда взирающие на нее со снисходительностью высшего разума, как она может не горевать?! Шестнадцать лет он был ее другом и братом, той самой живой душой рядом, самым близким существом. И то, что он при этом был котом, не делает ее горе меньше, как этого можно не понимать, Сима не знает, но ей плевать на тех, кто не понимает. Это ее жизнь, и это ее горе, и никто не знает, чтоона чувствует.

Зеленый отполированный камень едва виден с дорожки, ведущей на берег. Сима отодвигает ветки и идет к нему, думая о том, как, должно быть, странно Сэмми вдруг оказаться без тела. Но она здесь, с ним — и они всегда будут вместе.

Камень теплый и на солнце кажется почти прозрачным. Сима садится рядом, поджав ноги, и закрывает глаза. Видит бог, ей надо побыть одной. Ей надо о многом подумать, но больше всего ей надо подумать о том, что делать с любовью, которая неожиданно рухнула на нее, при этом все уже заранее обречено на провал.

— Ты понимаешь, малыш, он не такой, как остальные. — Сима привыкла разговаривать с Сэмми, ей это нужно. — Он красивый — нет, на свете есть красивые мужчины, но, кроме этого, он настоящий. В нем есть мужское начало, и даже если его нарядить в идиотскую вязаную безрукавку, он не перестанет быть мужчиной… Хотя нет, с безрукавкой перебор. Но ты понимаешь, о чем я. В нем есть то, чего я никогда не видела в других, — он может быть домашним котом, но это не отменяет в нем хищника, потому что такова его природа. Господи, что я несу…

Сима замолчала, прислушиваясь к звукам. За кустами шелестит река, с другой стороны гудит город, а Сима посредине, словно вне и того, и другого, вне мира и вне времени вообще. И, возможно, если закрыть глаза, появится Тропа — вот просто сидеть здесь и никуда не идти, и Тропа приведет ее к воротам, которые теперь всегда открыты, и там спокойно и тихо. И если поймать это ощущение тишины сейчас, здесь, то проблемы, которые появились в последнее время, как-то сами рассосутся. Ведь уже бывало так, и не раз, — вот она что-то не хочет делать и откладывает, откладывает, потому что — ну, вот не хочет, не лежит душа, а потом оно — раз! — и само как-то решается, разруливается.

Сима пересыпает песок из ладони в ладонь, и он с сухим шелестом ложится гладкой горкой около бетонной стяжки, удерживающей памятник и закрывающей могилку Сэмми. Таня была права, так надо было сделать, никто не наступит, и дождь не достанет, и собаки не разроют.

Сима даже не заметила, как выкопала в песке ямку сантиметров двадцать в глубину, пока ее пальцы не наткнулись на какой-то гладкий предмет у основания бетонной стяжки. Предмет прилип к бетону, но Сима нажала пальцами и вытащила — это оранжевая пластиковая капсула от киндер-сюрприза. Видимо, она была в песке, когда Роман наливал бетон.

— Чего только люди не бросают…

Сима уже совсем было хотела швырнуть капсулу подальше, но сквозь кусты идут люди, и идут как раз к тому месту, где она сидит. А бросать мусор на глазах у людей нехорошо, да и вообще, зачем его бросать, если можно положить в сумку и потом кинуть где-нибудь в мусорный контейнер.

— Вот здесь, я еще тогда запомнил…

Мужчина останавливается и смотрит на Симу, около него стоит заплаканная женщина. У мужчины в руках лопата, и Сима понимает, зачем эти двое здесь.

— Извините…

Мужчина даже попятился, но женщина не дала ему уйти.

— Я не думаю, что она станет возражать. — Ее голос, низкий и хрипловатый, дрожит от сдерживаемых рыданий. — Мы накануне гуляли здесь и видели памятник, а сегодня утром погиб наш малыш… попал под машину. И мы подумали, что раз уж здесь есть захоронение, привезти его сюда… тоже. Мы не думали, что…

— Понимаете, Зак был таким милым псом, и мы его очень любили, и он просто выбежал на дорогу, а водитель не успел притормозить… — Сима видит, что мужчина держится из последних сил. — Ему было всего пять лет… И водитель не виноват, конечно.

— Вы хотите его здесь похоронить?

— Да. — Мужчина смотрит на лопату в своей руке, словно только что ее обнаружил. — Мы хотим похоронить Зака здесь, чтобы… Ну, чтобы можно было иногда приходить.

— Он был самым лучшим псом в мире! — Женщина снова заплакала. — Господи, я просто не могу поверить, что мы сейчас зароем его и уйдем!

Мужчина осмотрелся и начал копать яму по другую сторону от тополя.

— Вы памятник сделали, вот так мы и увидели. — Женщина присела рядом с Симой. — Были здесь — и увидели, Зак его обнюхал… Господи боже мой, могла ли я думать, что через два дня мы будем копать тут яму для него!

— Лена, это случайность.

— Я знаю, но мне что, легче от этого? — Женщина плачет навзрыд. — Вот, смотрите, какой он был славный!

Она достала телефон и продемонстрировала Симе фотографию крупного молодого ротвейлера с умильной мордахой.

— Все говорят, что ротвейлеры злобные, но я думаю, что характер собаки зависит от характера хозяина, если хозяин отморозок, и пес будет точно таким же. — Женщина всхлипнула. — А наш Зак был добрым, ласковым псом и очень игривым. Он в жизни своей никого не укусил или что-то такое, кошек никогда не обижал…

Сима понимает, что женщине нужно кому-то рассказать, ей точно так же хотелось рассказать о Сэмми людям, которые его не знали, хотелось объяснить, каким он был, чтобы люди понимали, что это не просто кот, а самый лучший кот в мире и скорбеть по нему — вещь вполне естественная. А еще она понимает, что сейчас нужно уйти и дать этим двоим проститься со своей собакой.

А она придет сюда позже, ведь Сэмми теперь всегда будет здесь.

* * *

— Смерть наступила по естественным причинам. — Патологоанатом подает Реутову заключение. — Внутренние органы трупа сохранились, никаких следов насилия не обнаружено, как и остатков веществ, которые могли бы послужить причиной смерти.

— То есть ее не били по голове тупым тяжелым предметом, не душили и не травили. — Реутов бегло просматривает протокол вскрытия. — От чего же она умерла, от старости?

— Можно и так сказать. Эта женщина нормально питалась, и убил ее банальный инфаркт, который, возможно, случился в отсутствие дома родственников или же ночью, и она не проснулась. Тело мумифицировалось отчасти потому, что эта женщина при жизни очень много пила. Она проспиртовалась насквозь — тем не менее это не помешало ей дожить до очень преклонных лет. В момент смерти ей было лет восемьдесят пять, туда-сюда пару лет.

— Это подтверждается данными из реестра, прописаны были убитая Смалькова и ее мать, Рыбник Мария Константиновна. Когда наступила смерть?

— Судя по анализам, как я и предполагал, примерно пять лет назад, точнее не скажу.

Реутов присвистнул. И все это время труп находился в квартире, и никто из соседей ничего не заподозрил. Хотя, возможно, умершая была не слишком общительной. Тем более при жизни она пила, так что люди и сами избегали общения с ней. Ну, перестала показываться вечно пьяная старуха — и ладно, кому интересно, куда она подевалась? Да еще старые соседи съехали, а новые о старухе даже и не знали.

— Эти пятна на лице и руках трупа — следы акриловой краски. — Патологоанатом покачал головой. — Видимо, генерал прав, дочь пыталась маскировать труп и подбирала тона, слои краски это подтверждают. Уму непостижимо…

— Хорошо, тут я понимаю. — Реутов спрятал заключение о вскрытии в папку. — А что по убитой Смальковой?

— Тут любопытная картина. Смерть наступила в результате удушения медной проволокой, которая глубоко врезалась в ткани. — Патологоанатом порылся в бумагах и передал Реутову еще один лист с протоколом. — Но в организме убитой обнаружены барбитураты, и я думаю, что в момент смерти она была уже в бессознательном состоянии и не сопротивлялась.

— А это значит, что следов от проволоки на руках убийцы может и не быть, он или она просто закрутили проволоку на шее Смальковой и подождали, пока она задохнется.

— И это могла сделать даже миниатюрная девушка. — Патологоанатом хитро подмигнул Реутову. — Хороша рыженькая, скажи? А ведь она вполне была в силах это сделать.

— Да, если бы не куча свидетелей и не запись с камеры видеорегистратора, — Реутов проигнорировал замечание о внешности Симы. — Да и как бы она накачала бабку барбитуратами? Нет, тут управился кто-то похитрее Симы Масловской. Тот, кто смог накормить старуху лекарствами, а значит, она этому человеку доверяла либо просто не ждала от него такого. Кто-то безобидный на вид и очень хитрый.

— Хотел под убийство девчонку подвести. — Патологоанатом нахмурился. — Насколько я знаю, старуха эту самую Масловскую долго и упорно изводила, и повесить на нее убийство было естественно, ведь мотив такой очевидный, даже полиция приезжала… Ты прав, после той истории с обезьянником старуха бы ничего не взяла из рук ненавистной девицы.

— Известно, как барбитурат попал в ее организм?

— Дэн, она что-то выпила. Следов от инъекций на теле нет, в желудке обнаружен рис, куриное мясо и соленые огурцы. Запила она это обычным чаем, и, скорее всего, барбитурат был в чае, так что всего-то и надо — просто узнать, кто мог в ее квартире пить с ней чай.

Реутов задумался.

Нет, никто из соседей не мог гонять чаи со старухой, все без исключения отзывались о ней с неприязнью, и о ее смерти никто не сожалел, они все в свое время были жертвами неуемной энергии сумасшедшей бабки. Каждый из них тем или иным способом справился с ней, но вполне может быть, что это только так кажется. И, возможно, Семенов что-то нужное нароет в записях, найденных под матрацем.

— Это какой сумасшедшей надо быть, чтоб постоянно следить за всеми и записывать! — Патологоанатом фыркнул. — Ей в дурдоме самое место было.

— Тебя только это смущает, Михалыч? — Реутов раздраженно нахмурился. — И ничего, что она пять лет держала за шкафом труп своей матери, раз в месяц укладывая его на кровать ради получения второй пенсии, а сама при этом в прямом смысле слова спала на деньгах? Знать бы, откуда у нее столько денег…

— Я иногда думаю, что если освидетельствовать наших граждан всех поголовно, то большая часть окажется с какими-то отклонениями в психике. — Патологоанатом значительно поднял палец. — И сдается мне, я там буду в первых рядах.

Реутов пожал плечами — ну, наверное, так оно и есть, но если ситуацию нельзя изменить, нет смысла ее обсуждать.

— Если появится что-нибудь еще, дай мне знать. Что по предметам, найденным в сумке Процковского?

— Опись сделали, взяли на анализ образцы ткани и пятен. Собственно, пятна на платье куклы — продукты разложения, волосы по предварительному анализу принадлежали тому же лицу, чьи жидкости остались на ткани платья.

— Жуть какая.

— Почему жуть? — Патологоанатом пожал плечами. — Кукла сделана в конце позапрошлого столетия. Тогда это было достаточно дорогое удовольствие, и частенько таких кукол заказывали как копию хозяйки, при этом волосы использовали настоящие, принадлежащие хозяйке куклы, а часто и платье кукле шили из той же ткани, что и настоящее платье. Но, судя по анализу волос, они не принадлежали ребенку, а анализ следов органических жидкостей показал, что это была девушка лет двадцати — двадцати пяти, и умерла она, скорее всего, от туберкулеза. Также обнаружены следы бледной спирохеты.

— Это что?

— Это сифилис, мой друг, коего в те времена было в избытке, особенно среди дам полусвета и актрис. — Патологоанатом вздохнул. — Вот так начинаешь касаться подобных вещей — и становится спокойнее за день сегодняшний. Остальные предметы пока изучаются, но на всех них обнаружены следы органических веществ, образовавшихся при разложении тел, так что с уверенностью можно сказать, что все предметы, содержавшиеся в сумке убитого, были взяты из старых захоронений. И это весьма тревожно, потому что в те времена и холера гуляла, и тиф, и даже чума. А эти бактерии сохраняются столетиями, и уж на предметах, подобных тем, что принес ты, — тем более.

— А что мне было с ними делать?

— Дэн, вот лучше бы ты весь этот хлам где-то зарыл, честно! — Патологоанатом поморщился. — Может, это не по правилам, но было бы разумнее и безопаснее.

Реутов покачал головой. Старая цыганка тоже говорила ему, что надо бы просто вернуть все на кладбище, но он не мог так поступить. Эти предметы доказывали, что Роман Процковский промышлял расхищением могил, и, скорее всего, с ведома директора кладбища. Ведь не сам же он стал там рыться, кто бы ему позволил! Просто кому-то захотелось пустить кладбищенскую землю по второму кругу, а Процковский подрядился сделать эту грязную работу.

И кто-то ему помогал в этом, один он не мог бы копать, вытаскивать гробы, останки…

Представив себе эту «работу», Реутов зябко поежился. Ему, конечно, приходилось видеть трупы, и присутствовать при эксгумации, и бог весть что он еще видел за столько лет своей работы, но отчего-то мысль, что можно вот так просто выбрасывать чьи-то останки ради куска земли, коробила его. Видимо, у каждого есть свой предел прочности, нечто, от чего неуютно. Вот для Семенова таким камнем преткновения стало вчерашнее тело, найденное за шкафом, а для него, майора Реутова, — разрытые старые могилы, которые грабили какие-то ребята.

— Черт их знает, совсем у людей тормозов нет… — Реутов сердито нахмурился. — И додумались же до такого паскудства…

Он вышел из здания морга и вдохнул воздух, подставив лицо солнцу. Ему нравилось это время перехода от весны к лету, когда зелень еще такая свежая, очень яркая, не запыленная. Надо будет на выходных взять девочек и поехать на дачу. Им и вообще лучше туда переехать на лето, что делать в пыльном городе, когда жара? Нет, надо увезти их на дачу, пусть ему добираться дальше, но речь-то не о нем.

Зазвонил телефон, и Реутов узнал номер дежурного.

— Денис Петрович, тут у нас ЧП. — Дежурный чем-то озабочен, но не так, будто случилась катастрофа. — Ваши подопечные Логуш и Масловская только что на стоянке магазина «Эпицентр» избили четверых граждан ромской национальности и повредили их транспортное средство. Вам бы подъехать туда, наверное.

— Спасибо, что позвонил, уже еду.

Реутов представить себе не мог, чтобы Сима могла кого-то избить, а тем более повредить транспортное средство, но если дежурный говорит, значит, так оно и есть.

— Прибью обеих.

Реутов нажал на газ и помчался по набережной.

12

— Они хотели украсть мою сестру! — Таня вне себя от ярости. — Затолкали ее в машину, пока мы мороженое покупали!

Трое молодых цыган и пожилая цыганка жмутся к стене, хмуро поглядывая на охранников супермаркета. У задержанных так расцарапаны лица, словно они дрались с дюжиной кошек, у цыганки растрепаны волосы, а под глазом наливается нехилый синяк.

— Зачем им было красть твою сестру, Таня? — Реутов решил проявить терпение, потому что обстановка и без того наэлектризована. — Кто сейчас крадет девушек?

— У нас крадут. — Таня хмуро посмотрела на Реутова. — У цыган это до сих пор достаточно распространенная практика. Если девушка приглянулась парню, но родители по какой-то причине не согласны отдать ее за него замуж или она сама за него не хочет, он может украсть ее, родственники ему помогут, затолкают в машину и увезут, и если она проведет ночь в его доме, то считается опозоренной и вынуждена выйти за него, потому что семья ее обратно уже не примет. Как правило, это очень бедные семьи крадут невест своим сыновьям, потому что им нечем заплатить выкуп семье невесты и подарки делать нечем.

— И ваша сестра Циноти…

— Очень желанная невеста для многих семейств, причем самых богатых. — Таня нервно сжала кулаки. — Где она?

— Она в соседней комнате, с ней наш врач, девушка от испуга впала в ступор. — Реутов сочувственно смотрит на Таню, бледную от ярости и пережитого стресса. — Сейчас приедут патрульные, заберут подозреваемых, а ты давай рассказывай, не отвлекайся.

— Мы решили прошвырнуться по магазинам. — К Тане подошла Сима и взяла ее за руку. — Тихо, все позади… Мы приехали сюда, накупили мелочовки разной…

— А, так стальной гаечный ключ — это мелочовка?

— Это я купила в машину, — нахмурилась Сима. — Вы будете слушать или нет? Мы шли к машине, толкали тележку с покупками, остановились у киоска с мороженым. Я дала Циноти ключи от машины, чтобы она грузила покупки в багажник, а мы с Таней стояли и думали, какое мороженое взять. И вдруг услышали крик Циноти и увидели, как вот эти вот… эти, что тут, он и он — тащат Циноти в машину, припаркованную у края стоянки, а эта женщина что-то кричит. Мы бросились туда, а они уже затолкали Циноти в машину и начали движение. Я схватила этот ключ и ударила в лобовое стекло, оно треснуло. Эти вот двое выскочили из машины и попытались стащить меня с капота…

— Так ты им на капот вскочила?

— Ну да, они же уехать пытались! — Сима раздраженно тряхнула кудрями. — Они меня тащили, а я их царапала, одного укусила. Тем временем Таня вытащила из машины сестру, а водитель и эта женщина пытались ей помешать, и тогда Таня вцепилась женщине в волосы, а я ударила вот этого человека, он был водителем в их машине, ключом по голове. Это рассказывать долго, а случилось все быстро. Слава богу, подоспела охрана супермаркета, они помогли нам. Тань, хватит метаться, все с ней в порядке!

— Я папе позвонила.

— Ну, значит, и вообще больше не о чем беспокоиться.

Открылась дверь, и в комнату вошла старая Тули. От ее горящего взгляда Реутов даже попятился, но она смотрела вовсе не на него, чему он был рад.

— Бабушка!

Это хором произнесли Таня и Сима, а Тули только рукой повела — не мешайте, мол, и уставилась на четверых цыган, сидящих у стены. Под ее взглядом они съежились и побледнели, растрепанная цыганка упала на колени и запричитала, но старуха ее не слушала. Она произнесла что-то по-цыгански и вышла, так же стремительно, как и вошла.

— Ну, абзац…

Это Таня пришла в себя. Пожилая цыганка заголосила, а молодые сидели бледные и растерянные.

— Что? — Реутов взглянул на Таню. — Что это было?

— Моя бабуля — шувани. Ведьма то есть. — Таня вздохнула. — Она сейчас наложила на них проклятие за то, что они хотели обесчестить мою сестру и опозорить мою семью. На весь их род проклятие наложила, теперь их баро изгонит их. Это не наши, не местные цыгане, и они не ожидали, что их остановят. Если бы Циноти стала женой одного из них, бабушка их род уже не смогла бы проклясть — родственники. Ну, а теперь пусть идут, куда хотят, они знают, что с ними будет. Так им и надо!

Таня злорадно ухмыльнулась.

Из соседней комнаты послышался женский голос, судя по интонации, женщина успокаивала Циноти, и Реутов понял, что это приехала мать. В дверь постучали, и вошел молодой цыган. Кивнув Реутову, он сказал:

— Я хочу забрать сестер домой, мы выдвигать обвинений не будем, эти тоже не станут. Спасибо, майор, что присмотрели за девчонками.

— Но…

— Денис Петрович, просто поверьте, так всем будет лучше. — Таня умоляюще смотрит на Реутова, и тот понимает, что она права. — Это наши дела, в них никогда власти не вмешивают.

— Ладно, идите и будьте на связи, есть разговор. Все, все проваливайте!

Сидящие у стены попятились и вышли, за ними, словно прикрывая девушек собой, последовал молодой цыган.

— Это мой брат Милош. — Таня тронула Реутова за руку: — Спасибо, Денис Петрович.

Реутов вышел последним, заметив, что заплаканную бледную Циноти усадили в серый внедорожник мать и бабушка. За рулем был Яков Логуш, который, увидев Реутова, вылез из машины и протянул руку, здороваясь:

— Спасибо тебе, майор, за моих девчонок.

— Да за что мне спасибо, они сами отлично справились. — Реутов крепко пожал протянутую ладонь. — Просто этих отпускать…

Четверо сели в разбитые «Жигули» и выехали со стоянки.

— Мы не вмешиваем власти в такие дела. — Яков вздохнул. — Сами разбираемся, по своим законам. Им теперь придется несладко, моя мать — очень уважаемая шувани, и если ее род оскорбили, наказание за это будет серьезным, так что никакая тюрьма не будет им хуже того, что сделала моя мать.

Реутов кивнул. Он понимал, что параллельно тому миру, в котором существует он, есть мир, где живет Яков и его семья. И лучше без особой нужды этот мир не тревожить.

— Просто я не думал, что такое бывает.

— Редко, но еще бывает, к сожалению. — Яков посмотрел вслед отъехавшей машине. — Они не понимали, что я бы искал свою дочь и вернул ее домой в любом случае и что на ней бы уже никто из наших не женился после такого, мне на это плевать, у меня умная и красивая девочка, она свою судьбу найдет. Но если бы они ее тронули…

Он сжал кулаки и зашагал к машине. И Реутову это было понятно, потому что у него тоже есть дочь, ей всего три месяца, но он уже отлично знает, что сотворит с любым, кто посмеет… нет, просто попытается даже — навредить его ребенку!

Девушки уже уселись в машину Симы, но за руль сел тот самый парень, что просил отпустить его сестер.

Сестер.

И как девушки хором произнесли вот это: «Бабушка!»

Это значит, семья Логушей приняла Симу к себе и считает ее родной. И Сима это воспринимает, похоже, спокойно. Впрочем, другой семьи у нее никогда не было, но это же не значит, что она не хотела ее иметь, не хотела, чтобы кто-то считал ее внучкой, дочерью, сестрой.

Реутов удивился, но времени нет, нужно ехать к Бережному.

И от Виктора что-то нет вестей.

* * *

— Так что непричастность девушек к обоим убийствам примем за доказанный факт и будем двигаться дальше. — Бережной прошелся по кабинету, к которому еще толком не привык. — Это уже хорошо, значит, одну версию вычеркнем. Что нам известно о старухе?

Реутов открыл свой блокнот, в котором все утро делал пометки.

— Согласно реестру убитая была прописана в квартире со своей матерью, чей труп обнаружили в квартире в процессе осмотра. Предварительная экспертиза доказала, что женщины находятся в близком родстве, так что вполне можно предположить, что мумифицированный труп принадлежит матери убитой Смальковой, а именно — Рыбник Марии Константиновне, которой на момент смерти было где-то около девяноста лет, точнее время смерти определить не удалось. Может, Семенов что-то выудит из записей Смальковой, она много лет по часам, а иногда и по минутам, документировала все, что происходило в подъезде: кто когда вышел, когда и как вернулся, кто к кому пришел — все, до мелочей. Понятия не имею, зачем ей это все понадобилось, но она это делала.

— У нее в квартире найдена крупная сумма денег, так что можно предположить, что убитая следила за соседями с целью шантажа. — Бережной покачал головой. — То, что порой лезет из наших граждан, просто неописуемо! Откуда эта бездна падения, откуда столько злобы, я не понимаю! Ладно, что ты обо всем этом думаешь?

— О старухе? — Реутов закрыл папку с делом. — Однозначно, убил кто-то из соседей — из тех, кто на момент обнаружения трупа был дома, а это пятнадцать человек, минусуем девчонок — тринадцать. Из этих тринадцати семь — дети возрастом от одного месяца до двенадцати лет, общим количеством пять единиц, итого остается восемь. Из них трое — старухи возраста Смальковой, вряд ли они причастны, итого остается пятеро, из них минусуем глубоко беременную женщину с четвертого этажа и одноногого инвалида, живущего через стенку от квартиры Смальковой.

— А этого почему?

— Андрей Михалыч, там дед такой… буддист, короче. У него в квартире целый буддистский монастырь, место для медитаций и все такое, он насилие не приемлет, да и ветхий совсем. И такого чая, как пила Смалькова, он не то что не пьет, а даже к пакетику не прикоснется, потому что, как он выразился, это не чай, а отрава.

— Что-то в этом есть. — Бережной усмехнулся, представив себе чудного старика. — И, судя по твоим записям, остается семнадцатилетний пацан с пятого этажа, чья мамаша как раз и наткнулась на труп по пути из магазина, потом Павел Горин, ревнивец с третьего этажа, и Николай Загребельный, сосед Симы по лестничной клетке. Кто из них твой фаворит, на кого ты ставишь?

— Пока ни на кого, — вздохнул Реутов. — Вот Горин, например: сорок один год, был женат вторым браком, наладчик оборудования, часто ездит в командировки. У Горина отчасти есть мотив: из-за навета старухи у него случился разлад с женой, и закончилось все разбитой семьей. Как по мне, он сам отлично постарался на этом поприще, почем зря третируя жену, но подтолкнула его своими постоянными лживыми доносами именно Смалькова. В тот день после очередной сцены ревности его жена ушла от него к матери. То есть теоретически у Горина был мотив. Но дело в том, что эту комбинацию с барбитуратами кто-то готовил, обдумывал, а Павел мог убить старуху просто сгоряча, какие там барбитураты, он бы в ярости просто задушил ее голыми руками или прибил подручным средством, а труп оставил на месте. Второй — мальчишка с пятого этажа, школьник, Олег Тимофеев, семнадцать лет. Полгода назад его родители уехали в отпуск, а парень принялся закатывать вечеринки — а кто бы поступил по-другому? Ну, а старуха рассказала родителям, и те были, мягко говоря, недовольны поведением горячо любимого чада. Но вряд ли отлучение от компьютера и телевизора послужило причиной для убийства, тем более что старуха ничего не взяла бы из рук мальчишки, не то что чай с ним пить. Третий — Николай Загребельный, тридцать восемь лет, владелец сети небольших точек с фастфудом. Разведен, переехал в этот дом три года назад — разъехался с женой, оставив ей и дочери дом и прочее имущество, девочку забирает на выходные, в остальное время живет как хочет, включая женщин. Старуха решила указать бывшей жене на его моральный облик и потребовала от Николая некоторую сумму денег за молчание, на что тот заржал ей прямо в рожу (дословная цитата) и сказал, что она может рассказывать что хочет кому угодно. Старуха не угомонилась, и когда бывшая жена Николая привезла к отцу девочку, встретила ту на лестнице и пыталась «открыть ей глаза» на поведение бывшего супруга — ну, как я понимаю, в таком роде: милочка, знаете ли вы, кому доверяете ребенка? Но супруги сохранили нормальные отношения, и в ответ на свою кляузу старуха была послана открытым текстом и названа старой сумасшедшей сукой, и более точного определения для оной дамы даже я бы не придумал. Так что вряд ли у Николая был мотив.

— Но у кого-то он был… — Бережной прошелся по кабинету, обдумывая услышанное. — Нет, Денис Петрович, не те люди, нет серьезного, настоящего мотива. Ревность могла бы считаться мотивом, если бы не барбитураты и не труп, подброшенный под дверь Серафиме Масловской. Тут давний умысел, человек все подготовил, просчитал, и не за один день. Что по трупу, который так напугал Семенова?

— Я справлялся на почте, как вы и советовали. — Реутов перелистнул страницу блокнота. — Вы были правы, старухе пенсию приносили на дом, а знаете почему? Потому что у нее была лежачая больная мать, которую нельзя было оставить ни на минуту. Сотрудница почты, дама предпенсионного возраста, носила пенсию Смальковой и Рыбник на протяжении восьми лет, и лежачую старушку видела лишь три раза: один раз бабка была пьяна, а в остальные два раза спала. Но в квартиру почтальон предпочитала не входить из-за дурного запаха, и вместо Рыбник подписывалась в ведомости Смалькова.

— Так я и думал. — Бережной кивнул. — Что ж, одна надежда на то, что Семенов что-то раскопает в записях этой психопатки. Кто-то ей платил, ведь у нее в квартире было найдено… сколько там в точности?

— Пять тысяч восемьсот долларов. — Реутов заглянул в записи. — И двадцать одна единица изделий из золота.

— Ну вот… — Бережной задумался. — Ладно, с этим делом ты разберешься, я думаю. А что по убийству парня на кладбище?

— Пока никаких зацепок… — Реутов виновато покосился на Бережного. — Стало известно, что руководство кладбища приняло решение расширить зону захоронения за счет переноса старых могил. На практике это значит, что могилы вскрывались, содержимое сжигалось в крематории, а ямы после зачистки пускались в дело повторно. Я выяснил, что занимался этим убитый Процковский, потому что в сумке, которую он оставил в машине Серафимы Масловской, были предметы из захоронений. Сегодня поеду на кладбище и выясню, с кем он этим занимался, потому что как раз его напарник может что-то знать. Ну и Виктор что-то нароет, он там под прикрытием с местными бомжами задружится, они ему расскажут. В офисе никаких документов Процковского, кроме заявок на изготовление памятников, не обнаружено. Его компьютер и телефон исчезли, кто-то успел побывать в офисе и в квартире, оборудованной над офисом, перерыть там все и забрать электронику. Не знаю, что там могло быть, но это было что-то чертовски важное, раз его из-за этого убили. Наши электронщики нашли его электронный адрес и взламывают почту. Скорее всего, информация на облаке.

— Вполне возможно, что убили его из-за кладбищенских дел, но может оказаться, что из-за того, что он путался с чужой женой. — Бережной хмыкнул. — А потом инсценировали бандитскую разборку. Ладно, я понял, пока зацепок нет, но прошло еще очень мало времени. Держи меня в курсе и будь осторожен, ревнивый муж — это одно, а вот если в деле замешана кладбищенская мафия, то может быть достаточно горячо, деньги там крутятся нешуточные, и парнишка был в курсе очень многого, не зря же он держал это место на самом кладбище.

— Если там что-то есть, майор Васильев все разведает.

— Тут важно, чтобы его прикрытие не раскрыли. — Бережной снова принялся ходить по кабинету. — Где сейчас свидетельницы?

— В доме родителей Татьяны, на Зеленом Яре.

— Ну, приглядывай за ними. Если понадобится помощь, звони в любое время дня и ночи. В кабинете я больше не ночую, но жена понимает, что специфика моей работы требует поздних звонков.

— Конечно, Андрей Михайлович. — Реутов собрал свои бумаги. — Я буду держать вас в курсе.

* * *

Циноти била крупная дрожь, которую она никак не могла унять. В ту самую минуту, когда чужие грубые руки схватили ее и принялись заталкивать в грязную, провонявшую сигаретным дымом машину, жизнь Циноти и ее мироощущение поменялись навсегда.

Как любая цыганка, она знала, конечно, о том, что с определенного возраста считается невестой и может быть похищена, но отчего-то была полностью уверена, что сможет дать нападающим отпор. А сегодня она просто впала в ступор и ничего не могла сделать, только кричать. И если бы не Таня с Симой, ее везли бы сейчас невесть куда, а ночью…

Циноти вспоминает: вот они, болтая, выкатили из супермаркета тележку, нагруженную всякой всячиной. На стоянке жара, а у входа в супермаркет — большой ларек с мороженым. Сима дает ей ключ от машины, и они с Таней начинают спор вокруг клубничных и банановых рожков, а она катит тележку к машине, и тут кто-то, кого она и рассмотреть не успела, бросается наперерез. Она тогда закричала скорее от неожиданности, чем от испуга. Страх пришел потом, когда ее запихнули на заднее сиденье машины, пожилая цыганка ухватила ее за косу, не позволяя шевельнуться, и машина тронулась. И вся жизнь Циноти, ее прежняя счастливая жизнь, ничем не омраченная, рухнула в тот самый момент, когда мимо окон поплыла вывеска супермаркета.

Но на капоте машины вдруг оказалась Сима, и последовал удар чего-то тяжелого прямо в лобовое стекло, моментально разбившееся — старая машина, стекло разбилось, разлетевшись острыми опасными осколками, а не пошло трещинами. И крик водителя, на которого попали осколки, и захват, удерживающий ее, ослабел, потому что женщина отвлеклась, а парень, сидящий по другую сторону, выскочил из машины. И руки Тани, вырвавшие ее из воняющего кошмара…

Сестры дрались за нее, как тигрицы. Она видела, как миниатюрная Сима изо всех сил била по машине тяжелым гаечным ключом, как двое нападающих покрылись глубокими царапинами от ее когтей, а потом Сима прыгнула с капота машины на спину одному из них и зубами вгрызлась ему в ухо, от чего он взвыл и затанцевал на месте. Сейчас Циноти понимает, что боль от этого укуса была настолько сильной, что ослепила его, — Сима, похоже, пленных решила не брать.

А она сама, еще несколько минут назад такая самоуверенная и все на свете знающая, стояла, прижав руки к щекам, и ничего не сделала, ничего. Словно какая-то неведомая сила сковала ей руки и ноги, отняла голос, и все, что Циноти могла делать, — это смотреть на происходящее и плакать от страха.

Она никогда не думала, что окажется такой беспомощной. Она никогда не чувствовала такого полнейшего бессилия, и когда Таня вцепилась в волосы цыганке, а водитель, выбравшийся из машины, охнул и осел на асфальт от удара по голове, когда уже другие руки подхватили ее, ребята из охраны супермаркета подоспели на помощь — и тогда она стояла, застыв, как памятник трусости и малодушию.

Охранники, конечно, очень помогли, они все видели в мониторе на пульте охраны и сразу поспешили на помощь, но если бы не сестры, они бы не успели, ни за что не успели.

Это Таня и Сима успели сохранить ее от худшего из кошмаров, а она даже не сопротивлялась!

— Не плачь, детка. — Мать гладит Циноти по голове. — Не плачь, все позади. Ты дома, и больше никто не посмеет сотворить такое.

Но Циноти знает, что посмеют.

То, что случилось сегодня, вполне может повториться. Это Таню никто похищать не станет, и Симу тоже — они по крови не принадлежат к цыганам, а она будет мишенью и желанной добычей, пока не найдет себе мужа. Но дело в том, что она пока не хочет замуж, она хочет учиться и стать врачом, она хочет узнать много нового, хочет путешествовать, а не сидеть всю жизнь взаперти, варить обеды да рожать детей. Конечно, когда-то и она выйдет замуж, но не потому, что ее купят у родителей богатыми подарками, и не потому, что ей выберут жениха, а потому, что полюбит кого-то. Полюбит так, что не сможет без этого человека жить.

Но она никогда не полюбит того, кто захочет взять ее силой, принудить к тому, чего она не хочет.

— Я просто стояла и ничего не делала! — Циноти дернула себя за косу. — Мама, ты понимаешь? Я струсила настолько, что у меня ни руки, ни ноги не шевелились, пока девчонки дрались, я даже вырваться сама не попыталась, это Таня вытащила меня из машины!

— Такое бывает от сильного внезапного испуга, не вини себя.

Но Циноти не может себя не винить. Как она могла не сопротивляться, почему она думала, что способна справиться с любой опасной ситуацией, а сегодня, когда ее едва не украли, стояла, как глупая корова, и только глазами хлопала да скулила!

Циноти понимает, что никогда себе этого не простит. Худшее, что можно сделать, — это потерять собственное уважение, а она его сегодня утратила полностью. Она оказалась просто трусихой и тряпкой. А Сима, хрупкая и немного странная Сима, к которой Циноти относилась слегка снисходительно, дралась, как кошка, и так отделала нападающих, что не скоро они залечат отметины от ее когтей.

— А Танюшка где? И Сима?

— Танюшка на кухне, ты же знаешь, когда она перенервничает, то делается голодной, как волк. А Сима с Милошем во дворе на скамейке.

И вот это «Сима с Милошем» осушило слезы Циноти.

Сима с Милошем.

— Мама?

— Боюсь, твой брат полюбил неподходящую девушку.

— Мама, ну ты что! — Циноти удивленно смотрит на мать. — Сима хорошая, очень добрая, а как она сегодня…

— Да разве я против, детка? — Сакинда вздохнула. — Хорошая девушка, чистая душа. И мы с отцом слова бы не сказали, что ты! Разве можно препятствовать счастью своих детей! Но не полюбит она твоего брата, она его даже не видит — так.

— Почему не полюбит? Потому что цыган? Мама, Сима не такая совсем, ей это не важно.

— Дело не в том, что Милош цыган, а в том, что не умеет она любить, не знает даже, как это. — Сакинда погладила Циноти по голове, как маленькую. — Любви, как и всему остальному, нужно учить с рождения — только любовью, а эту девочку в детстве сломали — будь они прокляты, негодяи, что такое сотворили со своим ребенком! И она закрылась от всех и не научилась любить. Да и у кого бы она этому научилась, если за всю жизнь ее любил один только кот? Вот кота она и любила — так, как умела, как он научил ее, а людей она любить не умеет, просто не знает как.

— Это… это же страшно, мама!

— Ты права, дочка, это страшно, конечно, очень страшно. Вот вы у нас в любви росли, мы с отцом и помыслить не можем, что можно по-другому, хоть и обходились с вами строго, но это же ничего не меняло. А эту девочку взрослые, которые пустили ее на свет и должны были оберегать как самый драгоценный клад, швыряли друг другу, как ненужную вещь, которую выбросить — перед людьми стыдно, а в доме не нужна. И все, что у нее в жизни было хорошего, доброго и настоящего, — это был ее кот, ты это можешь представить? Она — как Маугли, вышедший из джунглей. Выглядит как человек, разговаривает и прочее, но вот пропади все человечество разом, она и не почешется, а умер ее кот, и она горюет так, что у меня душа болит смотреть, как она убивается, а ведь это и понятно: она потеряла единственное существо, которое любила и от которого видела любовь. Так не должно было быть, но так вышло, и как она может полюбить моего сына? Как она даже понять это сможет? Одна надежда, что оттает она между нами. Душа-то в ней живет хорошая, человеческая, хоть повадки кошачьи все.

Они замолчали, прижавшись друг к другу.

Конечно, Циноти знала историю Симы, все в доме знали. Но она до сих пор не понимала, что это на самом деле значит, а теперь поняла.

— Она ни минуты не раздумывала, прыгнула на капот и давай лупить этой железкой им по стеклу!

Циноти сжимает кулаки. Сима не сомневалась и не боялась, словно в ней и вовсе страха нет. Конечно, кошачьи повадки, она и дралась точно как кошка. Царапалась, кусалась, прыгнула на капот, потом на спину одному из похитителей. И постоянно моется и все вокруг моет, а по лицу ни за что не узнаешь, о чем она думает.

— Такая маленькая, тоненькая — а царапала их, лягалась и кусалась, и железкой этой их охаживала! — Циноти вдруг засмеялась сквозь слезы. — Они же не ожидали этого, мама! Они думали — ну, что там, девчонки! Что они могут! А пока Сима курочила им машину, Танюшка с другой стороны подобралась и как вцепится той тетке в волосы!

Циноти закрыла лицо руками и заплакала, ее снова затрясло.

— На вот, выпей, дочка.

Это бабушка Тули вошла тихо, как может только она ходить. Бабушкина рука гладит Циноти по голове, поправляет косы.

— Выпей и успокойся, все позади. — Тули присела рядом с внучкой. — Вот так раньше девушек воровали, и никто тут ничего не мог поделать, не смогла убежать, отбиться — значит, живи в новой семье, уважай мужа и его родню, назад вернуться ты уже не можешь. Прошли те времена, да не совсем, но мы бы тебя на дне моря нашли, нашу девочку бриллиантовую, мы бы тебя не оставили невесть где и невесть с кем! Выпей, тебе нужно успокоиться. И ты, Сакинда, тоже.

Циноти знает, что спорить с бабушкой бесполезно, а потому покорно берет из ее рук теплую чашку.

13

Виктор весь провонял костром, но хуже было то, что ради прикрытия ему пришлось несколько дней не мыться, и теперь его ничто не отличало от бомжей. Он думал о том, что Раиса не пустит его домой, когда он заявится в таком виде, и прикинул, можно ли будет потом, когда его задание закончится, вначале напроситься к Дэну — привести себя в порядок. В отделе были душевые, но уже два месяца как там что-то чинили, и конца этому ремонту не предвиделось, а вернуться домой, благоухая помойкой, немыслимо, Раиса будет недовольна.

Но пока до возвращения было далеко. Он подумал о Раисе и вздохнул: вот сколько лет женат на ней, а она по-прежнему волнует его, даже просто вспомнит — и готов на крыльях лететь домой.

Только крылья смотрелись бы дико с его грязными тряпками, а других ему сейчас не полагается.

На кладбище жила группа бездомных, устроивших себе место для ночлега в старой полуразрушенной сторожке. Они починили ее как могли, и кладбищенское начальство не прогоняло их, потому что они выполняли несложные работы: убирали территорию, уносили сухие ветки, иногда помогали при рытье могил. За это им позволялось собирать с могил то, что люди оставляют на помин души усопшего, а это конфеты, печенье, иногда — спиртное. Ну, и милостыню на кладбище всегда подают хорошо, так что чужаков местные не любят, те отбирают у них хлеб.

Виктора не прогнали только потому, что у него была бутылка пойла без опознавательных знаков и закуска в пакете — две банки бычков в томате, хлеб и кусок копченой колбасы. Все это Виктор добыл в супермаркете, куда наведался с целью договориться о кормушке с просрочкой, потому что ему нужна была именно просрочка, для его прикрытия свежие продукты значили провал, а так — ну, нашел в мусорном баке за супермаркетом, туда часто выбрасывают, и пришел на кладбище поесть, чтоб не отняли другие такие же бездомные граждане.

Знакомый начальник охраны покивал головой — он-то понимает, зачем это надо, отчего же не помочь бывшему коллеге. Обещал всецело содействовать.

А пойло в бутылке Виктор сделал собственноручно и знал, что может употребить его без риска для жизни.

И вот когда он со всем этим скарбом расположился между могилами, всем своим видом давая понять, что собирается пообедать чем бог послал, нарисовался кладбищенский абориген, представившийся Вольдемаром, и Виктор великодушно предложил ему разделить трапезу. Вскоре к ним присоединился еще один отщепенец — Палыч, худой мужик лет пятидесяти, с длинным носом и хищными темными глазами. И они вместе раздавили бутылочку, закусывая принесенной Виктором снедью, а потом новые знакомые внесли в общую трапезу и свой вклад в виде пачки крекеров и горстки слипшихся карамелек.

— У нас тут, брат, порядок. — Палыч, сыто рыгнув, довольно прищурился. — Чужие тут не ходят, но если хороший, душевный человек, то отчего же не посидеть вместе? Жизнь — она такая сволочь, не успеешь оглянуться, а уже и в яму пора, а нам вот даже яма индивидуальная не положена, и уж точно не на этом кладбище.

— Какая тогда уже разница. — Виктор сделал удрученный вид. — Умер — и баста, о чем толковать? А что там с трупом, не важно.

— Не скажи, брат! — Вольдемар почесал голову и значительно крякнул. — Вот я бы хотел, чтоб меня, значит, похоронили тут. Нет, не прямо на этом месте, а вон там, в самом дальнем конце кладбища есть местечко — тихо, старые деревья шумят, и захоронения старые, и все больше детвора — вот мне бы туда, в тишине, среди ангелов…

— Что тебе делать среди ангелов! — Палыч зло блеснул глазами. — Детские кварталы даже самые беспредельщики-металлисты не трогают. Утащить оградку с детской могилки совсем западло.

— Так я не тащить оградку хочу, коллега, а найти там последнее пристанище… — Вольдемар вздохнул. — Чистоты хочется, одна грязь кругом, глаза бы не глядели…

— На кладбище не бывает чистоты, смерть — грязное дело. — Палыч поморщился. — А то ты не знаешь, как иной раз несет, когда хоронят в родственной могиле, да неглубоко зароют, поленятся раскопать.

— Вот потому и хочу в детский квартал, там не так.

— Всех нас зароют в скотомогильнике под общей табличкой, даже креста не поставят. — Палыч с надеждой тряхнул опустевшую бутылку. — Слушай, Витек, хорошее пойло было, где взял?

— Пойло хорошее, и закусь не хуже. — Вольдемар мечтательно вздохнул. — Но — мало. Минимализм, коллеги, хорош в живописи, в эстетике несъедобного, так сказать, а в питии и закуске хороша умеренность, но минимализм сводит удовольствие на нет.

— Ишь, завернул! Пробрало. — Палыч засмеялся. — Но в одном он прав: хорошо, но мало. Где взял?

— А за супермаркетом на Победе баки, они туда всю просрочку вываливают, но еда хорошая.

— А пойло?

— Пойло мой знакомый делает в сарае, я ему помогаю мешки таскать с сахаром и так иногда кое-что делаю для него по мелочи, вот он мне и дает свой продукт. Да кабы знать, что встречу душевную компанию, я бы и больше притащил. — Виктор тоже почесался, чтобы не выбиться из образа. Впрочем, немытая голова чесалась взаправду. — Но я могу принести еще, просто идти далеко, а потом тащить…

— Я с тобой схожу. — Палыч ухватился за памятник и поднялся. — Вечер не за горами, а жрать захочется. Что же, что просрочка, а естся как нормальная еда. Идти, правда, далеко…

— Можем на трамвае подъехать, только у меня денег на него нет. — Виктор сокрушенно почесался. — Да и не пустят нас в трамвай.

— Не пустят. — Палыч закивал головой. — Погоди, я спрошу у водил, что покойников возят, может, кто в ту сторону едет, они нас подбросят.

— Обратно-то все равно пехом.

— Ничего, пройдемся. — Видимо, жажда мучит Палыча не на шутку. — Уж больно пойло хорошее, не то что настойка боярышника, отрава сплошная. А тут пошло, как теща под лед, мягкий продукт, пользительный.

Он заковылял мимо могил, и Виктор пошел за ним, оставив задремавшего Вольдемара грезить о минимализме в искусстве.

— Это что ж у вас, памятники делают? — Автобус, перевозящий скорбящих родственников, медленно едет по дорожке мимо небольшого пятачка с образцами памятников. — Удобно, прямо на месте.

— Да, работал тут парнишка. — Палыч высморкался, достав из кармана какую-то тряпку. — Жил прямо здесь, вон там, гляди, офис его.

— На кладбище жил?! И ночевал?

— Вот ты чудак. А мы с Вольдемаром где, по-твоему, живем? Да тут же, вот поглядишь еще. Живых бояться надо. Ты за меня держись, брат, не пропадешь. Мы тут устроились хорошо, куда там остальным. Зимой топим дровами, дров тут полно — сухостой убираем по указке начальника и прячем его на зиму, а уж зимой топим жарко, не мерзнем. Ну, и круглый год еда. Что еще надо человеку, сам подумай. Только б другие не лезли, станет нас тут много, начальник выгонит всех.

— А меня что, примете?

— Твое счастье, что по-правильному зашел, да третьего дня у нас Буца доской накрылся, место освободилось. Так что можешь остаться, но тут у нас строго, и поработать другой раз надо.

— Поработать — это не проблема, а все равно тут ночью, наверное, как-то страшно, кладбище же… — Виктор покачал головой. — Ночевать тут…

— Тихо, никто не лазит чужой, мы чужих-то с ходу отбиваем, тем более что есть куда спрятать потом, если что. Ну, и можно не бояться, что, пока ты будешь спать, у тебя своруют шмотки, за крысятничество бьем смертным боем и выгоняем сразу. А покойников бояться нечего, они лежат себе, никого не трогают — покойник тихий и ленивый, ему что, других дел нет, как снаружи валандаться? Ни один еще не встал, не такое место — наш мир, чтоб из удобной могилы выбираться на рожи наши глядеть.

— Все, выгружайтесь. — Водитель притормозил. — Мне за клиентами ехать.

— Спасибо, Славон, уважил. — Палыч выбрался из автобуса и подобрал окурок. — Покурим?

— Я не курю. — Виктор сейчас был рад этому невероятно. — Вредно для здоровья.

Палыч хрипло засмеялся и закашлялся.

— Зачем тебе жить долго, Витек? Вот я прожил сорок два года, и по итогу я здесь — и подохну здесь, а я же когда-то даже в институте учился! Потом, правда, тюрьма получилась — по глупости да по синьке, а вышел оттуда — идти некуда, мать квартиру брательнику отписала и умерла, а брательник хату-то продал и за границу свалил. Или Вольдемара возьми: человек консерваторию окончил, а итог один, и все водка. Отсутствие, значит, культуры пития. Остальные, правда, попроще нас с Вольдемаром, но откровенных дегенератов нет, таких гоним ссаными тряпками. Правда, вот Муха… Но Муха не дурак, он просто не в себе, такого грешно гнать, пропадет ни за что, сам-то он о себе позаботиться не сможет. А ты вот человек с интеллектом, я это сразу увидел. Но все мы здесь, и конец у всех будет один, и теперь, когда склеим ласты, никто и не почешется. Я знаешь чего боюсь? Замерзнуть и лежать до весны под снегом. Это реальная жесть, брат. Ну, где тут твои баки?

— Идем.

Виктор надеялся, что его знакомый сдержит слово и они найдут в баках то, что он просил обеспечить. Знакомый не подвел — прямо у них на глазах мальчишка в форме работника супермаркета вывалил в бак два ящика с какими-то упаковками.

— Да тут настоящий клад! — ахнул Палыч. — И нет никого.

— Сейчас набегут. — Виктор воровато огляделся. — Тут не заржавеет.

— Погоди, я тележку притащу, а ты посторожи.

Палыч нырнул за кусты и вскоре вернулся с тележкой:

— Грузим.

Они вместе быстро побросали упаковки в тележку, и Палыч блаженно вздохнул — успели.

— Теперь ноги в руки. — Виктор снова огляделся. — За тележку-то, если охрана увидит, нам кирдык будет. Лещей надают, и ходу сюда больше не будет, начальник охраны тут зверь просто.

— А мы не пойдем через стоянку, спускайся к реке, пройдем по набережной. — Палыч со знанием дела намечает маршрут. — Где твой знакомый с пойлом?

— Идем. — Виктор толкнул тележку. — Это ты хорошо придумал, если не тащить все это в руках, то идти можно, хоть и далеко. А я вот смотрел на эти памятники и думал: а мне не поставят. Зароют где-нибудь в овраге, как собаку… Слушай, а если спросить у этого парня, что делает памятники, может, работенка у него найдется?

— Да его убили на прошлой неделе. — Палыч нагнулся в тележку и достал бутылку йогурта. — Выпью, пить хочется.

— Да пей, полно его, пить нужно, пока не забродил, просрочка все-таки. — Виктор тоже взял такую же бутылку. — Убили, говоришь?.. Вот жаль. А я думал, может, есть работа какая.

— Да, парня жаль, молодой совсем был, а пристрелили его как собаку, прямо у ворот… — Палыч скорбно покачал головой. — Машина долго стояла, ждала его, видать. В машине двое сидели, но я только одного видел, он отлить выходил. Здоровенная у него татуировка на плече, странная такая. Он в майке был, в тот вечер тепло было, и я татуировку рассмотрел — как у этих, знаешь… самураев.

— Якудза?!

— А, ну да, слово забыл просто. — Палыч бросил пустую бутылку в кусты. — Я аккурат за теми могилами спал, но проснулся, когда он вышел из машины, дверца хлопнула. Вот он отлил, а тот, второй, окно в машине открыл и говорит: садись, не высовывайся. А этот отвечает: не в машине же мне ссать! А этот, что в машине, выругался.

— А ты его видел?

— Нет, не видел, только слышал. Да оно и темнело уже. Парнишка тот вошел в ворота, машина двинулась, он обернулся — и тот, с татуировками, выпалил в него, потом вышел из машины и порылся у него в карманах, но ничего не нашел, потому что выругался злобно так… — Палыч зябко поежился. — Я его тут и раньше видел, он к директору кладбища часто приезжает. Жалко парнишку, пристрелили как собаку и уехали. А вчера этот татуированный снова к директору приходил.

— Интересно зачем.

— Да уж есть у них свои дела, в которые нам с тобой соваться незачем. — Палыч покачал головой. — Но вот Муха знает кое-что… Просто он того, немного с приветом. Но он что-то знает, точно.

Болтая, они дошли до гаражного кооператива, где у Виктора был тайничок, и добыли оттуда всю выпивку — к огромному восторгу Палыча. А Виктор думал о том, что докладывать рано, нужно еще поболтаться на кладбище, присмотреться. Глядишь, и станет ясно, кто убил Романа Процковского. А главное — за что.

Потому что иногда мотив — это еще одно преступление.

* * *

Капитан Семенов разбирал записи убитой старухи. Нельзя сказать, что это дело было ему по душе, но он умел находить систему в самых на первый взгляд разрозненных документах, а тут всего и надо было, что собрать из бумаг хронологию. А поскольку убитая старуха ставила не только даты, но и время, то сложность состояла лишь в том, чтобы найти нужную страницу, потому что в папках они лежали как попало. Но это был просто вопрос времени.

— Безграмотная какая была тетка! — Семенов сердито нахмурился. — Сумасшедшая, как Шляпник.

У Семенова был пунктик насчет грамматики. Его страшно раздражали граждане, корявыми буквами выводящие «ни что», «ни как» — а то и «не как», пишущие слитно частицу «не» с глаголами, и прочее в том же духе, а с годами таких граждан становилось все больше, уровень грамотности среди населения падал катастрофически, и Семенова это бесило. Он не понимал, как можно настолько опуститься, чтобы при написании текста делать чудовищные ошибки и даже не понимать этого.

— Дегенераты, мать их…

Дело продвигалось туго, но продвигалось. Семенов создал в компьютере документ и перепечатывал туда все, написанное старухой, сохраняя орфографию. Компьютер злорадно подчеркивал ошибки красной линией, и у Семенова уже рябило в глазах. Рассердившись, он отключил текстовый редактор.

— Ну что? Как дела? — Реутов вошел в кабинет и заглянул в компьютер. — Это ты специально сохраняешь все ошибки?

— Да, специально — хотя не рад этому, но текст тот же, что в оригинале, чтобы чего-то не пропустить. Но от ее орфографии у меня скоро глаза кровоточить начнут, я и сам бы не прочь убить ее за все мои страдания… — Семенов раздраженно посмотрел на Реутова. — Черт их знает, как у них получается эта галиматья! Это очень специальным персонажем надо быть, чтоб делать в одном слове по три ошибки.

Реутов подавил желание засмеяться. Все знали приверженность капитана Семенова правилам грамматики, и горе тому, кто оставлял на видном месте, например, объявление типа «Патирял ключи брелок в виде автамабиля». Семенов срывал такую бумагу и шел искать писавшего ее, дабы посоветовать ему купить словарь и не позорить отдел перед посетителями. Особенно же доставалось стажерам и практикантам, чьи протоколы Семенов читал с особым пристрастием, а потом распекал, ругая двоечниками и требуя переписать. И Реутов понимает, какие моральные страдания испытывает его коллега, продираясь сквозь писанину убитой старухи.

— Ну а картина какая?

— Эти записи — своеобразная летопись того, что происходило в доме за последние лет пять-шесть. Видимо, именно тогда Смалькова начала следить за тем, что делается снаружи, потому что в ее квартире завелся труп. Наверное, это был какой-то механизм защиты психики — не думать о том, что у самой в доме происходит, а подглядывать за остальными. Она записывала все, что видела, но ничего, за что ее нужно было убивать, я пока не нашел. Правда, я где-то на середине пути, и все в кучу сведу к вечеру, распечатаю и отдам тебе. От Витька ничего?

— Пока ничего, но его тайничок с выпивкой пуст, а это значит, что контакт с тамошним контингентом установлен. — Реутов, задумавшись, побарабанил пальцами по столу. — По всему выходит, что надо ехать к директору кладбища и брать его за баки насчет торговли местами для захоронения. Ну, и приглядеться, что там у них сжигают по ночам в крематории.

— Так поедем вместе, что ли?

— Нет, сиди, ты мне тут нужен. Разбери эти бумажки как можно скорее, а я сам смотаюсь. И было бы неплохо, чтоб электронщики поторопились, нужны контакты убитого Процковского — некто по имени Димон звонил ему в тот самый вечер, и, по словам Симы, Процковский сильно поссорился с этим Димоном.

— Думаешь, звонил убийца?

— Нет, звонил, скорее всего, напарник по разграблению могил. — Реутов непроизвольно поморщился. — Это совсем без крыши надо быть, чтобы вот так рыться в старых костях! Сумку эту когда в морге разбирали, запах был… Не сильно, а все ж чувствовался. И тут либо они нашли в этих могилах нечто такое, что представляло ценность, либо они что-то видели, чего видеть не должны были. В любом случае, на кладбище происходит что-то настолько незаконное, что парня убрали, и сделали это грязно, не потрудились даже несчастный случай изобразить или труп спрятать. Так что я поеду туда, а ты разбирай бумажки, чует моя душа, что убийца старухи там, в этих каракулях. Что-то она о ком-то прознала и грозилась рассказать, потому что вряд ли эти деньги, что мы нашли у нее, за один раз пришли, они натыканы между страниц, старуха их даже не тратила. Ну, и золотишко тоже. Кто-то годами откупался от нее, а потом решил: эй, да что это я? Ее же вполне можно заставить молчать по-другому! Это ошибка всех шантажистов — считать, что ситуация под контролем. А на самом деле правильнее было бы один раз взять деньги и больше не напоминать о себе жертве, потому что нажимать постоянно чревато, человека нельзя загонять в угол. Так что удавка на шее — это закономерный исход для шантажиста.

— Что же она такого узнала?

— Самое смешное, что это может оказаться какая-то ерунда — по нашим с тобой меркам. — Реутов вздохнул. — Дело не в том, что она узнала, а в том, чем грозило ее жертве разоблачение. Вот Николая, соседа Серафимы, она шантажировать не смогла, потому что ему было все равно, расскажет она кому-нибудь о его похождениях или нет, он знал, что ему ничего не грозит, в случае даже если расскажет. А вот та дамочка, которая в квартире у Симы бросила супругу кольцо и ушла, — та, наверное, не отнеслась бы так легко к угрозе рассказать супругу, что к ней приходил какой-то мужчина. Она понимала, что последствия будут тяжелыми.

— Но она же не убивала?

— Нет, не убивала, но кто-то убил. Кто-то, у кого были достаточный мотив и возможность все это проделать… — Реутов поднялся. — Ладно, ты разбирай записи, а у меня дел невпроворот.

Но сначала он направился в свой кабинет — там в холодильнике был обед, который разогревать некогда, но съесть можно и холодным. А минуту спустя зазвонил телефон, и Реутов выудил его из кармана — номер электронного отдела, а значит, есть что-то интересное.

— Дэн, я тебе на почту переслал все контакты с телефона убитого Процковского. — Электронщик, похоже, доволен собой. — Пробили через оператора, наконец. Ну, и переписку по эсэмэс-сообщениям, у него телефон, похоже, был самый простой, кнопочный, без андроида. Сейчас зашли на облако, ищем там.

— Ладно, спасибо.

Реутов довольно хмыкнул и открыл почту. Он думал, что убийца вполне может оказаться здесь, среди контактов Процковского.

— Что-то ты подозревал, иначе не взял бы с собой на установку кошачьего памятника сумку с трофеями и не оставил бы ее в багажнике практически незнакомой девчонки. Нет, парень, ты знал, что влип в неприятности, и оставил нам след из хлебных крошек. И сумка — это не все, что-то еще ты оставил, но где?

Реутов пустил документы на печать. Имя Димон было среди контактов убитого, именно он звонил Процковскому в тот вечер, и теперь надо узнать, кто это.

14

Сима и сама не знает, зачем снова осталась в доме Логушей ночевать. И нужно бы поехать домой, в свою квартиру, так было бы правильно — а только одна мысль, что где-то там находится убийца, подбросивший труп старухи к ее дверям, наполняет ужасом. Нет, пока Реутов не нашел этого гражданина и не посадил за решетку, домой она не вернется, учитывая, что квартира теперь пуста, никто ее там не ждет.

Тем более что в этом доме для нее выделили комнату. Она далеко от остальных спален, на первом этаже, но Сима все равно тронута до слез.

Видимо, это когда-то была большая комната, которую разделили на несколько частей. В одной сделали кладовую для продуктов, вторую приспособили под небольшую ванную — и ее Сима до этого дня не видела, а третью, самую большую часть — с окном, выходящим в сторону улицы, отдали ей. Оклеили светлыми обоями, на пол бросили овальный розоватый коврик, расставили светлую мебель — все оказалось новым, и Сима подозревала, что купили эти вещи специально для нее, потому что комната отличалась и от комнаты Тани, и от комнаты Циноти, и вообще выбивалась из общего интерьера.

— Тут раньше гардеробная была. — Таня удовлетворенно оглядывает светлые стены. — На наш вкус тут бесцветно, а тебе в самый раз, я же твою квартиру видела.

— А куда же перенесли гардеробную?

— В подвале сделали, там даже лучше, вентиляция хорошая. — Таня засмеялась. — У тебя теперь есть куда вернуться, если неохота ехать в пустую квартиру, и душевая рядом. Честно говоря, в нее никто не ходит, она небольшая и далеко от остальных комнат. Раньше тут была большая комната, в ней жил наш дедушка Зиновий, но еще когда я маленькая была, он умер, и комнату потом перестроили. А теперь снова перестроили, как видишь.

Сима осторожно присела на кровать, застланную светлым покрывалом.

Никто никогда не перестраивал для нее свой дом.

Мачеха с отцом просто запихнули ее во времянку, стоящую за домом. Сима помнит свою первую ночь в той времянке — она оказалась совсем одна, в темноте, за окном размахивали ветками деревья и гудел ветер, и казалось, что весь мир погрузился в липкую холодную тьму, из которой нет выхода. Это была первая из многих одиноких ночей, предстоящих Симе, и она особенно запомнилась, потому что Сима не понимала, почему она здесь, за что…

И только Сэмми, который лежал тут же, под одеялом, урчал и согревал ее пушистым бочком, радовал и вселял надежду. Ему тогда и года не было, он был совсем еще котенком, но не бросил ее в темноте, все ушли, оставили — но не Сэмми. И она каждую ночь шла по Тропе к запертым воротам, и ворота эти казались ей древними, как солнце, а может, и древнее. И то, что было за ними, казалось недостижимым. Но она садилась там и замирала в тишине.

А потом была мансарда в доме отчима. Сима вспоминает запах пыли и еще чего-то, что, казалось, накрепко въелось в фанерные стены, оклеенные истрепанными обоями. И продавленная тахта, из которой во все стороны торчал поролон, и самодельный столик, и духота. И отчаяние, от которого не было спасения, потому что там, в доме, какой-то своей жизнью живет ее мать, а Симе нет в этой жизни места, и никто даже паутину не снял, ожидая ее. Впрочем, никто и не ждал, ее не приняли в семью, ей просто выделили угол и постарались забыть о том, что она не чужая, с улицы, а родная дочь.

И только Сэмми, превратившийся тогда в крупного, молодого и сильного кота, оставался с ней — все так же спал рядом, успокаивающе урчал, а по утрам осторожно прикусывал мочку ее уха, требуя подтверждения любви в виде глажки.

Потом была череда съемных квартир, они с Сэмми кочевали по городу, и Сима старалась не обзаводиться вещами — таскать тяжело. Но никто никогда не устраивал ей отдельную комнату, выбирая обои, мебель, ковер на пол и занавески на окна. Никто не ждал, что она будет приходить к ним в дом и знать, что она здесь тоже дома.

Никто — до этого самого дня.

— Ну, чего ты, глупая, плачешь? — Таня и сама почувствовала, что сейчас расплачется. — Ты знаешь, мы с папой даже поссорились немного, и все из-за обоев, он хотел в крупных цветах, а мы с мамой и Милошем ему говорим — нет, она же такое не любит, ей нужно что-то совсем другое, а папа говорит: эти совсем никакие, где в них радость? В общем, сошлись на третьем варианте, они всем понравились, и, надеюсь, тебе тоже нравится. Невестки сами клеили, видишь, как ровно получилось?

Таня говорит, говорит, чтобы как-то развлечь Симу, но понимает, отчего плачет ее подруга.

— Мне нравится, правда. — Сима обратила к Тане заплаканное лицо. — И Сэмми здесь понравилось бы. Знаешь, это первое жилье, где я буду без него.

— Он вернется, вот увидишь. — Таня шмыгнула носом. — Ты не веришь, а я точно знаю: он вернется.

— Нет. — Сима вздохнула. — Не будет другого Сэмми.

— Бестолочь. Это будет не другой, а тот же самый, просто в другом теле. — Таня нахмурилась. — Ты вот лучше скажи, что мы делать будем? Ну, что мы с тобой торчим в доме, и все без пользы? Ромка-то умер, и кто-то же его убил. А мы знать не знаем, и позвонить Реутову я не могу, он же типа теперь мой начальник. А ты можешь. Сима, позвони ему, спроси, что там и как…

— После той истории в торговом центре да после приключений с сумкой в моем багажнике он избегает нас… — Сима вспомнила зеленые глаза Дэна, и сердце ее сжалось. — Видимо, он решил, что мы приносим ему несчастье. Давай я чуть позже позвоню, а то и подъедем к нему.

Симе очень хочется увидеть Дэна, хоть издали. И она молит всех богов, чтобы Таня этого не поняла. Милош, конечно, прав: она справится с этим, потому что вариантов нет, но пока не справилась, и мысли о Дэне преследуют ее постоянно. И горечь поселилась в сердце, кажется, навечно. Говорят, у большинства людей первая любовь несчастливая, но никто не предупредил, что это так больно.

— Я пойду помою машину. — Симе нужно чем-то заняться, чтобы отогнать печальные мысли. — Компа моего здесь нет, это потом я сюда старый свой комп привезу, стану работу делать, есть заказ большой, а пока вымою машину.

— Я тебе помогу.

Они вышли во двор, где отдыхает Симин седан, и Таня отправилась за шлангом, а Сима достала из багажника большую мочалку и банку шампуня. Она старается сама мыть свою машину, потому что не любит, когда в салон лезут чужие.

— Тань, ведро бы мне, шампунь развести.

— Погоди, сейчас найду. — Таня нырнула в один из сараев. — Вот, годится? Слушай, тут такое дело… Мне вчера позвонил Николай. Ну, сосед твой, он, оказывается, в тот день, когда убили бабку, записал мой телефон, я его полицейскому для протокола продиктовала.

— И чего хочет?

— Пригласил в свое кафе. — Таня улыбнулась. — Как ты думаешь, идти?

— Он нормальный мужик вроде бы…

— Вот! А что женат был — ну, был… А сам ничего так, и хозяйственный, и блинчики умеет. Пойду, наверное, хуже не будет, что я теряю?

— Ничего. — Сима трет мочалкой запылившиеся диски. Судя по темному налету, скоро придется менять тормозные колодки. — Мне он показался неплохим человеком, и ты…

В ворота постучали, и Таня побежала посмотреть, кто пришел, а Сима налила в ведро немного шампуня. Сейчас вспенит хорошенько, вымоет кузов, смоет пену, а для чистки салона она купила накануне какое-то интересное средство, хочется опробовать его.

Во двор вошли четверо молодых парней и плотный представительный мужчина лет пятидесяти. По тому, как Таня поздоровалась с ними, можно было предположить, что гости эти — весьма важные. Сима подобрала шланг и постаралась не попадаться им на глаза — мало ли что за люди и как воспримут то, что она здесь находится. Гости прошли в дом, а Таня позвонила отцу и что-то быстро и взволнованно говорит ему.

— Сима!

— Да здесь я. — Сима вышла из-за машины. — Смотрю — гости у вас, вот и ушла с глаз долой. Что за люди?

— Тот, что старше, — родной брат нашего баро, Мирча Потокар. А парни — его сыновья. — Таня вздохнула. — Нехорошие люди, торгуют наркотой, много раз отцу предлагали в дело войти, и Милоша тоже завлечь пытались, деньгами большими заманить.

— А сейчас чего приперлись?

— Да хрен их знает, — пожала плечами Таня. — Баро, конечно, прямо к делам брата отношения не имеет — но все знает и свою долю тоже получает. Как по мне, так это дичь несусветная — баро, все эти предрассудки, но мама и папа к этому по-другому относятся. Хорошо, что Милоша дома нет, его эти парни откровенно раздражают, а он — их.

— Почему?

— Ну, я же тебе говорила, у нас нетипичная семья, мы учимся, общаемся не только с цыганами, женщины наши не попрошайничают, а братья и отец работают, а не торгуют наркотиками. Жена моего брата Филиппа, Изумруда, из семьи баро, дальняя родственница, дочь троюродной сестры. И мы вроде как тоже считаемся родственниками, а вот в семейный бизнес не хотим. В общем, я думаю, что когда стану работать, то закрою к чертям эту семейку, и надолго, и пусть обижаются потом, сколько хотят, но не люблю я, когда они приходят. Его старший сын хотел жениться на моей сестре Агнессе, но она не захотела выходить за него, а отец не стал ее принуждать. У нас же по-всякому бывает, случается и так, что родители между собой договорятся, а молодых перед фактом ставят.

— Дичь какая…

— Ну, так бывает, что ж… — Таня состроила гримасу. — Но папа сказал: я своих детей заставлять не буду, хуже нет, чем жить с нелюбимым человеком. В прошлом году он сватал Циноти за младшего своего, и папа снова отказал. Обиделись они тогда люто, Мирча кричал, что мы не чтим традиций, а папа говорит: нет у нас таких традиций, чтобы своим детям жизнь ломать. Дело в том, что цыгане тоже разные, из разных ветвей происходят, и некоторые традиции отличаются, конечно. Как и религия, у нас нет собственной религии, и мы принимаем религию той страны, где оседаем. Слушай… А не за тем ли они пришли, чтоб снова Циноти сосватать? То-то скандал будет! Идем в дом, Циноти там, наверное, извелась вся. Блин, как же они все задолбали своим сватовством!

Сима бросила ведро и шланг и пошла в дом вслед за Таней. Мысль о том, что в случае сватовства надо быть рядом с Циноти, показалась ей здравой. После неудавшегося похищения Циноти перестала выходить из дома. Она сидела над учебниками, готовилась к экзаменам, но внутренне словно погасла, и та радостная искра, которая всегда жила в ее глазах, исчезла. Сима понимает, что, если сейчас гости заведут разговор о свадьбе, Циноти среагирует на это очень плохо.

Из большой гостиной слышатся голоса, и Сима, уже немного понимающая по-цыгански, кое-что даже разбирает, но прислушиваться недосуг. Они поднимаются в комнату Циноти, но комната заперта.

— Циноти, это мы, открой!

Щелкнул замок, и в дверях показалась Циноти, бледная и заплаканная.

— Ну чего ты, глупенькая? — Таня обняла сестру. — Папа ни за что не согласится, ты же знаешь. Погодите, я принесу нам мороженого.

— Нет, не ходи! — Циноти вцепилась в руку сестры. — Почему, ну почему все они не могут просто оставить меня в покое?! Что за дурацкие традиции, зачем это, почему именно меня все достают с этим идиотским замужеством?

— Ну, мы же были на свадьбе у Саши, помнишь? — Таня хихикнула. — Три года назад.

— Да будь она неладна, та свадьба! — Циноти пнула ножку стола и зашипела от боли. — Знала бы я, что будет такой движ, не пошла бы вообще.

— А что такое? — Сима рада, что Циноти уже хотя бы разговаривает. — Что не так там было?

— Все так. — Таня засмеялась. — Просто свадьбы — это как раз место, где наши молодые люди знакомятся. Парни присматривают себе невест, родители тоже приглядываются к девушкам и парням. Меня-то в расчет не принимают, слава всем богам, а Циноти наша тогда нарядилась в красное платье с золотом, прическу мы ей соорудили, диадема на волосах — всех затмила, невеста на той свадьбе не просто смотрелась дешевкой, а даже вообще не взлетала рядом с ней, хотя золотом обвесилась с ног до головы. А уж танцевала Циноти — все на нее смотрели и любовались. Ну, и с тех пор пошло-поехало. По цыганским меркам она уже невеста, и началось: те приедут к родителям договариваться, золото бросают на стол, другие… Ну, папа им сказал, что девочка в школу ходит и дальше учиться хочет, какой там замуж. А у нас же этого не понимают, наша молодежь в массе своей не учится, к сожалению, даже среднее образование — и то редкость. Ну, а теперь новый виток гонки вооружений, снова Мирча явился… Хотя, возможно, он не за тем пришел, кто знает? Но мы на всякий случай тут посидим, от греха подальше.

— Бабушка там? — Циноти с опаской косится на запертую дверь.

— Там, конечно.

— Тогда ничего, бабушка все уладит. Я бы мороженого съела…

— Сейчас принесу. — Таня поднялась. — Тебе какое?

Но Сима видит, что Циноти не хочет, чтобы Таня уходила.

— Я сама принесу, сидите тут. — Сима подошла к двери и, отперев замок, прислушалась. — Что-то там шумно… Ладно, я сейчас. Постучу, откроете мне.

Она спустилась по лестнице и как ни в чем не бывало пошла по коридору, а громкие голоса все ближе. Сима различает отдельные слова, но уловить, о чем говорят гости, не может. Добравшись до холодильника, достает из морозилки ведерко с мороженым, а из буфета — ложечки и креманки. Теперь бы со всем этим добром дай бог снова пройти по коридору, да так, чтоб никто не заметил.

— Что ты здесь делаешь?

Смуглый невысокий парень враждебно смотрит на Симу, от его внезапного появления она едва не выронила свой сладкий груз. Парень пришел вместе с Мирчей, Сима их отлично рассмотрела и про себя обозвала свитой герцога. И вот теперь этот, из свиты, задает ей такой вопрос в ее доме!

До этого самого момента Сима даже не осознавала, что этот дом стал и ее домом. И только сейчас, когда вопрос, заданный враждебным тоном, исходит от чужака, она поняла: да, это ее дом, и задавать такие вопросы непонятно кто ей не должен.

— Да вот решили с сестрами мороженого поесть. — Сима делает вид, что ни сам вопрос, ни чужак ее не тревожат. — А ты что, тоже хочешь?

Парень, видимо, не ожидал от Симы такой наглости, а она прошла мимо него, внутренне замирая. И понимала, чувствовала, что в доме происходит что-то нехорошее. И злилась, что так мало знает язык, чтобы понять происходящее.

Да еще Милоша нет дома, а он бы все ей объяснил.

* * *

Димон оказался крепким высоким парнем лет двадцати пяти. Реутов понимает, что в тандеме с невысоким субтильным Процковским именно Димон был мускульной силой. Но когда раздавали ум, Димон явно встал не в ту очередь, что сказалось на его жизни — комната в квартире, где он жил с матерью, напоминала комнату школьника. И к тому же он страшно удивился, что его вообще нашли, вычислили и явились к нему домой.

— Я ничего не знаю, что мне рассказывать?

Реутов вздохнул. Он практически не видел людей, которые хотели бы отвечать на его вопросы, и никогда не видел тех, кто бы не лгал. Но этот парень лгать начал с ходу, а это говорило о том, что он глуп, как и о том, что ему есть что скрывать.

Реутов знал, что любому человеку есть что скрывать. Даже тем, чья жизнь, казалось бы, открытая книга: копни поглубже, и всегда найдется что-то, чем человек не гордится и о чем предпочитает не вспоминать. Даже у святых есть прошлое, что говорить об обычных людях? Но далеко не все люди имеют отношение к преступлениям.

— Расскажи мне о вашем промысле на кладбище.

— Чувак, я в натуре не знаю, что ты от меня хочешь.

Димон оказался именно что дебилом, как его и назвал Роман Процковский в той последней беседе. Реутов не может взять в толк, откуда в последние годы появилось такое количество великовозрастных дегенератов, навеки застрявших в позднем пубертате. И в двадцать пять, и в тридцать пять такие парни — просто тинейджеры-переростки, любящие пиво и потусить, они не способны нести ответственность за свои поступки, не умеют осознавать последствия своих действий и совершенно не способны ни к каким зрелым решениям. Каким образом таких вот граждан среди молодых самцов стало удручающе много и что этому поспособствовало, Реутов не знает и не хочет знать.

Но такие парни его раздражают. И Димону, похоже, пора преподать урок.

— В таком случае я сейчас вызову наряд, который сопроводит тебя в отдел. Ты посидишь в обезьяннике, а я обыщу твою берлогу и обязательно что-нибудь найду. Ты и сам знаешь, что найду. И тогда пощады не жди, я укатаю тебя по полной.

— Чувак, чего ты злишься… — Димон заканючил, шмыгнув носом, что смотрелось комично, учитывая его размеры. — Ты скажи, чего тебе надо, а я… Только давай скорее, сейчас мать с работы придет.

— И что?

— Да она меня прибьет, если узнает.

Реутов стиснул зубы — он на дух не переносил дураков, особенно же — таких вот, как Димон, в свои годы так и не превратившихся в мужчин, причем даже тенденция в нужном направлении не просматривается.

— Тогда выкладывай, чем вы с Процковским занимались на кладбище.

— Ну, мы… Слушай, не хочу я об этом говорить, ну правда, не хочу!

— Ты идиот?! — Реутова наконец прорвало — всякому терпению приходит конец. — У меня на руках дело об убийстве, и те, кто убил твоего кореша, вполне могут прийти за тобой. Так что я предпочитаю получить от тебя сведения, потому что, когда тебя грохнут, я ни о чем не смогу тебя спросить.

— Грохнут? Меня?! Да за что? Я ничего не знаю, я просто… Да ну, бред, я ничего…

Димон забегал по комнате, открывая и закрывая дверцы шкафов, и Реутову хочется двинуть его в зубы, но он понимает, что это плохая идея — несчастный недоумок начнет скулить и ничего толком не расскажет.

— Ладно, давай я просто буду задавать тебе вопросы, а ты будешь на них отвечать. — Реутов решил пойти по пути наименьшего сопротивления и незаметно включил диктофон. — Это будут простые вопросы, но если ты мне солжешь, я оставлю тебя здесь, и пусть те, кто убил твоего приятеля, приходят за тобой, мне плевать. Если я нашел тебя, они тоже найдут.

— Эй, ты должен меня защитить! — Димон вдруг оживился. — Я кино смотрел о таком, есть программа защиты свидетелей, они дают свидетелям новую личность, переселяют в дома и…

— Меньше смотри кино. — Реутов понимает, что сейчас не выдержит и от души врежет Димону. — Но если ты ответишь на мои вопросы, я постараюсь тебе помочь.

— Да я не знаю ничего, чувак! — Димон всхлипнул и заметался по комнате, поднимая пыль. — Ладно, спрашивай.

— Ну и славно. — Реутов мысленно вздохнул с облегчением. — Как вы познакомились с Процковским?

— Так это… — Димон облизал губы. — В художке вместе учились.

— Где?!

— В художественном училище, он на факультете скульптуры, а я на изобразительном искусстве.

— Ты еще и рисуешь…

— Сейчас совсем мало, а вообще-то да, рисую. — Димон пожал плечами. — Но жизнь, чувак, большая сука, так что Ромка оказался на кладбище — памятники делать, а я компьютерный дизайн освоил ради хлеба насущного.

— Ладно, допустим. Каким образом твой друг получил эту точку на кладбище?

— Так это… евойная сеструха Ритка, правда, она ему двоюродная, но это все равно, они с детства дружили… Так вот, она замужем за директором. И тому везде нужны свои люди, а тут не просто свой, а родственник! Вот он и получил эту точку, и дела шли неплохо, но не так, чтоб в Майами, а просто — неплохо. А хотелось на острова, понимаешь, загорелые красотки и серфинг… Смотрел «На гребне волны»? Вот такой жизни хотелось, а не тут, где большую часть года зима и люди ходят хмурые, злые, одетые в серое, черное и коричневое. Ты выйди на наши улицы, чувак, и посмотри на цветовую гамму — серость, темная масса катится по тротуару, ни цветных пятен, ни радости, а чуть кто выделяется, того едва камнями не побивают. И мы решили разбогатеть, а тут его родственник халтуру подогнал Ромке — кладбище-то в центре города, самое что ни на есть престижное, а хоронить, считай, что и некуда, земля напичкана трупами в три слоя. А эта старая часть — там уже нет ни родственников, никого вообще, в начале прошлого века последнее захоронение было. Ромка говорил, там хоронили актеров и всяких небогатых людей, но я тебе скажу, чувак, там было на что посмотреть!

— Конкретнее.

— Актрисы эти, особенно кто молодыми умер, часто были содержанками богатых купцов и прочих там аристократов. И хоронили их с разными украшениями, иконы клали, Библии, игрушки, веера, да у одной сумочка была со всякими духами, пудрами, и все в серебряных коробочках со вставками из слоновой кости, у одной гребни были в волосах, жемчугом усыпанные и камешками, и все это антиквариат, чувак! Оно там лежало, пропадало в земле — исторической ценности оно не представляет, но — антиквариат. Мы нехило поднялись, я себе квартиру купил в центре, вот сдаю ее…

— А чего не живешь там?

— Мне и здесь хорошо, мать одна останется, опять же… В общем, дело простое: выкопать могилу заново, что осталось — в тележку и в крематорий, там за несколько дней собранные останки сжигают, и все. Никому никакого вреда, а новые могилы директор в дело пускает. Круговорот могил в природе, так сказать. Ну, я боялся сначала, а потом увидел, что ничего страшного нет, перегнило все давно. Хотя иногда попадались гробы, где как-то сохранились фрагменты тела — хуже всего, когда лицо, я этого не выношу. Открываешь ящик, снимаешь покров, а там лицо, да еще бывает, что сгниет наполовину, а остальное усохнет. В общем, я это не люблю, это как в фильме «Ночь живых мертвецов», хорошо еще, что они молчат.

— Понятно. — Реутов мысленно содрогнулся, вспоминая запах в морге. — Почему вы поссорились в тот вечер, когда последний раз говорили?

Димон замялся, прикидывая, как бы соврать, но его крохотный процессор не мог обработать такие вводные за короткий период, и он махнул рукой на секретность.

— За три дня до этого мы копали, как обычно. Сначала вырыли какую-то старуху, там ничего не было, кроме смешного чепца из кружев, но он никуда уже не годился. Потом выкопали балерину — похоронили ее прямо в балетной одежде, даже эти тапки балетные на нее надели…

— Пуанты.

— Что?!

— Балетные туфли называются пуанты.

— Ну, это без разницы. — Димон шмыгнул носом. — У нее брошка была в камешках и браслеты, но браслеты серебряные, а брошка золотая! А потом взялись за могилу какого-то чувака, а там гроб как новый, никак его было не пробить, и вытащить вдвоем не смогли даже, позвали Муху и Буцу, они самые здоровые среди тамошних бомжей, вот они-то и помогли нам вытащить. Бомжей мы отправили обратно, а сами давай открывать этот ящик, а он на века сделан, ни зазора, ни щели. Ну, потом Ромка все-таки сумел лопату вставить, так поднажали и открыли. И там был этот монах…

— Монах?

— Ну да, в рясе и с бородой. — Димона передернуло. — От него одни кости остались, на шее был серебряный крест, а в руках четки из жемчуга. А потом мы заглянули под подушку — высокая такая подушка, чувак этот почти сидел в гробу, а под подушкой книга лежит.

— Что за книга?

— Да кто знает, она вроде как по-латыни написана была, картинки были отвратные… В общем, только мы вынули книгу, как поднялся ветер, луна спряталась и фонарь погас. Струхнул я, конечно, а Ромке все нипочем — грузим, говорит, и повезли на базу. Посветлу в рясе его пошарим, глядишь, чего в карманах найдем.

— Пошарили? — Реутов брезгливо сморщился. — Или не стали?

— Я не стал. — Димон вздохнул. — Я боюсь всего этого, чувак, реально боюсь.

— И дальше что было?

— Ну, отвезли останки в крематорий, сгрузили в задней комнате на пленку постеленную и поделили добычу. Ромка взял брошку и икону, что у балерины были, а я забрал браслеты, книгу, крест и четки из жемчуга.

— По-братски.

— Ну да, золото есть золото, — кивнул Димон. — Но думаю, вся беда приключилась из-за той книги.

— Рассказывай.

— Я выставил ее в Интернете. Там я свои трофеи продавал, у меня уж и покупатели свои были.

— А они знали, откуда вещи?

— Я честный человек! — Димон выпятил грудь. — Я говорил, что найдены при переносе могил.

— И люди покупали?!

— Ты не знаешь коллекционеров, чувак. Многим это нравилось, просили даже имена прежних владельцев, чтобы отследить историю вещи. Так что все по-честному, даю тебе слово.

— И что случилось с книгой?

— А, ну да… — Димон почесал в затылке. — Позвонил мне какой-то тип и говорит: интересуюсь книгой, продай. А я вначале предметы просто выставляю, а потом по спросу формирую цену. Я и говорю: пока цену не сложил, просто показываю, чтоб народ проникся. Он мне с ходу: даю тебе десять тысяч долларов, и снимай с продажи. Тут-то я и смекнул, что книга непростая попалась, не лажа какая-то, и говорю: не, чувак, я знаю ее цену. Тогда он говорит: пятьдесят тысяч кэшем, и расходимся. Пятьдесят кусков вечнозеленых денег за гнилую книжонку! Понятно, я согласился, а кто бы не согласился? Назначили встречу, я привез книгу, он отдал мне бабки, и все по-честному. А он мне и говорит: там, где была эта книга, должен быть и ключ — небольшой такой, выглядит как цилиндр с печатью, сантиметра три, не больше в длину, на цепочке. Я говорю ему: чувак, никакого ключа там и близко не было, был вот крест и четки. А он залупился: должен был быть, и все. И выглядит это не как обычный ключ, а просто такой кусок металла на цепочке. И тут я подумал: Ромка-то собирался в тряпье этого монаха пошарить, а что, если ключ нашел? А этот говорит: если скажешь, у кого ключ, я тебе пятерку прямо сейчас накину. Я возьми и скажи, что, может статься, напарник нашел его, но это неточно, потому что я не видел. Ну, тот мне пятерку отлистал и ушел, а я ходил, думал и через пару дней смекнул: наверное, это я нехорошо сделал, что слил Ромкины координаты без его разрешения, мы так никогда не поступали. Вот и позвонил ему, а он меня дебилом обозвал…

— Как выглядел покупатель?

— А вот… — Димон поднялся и порылся на полке. — Я тут его нарисовал по памяти, так что если встретишь, то мимо не пройдешь, узнаешь.

Реутов взял в руки лист обычного формата и удивленно поднял брови. Возможно, в голове у Димона светилась не самая яркая лампочка, но рисовать он умел. С рисунка на него смотрело лицо смуглого человека с неожиданно светлыми глазами, голубыми, как у собаки-хаски. Глубокие залысины, заметные носогубные складки, крупный нос, а под ним — неожиданно полные губы, хотя этому лицу они совершенно не шли. Неправильное лицо, немного пугающее, но очень узнаваемое.

— Как же они тебя не выследили?

— А как ты меня выследишь? — Димон засмеялся. — Я всегда назначаю свои встречи в «Пинте». А туда добираюсь под землей. Ну, чего глядишь? Ты в курсе, что под Александровском есть сеть ходов? Теплотрассы, бомбоубежища и прочее. И я иду по ним, выныривая в доме номер шесть по Жданова, выхожу из подъезда — и до «Пинты» сто метров. И обратно таким же способом. Ну и отследи меня, если сможешь.

— Хитро.

— Это Ромка придумал. — Димон вздохнул. — Что теперь я без него делать буду, непонятно. Конечно, теперь деньги есть, и хотя на Майами их не хватит, но я что-нибудь придумаю. Считаешь, Ромку убили из-за того, что я дал на него наводку?

— Пока не знаю. — Реутов спрятал портрет в папку. — А книга… Как она выглядела, нарисуешь?

— Обижаешь, чувак! — Димон захихикал. — Я отсканировал каждую страницу и оторвал пару последних страниц, где что-то было написано от руки. Я же не совсем дурак, ты че!

Реутов кивнул. Да, абсолют встречается редко, но Димон почти достиг его.

15

Сима переводила фантастический роман.

Любой язык — это стройная система, переплетающаяся с другими такими же системами, и если знать слова, то можно отследить историю целых народов: их миграцию, их верования, взаимопроникновение и ассимиляцию. Нужно просто знать, что искать, а Сима знала.

Она совершенно точно помнила, когда начала постигать чужие языки.

Ей было пять лет, родители оставляли ее дома одну, с кучей видеокассет и старым видеомагнитофоном, и она, чтобы не бояться в пустой квартире, все смотрела фильмы со старым переводом. Звучали голоса, что-то происходило на экране, а Сима завороженно смотрела на красивых мужчин и женщин, на их одежду, их квартиры и дома, на ухоженные улицы и какую-то совершенно другую жизнь, которой до этого не встречала. Лица вокруг нее были далеки от совершенства, одежда у людей не отличалась красотой, а те квартиры, что знала Сима, были небольшими, грязными и захламленными, а улицы — засыпаны мусором, грязные тротуары в ямах и плевках. А главное — там, в этих фильмах, люди говорили на каких-то иных языках, и голос за кадром переводил, а Сима запоминала слова, обороты, интонации, звучащие на фоне гнусавого голоса переводчика. Ей была удивительна и жизнь, и то, что она видела на экране, ей казалось, что, если она сможет говорить, как те люди на экране, она станет такой же, как они.

И она запоминала. Потом она поняла, что языки разные, и построила свою систему, по которой запоминала — и оказалось, что в этих языках много общих слов, просто немного по-разному произносящихся. Ей хотелось учить все новые и новые слова, чтобы составлять предложения. Ей это казалось веселой игрой, вот только играла она в нее одна.

И потом, в школе, она поразила учительницу тем, что умела говорить, и когда они начали изучать алфавит, с чего, собственно, и начинается изучение иностранного языка в школе, то лишь Симе эта наука пошла впрок, потому что она уже знала слова, теперь же могла их написать и прочитать. И она читала комиксы, журналы, книги — все, что можно было найти. Ей это было интересно, и она сама не заметила, как переняла от своих героев и манеру вести себя, и манеру одеваться, и бытовые привычки.

Свою комнатку в мансарде, куда ее поселили мать и отчим, она выкрасила в солнечный абрикосовый цвет, а мебель — в белый. Пол покрыла краской цвета топленого молока, ею же обновила дверь и оконную раму. И как-то так получилось, что ее комната стала похожа на комнату тех ребят из школьных комедий, только без плакатов и постеров на стенах, Симе не нравились такие вещи. Мать, когда ей приходилось заглядывать к Симе, отчего-то очень злилась, глядя на это жилище, и Симе казалось, что мать была бы счастливее, если бы она по-прежнему жила в комнате с ободранными грязными обоями, убитыми полами, растрескавшимися рамами и дверью.

Но Симу это не устраивало, как не устраивала ее жизнь в доме, где от нее всего-то и надо было, что ухаживать за бессмысленно глядящим в никуда мальчишкой, который только бесконечно ел, гадил или заполошно кричал, и так сутками. И она в мыслях построила для себя совершенно другую жизнь: в которой не будет ни грязных комнат, ни вони из туалета, ни людей, которые в полный рост используют ее, ничего не давая взамен.

И ей это удалось просто потому, что она не знала, насколько это трудно. Ей никто об этом не сказал, и она считала, что все ее непростые отношения с миром — что-то совершенно обычное.

И сейчас, когда она обросла клиентами, ей нравилось жить так, как она живет, потому что — ну, пусть нет у нее красивых людей рядом, и улицы — не совсем те, что она видела в фильмах, и выпускного с дилеммой насчет платья и лишения девственности у нее тоже не было, зато у нее была ее собственная жизнь, в которой не было места окрику: пойди-ка сюда, Серафима!

И если бы не смерть Сэмми, все было бы прекрасно. Потому что с некоторых пор у нее появилась семья.

И мысль о том, что если бы Сэмми не умер, если бы не ее решение дать отпор наглой и хамовитой старухе, то она бы не познакомилась с Таней, и семьи бы никакой у нее сейчас не было, — эта мысль заставляла ее хмуриться, потому что она теперь уже не знала, смогла бы она, например, оживить Сэмми — ну, если бы вдруг возникла такая возможность — ценой того, что откажется от семьи.

Она всегда так расставляла приоритеты: вот если бы кто-то предложил мне нечто взамен на что-то иное, как бы я поступила, что бы выбрала? Ну, например, волшебник встретился. И всегда знала, что важнее. Но не сейчас.

И она приехала домой, чтобы решить для себя кое-что, решить раз и навсегда.

И, конечно, в почте нашла письмо с предложением новой работы.

Обычно она переводила инструкции, протоколы заседаний, договоры, и теперь в эту книгу она старалась привнести отпечаток ритмомелодики, которую задал тексту автор, что придало роману совершенно особое звучание. И Сима знала, как часто эта авторская ритмомелодика при переводе просто теряется, но, однажды ухватив ее, Сима уже не отпускала. Это будет роман, который создал автор — просто на другом языке, но текст тот же.

Сима любила свою работу, потому что всегда знала: вначале было Слово, и этим Словом боги поделились с людьми, разделили его с людьми, и Слово стало оружием, и благословением, и проклятием. И не каждому человеку оно было даровано, а вот ей, Симе, — в полной мере, потому что она, изучая другие языки, соприкасалась не просто с другой культурой, а с мыслями людей, отстоявших от нее в пространстве и времени. И по тому, как развивался язык, можно было понять, что было важно для этих людей в тот или иной период времени. Люди уже умерли, войны отгремели, любовь и ненависть угасли, и горе замолчало, а слова в их языке все еще звучат эхом ушедших жизней. И Сима слышит это драгоценное эхо.

Она читала роман, живо представляя, кого бы из известных актеров поставила на ту или иную роль в случае экранизации. Она всегда так делала, когда читала художественные книги, ее живое воображение тут же превращало текст в фильм, и со временем она иногда даже не могла вспомнить, читала ли книгу или смотрела экранизацию.

Срок был кратким, сумма гонорара значительной, и Сима торопилась. Отчего-то в ее жизни стало происходить нечто такое, что отнимает слишком много ее времени и эмоций, и она пока не решила, хорошо это или плохо.

А еще работа занимала ее всю, и она могла хоть недолго не думать о Реутове.

Ей все в нем нравилось: и то, как он внимательно умеет слушать, и тогда его зеленые глаза, обрамленные густыми ресницами, темнеют. Ей нравилась его улыбка — красиво очерченный рот, ровные крупные зубы без изъяна, темные брови прямыми стрелами вразлет на совсем не смуглом лице. Ей нравились его немного глуховатый голос и спокойная манера говорить. И понимание того, что этот мужчина никогда не достанется ей, наполняло ее болью.

Но когда она работала, то могла не думать об этом. Она переносилась в мир, созданный словами. И этот мир был такой же осязаемый, настоящий, как и комната, в которой она сидит. Сима представляла себе писателей создателями новых миров: вот была пустота, и потом в ней возникают города, улицы, дома, которые постепенно наполняются жизнью. В абсолютной пустоте шаг за шагом возникает мир, в который может войти каждый, кто умеет читать, и вместе с людьми, его населяющими, смеяться, и горевать, и ненавидеть, и сострадать, и любить, а самое главное — этот мир, единожды возникнув, уже никуда не исчезнет, он будет жить в голове всякого, кто в него вошел. И Сима чувствует себя ключом к новому миру, который с ее помощью откроют для себя тысячи читателей. И, возможно, всю Землю просто написал какой-то писатель и продолжает писать новые тома бесконечного сериала, добавляя интриги и красок.

И когда она пропустит через себя мир, созданный автором, люди станут ближе друг другу, словно и не было великого Вавилонского столпотворения, когда все вдруг перестали друг друга понимать. А ведь будь у них переводчики, они бы достроили свою башню и утерли нос мстительным гордым богам, точно бы достроили!

И не было бы войн. И не было бы вражды. Если бы люди понимали друг друга.

Сима вздохнула и устало откинулась в кресле. Она перевела уже половину текста, но болели глаза, затекло все тело — раньше Сэмми не позволял ей засиживаться, но теперь она забыла о времени. Она догоняла собственную жизнь, ускользающую все быстрее, а на ее место приходило что-то совершенно новое.

Прошлой ночью она дошла до края лавандового поля и оказалась у озера, на белой каменной скамье, нагретой солнцем. Вокруг цвели георгины, гладиолусы, ирисы и подсолнухи, и это было удивительно, потому что они не могут цвести одновременно — а поди ж ты, цвели. И вода в озере была прозрачной, в ней сновали стайки рыбок, а рядом на скамье лежал Сэмми, довольно щурясь на солнце. И его шубка была знакомо бархатной и горячей от солнца. И Сима ощутила покой и счастье. Наконец она смогла снова погладить Сэмми, и тот довольно заурчал, знакомо и привычно, и Сима поняла, что никуда не хочет уходить отсюда. Возможно, и Тропа, и ворота были посланы ей для того, чтобы она ушла сюда, когда станет невмоготу.

И она уж совсем было собралась остаться на скамье, но раздался звонок. И Сима целый день думала, что оставила Сэмми одного на той скамье.

Звонок в дверь прозвучал неожиданно. И хотя Сима знала, что это не может быть старуха, в какой-то момент она сжалась и тут же поймала себя на этом и рассердилась. Нет, больше она не будет жертвой. Она и не была, просто пора сменить тактику.

Но за дверью стоит Милош, и Сима уставилась на него во все глаза. Милош никогда не был у нее, как и никто из семьи, кроме Тани.

— Тут мать тебе поесть передала. — Милош вошел в квартиру и огляделся. — Танюшка на работе, Циноти заперлась с бабушкой, а я только приехал, мама говорит: пока не разделся, съезди к Симе, отвези ей обед. Ну вот…

В руках у него корзинка, прикрытая полотенцем.

— Это… это надо на кухню. — Сима отчего-то чувствует неловкость и сама на себя сердится за это. — Я… не стоило, правда, я бы…

— Таня говорила, что ты не готовишь. — Милош вошел на кухню и поставил корзинку на стул. — И я вижу, что это правда.

— Я пиццу заказываю или покупаю готовую еду. — Сима приподняла полотенце, прикрывающее корзинку. — О, запеканка! Так много…

— Горячая еще, ты обедала?

— Да я и не завтракала, работа срочная. А ты… ты голоден?

— Давай поедим, я только вернулся, голоден. — Милош огляделся. — Ванная там? Я руки помою.

Он скрылся в ванной, а Сима принялась вынимать из корзинки еду: запеканку в прозрачной форме, большой кусок пирога с малиной, орешки со сгущенкой, связку бананов, пластиковую емкость с каким-то мясом, запеченным с пряными травами и бобами: это мясо, сдобренное острым красным соусом с кинзой и большими красными фасолинами, Симе очень нравилось.

— Где у тебя тарелки?

Сима молча кивнула в сторону шкафа, прикидывая, что же теперь делать и как не ударить в грязь лицом. С Таней ей было проще, а Милош вызывал чувство тревоги, потому что ей казалось, что парень видит ее насквозь, а это довольно неприятное чувство.

— Так много…

— Поставишь в холодильник и будешь разогревать. — Милош смотрит на Симу с веселой иронией. — Когда ты уже перестанешь дергаться, общаясь со мной?

— Я не дергаюсь, — Сима обиженно надулась. — Просто я не… Я привыкла одна.

— Понятно. — Милош фыркнул. — Ты похожа на котят нашей Тары: они, как только входят люди, бросаются под диван и оттуда шипят. Не привыкли к людям, хотя в таком людном доме, как наш, это трудно представить, но Тара до сих пор никого к ним не подпускает, и они дикие. Ты их видела?

— Нет.

Сима не хотела видеть котят. Был бы жив Сэмми, она бы с удовольствием посмотрела на котят и попробовала поймать с целью последующей глажки, а потом дома говорила бы Сэмми, что это несерьезно и она любит только его. Но теперь — нет, так не могло быть, и ей не нужны были никакие другие котята, ей нужен был только Сэмми.

— Он не хотел бы, чтоб ты так горевала.

— Ты понятия не имеешь, чего бы он хотел… — Сима с тоской посмотрела на Милоша. — Ты думаешь, это глупо, что я вот так убиваюсь из-за него?

— Нет. Я думаю, что это самое тяжкое горе, которое постигло тебя за всю твою жизнь. — Милош дотронулся до ее руки. — Но ты должна понять, сестренка: нужно уметь идти дальше, не растворяться в горе, не топить свою жизнь в слезах — это неправильно. Постарайся отпустить, чтобы он мог вернуться к тебе, он именно этого хочет.

— Не верю я в эту хрень…

— Веришь, конечно. — Милош улыбнулся. — Потому что знаешь нашу бабушку Тули и меня знаешь. Потому ты и дергаешься, что думаешь, я читаю твои мысли.

Он настолько близок к правде, что Сима не нашлась с ответом. Да, именно потому в присутствии Милоша она чувствует неловкость, и вот же он и это знает.

— Скажи лучше, зачем к вам приезжал этот ужасный дядька?

— Какой дядька?

Конечно же, Милоша тогда не было дома, а Сима и забыла!

— Сима, кто приезжал?!

— Таня сказала, что его зовут Мирча Потокар.

Милош сжал кулаки, а в глазах зажегся опасный огонек.

— Что-то не так?

— Все не так. — Милош хмуро смотрит себе под ноги. — Дело в том, что наш баро дал своему брату много воли, и тот творит что хочет. Сейчас же он хочет взять в жены своему сыну нашу Циноти, она последняя незамужняя кровная дочь моего отца. Он хотел Злату, потом Агнессу, но они и смотреть не стали на его сыновей, а сейчас у него остался единственный неженатый сын, и теперь ему во что бы то ни стало нужна Циноти, и он уже предлагал отцу огромный выкуп за нее, но отец сказал, что не торгует своей дочерью. Захочет Циноти — выйдет замуж за его сына, не захочет — так тому и быть. А Циноти не просто не хочет, она в ужасе от самой мысли о таком браке.

— Ему что, девушек мало?

— Сима, ты не понимаешь. — Милош сжал ее пальцы. — Циноти — будущая шувани. Она унаследовала бабушкин дар, и с годами ее сила будет расти. Иметь в семье шувани — большой почет и огромная польза. Баро хочет породниться с шувани, вот Мирча и старается, да попусту. И, конечно, просто похитить мою сестру он не может, он знает, что бабушка проклянет и его, и весь его род, потому что мы им Циноти не оставим и родственниками они не станут. Но я боюсь, как бы он не устроил какую-нибудь подлянку, чтобы вынудить Циноти согласиться.

— Что ты имеешь в виду?

— Например, в прошлом году они подстроили аварию, в которой обвинили меня, и предложили снять обвинения в обмен на Циноти. Отец нанял адвоката, и все разрулили, но я знаю, что сестра пошла бы на это, если бы не было иного выхода, пошла бы. А я этого не хочу.

— Тогда тебе придется остаться здесь. — Сима быстро сообразила, что к чему. — Пока мы не придумаем, как быть, сиди у меня и не высовывайся.

— Но…

— Сам посуди: если ты будешь со мной, тебя не смогут подставить. А мы придумаем, что нам делать, но нужно время. Спать будешь в гостиной на диване, еду закажем, одежду Таня привезет, и мы все вместе посидим, подумаем, как нам быть с этим мерзким типом.

Милош задумался, потом кивнул:

— Наверное, ты права.

У Симы зазвонил телефон, и она узнала номер Реутова.

— Сима, ты дома?

— Ага.

— Тогда я через минуту буду. Мне нужна твоя помощь.

Сима ошалело уставилась на умолкнувший сотовый. Реутов сейчас приедет к ней. Ему нужно, чтоб она ему помогла, но в чем?!

— Уймись. — Милош смеется. — Сима, если ты будешь так дергаться, он все поймет, и ты будешь глупо выглядеть.

Сима понимает, что Милош прав, но ее переполняет желание увидеть Реутова и одновременно страх оттого, что тот поймет, насколько волнует ее душу.

Реутов позвонил в дверь через три минуты, и Сима бросилась открывать.

— Был рядом, вот заехал… — Реутов удивленно вскинул брови, увидев Милоша. — Не помешал?

— Что ты, майор. — Милош пожал протянутую ему руку. — Привез сестре обед, мать велела, а то ведь она за работой поесть забывает. Голоден? Тут хватит на всех.

— Не откажусь. — Реутов сразу вспомнил о пропущенном обеде. — Руки где можно помыть?

Они с Милошем уже говорили, как старые знакомые, а Сима только и могла, что молчать и любоваться своим гостем, ругая себя за косноязычие.

— Так я чего, собственно, пришел. — Реутов поставил опустевшую чашку на стол. — Тут в расследовании всплыла одна книга, и я хотел бы, чтобы ты взглянула на нее. Парень книгу продал, но перед продажей отсканировал и вырвал несколько последних страниц. Сима, если не сможешь разобрать, то поищем еще, но я надеюсь, ты скажешь мне, что это такое.

— А где книга?

— На флешке. — Реутов достал из кармана флешку на шнурке. — Держи.

Сима взяла ее и ушла к себе. Вставив флешку в разъем ноутбука, она скопировала документ и открыла его. Конечно, книга была очень старая: страницы почти коричневые, обложка черная, с какими-то знаками, а корешок книги из какого-то металла, и Сима предположила, что это серебро. Посредине корешка виднеется небольшое круглое отверстие, словно червоточина, но оно правильной конфигурации и явно рукотворное.

Страницы исписаны очень густо, здесь же рисунки — какие-то круги, звезды, знаки. Но текст узнаваем.

— Это латынь, но очень странная. — Сима вернула Реутову флешку. — Книга является сборником каких-то религиозных текстов, написанных на латыни.

— А прочитать ты сможешь?

— Все европейские языки произошли от латыни, в той или иной степени. — Сима улыбнулась. — Да, смогу, но не прямо сейчас. Это очень старая книга, и не все слова хорошо видны, да и сама латынь здесь не та, что я изучала… В общем, надо почитать, присмотреться, порыться в словарях, — словом, пройдет какое-то время, прежде чем я переведу. Очень старый текст, а я не спец в латыни.

— Нет, конечно, не сейчас. — Реутов с уважением смотрит на Симу. — Просто в общих чертах понять бы, что это за документ.

— Там в корешке сделано гнездо, как для ключа. Корешок металлический, и в нем…

— Что?!

Это Милош вскинулся, услышав слова Симы, и она удивленно смотрит на парня.

— Ну, посмотри сам.

Они гурьбой идут к ней в спальню и склоняются к экрану ноутбука, и Сима увеличивает изображение.

— Вот, смотрите, это специально сделано, словно замочная скважина. — Сима наводит курсор на корешок книги. — Никогда такого не видела.

— И не должна была. — Милош хмуро смотрит на экран. — Где теперь эта книга?

— Парень, который нашел ее, продал какому-то человеку. — Реутов косится на Милоша: — А что такое с этой книгой, объясни мне, будь добр!

Его раздражает, что Сима заметила то, чего не заметил он.

— Долгая история… — Милош вздохнул. — И как раз из тех, что не вызывают доверия. И тем не менее, если человек, купивший эту книгу, спрашивал о ключе…

— Конечно! — Реутов хлопнул рукой по столу. — Спрашивал, и именно что о ключе! И если я сейчас не услышу эту долгую неправдоподобную историю, то…

— Остынь, сейчас услышишь. — Милош кивнул Симе, и она закрыла файл. — Давайте вернемся на кухню.

Они снова расселись за столом, Сима набрала воды и включила чайник. Реутов сидел к ней спиной, она видела его тренированные плечи и мускулистую шею и думала о том, что ни одного в мире мужчину она не желала больше, чем этого, и ни один в мире мужчина не был настолько недосягаем для нее, как майор Реутов, сидящий совсем рядом, руку протяни.

16

В сторожке стоял смрад немытых тел, и Виктор не мог уснуть. Он думал о том, что разузнал уже достаточно, а все же ему недоставало кусочков мозаики, чтобы сложилась картинка. За несколько дней в компании бездомных Виктору порой начинало казаться, что мир сошел с ума, потому что — ну нельзя жить так, как живут эти люди! Теоретически — люди, а на практике каждый из них сделал все, чтобы оказаться на улице. И ночами Виктор выходил из сторожки и бродил по кладбищу, ссылаясь на бессонницу, а днем ему удавалось поспать между могилами, но находиться в одном помещении с пятью немытыми организмами он категорически не мог.

— Что, Витек, не спится? — Палыч возник за спиной неожиданно, и Виктор понимает, что не услышал его, потому что переутомление приглушило инстинкты. — Курить есть?

Виктор полез в карман и достал полпачки сигарет, которыми оделил его один из посетителей кладбища в благодарность за то, что подтолкнул его заглохшую было машину. Сам Виктор не курил, но знал, что в маргинальной среде сигареты являются универсальной валютой.

— Да тут больше половины пачки! — Палыч оживился, ощупывая добычу. — Это тебе тот мужик на «Жигулях» выдал?

— Ну да. — Виктор сплюнул. — Сам-то я не балуюсь, но отчего не взять, если само в руки плывет? Кури, если хочешь.

Палыч деловито закурил и присел рядом. Ветер уносил дым в сторону, и Виктор про себя отметил, что Палыч специально сел с подветренной стороны, чтобы не дымить на него.

— Правильный ты парень, Витек. — Палыч с видимым удовольствием затянулся. — Не страшно тебе ночью на кладбище?

— Сначала жутковато было, а сейчас уже нормально. — Виктор вздохнул, вспомнив душ в своей квартире и запах Раисиного борща. — Не спится просто.

— Да мы уж заметили, что ты днем кемаришь. — Палыч хмыкнул. — Это бывает, когда человек день с ночью путает. Но оно и к лучшему, мы раньше по ночам дежурили, а теперь ты один, как лунатик, бродишь.

— А дежурили зачем?

— Пффф… А ты думал, что раз мы вот так тут отлично обустроились, то на наше место и желающих нет? Директору все равно, кто тут будет дерьмом обрастать, лишь бы не шумели и работу работали, если прикажет, а случись что, выбросят нас отсюда, нам что, снова в теплотрассу? Так и там места все позаняты, а другой вожак не примет меня, бояться будет. Ну, и воля нам тут тоже важна, мы живем с ведома начальства, никто нас не гоняет. Ежели не повезет с добычей — вот если зима снежная, например, то нам с голодухи пропасть не дадут, директор еду присылает на всех, потому что мы тут люди нужные, директор нам велит то одно, то другое сделать, мы и делаем, и других отваживаем, кто шастает не по делу, вот и порядок у нас. Нельзя нам потерять это место, никак нельзя!

Виктор, конечно, и раньше знал, что в среде бездомных есть определенные правила, а город поделен на территории, но одно дело — знать, другое — пожить в этом, пусть даже понимая, что через день-два снова будешь дома.

— Буца у нас помер, вот я тебя и позвал, а не то бы…

— А отчего помер-то?

— А кто его знает? — Палыч докурил и бросил окурок в ведро, стоящее у порога. — Вроде как упал и ударился головой о памятник, спьяну это могло быть, конечно… Вот только они вдвоем с Мухой были, а Муха трезвый был в тот день, а такого быть не могло, они всегда вместе пили.

— А Муха не скажет?

— Да ты его видел, что он, дурак, скажет-то? Держу только ради силы его дурной, как пса цепного, а понятия в нем, считай, меньше, чем у пса. Да и жалко его, пропадет сам-то.

Муха — огромного роста и невероятной силы парень лет тридцати, совершенно бессмысленный, но понимающий команды. За то время, что Виктор пробыл здесь, он не слышал от Мухи ни одного слова, тот сидел, уставившись в пространство, и на внешние раздражители не реагировал.

— Ему в интернате надо быть, а не здесь.

— Ты думаешь, в интернате ему будет лучше? — Палыч сплюнул. — Нет, брат, интернаты для таких, как Муха, — это психушка и тюрьма в одном флаконе, чтоб ты знал. И долго там никто не живет, в этом и задача таких интернатов, чтоб не жили там подолгу, государственные деньги зря не проедали. Вот Буца умел с ним как-то говорить, а больше никто. Ладно, пошел я спать, за курево отдельное спасибо.

Виктор кивнул, глядя на памятники, освещенные луной. Он понимает, что если не удастся разговорить Муху, то больше ему здесь делать нечего. И отчасти он рад тому, что миссия его закончилась, и он вернется в свою жизнь, и они с Дэном раскроют дело, а виновные окажутся в камере.

Где-то между могил блеснул свет, и Виктор вгляделся — ну, так и есть, кто-то ходит с фонарем. Виктор встал и спрятался за угол сторожки, присев за покосившимся памятником из ракушника. Но свет не двигался, и Виктор, осмелев, решил поинтересоваться, что же происходит. Он взвесил все «за» и «против» и решил, что если осторожно, то можно будет увидеть, чем заняты ночные посетители.

Он неслышно обошел сторожку у задней стены и оказался в узком проходе между захоронениями. Эта часть кладбища использовалась в пятидесятых годах, и могилы были расположены очень густо, так что пройти, не наступив, было трудно, но Виктор уже немного освоился и выучил маршрут. Свет был виден по южной дорожке, и, скорее всего, это был не фонарь, потому что южная дорожка была далеко, и Виктор сообразил это, лишь оказавшись среди могил в темноте.

Кто-то тронул его за руку, и он резко обернулся. Рядом стоял Муха.

— Чего тебе?

Муха показал на свет и покачал головой.

— Что, не ходить туда?

Муха потянул его за рукав, всем своим видом давая понять, что ходить туда, откуда исходит свет, Виктору не надо. Виктор вздохнул и поплелся вслед за Мухой. Одно дело — незаметно пробраться и посмотреть, и совершенно другое — тащить за собой здоровенного безмозглого мужика, который мычит и пытается его удержать, тут уж ни о каком «незаметно» речь не идет в принципе.

— Ну чего ты ко мне привязался?

Муха дотронулся до его головы, а потом показал на памятник, стоящий рядом.

— Что?

Муха снова проделал то же самое, но уже более настойчиво, тыча пальцем в землю.

— А, ударюсь головой и умру, как твой приятель?

Муха замер, потом тяжело опустился на порог сторожки. Спать он, похоже, не собирался, и Виктор решил, что сеанс связи закончен. Делать здесь было совершенно нечего, и он вдруг подумал, что не стоит, пожалуй, дожидаться здесь утра.

— Ладно, тогда пойду к супермаркету и раздобуду еды. — Виктор поднялся, с опаской глядя на Муху. — Посторожи тут вместо меня, а я притащу нам на утро чего-нибудь пожевать.

Муха поднял голову и посмотрел на Виктора, и тому показалось, что в темноте глаза его блестят вполне осмысленным злорадством. Внутренне содрогнувшись, Виктор попятился и ступил на асфальтированную дорожку. Он знал, что через сто шагов можно свернуть налево, пройти пятьдесят семь шагов и оказаться у ограды кладбища, где есть дыра в прутьях. А там уже дачный поселок и улица, по которой ходят люди, ездят машины и светятся фонари. Там жизнь, к которой он привык, там его дом, Раиса и дети, и Реутов, который припас для него хорошего пива, вот как пить дать, припас.

Виктор нырнул во тьму, находя свои ориентиры, и протиснулся сквозь прутья. Еще три дня назад он бы ни за что на свете не протиснулся в эту щель, но теперь у него получилось. Виктор прошел в кромешной тьме вдоль кладбищенской ограды и свернул на грунтовую дорогу между улицами дачного поселка. Он торопился, но осторожность, присущая ему, обострила слух и зрение. Погони не было, но Виктор понимал, что это ничего не значит. Он не услышал Палыча, который неслышно подошел к нему сегодня, и шаги Мухи он тоже не слышал, а этот взгляд… Да ну, глупости, парень просто ходячее бревно, бессмысленное и безмолвное.

Но все-таки Виктор был уверен, что в тусклом свете луны взгляд Мухи был вполне осмысленным, и это придавало ему скорости. Что-то вело его сквозь тьму, его ноги попадали на ровную дорогу, минуя ухабы, и очень скоро он оказался около моста, проложенного в сторону промзоны над пересыхающей речкой. Вот он пересек освещенную улицу, прошел под мостиком, увязая в грязи и рискуя наступить на гадюку — но все же не наступил, а перешел заросшую камышом речку Московку, обмелевшую до размера грязного ручья, и достал из-за опоры пакет с сотовым, на ходу включил его и набрал нужный номер.

— Дэн? Подбери меня на кольце около сталеплавильного завода.

Виктор выбрался из камыша и перешел в промзону, понимая, что, если сейчас нарвется на охрану или полицию, ночевать ему в обезьяннике.

* * *

Семенов устало откинулся в кресле. Он закончил разбирать записи старухи и решил, что может вознаградить себя чашкой чая с бутербродами. Жена, конечно, снабдила его увесистым судком с жареным мясом и картошкой, но это было съедено еще в обед, а бутербродами он решил себя вознаградить и отложил до окончания работы.

И вот все записи убитой старухи сведены в единую систему, но для Семенова по-прежнему непонятно, кому надо было убивать такую тлю. Ничего особенного он в записях не увидел: ну, тот пришел, та ушла, чьи-то дети нахулиганили, тот умер, тот выехал…

— Не за что тут убивать. — Семенов раздраженно отодвинул от себя распечатанные страницы. — Никаких секретов тут нет.

Он отправил Реутову расшифрованные страницы и занялся приготовлением чая. Есть хотелось невероятно, и Семенов торопился. Хотелось все-таки подробнее вчитаться в текст, у него мелькнула странная догадка, которую он сразу отбросил, но мысли все возвращались к ней.

— Да не может быть, глупости.

Семенов налил себе чаю и принялся уплетать бутерброд с сыром и копченой колбасой. Конечно, жена все время пилит его, что такое питание нездоровое и ведет к разным заболеваниям, но он любит именно такие бутерброды, и что ж ему, отказывать себе в любимой еде из-за гипотетической возможности встретить смерть бодрым стариком?

В кабинет постучали, и Семенов промычал: «Открыто!» — и отхлебнул чаю.

— А… майор Реутов…

— В соседнем кабинете. — Семенов уронил на пол чайную ложку и, чертыхнувшись, полез под стол. — А что…

Удар пришелся ему прямо в голову, словно гора обрушилась, и Семенов упал и еще успел увидеть очень яркую красную струйку на светлом грязноватом паркете.

* * *

— Так что не так с этой книгой? — Реутов зол, как все черти в аду. — У меня мало времени, так что не ломайся и говори.

Милош тонко улыбнулся, искоса взглянув на Симу, которая замерла у окна, уставившись на Реутова как на Священный Грааль, потерянный и обретенный.

— Эта книга — гримуар. — Милош помялся. — Колдовская книга то бишь.

— А, ясно. — Реутов сделал движение, чтобы подняться, но Милош жестом удержал его. — Что? У меня нет времени выслушивать сказки.

— Ты сам просил, — возразил Милош. — Я предупреждал, что история неправдоподобная. Будешь слушать или тебе настолько некогда?

— Буду, — буркнул Реутов, раздражаясь. — Только покороче.

— Покороче не выйдет, но я попробую. — Милош посмотрел на Симу: — Сядь, будь добра, ты меня отвлекаешь. Так вот, о книге. Это гримуар — книга черной магии. Их было достаточно много, но именно эта книга — Гримуар Наследников, самый первый, списки с которого потом передавались в семьях, занимающихся колдовством, как самая большая ценность. Этот гримуар, по слухам, написан на человеческой коже, и для его написания ангелы дали свою кровь. Отверстие в корешке — это место Печати, или Ключа к Пространствам. По слухам, если вставить в гнездо Печать, можно путешествовать по измерениям и во времени. Рисунок этой печати есть на первой же странице Гримуара, и многие пытались сделать Ключ согласно этому рисунку и применить к копии книги, но ни один из них, даже идеально подогнанный, не сработал. Либо металл, из которого сделан Ключ, как-то взаимодействует с серебром, но никто не знает, что это за металл. Либо Ключ работает только с изначальным Гримуаром. В целом же Гримуар был написан во времена Рима чернокнижником Корнелиусом. Легенды говорят, что падшие ангелы вручили ему вместе с книгой и Печать — то есть Ключ к Пространствам, сделанный из внеземного металла, который невозможно уничтожить, и Печать эта была выкована в пламени, которое горит в самом сердце Солнца. Это, конечно, не Кодекс Гигас — в смысле, Библия Дьявола, а просто книга рецептов, если можно так сказать. Сама по себе она не добро и не зло, все зависит от того, кто и зачем ее использует. Все списки — то бишь переписные копии — этой книги были уничтожены Инквизицией, на костер можно было попасть просто за то, что знаешь о самом существовании Гримуара Наследников. Но оригинал так и не был найден, и ходили слухи, что он заперт в хранилищах Ватикана, а Ключ к Пространствам был и вовсе утерян еще Корнелиусом, первым его владельцем, вернее, не утерян, а спрятан, Корнелиус понимал, что после его смерти при помощи книги и Ключа можно сделать… ну, многое. Но лично я никогда не верил, что эта гадость безвозвратно утеряна, такие вещи не теряются. И я оказался прав. Думаю, даже сжечь эту книгу пытались… Хотя я бы еще попробовал.

— Милош, неужели ты веришь…

— Я верю своим глазам, сестренка, — перебил Милош. — Наш мир — не совсем то, что привыкли о нем думать так называемые цивилизованные люди. Среди моего народа лишь немногие знают о Гримуаре Наследников, а остальные и того не знают, воспоминания о нем вымарали из летописей и прочих исторических записей, потому что эта книга для нас — не просто Врата в измерения, она работает и в обратную сторону. А заклинания, содержащиеся в книге, работают и без Ключа.

— Идиотизм. — Реутов не знает, что и думать. — Двадцать первый век на дворе, какое может быть колдовство…

Но в его голосе нет убежденности, и он понимает, что Милош, возможно, прав.

— И как эта книга попала в наш Александровск?

— Не знаю. — Милош вздохнул. — Но то, что она все-таки вынырнула после столетий забвения и сразу стала причиной смерти человека, значит одно: дела наши плохи. Некто, обладающий достаточными знаниями, чтобы понять, что это за книга и чего к ней недостает, будет искать Ключ, и всякого, кто знает о его поисках, станет убивать — чтобы сохранить в тайне знания о книге и ее возможностях. И пока Ключ не найден, есть время найти этого человека, но как только в его руки попадет Ключ, я не знаю, что может произойти.

— Может, и ничего. — Реутов подбросил на ладони флешку. — Книга была найдена за три дня до убийства Романа Процковского, в гробу некоего Корнелия Качинского, который был не то монахом, не то священником, и, по свидетельству нашедшего книгу, крышка гроба изнутри была исцарапана. Что бы это ни значило, черт меня подери! Умер вышеозначенный гражданин, судя по надписи на надгробной плите, в позапрошлом веке и был отчего-то похоронен в той части кладбища, где хоронили актрис, бедноту и проституток. Книга лежала у него под подушкой.

— Корнелий?!

— Я далек от мысли, что лицо, якобы написавшее эту книгу во времена Рима, и лицо, похороненное вместе с ней, — один и тот же гражданин. — Реутов спрятал флешку в карман. — Ладно, я не спорю, все это познавательно, да только пока бесполезно для следствия. Кстати, вот у меня тут имеется портрет человека, купившего книгу.

Реутов вынул из папки рисунок, сделанный Димоном.

— Ты знаешь этого человека? — Реутов смотрит на Милоша в упор. — Потому что если знаешь…

— Нет, не знаю. — Милош спокойно выдержал взгляд полицейского. — Впервые вижу, но уже не забуду. Такое лицо сложно забыть.

— Это да. — Реутов поднялся. — Мне пора идти, а вы не шастайте по городу, посидите дома. Мне бы не хотелось снова приезжать на очередной труп и видеть там вас, в любом качестве.

Сима уставилась на портрет во все глаза.

— Что, Сима? — Реутов тронул ее за руку. — Ты знаешь этого человека?

— Нет, — Сима покачала головой. — Не знаю, но я его видела. В тот день, что мы пришли к Роману заказывать памятник, он выходил из его мастерской и был очень зол, нас едва не сшиб.

— Ты не ошибаешься?

— Вы сами сказали: такое лицо трудно забыть. Нет, конечно, я не ошибаюсь.

— Понятно… — Реутов развел руками. — Дело все больше запутывается. Огромная просьба, не носитесь по городу и не ищите приключений на задницу, пока все не разрешится!

— Я обещаю, что прослежу за этим. — Милош кивнул. — Дело в высшей степени грязное и опасное, сам тоже будь осторожен.

Реутов молча поднялся, спрятал свои бумаги в папку и вышел, Сима заперла дверь и смотрела в глазок, как он спускается по лестнице. Вот его шаги затихли, хлопнула дверь, через минуту послышался шум двигателя.

— Сима, отомри и иди сюда. — Милош вышел из кухни. — Я спать хочу, выдай мне полотенце, подушку и одеяло, я приму душ и лягу спать, раз уж мы решили, что я какое-то время поживу здесь. Поздравляю, тебе почти удалось не таращиться на него так откровенно, чтобы он мог это заметить.

— Да? — Сима вдруг покраснела, ей неловко говорить на эту тему с Милошем. — Я не… я понимаю, что… но я…

— Считай, что я понял. — Милош хмыкнул. — Спать хочу, но мне надо в душ. Я суну одежду в машинку, развесишь потом сушиться?

— Ага. Сейчас, погоди, выдам тебе полотенца и постельное белье.

Сима открыла шкаф и потянула первый попавшийся комплект. Ее сейчас занимали совершенно другие мысли, и ей хотелось поскорее остаться одной, чтобы подумать.

— Я в ванную. — Милош испытующе смотрит на Симу. — Тебе помочь с уборкой?

— Нет, я справлюсь. — Сима пошла на кухню, избегая взгляда Милоша. — Не беспокойся, тебе надо отдохнуть.

Она перемыла посуду, натерла до блеска поверхности, подавив в себе желание взять пылесос, а потом натереть полиролью мебель и антибактериальным гелем все, до чего дотянется. Милош уже устроился в гостиной, и Сима вернулась в спальню и села у компьютера, открыв последний загруженный файл.

У нее в руках книга, которая… ну, может все, если верить Милошу.

Сима пустила страницы на печать и с замиранием сердца собрала их в увесистую пачку. Милош был прав, на первой же странице был изображен круг с насечками, внутри которого рядами выстроились символы и какая-то клинопись.

— Шумерский? Арамейский? — Сима вздохнула — кроме латыни, все мертвые языки были для нее загадкой. — Не египетский точно, даже не иератика. Ладно, какая разница.

Она принялась перебирать страницы, написанные строгими буквами, отлично видными — хороший сканер был у того, кто делал копию. Сима принялась разбирать текст, по всему выходило, что латынь была вполне архаичной на тот момент, когда писалась книга, но Сима смогла разобрать при помощи виртуального словаря почти все.

— Исполнение одного желания. Так, трава полыни, вода из храма, кровь просящего, шерсть черного кота, песок с кладбища… Ну, вода и шерсть у меня есть, но где я, черт меня подери, возьму этот песок? Ладно, травы полыни тоже нет, надо в аптеку.

Сима выскочила из дома и села в машину. Конечно, ехать на кладбище за песком глупо, где там песок? Сима вспомнила кладбище, которое она видела, — нет, песка не было, только рыжая глина и земля, пахнущая как-то не так, как в других местах.

— А могила Сэмми? Ее вполне можно считать кладбищем, рядом собаку похоронили, и песка там полно!

Обрадованная, она свернула на набережную и остановила машину у дорожки, рядом с которой похоронила Сэмми. Взяв небольшой пакетик, Сима нырнула в кусты и остановилась.

Могила Сэмми выделялась зеленоватым камнем памятника, но рядом уже была установлена небольшая светлая плита из ракушника, на которой была прикреплена табличка с фотографией овчарки, и дальше могила, которую рыли хозяева погибшего ротвейлера Зака.

— Сколько же вас тут! — Сима огляделась. — Сэмми, тебе не скучно. Ну ничего, я сейчас кое-что сделаю, золотой мой котик-братик, вот увидишь!

Сима набрала песка и побежала к машине — нужно было купить в аптеке траву полыни.

— Смешать у огня, разведенного у текущей воды — ок, газовая горелка и водопровод. А это что…paulatim calida— медленно нагревать… вalbum metalli— в посуде из белого металла… он, наверное, серебро имел в виду, но я возьму алюминиевый ковшик, буква закона соблюдена, написано «белый металл» — ну, вот и он, а что не было алюминия тогда, так я не виновата. О господи, что я делаю…

Сима открыла кран, влила в ковшик воду, всыпала песок, бросила клок шерсти Сэмми, взятой из его щетки, потом добавила полынь.

— Закипит вода, тогда кровь, заклинание и просьбу.

Сима прикрепила лист с заклинанием на стену перед собой и сделала огонь поменьше. Достав иголку, еще раз пробежала глазами напечатанное крупными буквами заклинание. Нет, надо читать, она не запомнит причудливые имена, а произносить надо точно. И колоть палец ей не хочется, будет долго болеть потом, но ради Сэмми она согласна потерпеть.

— Афаэлеон, Амалиэль, Армарос, Гадиэль, Исрафель, Лахабиэль, Рахмиэль, sanguis meus vocant et rogans pro praesidio in transitu!Табрис, Замбрим, Зуриель, ex corde exaudi meam et clamor meus…

— Сима, что ты делаешь?!

Милош стоит за спиной, и Сима, с силой вогнав иглу в палец, капает кровью в кипящее варево и заканчивает просьбой:

— Пусть моя сестра Циноти найдет свою дорогу и любовь, избавится от врагов и будет в безопасности!

Сима оттолкнула Милоша и, схватив ковшик, опрокинула его под кран, откуда все время тонкой струйкой текла вода, и без сил опустилась на пол. Она так хотела, чтобы Сэмми вернулся к ней, она обещала ему вернуть его обратно — а когда представился случай, влез Милош, и она произнесла совсем не то, что собиралась. Это она хотела сделать позже, но теперь будет так, как есть.

— Что ты сделала?!

Милош смотрит на нее с яростным блеском в глазах.

— Как ты посмела использовать это! Что, что ты читала, покажи мне!

Он сорвал со стены страницу с заклинанием.

— Переведи мне, я не понимаю, скажи немедленно, что ты сделала!

— Чего ты кипятишься? Я просто попробовала. Я не соблюла условий, и ничего не сработает.

— Так, полынь купила в аптеке, вода у тебя была, вот церковная бутылка… Песок где взяла?

— На набережной, у могилки Сэмми, там еще похоронили животных, уже много…

— Здесь не указано, с какого именно кладбища, так что считаем, что условие ты выполнила. Шерсть черного кота… Ну, конечно же, шерсть у тебя была, искать не пришлось. Зачем ты ее хранила?

— Я думала — а вдруг со временем можно будет клонировать Сэмми…

— Глупости, фантастика научная.

— Двадцать пять лет назад сотовые телефоны были фантастикой, а посмотри, как шагнули технологии! И я подумала…

— Ну да, логично. И посуда из белого металла, и огонь у текучей воды. Ты все условия соблюла, собственно. Алюминиевый ковшик и вода, текущая из крана, заменили серебро и ручей, но ведь здесь не указано, что должно быть именно серебро, тогда не было другого белого металла, но не указано же! А это имена, ты их называла… Сима, что ты сделала?

— Я хотела Сэмми оживить. — Сима заплакала. — Я хотела, чтобы он вернулся ко мне, ясно?

— Но когда встал выбор между ним и Циноти, ты выбрала ее. — Милош взял Симу за руку. — Я понимаю. Ты переступила через свое горе ради сестры. Ты хорошая девушка, Сима, и хорошая старшая сестра. Но дело в том, что вход вот в это все стоит дешевле, чем выход. Переведи мне все, что ты сказала.

Сима вздохнула. Милош кажется ужасно серьезным.

— Ладно. Вот что я сказала: Афаэлеон, Амалиэль, Армарос, Гадиэль, Исрафель, Лахабиэль, Рахмиэль, кровью кричащей прощу защиты в пути! Табрис, Замбрим, Зуриель, услышьте мой крик из самого сердца. И сказала, чего я хочу. Не понимаю, чего ты так злишься и кричишь.

— Ладно, слушай. — Милош сел на стул и жестом предложил Симе сделать то же самое. — Ты назвала имена ангелов, и падших в том числе, и попросила их об услуге. Отменить это нельзя, но за услугу придется расплачиваться. Одна надежда на то, что желание твое было самопожертвованием — ты пожертвовала своим сокровенным ради другого человека, и, во-вторых, оно не направлено во вред. И, может, светлые ангелы, имена которых ты назвала, смогут смягчить то, чем ты расплатишься за выполнение твоей просьбы. По-другому не бывает, Сима. Ты попросила и на крови поклялась заплатить за услугу, и платить придется. И какова будет плата, я…

Со двора послышался звук сильного удара, и на столике в прихожей запищал брелок сигнализации. Сима бросилась к окну.

На месте своей машины она увидела месиво — на крышу упал огромный тополь, росший прямо у входа в подъезд.

— Ну, вот видишь… — Милош смотрит на Симу, застывшую в ужасе. — Плата принята, а значит, быть по слову твоему.

Сима кивнула, едва сдерживая слезы. Машину она любила и представить не могла, как ей теперь передвигаться по городу в прежнем темпе.

— Интересно, что бы они с меня взяли за оживление Сэмми.

— Поверь мне, тебе лучше не знать.

Они вышли из квартиры, и дверь в соседнюю квартиру тоже открылась. Из нее показалась Таня, вслед за ней вышел Николай. Увидев Милоша, Таня отшатнулась, но брат не дал ей сказать ни слова.

— Дома поговорим.

Таня кивнула, Николай смущенно переминается с ноги на ногу.

— Там дерево упало, мы видели…

Сима кивнула. Она тоже это видела.

17

— Запах от тебя… Погоди, я застелю сиденье. — Реутов засмеялся, глядя на исхудавшего напарника. — Отощал ты, брат.

— Жрать ничего не мог, сослался на то, что живот болит. — Виктор схватил из рук Реутова бутылку пива и пакет из «Макдоналдса». — Думал, помру. Слушай, мне надо где-то помыться, Райка меня в таком виде домой не пустит.

— В отделе помоешься, вчера сделали горячую воду.

— Починили?

— Сам Бережной нагоняй давал ремонтникам, починили. — Реутов открыл в машине окна. — Извини, Витек, но воняешь ты как настоящий бомж.

Так, переругиваясь и поддевая друг друга, они заехали в служебные ворота на внутреннюю стоянку, и Виктор, утолив голод, ринулся к двери.

— Эй, а куда это ты собрался, ну-ка стоять! — Голос дежурного сержанта гулко взлетел под потолок. — Ты… ой, Виктор Николаевич, здравия желаю!

— Привет, — Виктор взглянул на входящего в дверь Реутова. — Вот, дожился, едва в обезьянник не угодил, видал бдительность?

— Так не признал, простите. — Дежурный засмеялся. — Зато нам вчера в душ горячую воду пустили, отмоетесь. Там у ребят мыло конфискованное лежит и разные одноразовые бритвы, я схожу принесу вам, целые ящики этого добра, пока не пересчитывали.

— Так принеси, Куликов, а не стой. — Реутов ухмыльнулся. — А одежда майора Васильева у меня в кабинете, зайдешь, заберешь и принесешь ему.

Молодой сержант кивнул второму дежурному — приглядывай, мол! — и исчез на лестнице, ведущей в подвал, где располагался склад вещдоков. Реутов и Виктор направились к лестнице, ведущей наверх. Там же были общие душевые, коих так жаждал Виктор. Щеки его, покрытые отросшей щетиной, безбожно чесались, а от запаха немытого тела и грязной одежды он ощущал тупое раздражение.

— Виктор Николаевич, вот, достал! — Сержант вручил Виктору мыло, мочалку, шампунь, одноразовый станок и рулон бумажных полотенец. — Крема для бритья там не было, но я еще взял… вот.

Он выудил из кармана флакончик с антиперспирантом.

— Сейчас одежду вашу заберу у майора Реутова и принесу вам.

— Спасибо, Леха, уважил. У тебя жвачка есть?

Дежурный достал из кармана початый пакетик:

— Берите всю, у меня еще есть.

— Спасибо, дружище, мне очень надо.

— Да что ж я, не понимаю, что ли…

Когда отмытый, чисто выбритый и облачившийся в свою одежду Виктор вошел в кабинет, Реутов что-то рассматривал в своем компьютере.

— Пиво в холодильнике.

— Я знал. — Виктор открыл холодильник и присвистнул. — Да, брат, это просто награда для героя. Что ты там рассматриваешь?

— Да тут вот Семенов прислал мне записи убитой старухи Смальковой. — Реутов качает головой. — Но сам отчего-то не перезвонил и сейчас не отвечает на звонки. Нет, я понимаю, что уже одиннадцать вечера, но позвонить-то мог!

— Так он в кабинете. — Виктор с недоумением смотрит на напарника. — Телефон, по крайней мере, голосит в кабинете, я сейчас шел мимо и слышал. Это ты ему наяривал?

— Ну да. — Реутов набрал номер дежурного. — Дежурный! Когда ушел капитан Семенов? Что? Как это — не уходил?! Ладно…

Реутов пожал плечами.

— Может, где-то здесь болтается? Дэн, ну раз телефон в кабинете, так он, может, на толчок отлучился, не идти же ему на толчок с телефоном.

— Он даже туда обычно берет сотовый… — Реутов поднялся. — Погоди, я зайду к нему.

Напарники подошли к кабинету Семенова и толкнули дверь, она оказалась заперта. За дверью надрывался голос Фредди Меркьюри — да, шоу продолжается, но пользы с него, если нет ничего на свете, чего бы не было ранее, и все суета…

— Может, он…

Реутов снова толкнул дверь, но она и правда оказалась запертой на замок. Это было не похоже на Семенова — он никогда не запирал свою дверь, когда был на работе, за что не раз получал нагоняй, но и телефон он тоже забыть не мог.

— Ломаем. Зови дежурного.

— Дэн, ты что?

— Ломаем!

Он изо всех сил ударил в дверь, и она подалась и со второго удара отлетела в сторону.

— Ох ты ж…

Это дежурный сержант выглянул из-за плеча Реутова.

Из-под стола капитана Семенова тянулась красная лужа уже потемневшей крови.

* * *

— Да перестань переживать, просто возьмешь мою машину. — Милош погладил Симу по голове. — А на неделе заедем в салон и купим новую. Отец даст денег, я добавлю, и купим, ну что ты, сестренка! Это же кусок железа, все поправимо.

Сима проводила глазами эвакуатор, увозящий ее разбитую машину в мастерскую Логушей. Ремонту машина уже не подлежит.

— Я не из-за машины. — Сима всхлипнула. — Хотя жаль, конечно…

— Из-за того, что не попросила оживить Сэмми?

— Нет. — Сима подняла на Милоша заплаканные глаза. — Просто очень страшно… Ну, все это. Я же не верила, до самого последнего момента не верила, что… что это сработает. Просто решила попробовать, раз уж есть такая книга, и ты рассказал о всех этих заклинаниях, но в глубине души я не верила.

— Дело в том, что это работает независимо от того, веришь ты или нет. Слишком древнее это знание и не вполне человеческое.

— Милош, я никакая не ведьма, у меня нет этого вашего дара, как же…

— Никто не знает до конца ни себя, ни своих возможностей. А сила твоего желания была велика, вот все и получилось.

— Да мы еще даже не знаем, получилось ли. — Сима прикидывает, что может выйти из того, что она произнесла по чистому наитию. — Может, ничего и не…

Милош остановил ее, просто закрыв ей рот ладонью.

— Никогда не сомневайся в силе принявших твою просьбу. — Он усадил Симу на стул. — Они косо на это смотрят. Ты попросила, ты дала свою кровь и заплатила цену, которую тебе назначили, — цену относительно невысокую, учитывая поспешность проведения ритуала и очевидные подтасовки. Но формально ты все соблюла — и они свою часть договора выполнят в точности. Ладно, Сима, давай перекусим, что там у нас осталось, и поедем к нам, нечего тут зря сидеть. Бабушка, конечно, отругает тебя, но и поделом, да только она же и посоветует. И девчонки тебя ждут, наверное, а мать беспокоилась, звонила дважды уже. Поедем и комп твой заберем, дома поработаешь.

Сима кивнула и ушла упаковывать ноутбук. Милош прав, лучше им быть там, где вся семья.

— Ты только не говори никому обо всем этом. — Сима складывает в чемоданчик ноутбук и шнур. — Как-то глупо все получилось, я планировала совершенно не так… Что? Чего ты так смотришь на меня?

— Я сейчас вот о чем подумал… — Милош забрал у Симы чемоданчик. — Списки… ну, то есть копии все книги были уничтожены тысячу лет назад. И что ж это получается, теперь ее можно при желании растиражировать как угодно? Ты понимаешь, чем это может закончиться? Все кому не лень примутся решать свои проблемы при помощи заклинаний, созданных для узкого круга посвященных. Сегодняшняя твоя выходка тому подтверждение.

— Ну и пусть решают, тебе жалко, что ли? — Сима роется в шкафу, собирая одежду. — Жизнь — такая мерзкая штука, никогда не получается то, что хочешь, и…

Милош раздраженно фыркнул:

— Сима, ты сама не понимаешь, что городишь! Не все такие одуванчики, как ты. И не все захотят оживить кота, а вместо этого пожелать счастья и безопасности сестре. Кто-то захочет избавиться от конкурента, кто-то — развязать войну или получить мировое господство. Каждый недоумок примется кроить полотно судеб на свой лад, и знаешь, чем это закончится? Те сущности, к которым будут взывать все эти люди, будут брать все более высокую плату за свои услуги, и те из них, кто является Темными, возьмут верх — потому что низменные желания будут преобладать, такова природа человека. Мир будет ввергнут в хаос, и это поняли когда-то отцы Инквизиции, потому так ревностно и так жестоко уничтожали любого, кто просто знал или даже мог знать о существовании Гримуара Наследников.

— Проще было взять этого Корнелиуса в оборот, отнять книгу и сжечь.

— Ты не понимаешь. — Милош покачал головой. — Они и себе не доверяли. Это невиданное могущество, невероятное! И если Корнелиус, получив его в руки, устоял — они оставили его сторожить книгу. То, что создано Темным Хозяином, не так просто уничтожить.

— Ты думаешь, тот тип в гробу и был сам Корнелиус?

— Вполне возможно, — кивнул Милош. — Он мог выторговать себе бессмертие на своих условиях, а когда устал, ушел, забрав с собой книгу и Ключ.

— Если останки сожгли, то Ключ тоже сожгли. — Сима впихнула одежду в сумку и закрыла ее. — В крематории сожгли, его больше нет.

— Сима, этот ключ был изготовлен из внеземного металла, уничтожить его невозможно, как и подделать.

— Тогда — невозможно, а сейчас вполне. Технологии не стоят на месте.

— Может, ты и права… — Милош взял сумку с вещами Симы и направился к двери. — Но распространение копий книги нужно остановить. Уничтожь ее у себя в компьютере, и надо сказать Реутову, чтобы сделал то же самое.

— Даже если мы это сделаем, останется копия у парня, который продал книгу, и сам оригинал.

— Все равно нужно уничтожить.

— Да как скажешь… — Сима обулась и взяла со столика ключи.

— Едем, что ли. Мне надо потолковать с Татьяной.

— Да ну ты что! — Сима удивленно посмотрела на парня. — Милош, она взрослая и может встречаться с кем захочет.

— Она знает правила! — Милош заметно сердится. — Девушкам нашей семьи не позволено вести себя подобным образом и приходить домой к мужчинам.

— Может, еще ничего и…

— Я знаю, что еще ничего. — Милош покосился на Симу. — Но то, что она была у него в доме, и не в первый раз, я думаю, это не дело. Либо всерьез, либо никак, моя сестра не шлюха, чтобы просто спать с ней, а потом бросить.

— Позволь Тане самостоятельно об этом судить!

Они вышли из квартиры, недовольные друг другом, и Сима закрыла дверь. По лестнице поднималась та самая соседка, которая озвучила смерть старухи под дверями Симы. Ее сумку с продуктами нес высокий худой подросток, поднимающийся вслед и явно желающий скорее обогнать мать. Он поздоровался с Симой и прошел мимо нее наверх, а женщина остановилась передохнуть.

— Добрый день. — Она явно собиралась общаться, и Симу это озадачило. — Что там слышно с расследованием убийства? Я видела, к вам следователь приезжал.

— Пока ничего нового, просто позадавал еще вопросы. — Сима решила, что такая ложь лучше, чем правда. — Они там уже что-то раскопали, я думаю.

Женщина озадаченно подняла брови:

— Это он так сказал? Ну, отлично, уж очень страшно думать, что рядом ходит убийца. Живет здесь, например.

— Тут я ничем не помогу, следователь просто еще раз все уточнил. Простите, мне пора.

— Это на вашу машину дерево упало?

Сима кивнула, горестно вздохнув. Машину свою она любила, и Сэмми тоже любил там ездить. Новая машина не будет помнить Сэмми, а если он превратился в призрака, захочет ли он сесть в новую машину — кто их знает, этих призраков…

— Могло и на человека упасть. — Сима спускается по ступенькам вслед за Милошем. — Ствол прогнил, там просто вопрос времени был, и могло убить кого-то, не дай бог.

— Ну, если так рассуждать…

Симе отчего-то неприятен и этот разговор, и неожиданное любопытство соседки. Она и раньше встречала эту женщину и подростка на лестнице. И, похоже, высокий коренастый мальчишка лет двенадцати — ее сын, но за все время, что Сима тут живет, никто из них слова ей не сказал, а тут вдруг… Правда, и убийств раньше не случалось.

— Может, ты и права, но если отец узнает о Татьяниных проделках, не сносить ей головы, и она это знает. Выше нос, сестренка, все будет отлично! — Милош погрузил ее пожитки в багажник своей машины. — С завтрашнего дня колесница в твоем распоряжении, а потом я вернусь, и купим тебе новую.

— Ты уезжаешь?

— Да, в институте сессия начинается.

Сима все время забывает, что Милош учится. И снова понимает, что забывает именно потому, что Милош — цыган.

— Я все хотела спросить… — Симе неловко, но этот вопрос она может задать только Милошу. — Почему ваши… ну, цыгане, в массе не учатся и даже не работают? И обычно ведут себя, извини, просто ужасно? Мошенничают и прочее? Ты только не обижайся, я ничего такого не имела в виду…

Милош нахмурился, и Сима понимает, что задела его.

— Нет, я не обиделся, потому что нельзя обижаться на правду. — Руки парня сильно сжали руль. — Ты не поверишь, но я и сам много над этим размышлял. Да, таких семей, как наша, единицы, основная масса моих одноплеменников не получает образования, не ассимилируется в социум и не желает ничего менять. Это прежде всего от закрытости цыганской общины. Понимаешь, наши же еще пятьдесят лет назад кочевали, бабушка Тули кочевала, пока ее не выдали замуж.

— Выдали?

— Да, ее похитил мой дед, цыган из другого табора, она была дочерью баро, и похитители просто заперли ее на всю ночь и сторожили, а утром она вырвалась и убежала назад, но отец не принял ее обратно, пришли родственники деда и договорились о свадьбе, и ее отец не защитил собственную дочь — наоборот, заставил выйти замуж за деда, и она осталась жить с человеком, который фактически сломал ей жизнь… — Милош вздохнул. — Я помню деда, он был очень добрый человек, он был нам самым лучшим другом и самым любимым в мире дедушкой, но за всю жизнь бабушка так и не простила ему того, что он сделал. Она жила с ним, родила моего отца — и ненавидела и своего мужа, и всю его родню, и дед это знал. Он много раз говорил моему отцу: никогда не совершай насилия над женщиной, она никогда тебе этого не простит, даже если скажет, что простила, будет помнить, и никогда не принуждай своих детей к нежелательному для них браку — они будут ненавидеть тебя. Он очень любил бабушку и знал, что ее отец, баро, не отдаст ее ему в жены, и решился на похищение от отчаяния, но она такой человек… Она не смогла простить ни его, ни своего отца, который отказался от нее. Мы до сих пор не общаемся с двоюродными дядями и их детьми, и на похороны дедушкиных братьев и бабушкиной сестры мы не ездили, дед ездил один. Бабушка не ездила даже на похороны своих родителей, только сказала: они отказались от меня, значит, и мне они чужие люди. Несмотря на то что новая семья, как могла, старалась заслужить ее любовь, она не простила. Именно насилия не простила, как-то сказала деду: если бы ты пришел по-хорошему, попросил меня стать твоей женой, то я бы, может, и сама пошла за тебя, пусть бы отец хоть что сказал потом, а ты не спросил меня, схватил, как животное, и поступил так, словно я животное и спрашивать меня ни о чем не надо. Ты не дал мне выбора, не позволил мне сделать свой выбор и самой построить свою жизнь — и у тебя его теперь тоже нет. И это они тогда уже сорок лет прожили, а она так и не смогла ему простить. Бабушка — сложный человек, и если ее напрасно обидеть, она никогда этого не простит, хоть извиняйся, хоть нет — не умеет. Отец говорил, что в семье бабушка разговаривала только с ним и с посетителями, которых принимала как шувани. И что когда родился мой отец и ее отец приехал увидеть внука, она в его сторону даже головы не повернула, и за всю жизнь ни ему, ни своей матери, ни своей сестре и двум братьям ни слова больше не сказала, как и родственникам своего мужа. Она не могла проклясть их, это была своя кровь, но она сумела наказать всех за то, что сделали мой дед и его братья. Дед так и умер, она к нему не подошла даже перед смертью проститься.

— О господи, я не знала! — Сима сжала кулаки. — Как можно было так с ней поступить!

— Обычаи… — Милош пожал плечами. — Цыгане никогда не имели своего государства, никогда не имели своей религии — и не являются религиозными в массе своей. Но у цыган очень сильны обычаи. И вот это нежелание меняться вместе со временем поставило мой народ в стороне от социальных связей, и большинство из них это устраивает. Но нельзя жить так, как жили предки тысячу лет назад, и прогресс, конечно, меняет нас, но не в основе. Мы пользуемся плодами того, что создали другие люди, а сами не желаем и не умеем ни создавать, ни уважать тех, кто создает. А потому до сих пор случается то, что ты видела: воруют девушек, принуждают к браку, детям не дают образования, живут как попало, а люди вокруг боятся и ненавидят нас. Боятся, потому что в головах дикие суеверия перемешаны с ксенофобией, а ненавидят именно что за это вот отношение к социальным установкам и пренебрежение к законам. Кто торгует наркотиками? А, цыгане, что с них взять! Кто мошенничеством выманивает у теток золото и деньги? Цыганки, гипнозом владеют и прочее. И я это, конечно, понимаю. У нас воровство считается и не постыдным вовсе, есть даже легенда, согласно которой воровать цыганам разрешил Христос, потому что, когда его распинали, цыган украл один гвоздь и ноги Христа пробили всего одним гвоздем. Как по мне, так без разницы, одним или двумя, учитывая конечный результат, но сказка эта ходит упорно, и люди считают, что все прекрасно. А теперь моя сестра страдает из-за того, что не хочет подчиниться совершенно диким обычаям. Мы, собственно, изгои в цыганской среде, и если бы не бабушка, то нас бы просто отторгли, но не получается. А как по мне, то лучше бы мне всего этого не видеть, потому что и злюсь, глядя на эту темную массу, и душа болит. Так что дед воспитал отца совершенно по-другому, сам будучи почти неграмотным, дал ему образование. Он очень горевал, что у него только один сын, но бабушка сказала: долг жены я выполнила, чего же тебе еще? Ну, а отец, конечно, все это видел и очень сочувствовал и матери, и отцу, всю жизнь разрываясь между ними и чувствуя отторжение от других цыган — образованный, видите ли, это не в почете! Мама говорила, что, когда отец начал за ней ухаживать, она очень удивилась — ее семья жила в нищете, у ее родителей было двенадцать детей. А когда маме исполнилось шестнадцать лет, ее отец согласился выдать ее замуж за одного очень богатого человека, вдовца, старше намного. И в ту же ночь мама ушла в наш дом — в чем была. Ее заперли, чтоб она не сбежала, из одежды на ней была только рубашка, и вот в этой рубашке она пришла к нам в дом. И говорит, что никогда не знала бы счастья, если бы не приняла решение пойти ему навстречу.

— И что сказали ее родители?

— Конечно, были очень недовольны, но промолчали и смирились. Бабушка у нас, сама понимаешь… В общем, так и живем. Мои братья женились на девушках, которых выбрали сами — и знали, что девушки тоже согласны. А Злата вообще замужем не за цыганом, просто вот полюбила парня, и хороший парень оказался, и она за него вышла. И я тоже не собираюсь жениться просто потому, что девушка — цыганка, я женюсь лишь на той, кого полюблю, цыганка она или нет, меня это волновать не будет вообще.

— Я не знала, что у вас так можно.

— Нельзя. — Милош улыбнулся. — Но я тебе уже говорил: наша семья — не такая, как остальные. По сути, в любом народе есть хорошие и плохие люди, это мало зависит от национальности, но вот от особенностей культуры — зависит. Есть культуры, которые поощряют то, что неприемлемо для современного человека. К сожалению, в нашей среде все это будет продолжаться еще очень долго. Но это не значит, что все должны подчиниться, глупости какие! Все, Сима, приехали.

Ворота и правда уже были открыты, возле них стояла Сакинда.

— Не знаю, дети, что вы натворили, но бабушка очень сердита. — Сакинда поправила Симе волосы. — Идите к ней сейчас же.

Сима посмотрела на Милоша, и он взял ее за руку.

18

Бережной был в ярости.

Средь бела дня кто-то вошел в здание полиции и ранил сотрудника, похитив с его стола вещественные доказательства, и никто ничего не видел!

— Как это могло случиться?! Вы там что, совершенно расслабились?

— Эксперты говорят, что рана нанесена около девяти часов вечера. Проломлен череп, теменная часть, — значит, во время нападения преступник стоял над Семеновым, и, судя по положению тела, Семенов при этом не сидел, а вроде как стоял на коленях… Не могу понять, как это могло быть! — Реутов предпочел бы сейчас искать преступника, но понимает, что, пока не готовы экспертизы, сделать он ничего не может. — Дежурных я опросил. В это время один из них отлучился в обезьянник, сопровождая наряд с задержанным, а второй, видимо, отвечал по телефону, кто-то позвонил и сообщил о драке с поножовщиной, и дежурный принял звонок, хотя на такие звонки отвечать должны по экстренному телефону. Но граждане, случается, звонят прямо к нам, это бывает и законом не запрещено.

— Драка на самом деле была?

— Нет. Наряд, приехавший на вызов по указанному адресу, ничего не обнаружил.

— Значит, преступник действовал не один.

— Либо так совпало, Андрей Михайлович, и пока наряд приехал, дерущиеся разбежались. — Реутов сжал кулаки. — Я другого понять не могу: ну, пусть не видели, как он входит. Но не видеть, как он выходит, нагруженный папками, — это как? Теряюсь в догадках. Откуда он знал, что Семенов разбирает записи убитой? Откуда он знал, что Семенов в тот момент находится в кабинете один?

— Думаешь, кто-то свой?

— Не знаю, что и думать, Андрей Михайлович. — Реутов поднялся и прошелся по кабинету Бережного, забыв о субординации. — Он входит — возможно, вслед за нарядом, доставившим задержанного. Ну ладно, проскользнул мимо сержанта, который в это время говорит по телефону. Но обратно-то он должен был снова идти мимо сержантов, а они клянутся, что не отлучались и никого не видели.

— Это значит, что он вошел в здание и вышел из него каким-то другим путем. Пусть принесут план здания. — Бережной вздохнул. — Я звонил в больницу, Виталия прооперировал сам Круглов, но он потерял много крови, и с момента нападения до обнаружения и оказания помощи прошло слишком много времени, так что прогнозы весьма печальные. А у него жена молодая, мать… Жена, не дай бог худшее, погорюет и другого найдет, а матери другого сына уже не найти, и не нужен ей другой, да. Надо найти этого урода, обязательно, Денис Петрович. Ты выяснил, где находились фигуранты дела во время нападения?

— Да, выяснил. — Реутов открыл папку. — Серафима Масловская и ее сводный брат Милош Логуш в пять часов дня находились в квартире Масловской вместе со мной. Я показал ей копию книги, изъятой у подельника Романа Процковского, и попросил помочь с идентификацией.

— Помогла она?

— Да, и она, и Логуш оказали мне всестороннее содействие. — Реутов не знает, как он расскажет генералу о результатах этого содействия. — Потом на машину Масловской упало дерево, стоявшее во дворе, и она была с сотрудниками дорожной полиции и работниками эвакуатора, после чего они вдвоем с Логушем поехали в дом Логушей, где она и оставалась все время, наши электронщики проверили ее компьютер — она работала над документом, это можно отследить, и отлучалась от рабочего стола максимум на пять-шесть минут, не более. Татьяна Логуш находилась на дежурстве, ее напарник это подтверждает. Никуда не отлучалась и ни с кем по телефону не говорила. Соседи Масловской тоже непричастны, местонахождение каждого установлено и подтверждено, звонки проверены.

— То есть никто из свидетелей по делу не мог совершить преступление.

— Так и есть, Андрей Михайлович, никто. После посещения Масловской я заехал в библиотеку и какое-то время провел там, пытаясь найти подтверждение одной своей версии, потом работал в кабинете, а потом позвонил майор Васильев, и я поехал забрать его. Все, что мог, он на кладбище выяснил, и оставаться там дальше было неразумно и опасно… — Реутов зол, как все черти ада. — Мы бы Виталия раньше завтрашнего дня и не обнаружили, и он бы умер. Но, видимо, совсем незадолго до нападения Семенов прислал мне на почту отчет по расшифрованным записям старухи, и я удивился, что он не перезвонил мне. И я позвонил, и… Ну, я рассказывал уже.

— Понятно. — Бережной поднялся и тяжело оперся о стол. — Денис Петрович, на Семенова напали из-за этих папок — значит, что-то там было. И в живых он остался по чистой случайности, и убийцу он видел и может опознать. Нужно выставить охрану у его палаты, круглосуточную. И пусть Васильев изучит отчет Семенова, ты тоже подключись и мне перешли, я сам почитаю, свежим глазом, так сказать. Ответ там, в этих записях. Может статься, что преступление было спонтанным, совершенным под влияниям минуты, но тем тяжелее найти того, у кого был мотив, ведь причиной покушения были эти записи, а вовсе не личная неприязнь к капитану Семенову. Черт, как жаль, он отличный парень, надежный друг и хороший сыщик, а теперь… Кто знает, выкарабкается ли?

— Будем надеяться, Андрей Михайлович.

— Ладно. — Бережной вздохнул. — Что по кладбищу?

— Майор Васильев внедрился в группу бездомных и выяснил, что директор кладбища Клоков подрядил Романа Процковского и его приятеля Дмитрия Василишина освобождать от останков могилы в старой части кладбища. Поскольку земля на кладбище дорогая, Клоков решил использовать ту его часть, которая много лет заброшена. И ничего бы в этом не было незаконного, если бы останки переносились и утилизировались как положено, но Клоков не хотел официально проводить это мероприятие, он хотел торговать местами для захоронения. То есть похороны оформлялись бы так, словно подхоронили к родственнику, и согласно прейскуранту кладбища размер оплаты за такую услугу незначительный, в то время как за «новую» могилу без соседа, так сказать, родственники покойного платят от двух до пяти тысяч долларов, которые Клоков, естественно, прикарманивал. И это было бы все ничего, если бы несколько дней назад на кладбище не погиб некто Буца — один из бездомных, которые живут в старой сторожке и выполняют работы по заданию дирекции: убирают ветки, метут дорожки, собирают мусор и рвут сорняки. За это им позволено жить в старой сторожке, использовать ветки и прочий сухостой для отопления и собирать с могил то, что посетители оставляют там для поминовения. И это тоже было бы вполне безобидно, только эти работы Клоков проводит как заказные через фирму-прокладку, принадлежащую его тестю, и списывает деньги, якобы уплаченные за выполнение работ. Но и это еще не все. Мы обнаружили в одном из моргов тело этого погибшего бездомного, по отпечаткам в нашей базе он опознан как ранее судимый за мелкие кражи гражданин Данович Иван Валентинович, сорока двух лет, уроженец Александровска. Эксперт сказал, что смерть наступила от удара по голове тупым тяжелым предметом, а не как изначально предполагали — в результате падения и удара о каменное надгробие, на котором найдены следы крови. Майор Васильев видел, что по ночам на кладбище приезжают машины, но что делают люди, прибывшие в такое место ночью, он рассмотреть не смог, однако предполагает, что погибший Данович, он же Буца, мог что-то видеть, за что и был убит.

— Нелогично. — Бережной покачал головой. — Если его хотели убить, то там есть где спрятать труп, бомжа искать никто не стал бы, инсценировать несчастный случай незачем. Кровь на надгробии принадлежит убитому?

— Да.

— Его могли ранить, и он, убегая, измазал кровью надгробие, а в темноте искать не стали, предположив, что и так сойдет, никто в его смерти разбираться не будет! — Бережной сердито нахмурился. — Что еще?

— Один из бездомных видел убийство Процковского. — Реутов развел руками. — Ну, вот такой свидетель, другого нет. Он может опознать убийцу, потому что неоднократно видел, как тот посещает директора кладбища Клокова. А уж Клоков скажет нам, кто этот гражданин, иначе сам надолго сядет. А так можно договориться с ним, что мы не будем выдвигать обвинений за его махинации, нам сейчас важнее найти убийцу и выяснить, что за движ происходит на кладбище по ночам.

— Вряд ли Процковского убили из-за того, что он что-то видел… — Бережной задумался. — Парень фактически жил на кладбище и, безусловно, был в курсе всего, что там происходит. Нет, убили его за что-то другое.

Реутов понимает, что сейчас ступает на очень зыбкую почву, но иной версии, кроме проклятого Гримуара, у него нет.

— Что, Денис? Ты все время ерзаешь, как будто хочешь что-то сказать, но не знаешь как. — Бережной устало прикрыл глаза и откинулся в кресле. — Ты говори как есть, не ерзай. Иногда самая невероятная версия может оказаться правдой — особенно если других уже нет.

Реутов вздохнул и достал флешку с копией Гримуара.

Бережной не скрывал своего скептицизма, и Реутов его понимал. Когда ты живешь нормальной жизнью — ловишь преступников, допрашиваешь свидетелей, находишь неучтенные трупы, — тебе сложно поверить в существование чего-то за пределами этой Матрицы. А потом какое-то знание вдруг выскакивает и кусает тебя за задницу, и ты понимаешь, что весь этот трэш тебе не снится.

— А в библиотеку чего ходил?

— Там архивы, Андрей Михайлович. — Реутов с отвращением вспоминает пыльные ящики. — Я решил посмотреть, кто таков Корнелий Качинский.

— Ну, и нашел?

— Нашел. — Реутов вздохнул. — Нет сведений о месте его рождения, и дата тоже ничего не значит, как я понял, — ни дня не записано, ни месяца. Он был клириком в костеле Святого Яна, но костел закрыли, и Качинский остался не у дел. Больше ничего о нем неизвестно. Отмечается только его необычайная образованность, и из статей отчего-то чувствуется, что автор боится разгневать этого Качинского. Кто знает, кем он был на самом деле? Это трудно сказать, но то, что его похоронили живым, в неосвященной земле, с проклятой книгой под подушкой, говорит о том, что он сам так хотел.

— Все, я не буду больше этого слушать, я сыщик, а не глупая домохозяйка! — Бережной сердится. — Если артефакт есть, его нужно найти и спрятать, а то и уничтожить, но сейчас меня интересуют убийцы. Найди мне их.

* * *

— Это единственное заклинание, которое ты прочитала? — Тули сердито смотрит на Симу. — Или было что-то еще?

— На что-то еще у меня не оставалось времени.

— Ну да… — Тули вздохнула. — Но и тем временем, что у тебя было, ты распорядилась. Ай, молодец, внучка, справилась вместо бабушки, чтобы бабушка старые кости не трудила и дряхлое сердце не рвала!

— Бабушка, она же не знала!

— А ты молчи, куда сам смотрел? Неужто было неясно, что, как только она заполучит в руки книгу, тут же примется разбирать и пробовать? Девчонки любопытны, но не все могут прочитать эту книгу, а Сима-то может! Почему не сказал, что нельзя?

— Бабушка, Милош же не знал! Я и сама не знала, потом только решила…

— Ай, молодец какая, не дает брата в обиду! — Тули насмешливо смотрит на Симу. — Твое счастье, бестолковая, что прочитала ты именно это заклинание да и просила не за себя, а просила добра другому человеку, да еще в ущерб своему самому большому желанию! Только машиной дело и обошлось, а могло быть хуже. Где страницы, которые ты распечатала?

— Вот…

— Не показывай мне. — Тули отвернулась. — Я не знаю языка, на котором написана книга, но соблазн… Не показывай, просто брось в печку.

— Ладно. — Сима вздохнула. — Что теперь будет?

— Это нам неведомо. — Тули покачала головой. — Ты призвала силы, которые мне и неподвластны, и непонятны. Это самые Первые Ангелы, созданные богами прежде людей. И то, что они тебя услышали и откликнулись, уже чудо, понять которое я не могу. Ладно, пора ужинать и отдыхать, ступайте, а я…

Дверь открылась, и вбежала Циноти.

— Бабушка, включи телевизор, наш канал «Алекс»!

Тули нажала кнопку пульта, на экране замелькали кадры: люди в черной форме открывают чьи-то сумки, стоящие у машин, около машин ничком лежат мужчины.

— …Мирча Потокар и двое его сыновей, в багажнике их машины найдено большое количество наркотических веществ, а также оружие. Подробности с Маргаритой Трубачевой.

Тули выключила телевизор и посмотрела на ошеломленную Симу.

— Что ж, основная опасность исчезла. — Она посмотрела на Циноти: — Видишь, все хорошо, а ты боялась, глупенькая.

— Бабушка, спасибо тебе!

— Но я ничего не делала. — Тули засмеялась. — Это вот, сестра твоя Сима постаралась, управилась без меня. Ну что ж, стара стала бабка Тули, а молодая шувани куда как прыткая, раз — и нет твоего обидчика.

Циноти недоверчиво посмотрела на старуху:

— Тебе лишь бы шутить…

— Ступайте, дети. — Тули устало опустилась в кресло. — Циноти, принеси мне чаю и печенья, ужинать я не буду. Боюсь, что не все еще беды миновали наш дом.

Милош с Симой переглянулись и вышли, Циноти выскользнула за ними.

— Что все это значит?

— Потом расскажу. — Милош дернул сестру за косу. — Неси бабушке чай и печенье, некогда болтать. Таня у себя?

— У мамы, котят выманивает, надо же их к рукам приучать.

Сима ушла к себе, распаковала сумки, развесила одежду. В шкафу обнаружила несколько совершенно новых ярких маек. Сима не носит такой одежды, но она явно здесь оставлена для нее, и это наполняет душу теплом. О ней заботятся — так, словно она и правда им дочь, сестра, внучка.

Фантастический роман, который она взялась переводить, сам ложится перед ней — отчего-то пришли легкость и понимание, и Сима намеренно смягчает немного тяжеловесный слог автора. Роман забавный, необычный и легко читается, и надо лишь перевести его так, чтобы в этот мир вошли новые люди — и этот мир вошел в новых людей, и Вселенная, созданная автором, оживет, потому что всему начало — Слово, и Слово было у одного из богов, от скуки сотворившего Землю и поделившегося этим словом с теми, кого он создал по своему подобию, дав им еще и право выбора.

Правда, выбор этот обычно продиктован корыстью, злобой или глупостью, но самое главное, что он есть.

И каждый, делая тот или иной выбор, все равно свободен. Самое страшное преступление — это отнять у человека его исконное, дарованное богами право делать выбор.

Шум в коридоре отвлек ее. Дети, количество которых Сима подсчитала совсем недавно, затеяли возню у ее дверей, потом раздался жалобный писк, и Сима выскочила из-за стола скорее, чем сообразила, что же она, собственно, делает.

Девочка крепко сжимает в руках крохотного полосатого котенка, а мальчик поменьше отнимает его, котенок отчаянно пищит, но дети не обращают внимания на его испуг и писк.

— Вы что же это делаете?!

Сима разжимает пальцы девочки и отнимает котенка, который тут же вцепляется в ее ладонь когтями. Девочка пускается в рев, мальчик пытается ударить Симу ногой, на шум прибегает младшая из невесток — Шанта.

— Это что ты…

Она видит котенка в руках у Симы и сразу понимает, что произошло.

— Я тебе говорила — не смей трогать?! — Она хватает девочку за руку, а мальчика за шиворот. — Я говорила, Зора? Шуко, сейчас же перестань, иначе я тебя так накажу, что плакать будешь до самого Сеферино! Не уследила, они за ними охотились который день, а ведь я запретила! Чуть Танюшка за дверь, они и ухватили его! А ведь я не велела, забыли?

Шанта посмотрела на Симу и вдруг улыбнулась.

— Дети, что ж. Ты отнеси его к матери, а я уж теперь знаю, что сделаю. — Шанта строго посмотрела на детей. — Сегодня вы не получите сладкого: ни пирога не получите, ни конфет, ни пастилы, ни даже варенья — ничего! И до самого ужина вы оба наказаны, а я расскажу о вашем поведении бабушке Тули — вот посмотрите, что она вам на это скажет!

Дети заревели в два голоса, Шанта потащила их по коридору, а Сима осталась, и котенок остался. Он сидит в ее ладонях, словно так оно и должно быть, словно и не он только что вцепился ей в палец коготками, и Сима чувствует, как слезы душат ее. Таким был Сэмми, когда она впервые увидела его. Только Сэмми был черным, а этот котенок полосатый, дымчатый, словно сошел с рекламы известного кошачьего корма.

— Не бойся, сейчас я тебя отнесу обратно. — Сима коснулась пальцем спинки котенка. — Все уже закончилось.

Она прошла по коридору и открыла дверь в гостиную Сакинды. Комната оказалась пуста, лишь в корзине, свернувшись клубком, спал второй котенок, серый. Сима оставила полосатого знакомца рядом с братом или сестрой, она не знала пола второго котенка, но то, что полосатый точно кот, она уверена.

— И больше не попадайся им. Они маленькие, глупые, не понимают еще, что тебе больно и страшно.

Сима поспешно вышла, плотно прикрыв за собой дверь, но потом, вспомнив, приоткрыла ее — в комнате не было кошки, она же должна вернуться к котятам и попасть сюда беспрепятственно.

Вдохновение и кураж исчезли, и Сима снова погрузилась в работу. Несмотря на то что ее отвлекали, работа продвигалась быстро, и Сима была довольна результатом. Это не скучная инструкция, и не протокол заседания какого-то совета директоров, и не глупое письмо девицы, жаждущей выйти замуж за иностранца, но не освоившей для этого даже английский язык. Это мир, созданный по слову писателя, здесь живут живые люди, и сюда скоро заглянут еще тысячи людей.

Только то, что создано, дает бессмертие, а не сама по себе вечная жизнь органики.

«Вот даже и Корнелиус, если предположить, что Милош прав и вся эта лабуда с Гримуаром — правда. Ну, пусть правда, ладно. — Сима состроила гримасу. — И пусть он каким-то образом выторговал для себя бессмертие, но потом вдруг ожил в гробу, под землей… Фу, представить страшно. Но пусть даже так, пусть это был тот самый Корнелиус. Вот польза ему какая была от его физического бессмертия? И по итогу ему все надоело, и он решил уйти. Прожить пару тысяч лет — и спустить все в унитаз, потому что от хорошей жизни в гроб добровольно никто не лезет. Это надо же быть таким непроходимым дураком, чтобы ради идиотской книжонки устроить себе такое!»

Сима открыла файл с книгой и задумалась. Милош прав, его нужно уничтожить. Но отчего-то Симе не хочется этого делать. Мало ли что еще случится, так-таки и не нужна ей будет эта книга? Сима перебрасывает файл в облако и стирает его с диска. Все, его нет, а страницы она хочет почитать — просто так, ради интереса.

* * *

Клоков оказался невысоким белесым мужиком лет пятидесяти, с неприметными мелкими чертами лица: нос-капля, чуть раскосые светлые глаза, скошенный подбородок и жиденькие светлые волосенки, начесанные на уже значительную плешь. Не спасала дела даже короткая стрижка, плешь была видна. Он похож на моль, и только уши, напоминающие крылья летучей мыши, делают его внешность комичной и нелепой.

«С такими деньгами, какие он тут зашибал, уже сто раз мог бы исправить свои локаторы. — Реутов раздраженно смотрит, как обильно потеет Клоков. — Ну, теперь пойдет потеха».

Виктор в кабинете Семенова изучает записи старухи Смальковой, Бережной в своем новом генеральском кабинете делает то же самое, а в больнице, подключенный к аппарату искусственной вентиляции легких, лежит Семенов, коллега и друг. Который, скорее всего, не выживет… Реутов вспоминает страшную рану на голове Виталия и внутренне содрогается. А даже если выживет, может остаться инвалидом. И вот теперь все ищут преступника, а он должен заниматься этим кладбищенским троллем, отвратительным жуликом, наживающемся на чужом горе.

Но дело есть дело, и убийство Романа Процковского нужно раскрыть во что бы то ни стало. Хотя бы потому, что его расследование отбирает время, которое сейчас нужно для поиска ублюдка, напавшего на капитана Семенова.

— Я повторяю вопрос: как зовут человека, который приходил к вам на следующий день после покушения на Романа? — Реутов буравит взглядом Человека-Моль. — У нас есть свидетель, что указанный гражданин приходил к вам в офис.

— Да разве всех упомнишь! — Голос у Клокова высокий и немного истеричный. — Идут и идут, народ мрет, как мухи, а у нас кладбище престижное… Может, и приходил такой человек, только я не запомнил.

— А вы вспомните, Клоков, иначе кроме экономических преступлений я вам инкриминирую соучастие в убийстве. А это уже и статья другая, и срок совсем другой, никаких условных наказаний, поедете на зону строгого режима.

— Только не надо меня запугивать! — Клоков взвился, словно его пришпорили. — Не знаю я никакого татуированного…

— А я не говорил, что гражданин татуированный. — Реутов ухмыльнулся. — Так-то вы и палитесь, идиоты. Быстро мне: имя, фамилия, кто такой и где живет.

Клоков от бессильной злобы даже зажмурился, стиснув зубы и сжав кулаки, и Реутову очень хочется стукнуть его по плешивой головенке и вытрясти из него все, что поганая моль знает, но он сдерживается. Он не применяет таких методов, считая, что если сыщик опускается до пыток, значит, грош ему цена как сыщику. Истина должна быть доказуема.

— Они меня убьют. — Клоков непроизвольно сжимает и разжимает кулачки. — Майор, вы не понимаете, они меня убьют!

— Все там будем. — Реутов пожал плечами. — Вам ли не знать? Но чем дольше вы молчите, тем больше у них шансов убить вас до того, как вы мне скажете, кто они. После ваших показаний убивать вас уже смысла нет.

Клоков пискнул и попытался изобразить обморок, но актер из него плохой, и он сам это понимает.

— Говорите, Клоков, и я подумаю, что могу для вас сделать.

— Ладно. — Клоков безнадежно махнул рукой. — Скажу, черт с вами. Я к убийству не причастен и понятия не имею, во что ввязался Ромка, что его убили. Татуированный этот — Граф Оглы.

— Что?!

— Зовут его так — Граф. — Клоков скорчил презрительную гримасу. — Цыган наполовину, вроде бы как только отец у него цыган, а цыгане часто называют детей то Граф, то Золотой… Вот могила есть в цыганском квартале — Золотой Золотоевич похоронен, и вообще они странные. Граф этот на цыгана вроде и не похож — рыжеватый, глаза светлые, но повадки не спрячешь.

— Зачем он приходил?

— Не поверите. — Клоков покачал головой. — Но они платили, и на кладбище порядок был, не ломали ничего, не хулиганили…

— Зачем?

— У них колдун какой-то есть. — Клоков снова состроил презрительную гримасу. — Не знаю, цыган он или нет, но живет в доме их баро, который на Чекистов. Ну, главный их цыганский вроде как царь или король называется баро. Я раньше думал, что это барон, но нет. И дом у этого барона стоит на пересечении Чекистов и Тургенева. Вот там и живет этот колдун. У меня от него, честно говоря, мороз по коже, глаза у него какие-то… неприятные. Залысины, нос длинный, и глаза как…

Реутов достал из дела рисунок Димона.

— Этот?

— Ну да! — Клоков обрадованно закивал. — Он самый. Зовут Шунгар, так вот это он приходил в самый первый раз с этим… который Граф. Нес какую-то ахинею о духах предков, о том, что на это кладбище ему указали высшие силы.

— Так что они делают-то?

— Какие-то колдовские ритуалы. — Клоков презрительно оттопырил губу. — Суеверия дикие, понимаете? Ну а я решил: вреда-то от них нет, это же по ночам, посетителей нет, могилы сатанисты эти не рушат, мусор не оставляют — да пусть себе колобродят, если охота припала танцевать ночью вокруг могил.

— Почему вы говорите, что они сатанисты?

— Ну а кто? Станут ли добрые христиане по ночам свои требы отправлять? Только сатанисты, понятное дело. Но я сам смотрел, никакого вреда памятникам или иным захоронениям они не причиняли, крови там или трупов кошек тоже не видел.

— Но вы сами присутствовали при этих ритуалах?

— Да боже меня упаси, майор, что вы! — Клоков замахал руками и перекрестился. — Я в церковь хожу, господу молюсь, какие там ритуалы, душу губить!

— А взяточничеством и мошенничеством с государственными деньгами вы душу не губите?

— То бизнес, а тут душа, — покачал головой Клоков. — Любой бы на моем месте делал то же самое, зато я кладбище в образцовом порядке содержу, ни сорняков, ни мусора, ни вандализма у нас не бывает. А что там индейцы эти делают, я не знаю, майор, захоронений они не разрушают — а мне это самое главное.

Реутов думал, что его уже ничто на свете не удивит, но такую смесь цинизма и наивности он видел впервые.

— Я когда пришел, кладбище утопало в мусоре и сорняках. А теперь посмотрите — конфетка! Не хуже Пер-Лашез… Нет, ну тут, конечно, не сравнить, хуже… А в Новом Орлеане я был, так там целые города из склепов, тоже красота, нам далеко до такого, но все равно теперь кладбище расчищено, для посетителей есть скамейки, водопровод, туалеты, дорожки замостили, освещение провели, магазин ритуальных принадлежностей открыли, и цветочный магазин тоже рядом, за территорией, но цветочный павильон, конечно, поставили в десяти метрах от ворот, на другой стороне улицы. Цветы-то люди по разным надобностям покупают, не только на могилу положить, а на кладбище им несподручно будет покупать букеты женщинам, например. Ну, а так павильон у трамвайной линии, а что кладбище напротив, то это не важно. Люди довольны, майор. Бомжей тоже к рукам прибрал, полезных членов общества из них сделал. Сказал: хотите жить здесь — работайте. Кто не работает или хулиганит — тот сразу на выход. А как зима и жрать им нечего, так я им присылаю и хлеб, и кашу в кастрюле, и сосиски, потому как живые люди и пользу приносят.

— Ну, просто медаль вам надо, Клоков, а не статью за мошенничество.

— Медаль не медаль, а кладбище я в образцовом порядке содержу. — Клоков обиженно надулся. — Я, знаете ли, всегда хотел быть директором кладбища. Поездил, посмотрел, опыт перенял — у меня теперь учет и контроль. А что эти полоумные свои пляски устраивают, так это их дело, а вреда они никому не причиняют, все захоронения в целости.

— Ладно. — Реутову надоел этот кладбищенский фанат. — Что хотел от вас Граф наутро после нападения на Процковского?

— Хотел, чтобы я пустил его в Ромкин офис — сказал, что сотовый там забыл.

— И вы пустили?

— Ну, да. — Клоков зябко поежился. — Он… в общем, впустил. Он и был-то там совсем недолго, нашел сотовый и уехал.

— Что-нибудь унес с собой?

— Ничего. — Клоков опасливо взглянул на Реутова. — Но когда он зашел туда, у него рюкзак был. Может, и взял что, я не видел. У нас в тот день много работы было, я не смотрел особо, да и не стал бы лезть в дела этого парня, себе дороже.

Реутов кивнул и задумался. Совпадение ли это, что его свидетели по двум убийствам оказались связаны с цыганской семьей? Имеет ли отношение семья Логуш к делам своего вожака? Может, не все так красиво, как выглядит? Благополучный фасад, а что там на самом деле…

«Эти люди отличаются от нас, потому они мне уже подозрительны. — Реутов вспомнил Милоша и Якова Логушей, потом Тули, которая что-то сделала им с Витьком, чего они и понять не могли. — Нужно просто спросить».

Он отпустил Клокова на милость прокуратуры, понимая, что тот ничего не знает об убийстве своего родственника. Просто еще один странный человек. Его махинации Реутова не интересуют, хочет прокуратура заниматься этим — пусть занимается.

«Нужно добыть ордер на обыск и объявить в розыск самого Графа. Надо же, имечко влепили ему, не дай бог! Хуже всего то, что придется разворошить осиное гнездо с цыганами, а другого пути нет… — Реутов встал и подошел к окну. — Может, Бережной и прав, дело в этих псевдоколдовских штучках, но что-то мне подсказывает, что суть не в этом, иначе зачем было убивать бомжа Буцу? Нет, Витек прав, что-то там происходит такое, ради чего можно и убить. А раз захоронения не разрушены, надо искать свежие захоронения, которые можно разрыть и закопать, не привлекая внимания. Что-то они там прятали, но что?»

Реутов еще раз прокручивает в памяти факты. Нет, не в колдовстве дело, и Витек прав, надо к тамошним бомжам присмотреться, прямо сейчас.

— Распоряжусь задержать и привезти для установления личности. — Реутов уже знает, как будет действовать. — А пока группа со сканером пройдется по всем новым захоронениям — глядишь, чего и обнаружат. И за домом Оглы надо установить наблюдение. Вот только где взять верных людей, которые не сольют информацию? В ком можно быть уверенным? Надо с Бережным посоветоваться, потому что…

Реутов решил набрать Бережного, но ожил его сотовый — Бережной позвонил сам.

Реутов взял телефон, а тут в кабинет ввалился Виктор, размахивая страницами отчета как знаменем. Видимо, пока Реутов разбирался с кладбищенскими делами, Бережной и Витек изучали дело Смальковой и к финишу пришли одновременно.

19

Сима снова около озера — и озеро, и скамья уже знакомы, она даже не шла больше по Тропе, а сразу оказывалась у ворот и знала, как найти сюда дорогу: направо от кованых ворот, через лавандовое поле, и — вуаля! — вот оно, озеро, и вот скамья, из белого камня, нагретая солнцем, а рядом — Сэмми. И рыбки в озере подплывают совсем близко, распуская хвосты и плавники. И уходить не хочется, но Сима всегда знает, что придется.

Однако сегодня все не так, потому что на ее скамье уже кто-то сидит, и Сэмми прыгает на скамью рядом с чужаком и смотрит на Симу — ну, чего ты, здесь всем хватит места! Но Сима злится, потому что и скамья, и озеро, и цветы, и даже рыбки — она все это привыкла считать только своим, это было их с Сэмми место, где они могли встретиться хотя бы так.

— Что же ты?

Человек обернулся, и Сима обомлела. Золотистые локоны обрамляют лицо, которое могло вот разве что во сне присниться… Нет, и во сне не могло, потому что снится, как правило, то, что человек видел или нафантазировал, но такое лицо невозможно нафантазировать. Это лицо было бы, наверное, женственным, если бы не четкая твердая линия подбородка и нос идеальной формы, явно мужской.

А Сима стоит перед этим совершенством дура дурой, в ночной рубашке, хоть даже и шелковой, но все равно. И Сэмми, который никогда не любил чужих, трется о руку парня, словно знает его сто лет, и Сима думает, что вот она бы точно так же хотела потереться щекой о руку этого сияющего видения. Синие глаза, меняющие свой цвет от кобальтового до цвета морской волны, красиво очерченные губы, высокие скулы, небольшая ямка на подбородке, столь совершенном, что Симе вдруг захотелось дотронуться до него губами… Она зажмурилась, думая, как глупо сейчас выглядит, а когда открыла глаза, парень смотрел на нее, и в его глазах не было насмешки, а только затаенная грусть и бесконечное терпение.

— Я занял твою скамью. — Он улыбнулся, и сердце Симы застучало. — Но она длинная, присаживайся и ты. Места всем хватит.

Сима кивнула, думая о том, что пусть бы он сидел здесь целую вечность, и она тоже, и Сэмми, и больше уже ничего не надо и нечего желать.

— Я видел здесь твоего кота, пока тебя не было, и присматривал за ним.

— Спасибо. — Сима присела рядом, чувствуя себя донельзя глупо. — Его зовут Сэмми, и он… и мне… Я скучаю по нему.

— Я знаю. — Парень погладил Симу по щеке. — Не надо горевать, за расставанием всегда бывает встреча. Вот и мы встретились, видишь?

— Я проснусь, и тебя не будет.

Сима понимает, что ляпнула сейчас что-то ужасно идиотское и парень поймет, что она хочет вот здесь с ним остаться. Но слово — не воробей, вылетело, и все.

— Меня зовут Армарос. — Парень заглянул Симе в глаза. — И я всегда буду с тобой, проснешься ты, а я буду. Вот здесь, на этой скамейке.

— Это же сон…

— Ну, и жизнь — тоже сон. — Армарос улыбнулся. — В твоей душе столько горечи, столько невыплаканных слез — тебе нужно как-то это отпустить.

— Как? Если даже Сэмми ушел сюда, а там…

Симе хочется рассказать ему — и о матери, и о том, как они с Сэмми блуждали в поисках своего угла, и обо всем, но она отчего-то знает, что новому знакомому все это давно известно.

— Все это горько, и очень жаль, что твоя тропа оказалась такой каменистой. Но теперь ты знаешь: у тебя есть я. И я сохраню тебя и всегда буду ждать тебя здесь.

— Почему? — прошептала Сима. — Что тебе до меня?

— Просто так. — Армарос снова улыбнулся и осторожно коснулся губами лба Симы. — А может, это потому, что душа твоя чиста. Есть люди с душами, не подпускающими к себе зло. Не надо горевать, Сима.

— Знаешь, я была влюблена в одного парня…

— Была?

— Ну да. — Сима вздохнула. — А сейчас вдруг поняла, что нет, просто затмение какое-то. Только теперь я боюсь, что влюблена в тебя. Раз это сон, то я могу сказать.

— Можешь, конечно. — Армарос засмеялся, и его глаза стали синими, как вечернее небо. — Но это не совсем то, что ты думаешь. Тебе уже пора уходить, но я буду ждать тебя здесь.

— И мы скоро увидимся?

— Я встречу тебя здесь, когда ты дойдешь до конца тропы. — Армарос погладил Сэмми. — И его тоже, но его я буду встречать чаще. Это же мое озеро, и травы я посадил. Я вообще-то никому не позволяю сюда приходить, но когда он как-то пришел сам, а потом привел тебя, я был удивлен. И смотрел на вас, и меня переполняло сострадание.

— Я такая жалкая, да?

— Ты такая красивая. — Армарос погладил щеку Симы. — И он тоже. И я решил, что позволю вам бывать здесь. Но теперь пришло время вам возвращаться. Кто-то развел костер, ты слышишь запах?

Сима втянула носом воздух — так и есть, пахнет дымом.

— Откуда…

Но она сидит в кровати, и запах дыма просочился и слышен уже совершенно явственно. Дом горит!

Сима вскочила и оделась, запихнула в рюкзак ноутбук и свою сумочку и осторожно открыла дверь — пламя ринулось ей в лицо, коридор пылал. Сима захлопнула дверь и оглянулась на окно. Если его разбить, она окажется во дворе. Но спальни наверху, и пока она со двора дозовется хоть кого-то, они не смогут выбраться, разве что из окон прыгать станут — а дети как же и бабушка Тули?

Сима открыла дверь и шагнула в раскаленный коридор, ощущая, как джинсы на ней начинают тлеть. Огонь пробирался по коридору к кухне, он шел откуда-то из подвала, и Сима побежала по коридору к лестнице и закричала:

— Пожар! Вставайте, пожар!

Сима помнит, что нельзя открывать много дверей, сквозняк только раззадорит пламя, но нужно открыть входную дверь и выйти. Сима слышит, как наверху закричали женщины, заплакали дети, а она, схватив какое-то толстое покрывало, намочила его под кухонным краном и, накрывшись им, бросилась к двери.

Замки открылись, но дверь что-то заблокировало снаружи. Послышался звон битых стекол, кто-то кричал, плакали дети, а Сима бросилась обратно в задымленный коридор.

— Сима! — Голос Якова звал ее. — Сима, ты где?

— Я здесь, папа, я жива!

— Выбивай окна и выбирайся, обе двери не открываются.

Сима снова добралась до кухни, но у стола едва не споткнулась о маленькое тельце. Это была та самая малышка, которая тискала котенка. Ее лицо было измазано шоколадом, рядом валялась баночка с шоколадной пастой. Видимо, не получив на ужин лакомства, она пробралась на кухню и решила наверстать упущенное.

Сима подхватила девочку на руки, а откуда-то сверху уже слышался крик женщины:

— Зора!!! Отец, я не вижу Зору, ее нет в кроватке! Зора!!!

Сима побежала на голос, крича:

— Зора у меня, я несу ее!

Дым туманил голову, и Симе казалось, что она больше не видит, куда идти, и дышать уже нечем, только дым и раскаленный угарный газ, а пламя добралось до ее покрывала, и оно задымилось. Голос Якова откуда-то зовет ее, но дым и пламя преградили дорогу, и она, закутавшись в тлеющее покрывало, ринулась в первую попавшуюся дверь, где увидела пустой оконный проем. Яков уже протягивает к ней руки:

— Сюда, дочка, скорее сюда!

Сима оглянулась: она стояла в той самой комнате, где рожала кошка, — в гостиной Сакинды. Сима передала Якову малышку и увидела пустую корзинку.

— А котята?

— Забились где-то, не найти. Скорее, Сима!

Но Сима оттолкнула Якова и упала на пол. Здесь еще можно было дышать, но дым пробирался все ниже, и Сима поползла вдоль стены, а Яков в отчаянии звал ее. Послышались пожарные сирены, и Сима понимает, что не выберется, но за креслом она обнаружила два крохотных пушистых комочка и, ухватив их, ринулась к окну. Рюкзак за спиной начал тлеть, вспыхнули волосы, и она сбила пламя рукой, но добралась до подоконника и упала на руки Якова, не выпустив своей ноши.

— Где…

— Все, все вышли. — Яков склонился над Симой и усадил ее у забора. — Зору не могли найти, а тебя слышали. Милош возвращается, я позвонил ему, и сыновья скоро вернутся, и Таня уже едет с дежурства. Дай-ка их мне.

Яков взял котят на руки.

— Этой не помочь уже, а полосатый жив. На, держи. Тару Сакинда вынесла, едва поймала.

У каменного забора над Зорой хлопотала мать, Тули что-то говорила ей и гладила девочку по голове. Наконец та закашлялась и заплакала, и мать тоже заплакала, заголосила, обняв малышку, Циноти присела рядом и что-то зашептала ей на ухо.

— А где остальные?

— В бабушкином домике в саду. Сакинда отвела их туда, чтобы не видели. — Яков сокрушенно покачал головой. — Ты обожглась, надо к доктору.

Тули поднялась и подошла к Симе, все еще прижимающей к себе котенка.

— Я ничего не видела и не слышала. — Старая цыганка села на вымощенную плиткой дорожку. — А ты…

— А мне Армарос приказал вернуться. — Сима чувствует, как ворочается в руках котенок. — Я проснулась, а из подвала огонь.

— Спальни на втором этаже, только твоя внизу. Если бы ты не разбудила нас, мы бы не смогли выбраться. — Тули горестно покачала головой. — Я ничего не слышала, словно оглушили и ослепили меня. А должна была.

Что-то мягкое коснулось обожженных ног Симы, а котенок запищал и вырвался из рук. Тара пришла требовать своего ребенка обратно.

* * *

Реутов прибыл на место пожара вслед за машиной «Скорой помощи».

Дом выгорел полностью, крыша провалилась, у каменного забора жались женщины, одетые в ночные рубашки и домашние халаты, испуганные дети молча таращились на чужаков, расхаживающих по двору, и только малышку в пижамке погрузили на носилки, а она плакала и цеплялась за руку матери.

— Что с ней?

— Очень дыма наглоталась, надо в больницу. Садитесь, мамаша. — Усталый фельдшер помог молодой цыганке сесть в машину. — Чудо, что никто не погиб. Выскочили, в чем были.

— Больше никто не пострадал?

— Девчонка тут была… рыженькая, не из этих, но кто их поймет. Она их всех, говорят, и разбудила. Сильно обожглась, волосы сгорели, ноги пострадали очень, но ее уже увезли.

Фельдшер залез в машину, и «Скорая», завывая, поехала в сторону улицы.

Реутов пожал плечами и пошел искать старшего смены пожарного расчета.

— Поджог. — Пожарник, мужик лет тридцати пяти, снял шлем и вдохнул воздух. — Внутри никого больше нет, все смогли выйти. Дом подожгли в нескольких местах, оба выхода были заблокированы. Тут явно какие-то их разборки, может, и наркоту не поделили.

— Логуши не торговали наркотиками. — Реутов отчего-то рассердился. — У них автомастерская.

— Ну, значит, машину не у того человека украли и разобрали, вот и допрыгались. — Пожарник смотрит на погорельцев. — Детишек жаль, конечно, — пострадали ни за что, ну да вырастут такими же, как родители, если вдуматься.

— Какими?

— Да ладно, майор, а то ты не знаешь? — Пожарник сплюнул. — Цыганва отродясь не работала. Одно ай-нэнэ да воровство, а то и похуже чего. Бесполезная нация, отребье.

— Что, вот так все скопом?

— А что там в сортах говна разбираться? Не трать на них время, когда нормальные люди помощи ждут.

Реутов вдруг подумал, что и сам рассуждал примерно так еще совсем недавно. Он и сам считал, что имеет право решать, кто полезен, а кто нет, отметая целую нацию, потому что разбираться недосуг было. Если воры и торговцы наркотиками, то все до единого.

«А ведь кто-то и о нас может сказать то же самое. Просто потому, что часть граждан… да, очень большая часть — поступает в жизни тоже не лучшим образом, учитывая статистику преступлений».

— Денис Петрович, вы здесь?

Испуганная Таня подошла к Реутову, и он кивнул:

— Держись. Ты нужна своей семье.

— Как это могло получиться? — Таня смотрит на свой сгоревший дом. — Кто это сделал?

— Я думал, ты мне скажешь. Может, что-то необычное случилось — ну, не считая попытки похищения твоей сестры?

— Случилось. — Таня вдруг испуганно прижала руки к щекам. — Вчера арестовали Мирчу Потокара и его сыновей.

— Знаю.

— Он родной брат нашего баро. — Таня в ужасе округлила глаза. — И за два дня до всего этого он приходил к нам в дом, требовал у отца дать согласие на брак его младшего сына и Циноти. Отец, конечно, отказал, Мирча очень разозлился. И баро мог подумать, что это мы сдали его родственников полиции!

— Может быть. — Реутов думает о том, что пришло время посетить местного вожака. — Ладно, если нужна какая-то помощь, только скажи.

— Какая помощь… — Таня заплакала. — Выбежали, в чем были, ни одежды, ни документов — ничего. И дома теперь нет.

— Ну, с этим я постараюсь вам помочь.

Реутов отошел и набрал номер тестя.

Он никогда не обращался к тестю с просьбами, на что тот не раз пенял зятю, но сейчас, глядя на растерянных людей, в одночасье потерявших все, Реутов понимал: их одноплеменники им не помогут. Если Таня права и поджог — месть за несговорчивость Якова, никто из цыган не посмеет помочь погорельцам, а соседи не помогут цыганам.

А тесть сможет организовать все в кратчайшие сроки, потому что он — один из богатейших людей в стране, и за помощь этим бедолагам никто его тронуть не посмеет.

— Здравствуй, Денис. — Голос тестя совершенно обычный, словно и не звонит ему зять среди ночи. — Что-то с девочками случилось?

— Нет. — Реутов сам на себя зол, но выхода не видит. — Девочки в полном порядке. Но есть люди, которым срочно нужна помощь. Тут такое дело…

По двору пробежала породистая серая кошка, неся в зубах мордатого полосатого котенка.

* * *

— Сима, проснись.

Сима открыла глаза и увидела Циноти и Сакинду. Одетые в обычную одежду, уже умытые и спокойные, они смотрят на нее с плохо скрытой тревогой.

— Как ты, детка? — Сакинда поправила Симе подушку. — Спишь и спишь, доктор сказал будить тебя.

— Болит? — Циноти покосилась на обожженные ноги Симы, покрытые какой-то зеленоватой мазью. — Выглядит странно.

— Болит. — Симе хочется пить, и Сакинда поит ее. — А все…

— Все в порядке. — Сакинда гладит Симу по голове. — Все живы, Зора уже не в больнице. Буквально через час какой-то человек прислал за нами машину, нас отвезли в дом на окраине города — большой, даже больше нашего, и сказали, что мы можем в нем жить. Потом привезли одежду на всех, обувь, разные нужные вещи. Приехал еще человек и сказал, что он будет восстанавливать наш дом, но для этого его надо полностью снести. Уцелела Танюшкина шкатулка с украшениями и сундук с семейными альбомами, нам привезли. Отец подписал все бумаги на ремонт дома, я ничего не понимаю, а отец молчит. Филипп и Дорош вернулись, и теперь они с отцом и Милошем не выходят из мастерской, нужно зарабатывать. Откуда-то много клиентов появилось, городские таксисты стали ездить к нам, говорят — кто-то раздал листовки, что у нас качественнее всех.

— Бабушка молчит и о чем-то все время думает. — Циноти вздохнула. — У меня завтра вступительный экзамен по химии. Сима, доктор сказал, что скоро отпустит тебя.

— Это хорошо.

Сима не может им сказать, что во сне у нее совсем другая жизнь и возвращаться ей не хочется. Армарос приходит в ее сны, и они говорят, и Сэмми рядом, она может ощущать его, брать на руки, и хотя Сима не помнит, о чем ведутся разговоры, это и не важно. Главное, что она пребывает там, где хочет быть, и будить ее, вырывая из счастья, жестоко.

— Ладно, мы придем завтра. — Сакинда встревоженно смотрит на Симу. — Идем, Циноти, тебе надо заниматься.

Сима закрывает глаза и снова оказывается посреди лавандового поля.

Сакинда идет по коридору быстрым шагом, Циноти едва поспевает за ней.

— Мама, что случилось?

— Ничего. — Сакинда понимает, что нужно скорее добраться домой и увидеть старую Тули. — Просто кое-что вспомнила.

На лице Симы Сакинда рассмотрела то, что не видели доктора: печать смерти легла на лицо приемной дочери, истончила кожу, заострила черты, глаза ее смотрят словно уже не отсюда. И не ожоги тому причина, ожоги заживают, но связь Симы с этим миром становится все менее прочной.

— Она не хочет оставаться. — Сакинда умоляюще смотрит на свекровь. — Мама, она уже там, почти полностью! Я это видела. Но почему?!

Тули качает головой:

— Боюсь, что я не смогу ее вытащить. Слишком далеко она ушла.

— Но что это, мама?

— Поцелуй ангела. — Тули вздохнула. — Когда она произнесла заклинание, по очереди обращаясь к ангелам, один из них посмотрел на нее и услышал. Взамен он призвал ее к себе. А оттуда возврата нет, дочка.

— Но ангелы, мама… они добрые, хорошие!

— Они, как и люди, разные. И их понятия добра и зла отличаются от наших. Я не поняла сразу, а ведь она сказала мне. На пожаре я спросила, как она так сумела проснуться, а она сказала: Армарос приказал мне вернуться. Армарос, понимаешь?

— Нет.

— Один из падших ангелов, обучающий людей магии и противодействию заклятиям. — Тули развела руками. — Он не добро и не зло, не все падшие ангелы являются злом, как и не все небесные добры в том смысле, который мы вкладываем в эти слова. Они не меняются, у них нет права выбора, и они далеки от человеческих дел, так что утратили понимание сути физической жизни. Гримуар Наследников мог выпустить их в наш мир, но Гримуар уже тысячи лет как не использовался, а это много даже для ангелов.

— А этот Армарос… Чего он хочет?

— Ничего. Просто Сима каким-то образом сумела войти туда, куда нет хода никому, кроме богов, — в место средоточия этого ангела, созданное им самим, а он нашел в Симе нечто, интересное ему, но он не делает ее ни хуже, ни лучше, каждый остается с ним тем, кем является, Армарос выявляет настоящую сущность человека, и если он выбрал нашу Симу… Тут я не знаю, смогу ли что-нибудь сделать. У нее остается выбор: быть с нами или уйти. И он это знает, и просить его отпустить нашу девочку я не могу — во-первых, он ее не держит, она сама выбрала этот путь, а во-вторых, я не знаю, как это сделать, а книга сгорела. Я сама велела сжечь ее.

— И что делать?

— Позвать Симу обратно. Не думаю, что Армарос хочет ее смерти, он вообще вряд ли понимает разницу между физической жизнью и смертью, ведь для него есть только душа, а жизнь души вечна, и он не придает значения ее смертности здесь, нужно ему рассказать, напомнить.

— Мама, я… Просто слов нет, это невозможно!

— Иного объяснения у меня нет. — Тули склонила голову, задумавшись. — Я не знаю, как быть, но попробую сделать так, чтобы Армарос услышал меня.

Тули задумалась, словно вспоминая что-то, что давно забыла.

20

— Прокуратура изучает доказательства. — Бережной открыл папку с делом. — Я не думаю, что поджог дома Логушей и убийство Процковского как-то связаны. Наблюдение выставили?

— Да. — Реутов вторые сутки без сна и сейчас за чашку хорошего кофе отдал бы полцарства. — Как только Оглы появится, его задержат, но санкцию на обыск дома Потокара все еще ждем.

— Ладно. — Бережной встал и насыпал кофе в кофеварку. — Как только будет ордер, туда сразу.

Они помолчали, и Реутов, переглянувшись с напарником, спросил:

— А с Семеновым что?

— Пока плохо. — Кофеварка пискнула, выключившись, и Бережной поставил на стол две чашки. — Кофе пейте, ребята, мне его нельзя, да я и поспал немного. Звонил я в больницу, говорил с хирургом, надежды практически нет. Так что наше дело сейчас — найти того, кто это совершил. И я нашел в записях старухи зацепку. Вот, смотрите, она принялась за свои записи шесть лет назад и записывала все очень тщательно, а пять лет назад записи обрываются почти на неделю. А потом стоит цифра — сто. И так каждый месяц, иногда вместо цифры пишется слово «рыжье», иногда добавляется рядом — «то есть золото». Она записывала, что получала, и ее аппетиты росли — если предположить, что она доила кого-то одного, но, судя по записям, это так и есть. Кто-то много лет платил ей, а за что можно платить годами? И вот тот день, когда она оборвала записи, перед этим она пишет: корова ушла с мальчишкой. Насколько я понимаю из записей, коровой она называет соседку, которая вместе с нашими свидетельницами обнаружила труп. Вот только я сверил по времени: машина с видеорегистратором, который заснял приход к Симе Татьяны Логуш, приехала минут за десять до того, как пришла Татьяна. Но отчего-то дамы с авоськами на записи нет, хотя если она вошла в подъезд, камера регистратора должна была ее заснять.

— Я тоже это заметил. — Виктор допил кофе и чувствует себя бодрым и готовым к работе. — И еще один момент. В записях разных лет проскакивает: мальчишка пробежал, мальчишка пришел тогда-то. Последние пять лет она целенаправленно следила за парнем, чья мамаша так странно вошла в подъезд, что регистратор ее не увидел.

— Подробнее о них. — Бережной с тоской принюхивается к запаху кофе. — Ты выяснил, кто они и чем занимаются?

— Семья Тимофеевых, мать — Виктория Геннадиевна, сорок четыре года, бухгалтер. Отец — Владислав Иванович, дальнобойщик, двое сыновей — Олег, выпускник средней школы, и Михаил, через месяц ему будет двенадцать. После Смальковой они самые старые жильцы в подъезде, семь лет там живут.

— То есть теоретически они могли знать, что у Смальковой есть мать? — Реутов покосился на кофейник, кофе хотелось еще. — Хотя они могли и не знать, если старуха не выходила, но могли и знать?

— Да, — кивнул Виктор. — Но на допросе не сказали. Правда, я не понимаю, что такое могла знать Смалькова, что они ей платили? И самое главное: в день, когда напали на Семенова, никого из них и рядом с нашим зданием не было. Папаша был в рейсе, это подтверждено, мать на работе, потом на каком-то собрании, потом у сына в школе, где она вместе с другими родителями и учениками украшала актовый зал к выпускному. У сына с утра был какой-то экзамен, потом он помогал классному руководителю заполнять какие-то бланки, позже украшал актовый зал, и домой они с матерью пришли ближе к полуночи — то есть даже если предположить, что кто-то из них убил старуху, прийти сюда незамеченными и напасть на Семенова они не могли, да и Семенов бы ни за что не повернулся ни к кому из них спиной.

— Значит, был кто-то, кто не вызвал у него опасений. — Бережной достал с полки рулон и развернул его на столе. — Это план вашего здания и прилегающих коммуникаций. Видите, вот тут? Это задняя стена здания, примыкающая к жилому дому. А вот здесь, видите, показана теплотрасса, она идет вдоль всего квартала, высота подземного хода — два метра. То есть идти можно, не нагибаясь. И где-то в здании есть вход, помните дверь в западном крыле первого этажа, где расположены кабинеты участковых? Эта дверь не в подвал, как я раньше думал, а в коллектор и теплотрассы. И в том крыле обычно никого нет, все идут по центральной лестнице. Значит, кто-то мог пройти по теплотрассе и…

— Там есть ход, Андрей Михайлович, я тоже его не раз видел, просто думал, что это чулан какой-то! — Реутов понимает, что перебивать начальство невежливо, но его мозг сейчас работает с удивительной ясностью. — Там проем, от него вниз идут ступеньки в подвал, а вверх — на первый этаж, к лестнице, ведущей наверх. Но проем закрыт, и с нашей стороны там решетка, никто не пролезет.

— А ребенок пролезет? — Бережной с любопытством смотрит на Реутова. — Между вертикальными прутьями решетки двадцать три сантиметра, я специально сегодня попросил дежурного сходить и измерить. Взрослый, даже очень худой, не пролезет, а пацан, подросток — может.

— Но мы же выяснили, что пацан был в школе. Да и не пролезет он там, хоть и тощий. Вот младший…

Реутов уставился на Бережного, осененный догадкой.

— Младший! Он бы не вызвал у Семенова тревоги, даже если бы подошел очень близко! А ведь удар тупым тяжелым предметом мог нанести и пацан! Может, потому Семенов до сих пор жив. Если бы ударил взрослый…

— То ударил бы наверняка и проверил, убил или нет! — Виктор вскочил. — А пацан просто схватил со стола папки, запихнул в рюкзак и ушел тем же путем, заперев за собой кабинет, Виталий вечно бросал ключи на стол, любой мог их взять. И потом, даже если кто-то заметил пацана в коридоре, на него просто не обратили внимания, потому что раз дежурный пропустил, то это уже всяко не случайный человек.

— А вот страница в соцсетях младшего Тимофеева. — Бережной повернул к коллегам экран компьютера. — Он любитель шастать по подвалам. Диггерством заниматься начал год назад, они с приятелями отлично знают и свой район, и несколько соседних, даже карту рисуют. Он мог знать о входе в здание. А открыть дверь с той стороны можно запросто, там замок смешной, рычажок есть для удобства. Решетка-то хорошо запирается, вот на дверь никто и не обращал внимания.

— Но — почему?! — Виктор в недоумении развел руками. — Просто пацан. Пришел, убил, ушел. Почему он это сделал, зачем ему понадобились папки?

— Это и надо выяснить. — Бережной устало потер переносицу. — А потому их нужно взять на испуг. Ордер на обыск возьмите и ступайте туда. Жаль, что мы ничего не сможем сделать с мальчишкой, на момент совершения преступления ему не было и двенадцати лет. Но я думаю, что плана убивать у него не было. И что-то в этих папках есть такое, что задевает его семью — думаю, это они платили Смальковой. Вряд ли они это обсуждали с младшим сыном, но старший, я думаю, в курсе, и не может так быть, чтоб он брату не рассказал. В общем, ступайте и раскройте дело, мы вместе уже его раскрутили, остались детали.

Реутов и Виктор поднялись и вышли. Молча спустились по лестнице, молча сели в машину. Многое надо успеть.

* * *

Сима почти не слышала звуков дома.

Где-то на кухне привычно переговаривались невестки, кричали под окнами дети, гоняясь друг за другом, к ней заходили развлечь и поговорить то Сакинда, то девчонки, но Симе все это было в тягость. Ожоги заживали, волосы пришлось очень коротко остричь, отчего Сима стала похожа на подростка, но ее это мало волновало.

Нечто огромное, неведомое, к чему она прикоснулась, манило ее. И если представить, что не все так однозначно — а она теперь точно знает, что не все однозначно! — то какой же смысл жить здесь, думать о заработке, о засолке огурцов, например, о всякой ерунде, которая вообще не имеет значения, когда стоит сделать шаг, и там есть ворота, и лавандовое поле, а за ним — целый мир, и этот мир не придумал писатель-фантаст, а он существовал всегда! И там можно получить ответы на все вопросы!

Так зачем оставаться здесь, если там лучше? Глупость какая-то и маята, и что ее здесь держит, если там огромный мир? Такой, которого не видел никто! Правда, рассказать о нем никому нельзя, но какая разница? Все равно никто не поймет.

— Ты есть хочешь? — Милош заглянул к Симе. — Как ты себя чувствуешь в целом?

— Нормально. — Сима думает о том, что надо вернуться в свою квартиру, там ее никто не будет беспокоить. — Нет, спасибо, я не голодна.

Милош садится рядом и берет ее ладонь.

— Что-то ты захандрила, сестренка. — Он сжимает ее пальцы. — Что происходит, расскажи мне.

— Ты не поймешь. — Сима вздохнула. — Да и зачем?

— Ну, пока не попробуешь рассказать, ты не знаешь, пойму я или нет. — Милош устроился поудобней. — Просто расскажи. Ты же знаешь, что я никому не передам. Мы же друзья все-таки.

— Друзья?

— Конечно. — Милош улыбнулся. — Станем ли мы с тобой чем-то большим, я не знаю, но то, что мы с тобой уже друзья, это очевидно. И я хочу послушать, что тебя тревожит. Расскажи мне.

— Ладно, — Сима села в кровати, укутавшись в простыню. — Просто мне с самого детства снился сон… Ворота такие огромные, что их верхнего края не видно, и я знаю, что они такие древние — просто вообразить трудно. А за ними туман, ничего не разглядеть, но я очень хотела, всегда во сне я прижималась к воротам и сквозь прутья пыталась рассмотреть… ну, что там. Я всегда попадала туда, как только вспоминала о них — в любом сне под ногами возникала дорожка, и я шла по ней до самых ворот, а там… Там тишина, и… Но они всегда были заперты, а когда умер Сэмми, то оказался вместе со мной на той дорожке и побежал вперед, к воротам, он-то не знал, что они заперты, и просто толкнул их головой, как часто двери толкал. Они открылись, и он проскользнул туда, и я за ним, и тумана нет. А следующий сон — я уже на огромном поле, цветет лаванда, и запах такой… И свет откуда-то, но не солнце. Теплый такой свет, невероятно яркий, но глазам не больно. И Сэмми бежит впереди, и его спинка так и мелькает в цветах. А потом — ну, в следующий раз — я попала к озеру, там цветы были, и рыбки такие, как аквариумные, только в озере, и большая скамейка из белого камня. И мы просто сидели там вдвоем. Это было так… не знаю даже… тепло, спокойно, словно я дома, в безопасности, и все плохое позади.

— Я понял. Сима, это сны.

— Да. — Сима вздохнула. — Просто в ту ночь, когда случился пожар, на нашей скамейке сидел Армарос.

— Кто?!

— Армарос. — Сима смотрит на Милоша безмятежными глазами. — Это… Я не знаю, кто он. Может, ангел. Да не важно. Просто он сказал, что позволит нам с Сэмми там остаться. А там — целый мир! Огромный, я ведь только лавандовое поле видела и озеро с цветами, но там есть еще много чего, я знаю! Там леса, растущие светло и прекрасно, огромные деревья уходят вверх так, что кроны едва видны, там долины и поля из цветов. Да кто знает, что там есть еще, но главное — там Армарос, и у него есть ответы на вопросы, понимаешь? Я там в безопасности, я там, где должна быть, и что мне здесь, зачем я здесь?

— Ну, ты бы спросила этого… Армароса.

— Когда я там, я не думаю о том, что здесь. А когда здесь, то уже не помню, о чем мы с ним говорили — ну, почти не помню. Но я помню ощущение… Нет, не могу объяснить.

— Попытайся, слова — это наш самый первый выбор.

Сима заинтересованно посмотрела на Милоша:

— Ты знаешь о словах и о выборе?

— Это базовый принцип любого общения — выбор слов. Потому что с каждым собеседником мы выбираем свои слова, с чужим человеком ты произносишь одни слова, со своим, близким, — другие, и каждое наше слово — это выбор, им можно ранить и исцелить, и построить целый мир, сделав его и себя в нем бессмертными. Но для этого нужно быть здесь и делать этот выбор, потому что легче всего остаться там, где выбор делать уже не надо, и как только ты перестаешь делать выбор, ты перестаешь меняться, застываешь, как муха в янтаре, и мир застывает вокруг тебя и тоже не меняется. И приходит скука, и вопросы, которые тебя так интересуют, исчезают — тебе незачем спрашивать, потому что незачем знать, от твоего знания ничто не изменится, и следующий день будет таким же, как накануне, и так по кругу. Ну, по крайней мере, я так это вижу.

Сима задумалась. В словах Милоша был здравый смысл, и Сима с этой точки зрения вопрос не рассматривала. Впрочем, все ее путешествия могут быть просто снами.

— Я подумаю над этим.

— Подумай. — Милош не отпускает ее ладонь. — Подумай о том, что есть этот мир, в котором так много вещей, которых ты не видела и не знаешь. И этот мир существует вокруг тебя, и не важно, что в детстве тебя предавали и обижали, это уже прошло, отпусти. Принести тебе поесть?

— Ага, шоколадного печенья и чаю. — Сима провела рукой по волосам. — Не хочу, чтоб меня видели такой.

— Открою тебе страшную тайну: мы все тебя любим и будем любить, даже если ты решишь обрить голову и податься в Шао-Линь. — Милош отпустил ладонь Симы и поднялся. — Наш дом скоро отстроят заново, и мы вернемся обратно. Правда, я там жить больше не хочу. Просто поверить не могу, что никто из соседей не подошел и не спросил: граждане, может, вам помощь нужна? Ни один! Просто потому, что мы цыгане. Родители не думают об этом, а я вот залип. Не могу не думать. И жить рядом с таким людьми не хочу.

— А где ты будешь жить?

— У меня есть квартира. — Милош скорчил смешную рожицу. — Холостяцкая берлога, но есть, и я подумываю переехать туда.

Сима вдруг почувствовала смутное беспокойство. Она поймала себя на мысли, что совсем не хочет, чтобы Милош куда-то переезжал. Она привыкла, что он есть, с ним можно поболтать и он всегда правильно поймет и даже посоветует. Потому что Циноти еще маленькая, Таня постоянно занята, бабушку Тули беспокоить по пустякам стыдно, а к Сакинде Сима обратиться не может — сама не знает почему.

В комнату вошла Шанта.

— Сима, там к тебе адвокат пришел. — Она вкатила в комнату Симы столик. — Я вам сюда чаю подам с печеньем.

Сима почти забыла о Ершове, а между тем — вот он, в своем безупречном костюме, наглаженный и пахнущий хорошим одеколоном. Из-под его руки выскочила девчушка и запустила обе пятерни в вазочку с печеньем.

— Зора! — Шанта схватила дочь и попыталась отнять добычу. — Стыдно как!

— Ничего. — Ершов улыбнулся. — Дети есть дети. У меня самого их семь.

— Семь?! — Шанта засмеялась. — Целых семь! Среди ваших это бывает редко.

— Четверо моей жены, двое моих от первой жены и общий сын. И живем все вместе, только двое старших учатся в университете, но на выходные приезжают — кутерьма страшная. — Ершов сел в кресло. — Сима, ты выглядишь неважно. Спасибо, Шанта, мы себе чаю сами нальем.

Шанта подхватила дочь и вышла, оставив Симу наедине с адвокатом.

— Я пришел рассказать тебе, что нашли убийцу старухи. — Ершов разлил чай по чашкам и протянул одну Симе. — Или тебя это уже не интересует?

— Интересует, отчего же.

— Ну, тогда ты удивишься. — Ершов потянулся за печеньем. — Отличное печенье, люблю домашнюю выпечку. Ты знаешь ту тетку, что шла тогда с авоськами?

— Как зовут, не знаю, но живет на пятом… или на четвертом этаже, точнее не скажу.

— На пятом. — Ершов отхлебнул чай и посмотрел на Симу. — У них с мужем два пацана, старшему семнадцать, младшему скоро двенадцать.

— И что?

— Младший убил старуху, а мамаша помогла ему перетащить труп к тебе под дверь. — Ершов наблюдает за Симой и не понимает, отчего она так спокойна. — А потом пошел в полицию, чтобы сказать, что видел, как ты убила старуху, но не нашел майора Реутова и зашел в кабинет капитана Семенова. И увидел там бумаги, которые старуха прятала в доме, она много раз говорила ему, что в этих бумагах…

— Не понимаю.

— Она много лет следила за соседями и все записывала. — Ершов покачал головой. — Ну, шиза такая была у бабки. Из всех соседей она впускала к себе только мальчишку, он приносил ей продукты из магазина, его родители полностью содержали старуху. Вот и тогда он принес продукты, старуха пила чай, и он чем-то ее отвлек и влил ей в чай барбитурат, украденный дома у одноклассника. Потом закрутил вокруг ее шеи проволоку и ждал, пока она умрет.

— Двенадцатилетний мальчик?!

— Да. — Ершов вздохнул. — Бывает, что ж. И когда он выходил из квартиры, его увидела мать, которая возвращалась с рынка. Парня не должно было быть в квартире старухи, мамаша вошла и увидела труп. Она хочет отвести от их семьи любые подозрения, а тут ты — очень удобно, все знают, что старуха с тобой конфликтовала. И они с сыном дожидаются в квартире старухи. Они слышат перебранку ревнивого мужа и соседки, потом слышат, как Николай пришел и ушел, потом пришла Таня, и они решили, что она пришла к Николаю — ну, типа, очередная зазноба, а определить, какая дверь открылась, не смогли. И они тащат труп под твою дверь, мальчишка бежит домой, а мать спускается и снова начинает подниматься наверх — якобы вернулась из магазина. Она планировала сама обнаружить тело, поднять крик, но тут дверь открылась, и вышла Таня, и сцена сорвалась. И тогда…

— Подождите, Дмитрий Васильевич… — Сима потрясла головой. — Я ничего не понимаю. Зачем мальчику понадобилось убивать старуху?

— А вот это интересно, да. — Ершов долил себе чаю. — Тимофеевы переехали в свою квартиру семь лет назад. Так вышло, что все старые жильцы умерли, квартиры были проданы, и Тимофеевы оказались первыми, кто купил освободившуюся квартиру. Тогда еще была жива мать старухи, а старшему сыну Тимофеевых Олегу было десять лет. Через два года он, расшалившись, напугал на лестнице бабку — мать твоей соседки. Та была вполне резвая старушонка, несмотря на свои безусловные восемьдесят шесть лет, и притом пьющая, хотя уже совершенно впала в маразм. Дети часто дразнили ее, и тут Олег спрятался под лестницей и выскочил, крича, чтобы напугать, и напугал, бабка с перепугу села на ступеньки и была такова: инфаркт и мгновенная смерть. На этот кипеш вышла Смалькова и занесла мать в квартиру — видимо, не поняла, что та умерла. Но когда поняла, собиралась заявить на мальчишку. Понятное дело, ничего бы ему не было, но родители были очень напуганы, они боялись, что парня заберут в спецшколу, а у него больные почки, врожденная почечная недостаточность. И они согласились платить Смальковой деньги, чтобы она молчала. Они покупали ей продукты, платили деньгами, иногда — золотыми украшениями, а когда подрос младший сын, он тоже узнал о происходящем в семье, разговоры-то велись. Родители жили в постоянном напряжении, старуха не просто шантажировала их, но ее аппетиты росли, и они поняли, что скоро не смогут ей платить. Старший сын вырос в страхе быть помещенным в спецучреждение, и младший решил, что пора с этим безобразием заканчивать. Он как-то сумел так подойти к старухе, что она ему многое рассказывала — и что она все знает обо всех, и если бы только захотела, все были бы у нее в кулаке, и показывала свои записи. Много ли надо пацану? Он решил защитить свою семью от вымогательницы и сделал то, что сделал.

— Я даже осуждать его за это не могу. — Сима вспоминает, как жила в постоянном напряжении из-за вечных скандалов, которые устраивала ей вздорная старуха. — Это его мать хотела меня подставить, а не он.

— Но он продумал все: надел перчатки, взял вещество… — Ершов вздохнул. — Это не все. Он решил стать свидетелем убийства.

— Как это?

— Решил пойти к майору Реутову и сказать, что видел, как ты душила старуху. Он все продумал. Со своими приятелями он частенько лазил по подземным коммуникациям, они опутывают весь город. И он решил, что в здание полиции его могут не впустить, а потому пробрался туда через вход в теплотрассы, пролез сквозь решетку и открыл первый попавшийся кабинет, чтобы спросить о майоре Реутове. И увидел на столе сотрудника, капитана Семенова, те самые папки, которые показывала ему старуха. Он подумал, что теперь полиция, прочитав их, все узнает о его брате. Капитан Семенов уронил ложку — он пил чай, наклонился, а милый мальчик Миша ударил его по голове молотком, который носил с собой, когда лазил по катакомбам. Потом забрал папки в рюкзачок и ушел тем же путем, что и пришел, предварительно вытерев ручку двери и заперев кабинет.

— Этого не может быть. — Сима вспоминает невысокого крепкого мальчишку, которого иногда встречала у дома. — Ему сколько, двенадцать? Он не мог все это сам продумать и осуществить.

— Наш психолог говорит, что мог, у него очень высокий уровень интеллекта. — Ершов вздохнул. — Любимая игра, в которую он часто играл, — CSI, и сериал он обожает. Конечно, нападение на сотрудника он не планировал, но старуху убил по четкому плану.

— А сотрудник… Он умер?

— Капитан Семенов пока жив, но прогнозы неутешительные, с момента ранения до того времени, как его обнаружили, прошло больше двух часов. — Ершов встал и подошел к окну. — Я все думаю: из-за глупости взрослых случаются такие вещи. Ну, так тогда получилось с бабкой: испугалась и умерла. Да вызвали бы полицию, ничего бы пацану не было за это, тем более что он болен. Но они старшего вырастили неврастеником, а младший стал убийцей.

Сима пытается себе все это представить, но не может.

— И что теперь будет?

— Ну что… — Ершов посмотрел на нее с сочувствием. — Старшему — ничего, доказательств нет, а если бы и были, то он был неподсуден тогда. Младшего, конечно, поместят в психиатрическую больницу пока, а потом отпустят, лет ему мало, чтобы судить. А вот мать пойдет за соучастие в убийстве и попытке скрыть преступление. Учитывая, что они хотели подставить тебя, не жалей их, они тебя ни минуты не жалели.

Сима беспомощно посмотрела на Ершова:

— Я не знаю, как буду там жить теперь.

— У тебя есть где жить, а потом оно как-то устаканится. Сима, я просто приехал рассказать тебе, как твой адвокат. Реутов согласился, что вызывать тебя в полицию незачем, особенно если учесть, что ты еще слаба. — Ершов взял из вазочки еще печенье. — Если есть вопросы, я на них отвечу.

— Нет. — Сима замученно смотрит на адвоката. — Просто все это… невероятно. Почему они хотели подставить меня? Что я им плохого сделала?

— Ничего. — Ершов вздохнул, поражаясь ясной наивности Симы. — Им просто так было удобней, понимаешь? Эти люди ни о ком, кроме себя, никогда не думали. Ты думаешь, они такие одни? Полно таких, кто через что угодно переступит, родную мать подставит, чтобы ему, любимому, веселей жилось. Кстати, о матери. Как давно ты связывалась со своей матерью?

Сима удивленно посмотрела на Ершова. Она и думать забыла о пыльном чердаке, о доме, где ее держали за прислугу, о женщине, которая не чувствовала к ней ничего, кроме злости. К чему Ершов вспомнил о ней, Сима не знает.

— Давно.

— Я наводил справки. — Ершов смотрит на Симу поверх чашки с чаем. — Хочешь узнать, как она поживает?

— Нет.

Сима говорит это с твердой убежденностью. Если раньше ей иногда становилось любопытно, то сейчас уже и любопытство прошло. Что ей до женщины, которая предала ее? Пусть живет, как знает.

— Дмитрий Васильевич, а это точно установлено, что мальчик убил?

— Да я сам удивился, но на молотке найдены следы крови капитана Семенова, а в квартире Тимофеевых обнаружен моток проволоки, совпадающей с тем куском, которым удушили старуху Смалькову. Так что здесь никакой ошибки. Хуже всего другое… Ни у кого из фигурантов я не увидел ни следа раскаяния. Ну, сожалеть о шантажистке невозможно, тут где-то можно понять. Но то, что они пытались подставить тебя? А Семенов? В общем, вроде бы и люди — не маргиналы, но это такое днище, что… Ладно, мне пора. Рад видеть, что ты выздоравливаешь.

Он подхватил свой портфель и вышел, а Сима решила, что хватит лежать. Милош прав, нужно как-то жить.

Достав из шкафа сумку, Сима вытрясла на покрывало ее содержимое. Хотя сумка была в рюкзаке, на нее осела пыль и сажа, и Симе захотелось отмыть сумку, да и порядок надо навести.

Вместе с документами, косметичкой и парой шоколадных батончиков на кровать выпал оранжевый контейнер от киндер-сюрприза. Сима непонимающе уставилась на него — она точно помнит, что не покупала шоколадные яйца, шоколад в них ей не нравился. Но контейнер тем не менее был у нее в сумке, как ни крути.

— Стоп! — Сима вспоминает сухой пыльный песок у могилки Сэмми. — Это я в песке нашла!

Сима берет в руки контейнер и понимает, что он не пуст — тяжелый, чем-то наполненный, он лежит в ее ладони, как яйцо со смертью Кощея. Сима открывает его, и ей в руки сыплется тонкая цепочка и тонкий цилиндр из блестящего металла. Одним концом он прицеплен к цепочке, а второй, чуть побольше в диаметре, матово поблескивает, и на его поверхность нанесены какие-то знаки.

— Я думала, ты будешь больше… — Сима взвесила в ладони свою находку. — Но, конечно, гнездо в корешке книги небольшое.

В ее ладони лежит Ключ от Пространств.

21

Реутов дремал в машине. После допроса семейства Тимофеевых он хотел только одного — отмыться, но его беспокоила засада у дома цыганского вожака Потокара. То, что именно по его приказу подожгли дом Логушей, Реутов считал уже очевидным и знал, что сумеет это доказать. Но он искал убийцу и, сам боясь себе в этом признаться, книгу, копия которой лежала в его флешке.

Он много думал о том, что рассказал ему Милош. История казалась фантастической, но по здравому размышлению Реутов решил в нее поверить. А это значит, что вот прямо сейчас в руках какого-то психопата находится артефакт, способный… Ну, на многое. И если этот псих сумеет прочитать те загогулины, которыми написана злополучная книга, то закончится все плачевно.

А потому о книге нужно молчать, и в отчете не отражать, а изъять по-тихому и уже с Бережным вдвоем решить, что с ней сделать.

— Дэн, появился подозреваемый. — Голос командира группы захвата слышен в новых наушниках отлично. — Выдвигаемся, что ли?

— Пусть войдет в калитку, потом.

Иначе цыганский вожак ото всего отопрется, а им надо не просто задержать убийцу, но и понять, что они вытворяли на кладбище. Виктор поехал туда с другой группой, более многочисленной: нужно прочесать все кладбище со сканером, задержать бомжей, получить показания свидетеля. Реутов знает, что его напарник сработает, как всегда, четко и скрупулезно, не упустив ни единой мелочи ни в процедуре, ни в действиях группы.

А он возглавил группу по захвату подозреваемого в убийстве. Ордер на обыск у них уже есть, и тут самое главное, чтобы никто из прокурорских не решил подзаработать, позвонив Потокару с предупреждением. Но как только подозреваемый войдет в дом, это уже не будет иметь значения.

Граф Оглы вышел из машины и открыл калитку своим ключом. Калитка на первый взгляд казалась небольшой на фоне трехметровой каменной стены, но Граф вошел в нее, даже не пригнувшись.

Реутов подождал несколько минут и скомандовал:

— Заходим.

Группа выдвинулась вперед, на забор полетели крюки, парни карабкались по отвесной стене, как стая Людей-Пауков, и Реутов подумал о том, что сейчас от слаженной работы их группы зависит намного больше, чем просто торжество справедливости. Что-то темное притаилось там, что-то такое, чему уже много лет и названия нет. И он ощутил покалывание в запястье, куда старая цыганка Тули приложила свое раскаленное кольцо. Реутов машинально взглянул на тыльную сторону запястья и замер: печать была видна во всех подробностях, ее причудливые завитки словно налились кровью.

— Все, не хочу об этом думать.

Калитка открылась, и Реутов вышел из машины. Командир группы махнул ему рукой — заходи, мол, делай свою работу.

— Пошли.

По команде Реутова из машины вышла группа криминалистов.

Дом поражал своей роскошью: навязчивой, тяжеловесной позолотой, кричащими картинами в тяжелых позолоченных рамах; безвкусная, но очень дорогая мебель соседствовала с очень простыми табуретами, разбросанные подушки придавали комнатам неряшливый вид.

— Деньги есть, и надо по-богатому. — Парень в маске подмигнул Реутову. — Этим хоть сколько денег дай, они им не впрок, сделают позолоченный хлев.

— Где подозреваемый?

— Задержан. — Парень кивнул в сторону коридора. — Там все семейство. Они тут митинговать пытались, ну да очень скоро успокоились.

Реутов двинулся по коридору на звук голосов.

Одного взгляда на собравшихся ему хватило, чтобы понять: искомого человека среди задержанных нет. Грузный хозяин, пожилой цыган с золотой цепью на шее, очень массивной, его жена, толстая и безвкусно одетая, три женщины помоложе — невестки, и двое сыновей хозяина. Стайка детей пряталась за материнские юбки. Виновник торжества лежал посреди ковра, закованный в наручники. Рядом обретался еще один персонаж, при виде которого брови Реутова удивленно взлетели.

— Филатов?

Тот лишь злобно глянул на бывшего начальника и отвернулся.

— Так вот ты где приземлился. — Реутов презрительно поджал губы. — Да, недалеко улетел.

Он обернулся и посмотрел на хозяина дома:

— Где Шунгар?

Цыган молча отвернулся. Что ж, этого Реутов ожидал, но он знает, как разговорить несговорчивых граждан.

— Или ты мне говоришь, где Шунгар, или я сейчас провожу обыск, нахожу много чего незаконного, тебя и баб в камеру, а детишки пойдут в приют.

— Лука! — Старая цыганка умоляюще посмотрела на мужа.

— Молчи, Анна. — Лука Потокар к чему-то прислушивается. — Он не…

— Посмею. И сделаю. Посажу всех в камеру за соучастие в убийстве и вандализме и выброшу ключ, а лучший адвокат города, после того как вы сожгли дом Логушей, защищать вас не будет. — Реутов злобно смотрит в глаза цыгану. — Выбирать тебе.

Взгляд Луки уперся в пол. Он продолжал прислушиваться, а боль в запястье стала для Реутова невыносимой, хотя и проясняла мозг.

— Подвал! — Реутов ухмыльнулся. — Вызывайте подкрепление, пакуйте всех, социальные службы пусть приедут за детьми. Подозреваемых везти отдельно.

Он уже не слышит криков и плача женщин — у них всех был выбор, и теперь то, что случится с ними дальше, — просто результат их выбора.

Он спустился в подвал, в нос ударил неприятный запах. Шедшие за ним двое бойцов из группы переглянулись, и один спросил:

— Майор, вы чувствуете запах?

Реутов кивнул и толкнул дверь.

Посреди подвала горела жаровня, над которой, подвешенный за ноги, висел труп. То, что это именно труп, было ясно сразу: резаная рана от уха до уха не давала простора для сомнений. В углу у стола, заваленного какими-то инструментами, спиной к ним сидел человек, которого называли Шунгар.

Реутов подошел к нему — взгляд колдуна был неживым, как и он сам.

* * *

— Пока найдено двенадцать неучтенных трупов. — Виктор пил пиво с разрешения генерала и докладывал о рейде на кладбище. — Эти красавцы что, значит, удумали: тела тех бедолаг, которых приносил в жертву полоумный колдун, закапывали в ямы, приготовленные для захоронений. Влезали в яму, углубляли ее, забрасывали труп землей, ровняли — все, гроб становился поверх тела, могила закапывалась, и все шито-крыто.

— Да, креативно. — Бережной кивнул, про себя удивляясь, сколько пива лезет в майора Васильева. — А главное, никому и в голову не придет там искать. Захоронение-то не повреждено. Что показал Потокар?

— Он-то молчит, а вот младшая невестка поет соловьем — лишь бы избежать тюрьмы и забрать двоих своих детей назад. И я, пожалуй, смогу ей в этом помочь. — Реутов устало откинулся в кресле. — Они все были в курсе происходящего, этот отморозок Оглы водил к колдуну жертв постоянно. Бомжи, беспризорники, проститутки — то есть те, кого искать никто не станет. Говорил, что кровавые жертвы дают силу какому-то демону, который когда-то изготовил некую печать, открывающую пространства. Они в это все реально верили.

— И под это дело убили больше десятка человек. Ну, и плюс кладбищенский бомж Буца, который увидел эти игры с кукушатами в чужих ямах. — Виктор открыл еще одну банку с пивом. — Колдун этот — их дальний родственник. Когда он купил у дурачка Димона книгу, то был уверен, что там же есть и ключ. Но Димона отследить не удалось, благо же тот выдал телефон и координаты Процковского, и Шунгар заявился к нему, но Роман отморозился.

Бережной пожал плечами.

— То есть он все-таки перед кремацией обыскал останки, вместе с которыми был найден артефакт, и нашел эту штуку, но отчего-то не захотел продать?

— Роман Процковский был человек очень эрудированный. — Реутов вспомнил рассказ Тани и Симы. — Окончил художественное училище, очень много и разнообразно читал. Возможно, он знал или предполагал, что именно они нашли… Хотя Милош говорил, что все воспоминания о книге были вытравлены — но раз он знал, то мог знать кто-то еще. И Роман решил избавиться от опасной вещи, спрятав ее на могиле у кота Сэмми. А Сима нашла — как она говорит, у нее есть привычка рыться в песке. Наверное, артефакт нужно было залить бетоном, но Роман хотел, видимо, иметь к нему доступ.

— Где сейчас артефакты?

— У Симы. — Реутов сделал рукой неопределенный жест. — Я думаю, ему самое место у такой странной личности.

Они сидели в небольшом кафе. Обсуждать происшедшие события даже в генеральском кабинете Бережного не рискнули.

— А колдун отчего ласты склеил? — Виктор с сожалением смотрит на пустую банку. — Что эксперты говорят?

— Вскрытие показало острую сердечную недостаточность. — Реутов хмыкнул. — Но Михалыч по секрету мне сказал, что сердце этого урода было просто раздавлено, как гнилой плод. Он такого не видел и предпочел обтекаемую формулировку. Странно другое… Лука Потокар все время к чему-то прислушивался. Он до последнего верил, что Шунгар спасет его — а у меня было ощущение, что пол под ногам подрагивает. Они все прислушивались, как мне теперь кажется. Странно тихо себя вели.

Реутов помнит боль в запястье, в какой-то момент ставшую невыносимой, а потом враз прекратившуюся. И старается не думать, как это связано с тем, что колдун умер, пытаясь прочесть какое-то заклинание. Видимо, старая Тули хорошо позаботилась о нем, потому что ее печать сохранила не только его.

Реутов потряс головой — глупости, суеверия!

— Не помешаю?

К ним за столик подсел огромного роста парень, и Виктор удивленно на него вытаращился.

— Муха?

— Это был оперативный псевдоним. — Муха улыбнулся. — Ты мне едва все дело не завалил. Я четыре месяца жил в том свинарнике, пытаясь собрать данные о преступниках, и тут ты — с шашкой наголо!

— Кто тебе виноват, что за четыре месяца ты не смог ничего раскопать? — Виктор повернулся к коллегам: — Это Муха, о котором я вам рассказывал. Я знал, что с тобой что-то нечисто.

Муха вежливо кивнул генералу Бережному и Дэну.

— Наш отдел по борьбе с незаконным оборотом наркотиков давно раскручивал семейство Потокаров. Узнав, что они что-то делают на кладбище, я решил проследить. Но для этого я должен быть не опасен, а с моим ростом и прочими достоинствами как я могу быть им не опасен? Только если буду не в своем уме. Я жил там и следил: кто приезжает, когда, что и где прячут. А когда мы взяли Мирчу Потокара, то перекрыли канал сбыта и вышли на поставщиков, и дальше по цепочке. Ты со своим неуемным любопытством мне едва все не сорвал!

Виктор осуждающе посмотрел на здоровяка.

— Они приятеля твоего завалили, разве нет?

— Алкоголика Буцу? — Муха засмеялся. — Да такого отребья на рупь стакан на каждом углу! Я, собственно, пришел сказать, что вынужден свернуть операцию, потому что вы задержали всех кладбищенских бомжей, а они обеспечивали мне прикрытие. Впрочем, я не в претензии, люблю купаться и ночевать в своей квартире.

— И зачем вы пришли? — Бережной холодно смотрит на Муху. — Вряд ли за тем, чтобы поведать нам о вещах, которые мы и так знаем.

— Я пришел спросить, где книга. — Глаза Мухи холодно блеснули. — Та самая книга, которую обнаружили в гробу священника, где она?

Бережной и Реутов в недоумении переглянулись:

— Какая книга?

Виктор потянулся за следующей банкой пива.

— Коллеги, а о чем речь? Муха… или как там тебя, какая книга? И зачем тебе в твоем отделе по борьбе с наркотиками книга? Вы там читаете книги?

Муха смотрит на полицейских, не отрываясь, и Реутову вдруг становится совершенно ясно, что ни к какому отделу по борьбе с наркотиками этот чужак отношения не имеет. Он представляет кого-то более опасного, а это значит, что о книге с ним говорить нельзя. Она ни за что не должна попасть не в те руки, а руки Симы Масловской — самые подходящие для данного предмета.

— Ладно. — Муха поднялся. — Забудьте.

Он ушел, и Бережной подозвал официантку и рассчитался. Улица встретила их пыльной жарой.

— Процковского убили, чтобы он не разболтал о том, что его расспрашивали о ключе и книге. — Бережной огляделся по сторонам. — Но он явно что-то чуял, иначе не оставил бы трофеи в багажнике Симы. Самонадеянно думал, что справится, а с ним и разговаривать не захотели. И Симу Филатов тряс не просто так, а чтоб убедиться, что она ничего не видела, кроме силуэта машины.

— Это дело — сплошная чертовщина! — мрачно проговорил Виктор. — На кладбище все еще идут раскопки, а Палыч дал показания против Оглы, ну а тот Филатова за собой потянул. Они подождали Романа и убили его по приказу Луки Потокара.

Они пошли по улице к машине Бережного. И все преступники сидели в камерах, но на душе не было ни покоя, ни удовлетворения от проделанной работы — потому что основной вопрос оставался открытым: что делать с книгой и печатью? Не могут же они навсегда остаться у Симы?

Или могут?

* * *

Милош уже дважды выиграл у Симы в карты. Таня с Николаем не играли принципиально — а Сима отказалась уступить Милошу, за что и поплатилась.

В гостиной Милоша они оказались просто потому, что никто не захотел после удачного сватовства ехать по домам. Яков согласился отдать Таню замуж за Николая, и вечер прошел отлично, и если бы не затеялись играть в карты…

— Сима, ничего не выйдет, я всегда выигрываю. — Милош смеется. — Поедем в Лас-Вегас и выиграем миллион!

Сима кивнула — в Лас-Вегас так в Лас-Вегас, она не против.

— Ладно, пора спать, наверное. — Сима поднялась, и Милош собрал карты. — Таня, Николай, я вас обоих еще раз поздравляю! Очень рада за вас.

Таня шмыгнула носом и уткнулась в плечо жениха.

— Если бы не ты, мы бы не познакомились.

— Если бы не умер Сэмми, мы бы не познакомились. А уж после и вы… — Сима вздыхает. — Ладно, я спать.

Она вышла, чуть прихрамывая — обожженные ноги еще иногда давали о себе знать.

— Чего ты стоишь? — Таня вдруг набросилась на брата. — Ты сказал ей?

— Нет. — Милош покачал головой. — Она сама должна выбрать. Сама пусть решает, с кем останется.

— До китайской пасхи ты будешь ждать, Сима не любит перемен! — Таня тоже поднялась. — Все, я тоже спать.

Она ушла, а мужчины остались сидеть. Но говорить было не о чем, с уходом девушек беседа утратила живость. Милош собрал карты и оставил будущего шурина в гостиной. Он думал о Симе, о том, что ни одна женщина не была так далека от него, как и вообще от любых понятных человеку чувств, чем она. Может, мать права и Сима не знает, как любить, не умеет? Или просто не любит его?

Она уже не такая бледная и отстраненная, печать смерти исчезла с ее лица, и Милош не спрашивает ее ни о Тропе, ни об остальном. Книга, которую привез в их дом Реутов, лежит у Симы, и Милош знает, что Сима читает ее — просто потому, что может.

И он понимает, что это плохо для нее.

А Сима ни о чем подобном не думала. Плохо или хорошо, но она закончила читать книгу и сидела, ошеломленная тем огромным знанием, которое ей открылось. Круг замкнулся, и теперь, чтобы найти Тропу, ей не надо спать, все тропы — одна Тропа, все ведут к воротам, вот только каждый находит там что-то свое. И что бы там нашел Милош, например, Сима даже предположить не берется.

Милош много чего знает, но она теперь не просто знает, а понимает.

Например, то, что Гримуар не должен быть здесь.

Скамейка пуста, и Сима оглядывается вокруг: ни Сэмми, ни Армароса нет. Она бросает в воду ключ, рыбки стаей ринулись туда, куда он упал. Но вряд ли он понравится им на вкус.

— Думаешь, ей здесь место?

Он все так же хорош, и даже лучше, и сердце Симы замирает. Она любит смотреть на него, но сегодня она видит его, возможно, перед долгой разлукой.

— Оставь ее у себя, эту проклятую книгу. — Сима вздыхает. — Все, кто прикасался к ней, были несчастны и умерли страшной смертью.

— Это потому, что они делали неправильный выбор, понимаешь? На самом деле каждый берет из этой книги только слова, отражающие его самого.

— Может, и мой выбор неправильный, но я думаю, тебе она вреда не принесет. — Сима умоляюще смотрит в прекрасные синие глаза. — Пожалуйста…

Армарос целует ее лоб и берет из ее рук Гримуар.

— Впервые кто-то отказался от него добровольно… — Его улыбка выглядит слегка озадаченной. — Но так тому и быть, пусть будет, как ты хочешь.

Они садятся на берегу, опускают ноги в прохладную воду озера и замолкают. Рыбки, подплыв совсем близко, трогают плавниками пальцы Симы, и тишина вокруг такая знакомая, абсолютная и умиротворяющая, что Сима думает насчет остаться.

— Милош обещал поехать в Лас-Вегас.

— Я был там.

— Везде-то ты был!

Армарос смеется, и смех его звучит неожиданно живо и заразительно.

— Я и есть везде, бестолочь!

Сима вдруг испуганно вскинулась:

— Слушай, так, может, ты и есть тот, кто все это сотворил?

— Нет, это уж точно. Слишком много шума от вас. Твоя бабка очень громко молилась и просила отпустить тебя. Но ты сама должна решить, хотя в любом случае ворота для тебя всегда открыты.

Сима кивнула — да, это ясно теперь, и так просто!

Но часто приходить сюда она не будет. Или будет?

Что-то тянет ее за серьгу в ухе. Сима открыла глаза — полосатый котенок, ухватив зубами серьгу в ее ухе, сосредоточенно тянет за нее, и рука Симы привычно легла на теплую спинку.

— Привет, Сэмми.

Content

Алла Полянская
Если желания не сбудутся

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21