Мирбо Октав

Дневник горничной - английский и русский параллельные тексты

Octave Mirbeau

Октав Мирбо

A CHAMBERMAID'S DIARY

Дневник горничной

I

I

September 14. To-day, September 14, at three o'clock in the afternoon, in mild, gray, and rainy weather, I have entered upon my new place.

Сегодня, 14 сентября, в 3 часа пополудни, в теплую, серенькую и дождливую погоду я поступила на свое новое место.

It is the twelfth in two years.

Это двенадцатое за два года.

Of course I say nothing of the places which I held in previous years.

Не говорю уже о местах за прежние годы.

It would be impossible for me to count them.

Их и не сочтешь.

Ah! I can boast of having seen interiors and faces, and dirty souls.

Ах, и чего я только не видела за это время, какие обстановки, лица, какие грязные душонки!

And the end is not yet. Judging from the really extraordinary and dizzy way in which I have rolled, here and there, successively, from houses to employment-bureaus, and from employment-bureaus to houses, from the Bois de Boulogne to the Bastille, from the Observatory to Montmartre, from the Ternes to the Gobelins, everywhere, without ever succeeding in establishing myself anywhere, the masters in these days must be hard to please.

И это не конец... После всех совершенно необыкновенных мытарств, когда я вихрем носилась с одного места на другое, то из домов в бюро, то из бюроь дома, из Булонского леса в Бастилию, с Обсерватории на Монмартр, из Терн в Гобелены, не сумевши нигде осесть прочно, не доставало только, чтобы и здесь было трудно служить.

It is incredible.

Не хочется и верить.

The affair was arranged through an advertisement in the

Дело уладилось при посредстве "маленьких объявлений"в

"Figaro," and without any interview with Madame.

"Фигаро" и без личного свидания с хозяйкой.

We wrote letters to each other, that is all; a risky method, often resulting in surprises on both sides.

Мы обменялись письмами и только: способ сомнительный, где с обеих сторон можно ожидать сюрпризов.

Madame's letters are well written, it is true.

Письма хозяйки хорошо написаны, это правда.

But they reveal a meddlesome and fastidious character.

Но они обнаруживают мелочный и мнительный характер... Ах!

Ah! the explanations and the commentaries that she insisted upon, the whys and the becauses. I do not know whether Madame is stingy; at any rate she is hardly ruining herself with her letter-paper.

Ей на все нужны объяснения, всякие почему да потому... Не знаю, скупа ли хозяйка; во всяком случае, она не разоряется на почтовую бумагу.

It is bought at the Louvre.

Она куплена в Лувре.

I am not rich, but I have more elegance than that. I write on paper perfumed ? la peau d'Espagne, beautiful paper, some of it pink, some light blue, which I have collected from my former mistresses.

У меня при всей моей бедности больше вкуса... Я пишу на бумаге, надушенной "Peau d'Espagne", на хорошей бумаге, то розовой, то бледно-голубой, которую я собрала у своих прежних хозяек.

Some of it even bears a countess's coronet engraved upon it. That must have been a crusher for her.

Есть даже листы с графскими коронами... Сэкономила на бумаге.

Well, at last, here I am in Normandy, at Mesnil-Roy.

Итак, я в Нормандии, в Мениль-Руа.

Madame's estate, which is not far from the country, is called the Priory.

Имение моей хозяйки, которое находится невдалеке, называется Приерэ.

This is almost all that I know of the spot where henceforth I am to live.

Вот почти все, что я знаю о том месте, где я буду жить теперь.

I am not without anxiety, or without regret, at having come, in consequence of a moment's rashness, to bury myself in the depths of the country.

Не без сожаления и беспокойства я думаю о том, что так скоропалительно похоронила себя в этой глухой провинции.

What I have seen of it frightens me a little, and I ask myself what further is going to happen to me here. Doubtless nothing good, and the usual worries. To worry is the clearest of our privileges.

То, что я здесь увидела, меня немного пугает, и я себя спрашиваю, что меня ждет впереди... Наверное, ничего хорошего и по обыкновению шалости... Эти шалости самый верный наш доход.

For every one who succeeds,-that is, for every one who marries a worthy young fellow or forms an alliance with an old man,-how many of us are destined to ill-luck, swept away in the great whirlwind of poverty?

На одну, которая пользуется успехом, то есть выходит замуж за порядочного человека или связывается со стариком, сколько приходится таких, которые обречены на неудачи и попадают в глубокий омут нищеты?..

After all, I had no choice, and this is better than nothing.

Наконец, у меня не было выбора; и это все же лучше, чем ничего.

This is not the first time that I have had a place in the country.

Мне не впервые служить в провинции.

Four years ago I had one.

Четыре года назад у меня было такое место.

Oh! not for long, and in really exceptional circumstances.

О! недолго и при самых исключительных обстоятельствах.

I remember this adventure as if it had occurred yesterday. Although the details are slightly indecorous, and even horrible, I wish to relate it.

Я вспоминаю этот случай, как будто это было вчера... Подробности, правда, несколько неприличны и даже страшны, но мне хочется все-таки рассказать об этом.

Moreover, I charitably warn my readers that it is my intention, in writing this diary, to keep nothing back, in relation either to myself or to others.

Впрочем, я предупреждаю моих читателей, что я ни о чем не намерена умалчивать в этом дневнике, ни о себе, ни о других.

On the contrary, I intend to put into it all the frankness that is in me, and, when necessary, all the brutality that is in life.

Наоборот, я вложу в него всю свою откровенность и по мере надобности всю грубость жизни.

It is not my fault if the souls from which we tear the veils, and which then appear in all their nakedness, exhale so strong an odor of rottenness.

Не моя вина в том, что души, с которых срывают покрывало и которые показывают во всей их наготе, отдают таким сильным запахом гнили.

Well, here it is.

Вот как было дело.

I was engaged in an employment-bureau, by a sort of fat governess, to be a chambermaid in the house of a certain M. Rabour, in Touraine.

В одном бюро для найма какая-то толстая экономка предложила мне место горничной у некоего господина Рабура в Турэне.

The conditions accepted, it was agreed that I should take the train on such a day, at such an hour, for such a station; which was done, according to the programme.

Мы сошлись в условиях, и было решено, что я поеду поездом и в такой-то день и час буду на такой-то станции. По этому расписанию все и сделано было.

As soon as I had given up my ticket at the exit, I found, outside, a sort of coachman with a rubicund and churlish face, who asked me:

Когда я отдала свой билет контролеру, то встретила у выхода кучера с красным и угрюмым лицом, который обратился ко мне:

"Are you M. Rabour's new chambermaid?"

Это вы новая горничная господина Рабура?

"Yes."

Да, это я.

"Have you a trunk?"

Есть у вас сундук?

"Yes, I have a trunk."

- М

"Give me your baggage ticket, and wait for me here."

- Дайте мне вашу багажную квитанцию и обождите меня здесь.

He made his way to the platform.

Он вышел на платформу.

The employees hastened about him.

Станционная прислуга засуетилась.

They called him "Monsieur Louis" in a tone of friendly respect.

Его называли "мосье Луи" приятельским, но почтительным тоном.

Louis looked for my trunk in the pile of baggage, and had it placed in an English cart that stood near the exit.

Луи разыскал мой сундук среди груды тюков и приказал отнести его к английской коляске, которая стояла у решетки.

"Well, will you get in?"

- Ну вот... садитесь!

I took my seat beside him, and we started.

Я села рядом с ним на скамейку, и мы поехали.

The coachman looked at me out of the corner of his eye.

Кучер искоса поглядывал на меня.

I examined him similarly.

Я его также рассматривала.

I saw at once that I had to do with a countryman, an unpolished peasant, an untrained domestic who had never served in grand establishments.

Я тотчас же увидела, что имею дело с деревенщиной, неотесанным крестьянином, с прислугой без всякой выправки, не бывавшей никогда в больших домах.

That annoyed me.

Мне это было досадно.

For my part, I like handsome liveries.

Я люблю красивые ливреи.

I dote on nothing so much as on white leather knee-breeches tightly fitting nervous thighs.

Больше всего меня приводят в восторг белые лосины, плотно облегающие крепкие бедра.

And how lacking in elegance he was, this Louis, without driving-gloves, with a full suit of grayish-blue drugget that was too big for him, and a flat cap of glazed leather, ornamented with a double row of gold lace.

Не было никакого шика у этого Луи, правившего без перчаток в слишком широком костюме из серо-голубого драгета и в плоской фуражке из лакированной кожи с двойным золотым позументом.

No, indeed, they are slow in this region.

Нет, право! отстали они, эти простаки.

And, with all, a scowling, brutal air, but not a bad fellow at bottom.

И при всей своей хмурой и грубоватой наружности это не злой дьявол в сущности.

I know these types.

Я знаю эти типы.

At first they assume a knowing air with the new people, and later a more friendly footing is arrived at.

Вначале они всякие каверзы устраивают новичкам.

Often more friendly than one would like.

А затем все улаживается, часто даже лучше, чем того хочешь.

We sat a long time without saying a word.

Мы долго ехали, не проронив ни одного слова.

He assumed the manners of a grand coachman, holding the reins high and swinging his whip with rounded gestures.

Он старался принять вид важного кучера, высоко держал вожжи и делал округленные движения кнутом.

Oh! how ridiculous he was!

Нет, как это было смешно!..

For my part, with much dignity I surveyed the landscape, which had no special feature; simply fields, trees, and houses, just as everywhere else.

Я со своей стороны приняла позу, как будто осматривала окрестности, которые ничего особенного не представляли, - поля, деревья, дома, как везде.

He brought his horse down to a walk in order to ascend a hill, and then, suddenly, with a quizzing smile, he asked:

Когда лошадь перед косогором пошла шагом, он вдруг спросил меня с усмешкой:

"I suppose that at least you have brought a good supply of shoes?"

- Вы везете с собой, конечно, хороший запас ботинок?

"Undoubtedly," said I, astonished at this question, which rhymed with nothing, and still more at the singular tone in which he put it to me.

- Без сомненья! - сказала я, удивленная этим совершенно неожиданным-вопросом и еще более этим особенным тоном, с которым он ко мне обратился.

"Why do you ask me that?

- Почему вы меня об этом спрашиваете?

It is a rather stupid question, don't you know, my old man?"

Несколько глупо, знаете ли, с вашей стороны спрашивать меня об этом, дяденька...

He nudged me slightly with his elbow, and, gliding over me a strange look whose two-fold expression of keen irony and, indeed, of jovial obscenity was unintelligible to me, he said, with a chuckle:

Он меня толкнул слегка локтем и, окинув странным взглядом, в котором светилось какое-то непонятное мне двусмысленное выражение острой иронии и непристойного веселья, он насмешливо сказал:

"Oh! yes, pretend that you know nothing. You are a good one, you are,-a jolly good one!"

- Ну что там!.. Притворяетесь, будто ничего не знаете... Поди - проказница... хорошая проказница!

Then he clacked his tongue, and the horse resumed its rapid gait.

Он прищелкнул языком, и лошадь пошла быстрым ходом.

I was puzzled.

Это меня заинтриговало.

What could be the meaning of this?

Что это могло означать?

Perhaps nothing at all. I concluded that the good man was a little silly, that he did not know how to talk with women, and that he had been able to think of no other way to start a conversation which, however, I did not see fit to continue.

Может быть, ровно ничего... Я подумала, что этот простак был просто глуповат, не умел разговаривать с дамами и ничего не мог придумать для разговора, который я, впрочем, решила более не поддерживать.

M. Rabour's estate was sufficiently large and beautiful.

Имение господина Рабура было довольно большое.

A pretty house, painted light green, and surrounded by broad lawns adorned with flowers and by a pine forest which gave forth an odor of turpentine.

Красивый дом, выкрашенный в зеленый цвет, окруженный большими лужайками в цветах и сосновым лесом, от которого пахло терпентином.

I adore the country, but, oddly enough, it makes me sad and sleepy.

Я обожаю деревню... но, странно, она навевает на меня тоску и сонливость.

I was utterly stupid when I entered the vestibule where the governess was awaiting me,-she who had engaged me at the Paris employment-bureau, God knows after how many indiscreet questions as to my private habits and tastes, which ought to have made me distrustful.

В таком совсем сонном настроении я вошла в переднюю, где меня поджидала та же экономка, которая наняла меня в бюро в Париже, после Бог весть скольких нескромных вопросов о моих интимных привычках и вкусах; это мне внушило недоверие к ней.

But in vain does one see and endure things stronger and stronger; they never teach you anything.

И каких только не приходится видеть среди них, с каждым разом наталкиваешься на худших, однако это нас ничему не учит.

The governess had not pleased me at the employment-bureau; here she instantly disgusted me. She seemed to me to have the air of an old procuress.

Экономка мне не понравилась еще в бюро; здесь она вдруг мне стала противной, и я нашла, что у нее отвратительный вид старой сводни.

She was a fat woman, and short, with puffed-up yellowish flesh, hair brushed flat and turning gray, huge and rolling breasts, and soft, damp hands as transparent as gelatine.

Это была толстая женщина, короткая и жирная, с желтоватым лицом, с гладкими седеющими волосами, с огромной, обвислой грудью, с мягкими и влажными руками, прозрачными, как желатин.

Her grey eyes indicated wickedness, a cold, calculating, vicious wickedness.

В ее серых глазах проглядывала злость, злость холодная, расчетливая, способная на преступление.

The tranquil and cruel way in which she looked at you, searching soul and flesh, was almost enough to make you blush.

Взглядом она пронизывала вашу душу и тело и вызывала краску стыда на лице.

She escorted me into a little reception-room, and at once left me, saying that she was going to notify Monsieur, that Monsieur wished to see me before I should begin my service.

Она проводила меня в небольшую залу и тотчас оставила, сказав, что предупредит хозяина, что хозяин хотел меня видеть перед тем, как я возьмусь за свою работу.

"For Monsieur has not seen you," she added.

- Ведь хозяин вас не видел, - прибавила она.

"I have taken you, it is true, but then it is necessary that you please Monsieur."

- Я вас, правда, наняла, но нужно же ведь, чтобы вы и хозяину понравились.

I inspected the room.

Я осмотрела комнату.

It was extremely clean and orderly.

В ней царили необыкновенные чистота и порядок.

The brasses, the furniture, the floor, the doors, thoroughly polished, waxed, varnished, shone like mirrors.

Медь, мебель, паркет, двери, тщательно вычищенные, навощенные, покрытые лаком, блестели, как зеркала.

No clap-trap, no heavy hangings, no embroidered stuffs, such as are seen in certain Paris houses; but serious comfort, an air of rich decency, of substantial country life, regular and calm.

Ни пышности, ни темных обоев, ни вышитых вещей, какие встречаешь в некоторых домах в Париже. Все выдержано в стиле, богато и просто, на всем лежала печать комфорта зажиточной провинциальной жизни, порядка и покоя.

But my! how tiresome it must be to live here!

Как тут должно было быть скучно! Черт побери!

Monsieur entered.

Вошел хозяин.

Oh! the queer man, and how he amused me!

Ах, какой чудак и как он был забавен!

Fancy a little old man, looking as if he had just stepped out of a band-box, freshly shaven, and as pink as a doll.

Представьте себе маленького старичка, одетого с иголочки, свежевыбритого и совершенно розовенького - настоящая кукла.

Very erect, very sprightly, very inviting, in fact, he hopped about, in walking, like a little grasshopper in the fields.

Держится прямо, очень живой и, право, милый! На ходу он подпрыгивал, как кузнечик на лугу.

He saluted me, and then asked, with infinite politeness:

Он поздоровался со мной и бесконечно вежливо спросил:

"What is your name, my child?"

Как вас зовут, дитя мое?

"C?lestine, Monsieur."

Селестина, сударь.

"C?lestine!" he exclaimed.

Селестина, - сказал он.

"C?lestine?

- Селестина?..

The devil!

Черт возьми!

It is a pretty name,-that I do not deny,-but too long, my child, much too long. I will call you Marie, if you are willing. That is a very nice name, too, and it is short. And besides, I have called all my chambermaids Marie.

Красивое имя, не спорю... но слишком длинное, мое дитя, чересчур длинное... Я вас буду называть Марией, если вы позволите... Это также очень мило и коротко... И, кроме того, я всех своих горничных называл именем Мария.

It is a habit which it would distress me to abandon.

Мне было бы неприятно отказаться от этой привычки.

I would rather abandon the person."

Я предпочел бы отказаться от прислуги...

They all have this queer mania of never calling you by your real name.

У всех у них эта странная мания никогда не называть вас настоящим именем.

I was not too much astonished, having already borne all the names of all the saints in the calendar.

Я нисколько не удивилась, так как меня уже называли чуть-ли не всеми святыми...

He persisted:

Он продолжал:

"So it will not displease you if I call you Marie?

Итак, вы ничего не имеете против того, что я вас буду называть Марией?

That is agreed, is it?"

Согласны?

"Why, certainly, Monsieur."

Да, сударь.

"A pretty girl; good character; very well, very well."

Красивая девушка... добрая душа... Хорошо, хорошо!..

He had said all this to me in a sprightly and extremely respectful way, and without staring at me, without seeming to undress me with his eyes, after the fashion of men generally.

Все это он проговорил с веселым видом, очень почтительно, не заглядывая мне в лицо, не бросая на меня взглядов, не раздевая меня мысленно, как это обыкновенно делают мужчины.

Scarcely had he looked at me.

Он почти не смотрел на меня.

From the moment that he entered the room, his eyes had remained obstinately fixed upon my shoes.

С того момента, когда он вошел в залу, его глаза все время были прикованы к моим ботинкам.

"You have others?" he asked, after a short silence, during which it seemed to me that his eyes became strangely brilliant.

У вас есть другие? - спросил он меня после короткого молчания, и в это время, мне показалось, его глаза странно заблестели.

"Other names, Monsieur?"

Другие имена, сударь?

"No, my child, other shoes."

Нет, мое дитя, другие ботинки...

And with a slender tongue he licked his lips, after the manner of cats.

И он при этом быстро облизывал кончиком языка свои губы, как это делают кошки.

I did not answer at once.

Я не тотчас ответила.

This word shoes, reminding me of the coachman's salacious joke, had astounded me.

Вопрос о ботинках, который мне напомнил грязную шутку кучера, меня смутил.

Then that had a meaning?

Это имело какое-то значение?..

On a more pressing interrogation I finally answered, but in a voice somewhat hoarse and thick, as if I were, confessing a sin of gallantry:

Когда он настойчиво повторил свой вопрос, я наконец ответила, но глухим и смущенным голосом, как будто мне нужно было сознаться в каком-нибудь легкомысленном поступке:

"Yes, Monsieur, I have others."

Да, сударь, у меня есть другие...

"Glazed?"

Лакированные?

"Yes, Monsieur."

Да, сударь.

"Highly, highly glazed?"

Хорошо... хорошо... лакированные?

"Why, yes, Monsieur."

Да, да, сударь.

"Good, good! And of yellow leather?"

Хорошо... хорошо...и желтые?

"I have none of that kind, Monsieur."

У меня таких нет, сударь.

"You will have to have some; I will give you some."

Нужно иметь такие... я вам их дам.

"Thank you, Monsieur."

Мерси, сударь!

"Good, good! Be still!"

Хорошо, хорошо... молчи!

I was frightened, for dull gleams had just passed over his eyes, and drops of sweat were rolling down his forehead.

Мне стало страшно. Глаза его вдруг потемнели, на лице показались красные пятна, а на лбу выступили капли пота.

Thinking that he was about to faint, I was on the point of shouting, of calling for help. But the crisis quieted down, and, after a few minutes, he continued in a calmer voice, though a little saliva still foamed at the corner of his lips.

Подумав, что ему дурно, я готова была крикнуть, чтобы позвать на помощь, но кризис стал проходить, и через несколько минут он, еще со слюной в углах рта, упавшим голосом промолвил:

"It is nothing. It is over. Understand me, my child. I am a little of a maniac. At my age that is allowed, is it not?

- Ничего... прошло... Понимаете ли, мое дитя... Я немного маньяк... В мои годы это позволительно, не правда ли?

For instance, I do not think it proper that a woman should black her own shoes, much less mine.

Вот, например, я не могу согласиться, чтобы женщина чистила свои ботинки, а мои тем более.

I have a great respect for women, Marie, and cannot endure that.

Я очень уважаю женщин, Мария, и не могу выносить этого.

So I will black your shoes, your little shoes, your dear little shoes. I will take care of them.

Я сам буду чистить ваши ботинки, ваши маленькие ботинки, ваши милые маленькие ботинки... Я с ними буду возиться.

Listen to me. Every evening, before going to bed, you will carry your shoes into my room; you will place them near the bed, on a little table, and every morning, on coming to open my windows, you will take them away again."

Послушайте... каждый вечер перед сном вы будете приносить свои ботинки в мою комнату и будете ставить у кровати на маленький столик, а поутрам, когда придете открывать окна, вы их будете забирать.

And, as I manifested a prodigious astonishment, he added:

И так как на моем лице было выражение крайнего удивления, он прибавил:

"Oh! now, it is nothing enormous that I ask of you; it is a very natural thing, after all. And if you are very nice...."

- Подумайте! Ведь я не о большом у вас прошу... это вполне естественно, наконец... И если вы действительно добрая...

Quickly he took from his pocket two louis, which he handed to me.

Он быстро вынул из кармана два золотых и подал мне.

"If you are very nice, very obedient, I will often make you little presents.

- Если вы будете добрая и послушная, я часто буду делать вам подарки.

The governess will pay you your wages every month.

Экономка будет выплачивать каждый месяц ваше жалованье.

But between ourselves, Marie, I shall often make you little presents.

А я, Мария, между нами, я вам часто буду делать маленькие подарки.

And what is it that I ask of you?

И о чем же я у вас прошу?..

Come, now, it is not extraordinary. Is it, then, indeed, so extraordinary?"

Ведь в этом нет ничего необыкновенного... Боже мой, разве это так необыкновенно?

Monsieur was getting excited again.

Хозяин все более волновался.

As he spoke his eyelids rapidly rose and fell, like leaves in a tempest.

Когда он говорил, его брови дрожали, как листья на ветру.

"Why do you say nothing, Marie?

- Почему ты ничего не говоришь, Мария?

Say something. Why do you not walk?

Скажи что-нибудь... Отчего ты не ходишь?

Walk a little, that I may see them move, that I may see them live,-your little shoes."

Пройдись немного, я хочу посмотреть, как они двигаются, как они живут... твои ботинки...

He knelt down, kissed my shoes, kneaded them with his feverish and caressing fingers, unlaced them. And, while kissing, kneading, and caressing them, he said, in a supplicating voice, in the voice of a weeping child:

Он стал на колени, поцеловал мои ботинки, помял своими нервными пальцами, поласкал, развязал... И, целуя и лаская их, он говорил умоляющим голосом, голосом плачущего ребенка:

"Oh! Marie, Marie, your little shoes; give them to me directly, directly, directly. I want them directly. Give them to me."

- О, Мария... Мария! твои маленькие ботинки... дай мне их сейчас же... сейчас... сейчас... Я хочу их сейчас... дай мне их...

I was powerless. Astonishment had paralyzed me.

Я ничего не понимала... Я вся оцепенела.

I did not know whether I was really living or dreaming.

Я не знала, вижу ли я это наяву или во сне.

Of Monsieur's eyes I saw nothing but two little white globes streaked with red.

Эти глаза хозяина - я видела только два маленьких белых шарика с красными жилками.

And his mouth was all daubed with a sort of soapy foam.

И рот его был весь в какой-то мыльной пене...

At last he took my shoes away and shut himself up with them in his room for two hours.

Наконец, он унес мои ботинки и на целых два часа заперся с ними в своей комнате.

"Monsieur is much pleased with you," said the governess to me, in showing me over the house.

- Вы очень понравились хозяину, - сказала мне экономка, показывая мне дом.

"Try to continue to please him.

- Постарайтесь, чтоб это было надолго.

The place is a good one."

Место хорошее...

Four days later, in the morning, on going at the usual hour to open the windows, I came near fainting with horror in the chamber. Monsieur was dead.

Четыре дня спустя, утром, когда я в обычный час зашла в комнату, чтобы открыть окна, я обмерла от ужаса... Хозяин лежал мертвый!

Stretched on his back in the middle of the bed, he lay with all the rigidity of a corpse.

Он лежал на спине посредине кровати, почти совершенно голый; чувствовалось, что это лежит уже окоченелый труп.

He had not struggled.

У него было совершенно естественное положение.

The bed-clothing was not disarranged. There was not the slightest trace of shock, of agony, of clinched hands striving to strangle Death. And I should have thought him asleep, if his face had not been violet, frightfully violet, the sinister violet of the egg-plant.

Одеяло в полном порядке, простыни без малейших следов борьбы, сильных движений, агонии, царапающих рук, обороняющихся от смерти... Можно было подумать, что он спит, если бы его лицо не было синим, страшно синим, темно-синего цвета.

And,-terrifying spectacle, which, still more than this face, caused me to quake with fear,-Monsieur held, pressed between his teeth, one of my shoes, so firmly pressed between his teeth that, after useless and horrible efforts, I was obliged to cut the leather with a razor, in order to tear it from him.

Но еще более, чем это лицо, меня потрясло страшное зрелище... Хозяин держал в сжатых зубах мой ботинок. Зубы были так сильно стиснуты, что после страшных и бесполезных усилий вырвать из них ботинок я должна была бритвой разрезать кожу.

I am no saint; I have known many men, and I know, by experience, all the madness, all the vileness, of which they are capable. But a man like Monsieur?

Я не святая... я прекрасно знаю мужчин и знаю по опыту все безумие, всю грязь, на которую они способны... Но такой мужчина, как мой хозяин?..

Oh! indeed, is it not ridiculous all the same that such types exist?

Ах! Право, смешно даже, что существуют такие типы.

And where do they go in search of all their conceits, when it is so simple and so good to love each other prettily, as other people do?

И зачем все эти выдумки, когда так просто, так мило любить по-хорошему, как все...

I do not think that anything of that kind will happen to me here.

Думаю, что здесь ничего подобного со мной не случится.

Here, evidently, they are of another sort.

Видно, что здесь другие люди.

But is it better?

Но лучше ли?

Is it worse?

Хуже ли?

As to that, I know nothing.

Ничего об этом не знаю...

There is one thing that torments me.

Одна мысль мне не дает покоя.

I ought, perhaps, to have finished, once for all, with all these dirty places, and squarely taken the step from domesticity into gallantry, like so many others that I have known, and who-I say it without pride-had fewer "advantages" than I.

Мне нужно было бы, может быть, в один прекрасный день покончить со всеми этими грязными местами и раз навсегда переменить службу на легкий промысел, как сделали другие мои знакомые, которые были, скажу без хвастовства, "менее авантажны", чем я.

Though I am not what is called pretty, I am better; without conceit I may say that I have an atmosphere, a style, which many society women and many women of the demi-monde have often envied me.

Если бы я не была красивой, было бы лучше; нисколько не рисуясь, могу сказать, что во мне есть шик, которому часто завидовали женщины из общества и кокотки.

A little tall, perhaps, but supple, slender, and well-formed, with very beautiful blonde hair, very beautiful deep-blue eyes, an audacious mouth, and, finally, an original manner and a turn of mind, very lively and languishing at once, that pleases men.

Рост, может быть, слишком высокий, но я гибкая, тонкая, стройная, очень красивые светлые волосы, очень красивые голубые глаза, вызывающие и шаловливые, смелое выражение губ, наконец, умение быть оригинальной, живой и задумчивой в одно и то же время, что очень нравится мужчинам.

I might have succeeded.

Я могла бы пользоваться успехом.

But, in addition to the fact that, by my own fault, I have missed some astonishing opportunities, which probably will never come to me again, I have been afraid.

Но помимо того, что "счастливые" случаи, которые, вероятно, не повторятся больше, были упущены мною, меня охватывает страх.

I have been afraid, for one never knows where that will lead you. I have rubbed against so many miseries in that sphere of life; I have received so many distressing confidences.

Боишься, потому что не знаешь, до чего дойдешь... На каких только несчастных я не наталкивалась в этой среде. Какие ужасные признания мне пришлось выслушивать!..

And those tragic calvaries from the Depot to the Hospital, which one does not always escape!

И этот трагизм вечного шатания по больницам!..

And, for a background to the picture, the hell of Saint-Lazare!

И в конце концов ад Сен-Лазара!

Such things cause one to reflect and shudder. Who knows, too, whether I should have had, as woman, the same success that I have had as chambermaid?

Есть над чем призадуматься, есть чего бояться... Да и будет ли у меня в таком положении успех, равный тому, каким я пользуюсь, будучи горничной?

The particular charm which we exercise over men does not lie solely in ourselves, however pretty we may be.

То особенное впечатление, которое мы производим на мужчин, не зависит только от нас, как бы мы красивы ни были.

It depends largely, as I have had occasion to know, on our environment, on the luxury and vice of our surroundings, on our mistresses themselves and on the desire which they excite.

Для меня ясно, что многое тут зависит от обстановки, в которой мы живем, от роскоши, от недостатков окружающих, от самих наших хозяев и от тех желаний, которые они вызывают.

In loving us, it is a little of them and much of their mystery that men love in us.

Любя нас, они отчасти и сами, а еще более их тайны способствуют тому, чтобы нас любили...

But there is something else.

И вот еще что.

In spite of my dissolute life, I have luckily preserved, in the depths of my being, a very sincere religious feeling, which saves me from definitive falls and holds me back at the edge of the worst abysses.

Вопреки всему моему легкомыслию я часто находила в глубине своей души очень искреннее религиозное чувство, которое меня предохраняет от окончательного падения, которое удерживает на краю пропасти.

Ah! if there were no religion; if, on evenings of gloom and moral distress, there were no prayer in the churches; if it were not for the Holy Virgin, and Saint Anthony of Padua, and all the rest of the outfit,-we should be much more unhappy, that is sure.

Ах, если бы не было религии, молитвы в церквях, вечеров сурового раскаяния и нравственной скорби, если бы не было Святой Девы и св. Антония Падуанского, если бы всего этого не было, мы были бы еще более несчастны, это несомненно.

And what would become of us, and how far we should go, the devil only knows!

И что еще будет, и до чего еще дойдешь, один черт знает!

Finally,-and this is more serious,-I have not the least defence against men.

Наконец - и это самое важное - у меня нет ни малейшей защиты против мужчин.

I should be the constant victim of my disinterestedness and their pleasure.

Я всегда буду жертвой своего бескорыстия и их удовольствия.

I am too amorous,-yes, I am too much in love with love, to draw any profit whatever out of love.

Я слишком влюбчива, да, я слишком обожаю любовь, чтобы извлекать из нее какую-нибудь выгоду.

It is stronger than I; I cannot ask money of one who gives me happiness and sets ajar for me the radiant gates of Ecstasy.

Она сильнее меня. Я не могу просить денег у того, кто мне доставляет наслаждение и раскрывает лучезарные двери восторга. Когда они мне говорят, эти чудовища... и я чувствую на шее прикосновение их бороды и горячее дыхание... представьте!.. Я становлюсь настоящей тряпкой, и тогда они берут от меня все, что хотят...

So here I am, then, at the Priory, awaiting what?

Но вот я в Приерэ. Что меня ожидает здесь?

Indeed, I do not know.

Право, не знаю.

The wisest way would be not to think about it, and trust everything to luck.

Самое разумное было бы совсем не думать об этом, и пусть, все идет помаленьку.

Perhaps it is thus that things go best.

Так, может быть, будет лучше всего.

Provided that to-morrow, and pursued even here by that pitiless mischance which never leaves me, I am not forced once more to quit my place.

Несчастья безжалостно преследовали меня до сих пор.' Неужели и завтра из-за одного какого-нибудь слова хозяйки я принуждена буду уйти из-под крова!

That would annoy me.

Это было бы печально.

For some time I have had pains in my loins, a feeling of weariness in my whole body; my stomach is becoming impaired, my memory is weakening; I am growing more irritable and nervous.

С некоторых пор я чувствую боли в животе и пояснице, какую-то слабость во всем теле, желудок расстраивается, память ослабевает... Я становлюсь все более и более раздражительной и нервной.

Just now, when looking in the glass, I discovered that my face had a really tired look, and that my complexion-that amber complexion of which I was so proud-had taken on an almost ashen hue. Can I be growing old already?

Только что посмотрела на себя в зеркало и нашла, что лицо действительно имеет утомленный вид, а здоровый цвет лица, которым я так гордилась, стал пепельным... Неужели я уже старею?

I do not wish to grow old yet.

Мне еще не хочется стареть.

In Paris it is difficult to take care of one's self.

В Париже трудно ухаживать за собой, все некогда.

There is no time for anything.

Слишком уж там лихорадочная и шумная жизнь.

Life there is too feverish, too tumultuous; one comes continually in contact with too many people, too many things, too many pleasures, too much of the unexpected. But you have to go on, just the same.

Там всегда все новые люди, новые вещи, слишком много удовольствий и новых впечатлений... Поневоле приходится так жить.

Here it is calm. And what silence!

Здесь спокойно... И какая тишина!

The air that one breathes must be healthy and good.

Воздух здесь, должно быть, хороший, здоровый.

Ah! if, at the risk of being bored, I could but rest a little.

Ах! Если бы я даже с риском поглупеть могла бы отдохнуть немного!

In the first place, I have no confidence.

С самого начала в меня закралось какое-то недоверие.

Certainly Madame is nice enough with me.

Правда, хозяйка довольно любезна со мной.

She has seen fit to pay me some compliments on my appearance, and to congratulate herself on the reports that she has received concerning me.

Она мне даже сделала несколько комплиментов по поводу моего костюма и выразила удовольствие по поводу справок, которые она навела обо мне.

Oh! her head, if she knew that these reports are false, or at least that they were given simply to oblige! What especially astonishes her is my elegance.

Ах, глупая голова, если бы она знала, что эти. сведения ложные, что они присланы просто из любезности... Ее поражает также мое изящество.

And then, as a rule, they are nice the first day, these camels.

Впрочем, в первый день редко кто из этих верблюдов бывает нелюбезным.

While all is new, all is beautiful.

Все новое красиво.

That is a well-known song. Yes, and the next day the air changes into another one equally well known.

Это известно.

Especially as Madame has very cold, hard eyes, which do not please me,-the eyes of a miser, full of keen suspicion and spying inquiry.

У хозяйки очень холодное, жесткое выражение глаз. Эти глаза мне не по душе... в них проглядывают скупость, подозрительность и полицейский нюх.

Nor do I like her dry and too thin lips, which seem to be covered with a whitish crust, or her curt, cutting speech, which turns an amiable word almost into an insult or a humiliation.

Мне не нравятся и губы ее, тонкие, сухие и как будто покрытые беловатой кожицей, и ее отрывистая, резкая речь, в которой любезность звучит как оскорбление, как издевательство.

When, in questioning me concerning this or that, concerning my aptitudes and my past, she looked at me with that tranquil and sly impudence of an old customs official which they all have, I said to myself:

Когда она, расспрашивая меня о том, о другом, о моих способностях и о моем прошлом смотрела на меня своим бесстыжим, спокойным и суровым взглядом таможенного досмотрщика, взглядом всех хозяек, я себе говорила:

"There is no mistake about it. Here is another one who is bound to put everything under lock and key, to count every evening her grapes and her lumps of sugar, and to put marks on the bottles.

- Я не ошиблась... Это еще одна из тех, которые должны все держать под ключом, считать каждый вечер куски сахара и изюмины и делать заметки на бутылках.

Oh! yes, indeed, we change and change, but we find always the same thing." Nevertheless, it will be necessary to see, and not rely on this first impression.

Сколько не меняй, все одно и то же... Впрочем, посмотрю еще, не нужно поддаваться первому впечатлению.

Among so many mouths that have spoken to me, among so many looks that have searched my soul, I shall find perhaps, some day,-who knows?-a friendly mouth, a sympathetic look. It costs me nothing to hope.

После всех тех слов, которые мне были сказаны, после тех взглядов, которыми меня пронизывали, я, может быть, услышу когда-нибудь - как знать? -и дружескую речь, встречу и нежный взгляд... Отчего бы и не надеяться, ведь это ничего нам не стоит...

As soon as I had arrived, still under the deadening influence of four hours in a third-class railway carriage, and before any one in the kitchen had even thought of offering me a slice of bread, Madame took me over the house, from cellar to garret, in order to immediately familiarize me with my duties.

Не успела я приехать и оправиться от четырехчасовой езды по железной дороге в третьем классе, на кухне еще не догадались предложить мне кусок хлеба, как хозяйка уже провела меня по всему дому, от погреба до чердака, чтобы непосредственно ввести во все "хозяйственные дела".

Oh! she does not waste her time, or mine. How big this house is!

О! Она не теряет времени, ни своего, ни моего... И велик же этот дом!

And how many things and corners it contains!

Сколько в нем всяких уголков и как много хлопот!

Oh! no, thank you, to keep it in order as it should be, four servants would not suffice.

Да, покорно благодарю! Чтобы держать его в порядке, как следует, не хватит и четверых.

Besides the ground floor, which in itself is very important,-for there are two little pavilions, in the form of a terrace, which constitute additions and continuations,-it has two stories, in which I shall have to be forever going up and down, since Madame, who stays in a little room near the dining-room, has had the ingenious idea of placing the linen-room, where I am to work, at the top of the house, by the side of our chambers.

Кроме нижнего этажа, очень большого, к нему примыкают еще и служат его продолжением два небольших павильона в виде террасы - в нем еще два этажа, по которым я должна буду постоянно бегать вверх и вниз. К тому же у хозяйки, которая проводит свое время в небольшой комнате рядом со столовой, явилась блестящая идея устроить прачечную, в которой я должна буду работать, на чердаке, рядом с нашими комнатами.

And cupboards, and bureaus, and drawers, and store-rooms, and litters of all sorts,-if you like these things, there are plenty of them.

И всевозможные шкапы, и разные ящики, и вся эта суетня, не угодно ли?

Never shall I find myself in all this.

Справляйся со всем этим...

At every minute, in showing me something, Madame said to me:

Каждую минуту, показывая мне какую-нибудь вещь, хозяйка приговаривала:

"You will have to be careful about this, my girl. This is very pretty, my girl.

- Обратите на это особенное внимание, моя дочь, это очень красивая вещь, моя дочь.

This is very rare, my girl.

Это большая редкость, моя дочь.

This is very expensive, my girl."

Это очень дорого стоит, моя дочь.

She could not, then, call me by my name, instead of saying all the time, "My girl," this, "My girl," that, in that tone of wounding domination which discourages the best wills and straightway puts such a distance, so much hatred, between our mistresses and us?

Вместо того чтобы называть меня по имени, она на каждом шагу мне повторяла "моя дочь, моя дочь" тем оскорбительным тоном госпожи, который убивает самые лучшие желания и создает такую пропасть между нами и нашими хозяйками!

Do I call her "little mother"?

Разве я называю ее "маменькой"?

And then Madame has always on her lips the words "very expensive."

А затем у хозяйки с языка не сходят слова "очень дорого".

It is provoking. Everything that belongs to her, even paltry articles that cost four sous, are "very expensive."

Это раздражает... Все, что ей принадлежит, даже грошовые безделушки, все это "очень дорого".

One has no idea where the vanity of the mistress of a house can hide itself. It is really pitiful.

Трудно себе представить, до чего может дойти тщеславие хозяйки дома... И до чего это отвратительно.

In explaining to me the working of an oil lamp, which in no way differed from all other lamps, she said to me:

Она мне объяснила, как нужно обращаться с керосиновой лампой, между прочим точно такой же, как и все другие лампы, и при этом предупредила:

"My girl, you know that this lamp is very expensive, and that it can be repaired only in England.

- Знаете, моя дочь, эта лампа очень дорого стоит, ее можно поправлять только в Англии.

Take care of it, as if it were the apple of your eye."

Берегите ее как зеницу ока...

Oh! the cheek that they have, and the fuss that they make about nothing!

У меня было большое желание сказать ей: - А скажи, маменька, твой ночной горшок тоже очень дорого стоит? И его также отправляют поправлять в Лондон? Нет, право! На чем только не сказывается их нахальство и их скаредность.

And when I think that it is all done just to humiliate you, to astonish you!

И когда подумаешь, что это делается только для того, чтоб тебя унизить, чтоб тебя уничтожить!

And the house is not so much after all.

А дом вовсе уж не так хорош.

There is really no reason to be so proud of it.

И чего, право, гордиться этим домом?

The exterior, to be sure, with the great clusters of trees that sumptuously frame it and the gardens that descend to the river in gentle slopes, ornamented with broad rectangular lawns, gives an impression of some importance.

Снаружи большие толстые деревья, которые теснятся у самого дома, и сад, спускающийся по легкому склону к речке, с большими четырехугольными лужайками - вид ничего себе.

But within it is sad, old, rickety, and has a musty smell. I do not understand how they can live in it.

Но внутри... как все это тоскливо, старо, шатко и как пахнет затхлым... Не понимаю, как в нем можно жить.

Nothing but rats' nests, break-neck wooden stairways, whose warped steps tremble and creak beneath your feet; low and dark passage-ways, whose floors, instead of being covered with soft carpets, consist of badly-laid tiles, of a faded red color, and glazed, glazed, slippery, slippery.

Настоящие мышиные норки. На этих деревянных лестницах можно шею сломать, ступеньки подгнили, трясутся и трещат под ногами, коридоры низкие и темные и вместо мягких дорожек в них какие-то красноватые плиты, глянцевитые и скользкие-прескользкие.

The too thin partitions, made of too dry planks, make the chambers as sonorous as the inside of a violin.

Перегородки очень тонкие из сухих досок, и от этого в комнатах гулко как внутри скрипки.

Oh! it is all hollow and provincial.

Деревенщина да и только!

It surely is not furnished in the Paris fashion. In all the rooms old mahogany, old worm-eaten stuffs, old worn-out faded rugs, and arm-chairs and sofas, ridiculously stiff, without springs, worm-eaten, and rickety. How they must grind one's shoulders!

Меблировка также, конечно, не парижская... Во всех комнатах все то же старинное красное дерево, старинная материя, изъеденная червями, старинные, выцветшие холсты, кресла и диваны, до смешного жесткие, без пружин, с червоточинами, хромоногие... Они вам сотрут плечи и расцарапают ляжки!

Really, I, who am so fond of light-colored hangings, broad elastic divans, where one can stretch voluptuously on heaps of cushions, and all these pretty modern furnishings, so luxurious, so rich, and so gay,-I feel utterly saddened by the gloomy sadness of these.

Я так люблю светлые обои, большие упругие диваны, на которых так сладко растянуться среди груды подушек, всю эту красивую, новую мебель, такую роскошную, богатую и веселую.

And I am afraid that I shall never get accustomed to such an absence of comfort, to such a lack of elegance, to so much old dust and so many dead forms.

И после этого такая тощища... Я никогда не сумею привыкнуть к этой неуютности, безвкусице, к этой старинной пыли и к этой мертвечине.

Nor is Madame dressed in Parisian fashion.

Хозяйка одевается далеко не по-парижски.

She is lacking in style, and is unacquainted with the great dressmakers.

У нее нет шика, она не знает модных портних.

She is somewhat of a fright, as they say.

Она, что называется, лыком шита.

Although she shows a certain pretension in her costumes, she is at least ten years behind the fashion.

Правда, ее туалет не без претензий, но она отстала по меньшей мере лет на десять от моды.

And what a fashion!

И какая мода!..

Still, she would not be bad-looking, if she chose not to be; at least, she would not be too bad-looking.

А она была бы недурна собою, если бы она хотела: по крайней мере не очень дурна.

Her worst fault is that she awakens in you no sympathy,-that she is a woman in nothing.

Хуже всего, что она вас совсем не привлекает, что в ней нет ничего женственного.

But she has regular features, pretty hair naturally blonde, and a beautiful skin; in fact, she has too much color, as if she were suffering from some internal malady.

Но у нее правильные черты лица, красивые волосы, настоящие светлые, и красивая кожа. Слишком прозрачная кожа, как будто она страдает какой-то внутренней болезнью.

I know this type of woman, and I am not to be deceived by the brilliancy of their complexion.

Я знаю этот тип женщин, и меня не обманывает их цветущий вид.

They are pink on the surface, yes, but within they are rotten. They cannot stand up straight, they cannot walk, they cannot live, except by the aid of girdles, trusses, pessaries, and a whole collection of secret horrors and complex mechanisms. Which does not prevent them from making a show in society.

Снаружи - роза, а внутри - гниль... Они не могут держаться на ногах, не могут ходить, не могут жить без поясов, без бандажей на животе, без пессариев. Сколько тут тайных ужасов и сложных механизмов... И это не мешает им чувствовать себя превосходно, когда они бывают в обществе.

Yes, indeed, they are coquettish, if you please; they flirt in the corners, they exhibit their painted flesh, they ogle, they wiggle; and yet they are fit for nothing but preservation in alcohol.

Наоборот! Как они кокетничают, флиртуют по углам, выставляют напоказ свои разрисованные прелести, как стреляют глазами и вертят хвостом! А настоящее им место в банке со спиртом.

Oh! misfortune!

Ах, несчастье!

One has but little satisfaction with them, I assure you, and it is not always agreeable to be in their service.

Очень мало радости быть с ними, уверяю вас, и не всегда приятно им служить.

I do not know whether it is from temperament or from organic indisposition, but, judging from the expression of Madame's face, her severe gestures, and the stiff bending of her body, she cares nothing at all for love.

Трудно и допустить, чтобы хозяйка чувствовала слабость к мужчинам - у нее для этого нет ни темперамента, ни органического предрасположения.

She has the sharpness and sourness of an old maid, and her whole person seems dried up and mummified,-a rare thing with blondes.

В выражении ее лица, в грубых жестах, в резких движениях тела совсем не чувствуется любви, никаких следов страсти со всеми ее чарами, снисходительностью и смелостью. Настоящая старая дева - кислая, поблекшая, какая-то исхудалая, сухая, что так редко бывает у блондинок.

Not such women as Madame does beautiful music, like that of "Faust",-oh! that "Faust"!-cause to fall with languor and swoon voluptuously in the arms of a handsome man. Oh, no indeed!

Как трудно допустить, чтобы хозяйка под впечатлением хорошей музыки, вроде Фауста - ах, этот Фауст! - бросилась бы без памяти в объятия красивого молодца и забылась бы в восторге нахлынувших страстей... Ах нет, куда ей!

She does not belong to that class of very ugly women into whose faces the ardor of sex sometimes puts so much of radiant life, so much of seductive beauty.

Даже и в некрасивых женщинах под влиянием полового влечения светится иногда столько лучистой жизни, очарования и красоты.

After all, though, one cannot trust too securely in airs like those of Madame.

Хозяйка не из таких... Впрочем, и такая наружность, как у хозяйки, бывает обманчива.

I have known women of the most severe and crabbed type, who drove away all thought of desire and love, and who yet were famous rovers.

Я помню и более строгих и более сварливых на вид. Казалось, всякая мысль о страсти и любви была далека от них, однако они оказывались неслыханными развратницами, которых нельзя было оторвать от их лакея или кучера.

Although Madame forces herself to be amiable, she surely is not up to date, like some that I have seen.

Хозяйка старается быть любезной, но это плохо ей дается, как я успела заметить.

I believe her to be very wicked, very spying, very fault-finding,-a dirty character and a wicked heart.

По-моему, она злая, ядовитая, любит шпионить; грязная душонка и недоброе сердце.

She must be continually at people's heels, pestering them in all ways.

Она должна по пятам ходить за своей прислугой и придираться на каждом шагу...

"Do you know how to do this?" and

"А знаете вы это?",

"Do you know how to do that?" or again:

"А умеете вы это делать?",

"Are you in the habit of breaking things?

"А у вас не валится из рук?",

Are you careful?

"Вы бережливы?",

Have you a good memory? Are you orderly?"

"У вас хорошая память, вы любите порядок?"

There is no end to it.

И это без конца...

And also: "Are you clean?

"Вы чистоплотны?"

I am very particular about cleanliness; I pass over many things, but I insist upon cleanliness."

Я очень требовательна к чистоте. Я равнодушна к очень многому, но что касается чистоты, я непреклонна.

Does she take me for a farm girl, a peasant, a country servant?

"За кого она меня принимает, за деревенскую девушку, за мужичку, за провинциальную прислугу?

Cleanliness?

Чистоплотность?

Oh! I know that chestnut.

Ах, знаю, это старая песня.

They all say that. And often, when one goes to the bottom of things, when one turns up their skirts and examines their linen, how filthy they are!

Они все ее поют, и часто, когда подойдешь к ним поближе, когда выворачиваешь их юбки или перебираешь их белье... какие они грязные!

Sometimes it is disgusting enough to turn one's stomach.

До отвращения.

Consequently I distrust Madame's cleanliness.

Я не особенно доверяю чистоплотности хозяйки.

When she showed me her dressing-room, I did not notice any bath, or any of the things that are necessary to a woman who takes proper care of herself.

В ее уборной, которую она мне показывала, не заметила ни низкой мебели, ни ванны, ничего такого, что говорило бы в ее пользу.

And what a scant supply she has of bibelots, bottles, and all those private and perfumed articles with which I am so fond of messing!

Как у нее там все скромно по части всяких книжечек, флакончиков, всех этих интимных, надушенных безделушек, которые я так люблю перебирать.

I long, for the sake of amusement, to see Madame naked.

Не дождусь посмотреть на хозяйку, какова она голая, забавно.

She must be a pretty sight.

То-то красотка!

In the evening, as I was setting the table, Monsieur entered the dining-room.

Вечером, когда я накрывала на стол, в столовую вошел хозяин.

He had just returned from a hunt.

Он вернулся с охоты.

He is a very tall man, with broad shoulders, a heavy black moustache, and a dull complexion.

Это мужчина высокого роста, широкоплечий, с большими черными усами и матовым цветом лица.

His manners are a little heavy and awkward, but he seems good-natured.

У него неловкие, угловатые манеры, но выглядит добрым малым.

Evidently he is not a man of genius, like M. Jules Lema?tre, whom I have so often served in the Rue Christophe-Colomb, or a man of elegance, like M. de Janz?. Ah, M. de Janz?!

По-видимому, это не такой гений, как Жюль Леметр, которому я столько раз служила на улице Христофора Колумба, и не такой изящный, как де Жанзе - ах этот Жанзе!

There was a man for you! Yet he is sympathetic. His thick and curly hair, his bull neck, his calves that look like a wrestler's, his thick, intensely red, and smiling lips, testify to his strength and good humor.

Но он симпатичен... Его густые, вьющиеся волосы, его бычья шея, икры борца, мясистые, красные и улыбающиеся губы - все говорит о силе и добродушии.

He is not indifferent.

Я готова пари держать, что он неравнодушен к женскому полу.

That I saw directly from his mobile, sniffing, sensual nose, and from his extremely brilliant eyes, which are at once gentle and fun-loving.

Я это тотчас же заметила по его подвижному, чуткому носу, по необыкновенному блеску в мягких и смеющихся глазах.

Never, I think, have I met a human being with such eyebrows, thick to the point of obscenity, and with so hairy hands.

Никогда, мне кажется, я не встречала мужчины с такими густыми до безобразия бровями и такими волосатыми руками. Спина у него, должно быть, покрыта шерстью, как у животного, у этого дяденьки!

Like most men of little intelligence and great muscular development, he is very timid.

Как большая часть людей мало интеллигентных и очень сильных, он очень робкий.

He surveyed me with a very queer air, an air in which there was kindness, surprise, and satisfaction,-something also of salaciousness, but without impudence, something of an undressing look, but without brutality.

Он осмотрел меня каким-то странным взглядом, в нем были и доброжелательность, и впечатление неожиданности, и чувство удовлетворения; в нем светились также и шаловливость, но без нахальства, и нескромность, но без грубости.

It is evident that Monsieur is not accustomed to such chambermaids as I, that I astonish him, and that I have made a great impression on him at the start.

Хозяин, очевидно, не привык к таким горничным, как я; я его смущаю, с первого же взгляда я произвела на него сильное впечатление.

He said to me, with a little embarrassment:

Немного смущаясь, он обратился ко мне:

"Ah!

- А!..

Ah! So you are the new chambermaid?"

Это вы новая горничная?

I bent forward, slightly lowered my eyes, and then, modest and mutinous at once, I answered simply, in my gentlest voice:

Я выставила вперед свой бюст, опустила слегка глаза и скромно и кокетливо, в то же время мягким голосом, ответила просто:

"Why, yes, Monsieur."

Да, сударь, это я...

Then he stammered:

На это он пробормотал:

"So you have come?

Так, значит, вы приехали?..

That's very good, that's very good."

Хорошо... хорошо...

He would have liked to say something further,-was trying, indeed, to think of something to say,-but, being neither eloquent or at his ease, he did not find anything.

Ему хотелось поговорить, он подыскивал слова, но так как был не речист, то ничего не нашелся сказать.

I was greatly amused at his embarrassment. But, after a short silence, he asked:

Меня забавляло его смущение... Помолчав немного, он спросил.

"You come from Paris, like that?"

Так это вы приехали из Парижа?

"Yes, Monsieur."

Да, сударь.

"That's very good, that's very good."

Очень хорошо... очень хорошо.

And growing bolder:

Потом несколько смелее:

"What is your name?"

Как вас зовут?

"C?lestine, Monsieur."

- Селестина, сударь.

He rubbed his hands,-a mannerism of his,-and went on:

С решительным видом потирая себе руки, он прибавил:

"C?lestine. Ah!

- Селестина... А-а!..

Ah! that's very good. Not a common name; in fact, a pretty name.

Очень хорошо... Оригинальное имя... Красивое имя, право!..

Provided Madame does not oblige you to change it.

Лишь бы только хозяйка не заставила вас переменить его.

She has that mania."

У нее есть эта мания.

I answered, in a tone of dignified submission:

Я отвечала с выражением достоинства и готовности к услугам:

"I am at Madame's disposition."

- Я в распоряжении барыни.

"Undoubtedly, undoubtedly. But it is a pretty name."

- Без сомнения, без сомнения... Но это красивое имя...

I almost burst out laughing.

Я едва удержалась от смеха!

Monsieur began to walk up and down the room; then, suddenly, he sat down in a chair, stretched out his legs, and, putting into his look something like an apology, and into his voice something like a prayer, he asked:

Хозяин начал ходить по столовой, затем сел вдруг в кресло, вытянул ноги и с выражением извинения во взгляде и мольбою в голосе спросил меня:

"Well, C?lestine,-for my part, I shall always call you C?lestine,-will you help me to take off my boots?

Вот, Селестина... Я вас всегда буду называть Селестиной... не будете ли добры помочь мне снять сапоги?

That does not annoy you, I hope."

Это, надеюсь, не затруднит вас?

"Certainly not, Monsieur."

Конечно, нет, сударь.

"Because, you see, these confounded boots are very difficult to manage; they come off very hard."

Потому что, видите ли... Эти проклятые сапоги... Они тесны. Никак не стащишь.

With a movement that I tried to make harmonious and supple, and even provocative, I knelt before him, and, while I was helping him to take off his boots, which were damp and covered with mud, I was perfectly conscious that the perfumes of my neck were exciting his nose, and that his eyes were following with increasing interest the outlines of my form as seen through my gown. Suddenly he murmured:

Изящным, скромным и вместе с тем вызывающим движением я стала на колени прямо перед ним. И когда я помогала ему снимать его мокрые и грязные сапоги, я чувствовала, что его нос раздражают мои духи и что его глаза с возрастающим интересом следили за очертаниями моего корсажа и за всем, что только можно было разглядеть через платье... Вдруг он воскликнул:

"Great heavens!

Черт возьми!

C?lestine, but you smell good."

Селестина... От вас великолепно пахнет.

Without raising my eyes, I assumed an air of innocence:

Не поднимая глаз и с наивным видом, я спросила:

"I, Monsieur?"

От меня, сударь?

"Surely, you; it can hardly be my feet."

Ну-да... конечно... от вас!.. Не от моих же ног, надеюсь.

"Oh! Monsieur!"

О, сударь...

And this

И это:

"Oh! Monsieur!" at the same time that it was a protest in favor of his feet, was also a sort of friendly reprimand,-friendly to the point of encouragement,-for his familiarity.

"О, сударь!" звучало и протестом в защиту его ног, и в то же время дружеским упреком -дружеским и поощряющим его фамильярность.

Did he understand?

Понял ли он?

I think so, for again, with more force, and even with a sort of amorous trembling, he repeated:

Думаю, что да, потому что он снова еще сильнее и с некоторым страстным волнением в голосе повторил:

"C?lestine, you smell awfully good,-awfully good."

- Селестина... От вас великолепно пахнет... великолепно...

Ah! but the old gentleman is making free. I appeared as if slightly scandalized by his insistence, and kept silence.

Да! Он забывается, этот дяденька... Я сделала вид, как будто немного оскорблена такой настойчивостью, и замолчала.

Timid as he is, and knowing nothing of the tricks of women, Monsieur was disturbed.

Робкий и ничего не понимающий в женских хитростях, он смутился.

He feared undoubtedly that he had gone too far, and, suddenly changing his idea, he asked:

Он боялся, наверное, что зашел слишком далеко, и быстро переменил разговор:

"Are you getting accustomed to the place, C?lestine?"

- Вы освоились уже здесь, Селестина?

That question? Was I getting accustomed to the place?

Вопрос... Освоилась ли я?

And I had been there but three hours. I had to bite my lips to keep from laughing.

Это за три часа моего пребывания здесь... Я кусала себе губы, чтобы не расхохотаться.

The old gentleman has queer ways; and, really, he is a little stupid.

Он смешон, этот добряк, и немного глуп.

But that makes no difference.

Но это ничего.

He does not displease me.

Он мне нравится.

In his very vulgarity he reveals a certain power and masculinity which are not disagreeable to me.

Даже в его грубоватости видна какая-то мощь. От него пахнет животным, веет теплом, которое разливается по всему телу... он мне приятен.

When his boots had been taken off, and to leave him with a good impression of me, I asked him, in my turn:

Я сняла сапоги и, чтобы оставить его под приятным впечатлением от нашего разговора, в свою очередь спросила у него:

"I see Monsieur is a hunter.

Я вижу, сударь, вы охотник.

Has Monsieur had a good hunt to-day?"

Удачная охота была у вас сегодня?

"I never have good hunts, C?lestine," he answered, shaking his head.

У меня никогда не бывает удачной охоты, Селестина, - ответил он, покачивая головой.

"I hunt for the sake of walking,-for the sake of riding,-that I may not be here, where I find it tiresome."

- Я ведь только брожу... Это ведь только для прогулки, чтобы не быть здесь... Я здесь скучаю...

"Ah!

А!

Monsieur finds it tiresome here?"

Барину скучно здесь?

After a pause, he gallantly corrected himself.

После некоторой паузы он с вежливым видом ответил:

"That is to say, I did find it tiresome. For now, you see, it is different."

- То есть... я скучал... Потому что теперь... наконец!..

Then, with a stupid and moving smile:

Затем с глуповатой и трогательной улыбкой на устах он спросил:

"C?lestine?"

Селестина?

"Monsieur."

Сударь!

"Will you get me my slippers?

Не будете ли добры дать мне мои туфли?

I ask your pardon."

Прошу извинить меня.

"But, Monsieur, it is my business."

Но, сударь, это моя обязанность.

"Yes, to be sure; they are under the stairs, in a little dark closet, at the left."

Да, конечно... Они под лестницей... в темном чуланчике... налево.

I believe that I shall get all that I want of this type.

Мне думается, я с ним сделаю все, что захочу!

He is not shrewd; he surrenders at the start.

Он не злой, он поддается с первого же раза.

Ah! one could lead him far.

О! его можно далеко завести...

The dinner, not very luxurious, consisting of the leavings from the day before, passed off without incident, almost silently.

Очень несложный обед, составленный из остатков вчерашнего, прошел без инцидентов, почти в полном молчании.

Monsieur devours, and Madame picks fastidiously at the dishes with sullen gestures and disdainful mouthings.

Хозяин ест с большой жадностью, а хозяйка едва прикасается к блюдам, скучная, надутая.

But she absorbs powders, syrups, drops, pills, an entire pharmacy which you have to be very careful to place on the table, at every meal, beside her plate.

Она глотает только облатки, сиропы, капли, целую аптеку, которую нужно расставлять на столе перед ее прибором.

They talked very little, and what they did say concerned local matters and people of little or no interest to me.

Они очень мало говорили и притом о таких делах и местных людях, которые меня мало интересовали.

But I gathered that they have very little company.

Я поняла только, что они у себя очень мало кого принимают.

Moreover, it was plain that their thoughts were not on what they were saying.

Впрочем, видно было, что мысли их были заняты вовсе не тем, о чем они говорили.

They were watching me, each according to the ideas that prompted him or her, each moved by a different curiosity; Madame, severe and stiff, contemptuous even, more and more hostile, and dreaming already of all the dirty tricks that she would play me; Monsieur, slyly, with very significant winks, and, although he tried to conceal them, with strange looks at my hands.

Они осматривали меня, каждый по своему, с различным любопытством: хозяйка холодно и сурово, - даже с презрением, все более и более враждебно, придумывая уже свои грязные каверзы, которые она мне будет устраивать; хозяин многозначительно поглядывал исподлобья прищуренными глазами и бросал какие-то странные взгляды на мои руки, хотя и старался замаскировать это.

Really, I don't know what there is about my hands that so excites men.

Право, не понимаю, почему мужчины так интересуются моими руками?

For my part, I seemed to be taking no notice of their game.

А я делала вид, что ничего этого не замечаю.

I went and came with dignity, reserved, adroit, and distant.

Я уходила и приходила, держась прямо, с достоинством, с видом занятого человека и... замкнутая в себе.

Ah! if they could have seen my soul, if they could have heard my soul, as I saw and heard theirs!

Ах! если бы они могли видеть мою душу, если бы они могли подслушать, что у меня делается внутри, как я видела и подслушивала в их душах!

I adore waiting on table.

Я очень люблю прислуживать за столом.

It is there that one surprises one's masters in all the filthiness, in all the baseness of their inner natures.

Тут видишь хозяев во всей нечистоплотности и мелочности их душ.

Prudent at first, and watchful of each other, little by little they reveal themselves, exhibit themselves as they are, without paint and without veils, forgetting that some one is hovering around them, listening and noting their defects, their moral humps, the secret sores of their existence, and all the infamies and ignoble dreams that can be contained in the respectable brains of respectable people.

Вначале осторожные и как бы стесняющиеся друг друга, они мало-помалу начинают распоясываться и показывать себя такими, какие они есть на самом деле, без румян и белил, забывая, что около них ходит человек, который подслушивает и подмечает их пороки, их нравственную уродливость, все эти пошленькие и гаденькие мечты, которые таятся в почтенных головах благородных людей.

To collect these confessions, to classify them, to label them in our memory, for use as a terrible weapon on the day of settlement, is one of the great and intense joys of our calling, and the most precious revenge for our humiliations.

Уловить, определить и запомнить все их вожделения, чтобы приготовить себе из этого страшное оружие для того времени, когда придется сводить с ними свои счеты, - это самое большое удовольствие в нашей службе, это самая лучшая месть за наши унижения.

From this first contact with my new masters I have obtained no precise and formal indications.

Из этой первой встречи со своими новыми хозяевами я не могла составить точного представления об их образе жизни.

But I feel that things do not go well here, that Monsieur is nothing in the house, that Madame is everything, that Monsieur trembles before Madame like a little child.

Я чувствовала только, что хозяйство идет плохо, что хозяин ничего не значит в доме, что глава в доме хозяйка и что он дрожит перед ней, как маленький ребенок.

Oh! he hasn't a merry time of it, the poor man! Surely he sees, hears, and suffers all sorts of things. I fancy that I shall get some amusement out of it, at times.

О! Этому бедному человеку нельзя даже смеяться каждый день.

At dessert, Madame, who, during the meal, had been continually sniffing at my hands, my arms, and my waist, said, in a clear and cutting tone:

За десертом барыня, которая не спускала глаз с моих рук, плеч, корсета в течение всего обеда, сказала ясным и резким голосом:

"I do not like the use of perfumes."

- Я не люблю, когда употребляют духи.

As I did not answer, pretending to ignore the fact that the remark was addressed to me, she added:

Я не отвечала, делая вид, что не понимаю, что это относится ко мне:

"Do you hear, C?lestine?"

Вы слышите, Селестина?

"Very well, Madame."

Хорошо, мадам.

Then I looked stealthily at poor Monsieur, who likes perfumes, or who at least likes my perfume.

Я украдкой посмотрела на бедного барина, которому нравятся духи, мои, по крайней мере.

With his elbows on the table, apparently indifferent, but really humiliated and distressed, he was following the flight of a wasp which had been lingering over a plate of fruit.

Держа обе руки на столе, с виду равнодушный, но на самом деле удрученный и уязвленный, он следил глазами за пчелкой, которая летала над блюдом с фруктами.

And there was now a dismal silence in this dining-room, which the twilight had just invaded, and something inexpressibly sad, something unspeakably heavy, fell from the ceiling on these two beings, concerning whom I really asked myself of what use they are and what they are doing on earth.

В столовой воцарилось мертвое молчание, которое усугублялось наступившими сумерками. Какая-то невыразимая тоска, какая-то невероятная тяжесть нависли над этими двумя существами, и я спрашивала себя, зачем живут, что делают эти люди на земле?

"The lamp, C?lestine."

- Лампу, Селестина!

It was Madame's voice, sharper than ever in the silence and the shade.

Это был голос барыни, который еще резче звучал в этой тишине, в этой темной комнате.

It made me start.

Я вздрогнула.

"Do you not see that it is dark?

- Видите, что темно стало.

I should not have to ask you for the lamp.

Мне нужно вам напоминать о лампе?

Let it be the last time."

Надеюсь, это будет в последний раз?

While lighting the lamp,-this lamp which can be repaired only in England,-I had a strong desire to cry out to poor Monsieur:

Когда я зажигала лампу, ту лампу, которую могут поправлять только в Англии, мне захотелось крикнуть бедному барину:

"Just wait a little, my old man, and fear nothing, and don't distress yourself.

- Подожди, мой друг, не бойся... и не падай духом.

You shall eat and drink the perfumes that you so love, and of which you are so deprived.

Ты у меня будешь и есть и пить духи, которые ты любишь и которых у тебя нет.

You shall breathe them, I promise you; you shall breathe them in my hair, on my lips, on my neck.

Ты будешь вдыхать их, я тебе обещаю, в моих волосах, на моих устах, на моей шее, на моей коже.

And the two of us will lead this blockhead a merry dance, I answer for it."

Мы ей покажем, этой дуре, как можно радоваться и наслаждаться... я тебе отвечаю за это.

And, to emphasize this silent invocation, I took care, as I placed the lamp upon the table, to slightly brush against Monsieur's arm, and I went out.

И чтобы удостоверить это немое обращение, я, когда ставила лампу на стол, слегка коснулась руки барина и ушла.

The servants' hall is not gay.

Служба моя не из веселых.

Besides myself, there are only two domestics,-a cook, who is always scolding, and a gardener-coachman, who never says a word.

Кроме меня, в доме еще только две прислуги -кухарка, которая вечно дуется, и кучер-садовник, от которого никогда слова не услышишь.

The cook's name is Marianne; that of the gardener-coachman, Joseph.

Кухарку зовут Марианной, кучера - Жозефом.

Stupid peasants.

Неотесанный мужик.

And what heads they have!

И что за дураки!

She, fat, soft, flabby, sprawling, a neck emerging in a triple cushion from a dirty neckkerchief which looks as if she wiped her kettles with it, two enormous and shapeless breasts rolling beneath a sort of blue cotton camisole covered with grease, her too short dress disclosing thick ankles and big feet encased in grey woolen; he, in shirt-sleeves, work-apron, and wooden shoes, shaven, dry, nervous, with an evil grimace on his lips which stretch from ear to ear, and a devious gait, the sly movements of a sacristan.

Она - толстая, жирная, обрюзглая, вымазанная, с тройным подбородком, на шее грязная косынка, которой она, говорят, вытирает свои горшки; огромная, безобразная грудь, выпирающая из какой-то голубой, засаленной кофты, в короткой юбке на толстых бедрах, с огромными ногами в серых шерстяных чулках. Он - без манжет, в рабочем фартуке, в деревянных башмаках, бритый, худой, нервный, с безобразной линией рта, которая рассекает ему все лицо от одного уха до другого, с какой-то кривой походкой и медвежьими движениями.

Such are my two companions.

Таковы мои два товарища.

No dining-room for the servants.

Для прислуги нет столовой.

We take our meals in the kitchen, at the same table where, during the day, the cook does her dirty work, carves her meats, cleans her fish, and cuts up her vegetables, with fingers fat and round as sausages.

Мы обедаем на кухне, на том же самом столе, на котором кухарка целый день стряпает, рубит мясо, чистит рыбу, режет зелень своими пальцами, толстыми и круглыми, как колбаса.

Really, that is scarcely proper. The fire in the stove renders the atmosphere of the room stifling; odors of old grease, of rancid sauces, of continual fryings, circulate in the air.

Да, не блестяще... Когда печь топится, в кухне можно задохнуться. Пахнет залежавшимся жиром, прогорклым соусом, пережаренным маслом.

While we eat, a kettle in which the dogs' soup is boiling exhales a fetid vapor that attacks your throat and makes you cough.

А когда мы едим, из котла, в котором варится похлебка для собак, поднимается такой смрад, что захватывает дух и начинаешь кашлять.

One almost vomits.

Стошнит хоть кого!

More respect is shown for prisoners in their cells and dogs in their kennels.

Заключенных в тюрьмах и собак на псарнях содержат лучше.

We had bacon and cabbage, and stinking cheese; for drink, sour cider.

Нам дали к обеду свиное сало с капустой, вонючий сыр и кислый сидр.

Nothing else.

И ничего больше.

Earthen plates, with cracked enamel, and which smell of burnt grease, and tin forks, complete this pretty service.

Тарелки глиняные, эмаль на них потрескалась, и они пахнут прогорклым жиром. Вилки из белого железа дополняют собой эту красивую посуду.

Being too new in the house, I did not wish to complain.

Будучи новичком в доме, я не хотела жаловаться.

But neither did I wish to eat.

Но я не хотела и есть тем не менее.

Do further damage to my stomach, no, thank you!

Охота еще больше испортить себе желудок, благодарю покорно!

"Why don't you eat?" asked the cook.

Почему вы не кушаете? - спросила меня кухарка.

"I am not hungry."

Мне не хочется.

I uttered this in a very dignified tone; then Marianne grunted:

Я это сказала с большим достоинством. Марианна замолчала.

"Perhaps Mademoiselle must have truffles?"

- Вам бы, может быть, трюфелей, барышня?

Without showing anger, but with a stiff and haughty air, I replied:

Без гнева, но сдержанно и гордо я ответила на это:

"Why, you know, I have eaten truffles. Not everybody here can say as much."

- Поверьте, я ела трюфели... Может быть, больше, чем кто-либо из здешних.

That shut her up.

Она замолчала.

Meantime the gardener-coachman was filling his mouth with big pieces of bacon and examining me stealthily.

Между тем кучер запихивал в рот большие куски сала и поглядывал на меня сверху вниз.

I cannot say why, but this man has an embarrassing look, and his silence troubles me.

Не могу объяснить себе, почему взгляд этого человека меня стесняет... и его молчание меня смущает.

Although he is no longer young, I am astonished at the suppleness and elasticity of his movements; the undulations of his loins are reptilian.

Он уже не молод, однако я поражена его гибкостью, мягкостью его движений; спина у него изгибается, как у змеи.

Let me describe him in greater detail.

Я его опишу подробней.

His stiff, grizzled hair, his low forehead, his oblique eyes, his prominent cheek-bones, his broad, strong jaw, and his long, fleshy, turned-up chin, give him a strange character that I cannot define.

У него жесткие волосы с проседью, низкий лоб, косо расположенные выпуклые глаза, широкие, крепкие челюсти, длинный, мясистый, слегка приподнятый подбородок, все это придает ему какой-то странный вид, который я не могу определить.

Is he a simpleton? Is he a rascal?

Простак он или хитрец?

I cannot tell.

Не скажешь.

Yet it is curious that this man holds my attention as he does.

Любопытно, однако, что он меня так занимает.

After a time this obsession lessens and disappears.

Впрочем, впечатление слабеет.

And I realize that this is simply another of the thousands and thousands of tricks of my excessive, magnifying, and romantic imagination, which causes me to see things and people as too beautiful or as too ugly, and which compels me to make of this miserable Joseph a being superior to the stupid countryman, to the heavy peasant that he really is.

Все это мое романтическое, склонное ко всяким преувеличениям, воображение. И вещи и люди кажутся мне лучше или хуже, чем они на самом деле.

Towards the end of the dinner, Joseph, still without saying a word, took from his apron-pocket the "Libre Parole," and began to read it attentively, and Marianne, softened by having drunk two full decanters of cider, became more amiable.

После обеда Жозеф, не говоря ни слова, вытащил из кармана своего фартука "Libre Parole" и принялся за чтение, а Марианна после двух стаканов сидра размякла и стала любезней.

Sprawling on her chair, her sleeves rolled up and revealing bare arms, her cap set a little awry upon her uncombed hair, she asked me where I came from, where I had been, if I had had good places, and if I was against the Jews.

Развалившись на стуле с засученными рукавами и со сбившейся косынкой на прилизанных волосах, она стала расспрашивать меня, откуда я, где была, на хороших ли местах служила, антисемитка ли я?

And we talked for some time, in an almost friendly way.

И мы некоторое время беседовали почти дружески.

In my turn I asked her for information concerning the house, whether many people came and what sort of people, whether Monsieur was attentive to the chambermaids, whether Madame had a lover.

Я в свою очередь расспрашивала о порядках в доме, бывают ли гости и какие, как хозяин к горничным относится, есть ли у хозяйки любовник?

Oh! but you should have seen her head, and that of Joseph, too, whose reading was suddenly interrupted, now and then, by my questions.

Ах, Боже! Нужно было только посмотреть на нее и на Жозефа, которого мои вопросы отрывали от чтения.

How scandalized and ridiculous they were!

Как они были смешны в своем смущении!

You have no idea how far behind the times they are in the country.

Трудно себе представить, как они здесь отстали, в деревне.

They know nothing, they see nothing, they understand nothing; the most natural thing abashes them.

Тут ничего не знают, ничего не видят, ничего не понимают. Их смущают самые обыкновенные вещи.

And yet, he with his awkward respectability, she with her virtuous disorder,-nothing will get it out of my mind that they are intimate.

И все-таки, несмотря на его неуклюжий и почтенный вид, на ее добродетельные и развязные манеры, попробуйте меня уверить, что они не спят вместе!

Oh! indeed, one must really be in a bad way to be satisfied with a type like that.

Ах! Нет! Право, нужно свихнуться, чтобы связаться с таким типом.

"It is easy to see that you come from Paris, from I know not where," remarked the cook, in a tone of bitter reproach.

- Сейчас же видно, что вы приехали из Парижа или Бог весть еще откуда? - упрекнула меня кухарка.

Whereupon Joseph, with a toss of his head, curtly added:

А Жозеф, качая головой, в свою очередь прибавил коротко:

"Sure."

- Не иначе!

And he began to read the

Он опять принялся за чтение

"Libre Parole" again.

"Libre Parole".

Marianne rose heavily, and took the kettle from the fire.

Марианна с трудом поднялась со стула и сняла котел с огня.

We talked no more.

Мы больше не разговаривали.

Then I thought of my last place, of Monsieur Jean, the valet, so distinguished with his black side-whiskers and his white skin, for which he cared as if he were a woman.

А я думала о своем последнем месте, о лакее Жане. Какой он был изысканный со своими черными бакенбардами и белой выхоленной, чисто женской кожей.

Ah! he was such a handsome fellow, Monsieur Jean, so gay, so nice, so delicate, so artful, when at night he read aloud to us from the "Fin de Si?cle" or told us salacious and touching stories, or familiarized us with the contents of Monsieur's letters.

Ах! Какой этот Жан был красивый малый, такой веселый, изящный, деликатный, ловкий, как он нам рассказывал шаловливые и трогательные истории, как он нас посвящал в содержание писем нашего хозяина.

Things have changed to-day. How did I ever come to get stranded here, among such people, and far from everything that I like?

Как здесь все по-другому... Как я могла попасть сюда, к этим людям, так далеко от всего, что я люблю?

I almost want to cry.

Я почти готова расплакаться.

And I am writing these lines in my chamber, a dirty little chamber, at the top of the house, open to all winds, to the winter's cold, to the summer's burning heat.

Пишу эти строки в моей комнате, в грязной маленькой комнате под крышей, где свободно гуляет ветер, где зимой холодно, а летом очень жарко.

No other furniture than a paltry iron bed and a paltry white-wood wardrobe which does not close and where I have not room enough to arrange my things. No other light than a tallow candle that smokes and runs down into a brass candlestick.

Из мебели в комнате только плохенькая железная кровать и плохенький белый шкаф, который не запирается и в котором я не могу даже разложить свои вещи.

It is pitiful.

Как это все обидно!

If I wish to continue to write this diary, or even to read the novels that I have brought, or to tell my fortune with the cards, I shall have to buy wax candles with my own money, for, as for Madame's wax candles,-nit! as Monsieur Jean would say,-they are under lock and key.

Для того, чтобы продолжать свой дневник или только читать свои романы, которые я привезла с собой, мне придется покупать свечи за собственные деньги. К хозяйским свечам не подберешься. Они под замком.

To-morrow I will try to get a little settled.

Завтра постараюсь навести здесь порядок.

Over my bed I will nail my little gilt crucifix, and on the mantel I will place my painted porcelain virgin, together with my little boxes, my bric-?-brac, and the photographs of Monsieur Jean, so as to penetrate this hole with a ray of privacy and joy.

Над кроватью я повешу мое маленькое позолоченное распятие, а на камине поставлю св. Деву, нарисованную на фаянсе, свои коробочки, книжечки и фотографии Жана. Попробую из этой лачуги устроить укромный и уютный уголок.

Marianne's room is next to mine.

Комната Марианны по соседству с моей.

A thin partition separates us, and you can hear everything that goes on.

Она отделяется только тонкой перегородкой, и слышно все, что там делается.

I thought that Joseph, who sleeps in the out-buildings, might visit Marianne to-night.

Я думала, что Жозеф, который спит в общей, придет, может быть, к Марианне.

But no.

Но его не слыхать.

For a long time Marianne turned about in her room, coughing, hawking, dragging chairs, moving a heap of things.

Марианна давно уже пришла. Она кашляла, плевала, двигала стульями.

Now she is snoring. It is doubtless in the day-time that they have their clandestine meetings.

Теперь она храпит... Они, должно быть, этим делом занимаются по воскресеньям!

A dog barks, far away, in the country.

Собака лает далеко в деревне.

It is nearly two o'clock, and my light is going out. I, too, am obliged to go to bed.

Скоро два часа и моя свеча гаснет... Мне тоже придется лечь.

But I feel that I shall not sleep.

Но я чувствую, что не смогу заснуть.

Ah! how old I shall grow in this hovel! Yes, indeed!

Ах! Как я боюсь состариться в этом чулане!

II

II

September 15.

15 сентября.

I have not yet written a single time the name of my masters.

Я еще ни разу не упоминала имен моих хозяев.

It is a ridiculous and comical name: Lanlaire; Monsieur and Madame Lanlaire. You see at once the plays that can be made on such a name, and the jokes to which it is bound to give rise. As for their Christian names, they are, perhaps, more ridiculous than their surname, and, if I may say so, they complete it. That of Monsieur is Isidore; that of Madame, Euphrasie. Euphrasie!

Имена довольно смешные: Исидор и Евфразия Ланлер... Евфразия!

Think of it!

Недурно звучит.

I have just been to the haberdasher's to match some silk. And the woman who keeps the shop has given me some information as to the house.

Лавочница, к которой я ходила за шелком, рассказала мне про дом.

It is not delightful.

Хорошего мало.

But, to be just, I must say that I have never met such a chattering jade. If the dealers of whom my masters buy speak in this way of them, what must be said of them by those whom they do not patronize?

Правда, и болтлива же эта женщина... Если поставщики моих хозяев так говорят о них, то что же должны говорить люди, которые от них не зависят?

My! but they have good tongues in the country.

Ну и язычки тут в провинции!

Monsieur's father was a manufacturer of cloths, and a banker, at Louviers.

Отец хозяина был фабрикантом и банкиром в Лувье.

He went into a fraudulent bankruptcy that emptied all the little purses of the region, and was condemned to ten years' imprisonment, which, in view of the forgeries, abuses of confidence, thefts, and crimes of all sorts, that he had committed, was deemed a very light sentence.

Он оказался злостным банкротом, его разорение проглотило все мелкие сбережения местных жителей, он был осужден на десять лет тюрьмы. Но в сравнении со всеми его обманами, подлогами, воровством и другими преступлениями, которые он совершил, это было мягкое наказание.

While he was serving his time at Gaillon, he died.

Во время отбывания наказания в Гальоне он умер.

But he had taken care to put aside, and in a safe place, it seems, four hundred and fifty thousand francs, which, artfully withheld from the ruined creditors, constitute Monsieur's entire personal fortune.

Но успел в свое время спрятать на стороне и в верном месте, по-видимому, 450 тысяч франков. Эти-то деньги, так ловко спрятанные, и составляют все личное состояние хозяина.

Ah! you see, it is no trick at all to be rich.

Нате же! Вовсе не хитрая штука разбогатеть.

Madame's father was much worse, although he was never sentenced to imprisonment, and departed this life respected by all the respectable people.

Отец хозяйки был еще хуже, хотя и не сидел в тюрьме и умер уважаемый всеми честными людьми.

He was a dealer in men.

Он торговал людьми.

The haberdasher explained to me that, under Napoleon III, when everybody was not obliged to serve in the army, as is the case to-day, the rich young men who were drawn by lot for service had the right to send a substitute.

Лавочница мне объяснила, что при Наполеоне III, когда еще не было всеобщей воинской повинности, как теперь, богатые молодые люди, "вытянувшие жребий", имели право "откупиться от службы".

They applied to an agency or to a Monsieur who, in consideration of a premium varying from one to two thousand francs, according to the risks at the time, found them a poor devil, who consented to take their place in the regiment for seven years, and, in case of war, to die for them.

Они обращались в такое агентство, которое за известную сумму денег - от одной до двух тысяч франков, смотря по риску - подыскивало им бедняка, который соглашался прослужить за них семь лет, а в случае войны и умереть.

Thus was carried on in France the trade in whites, as in Africa the trade in blacks. There were men-markets, like cattle-markets, but for a more horrible butchery.

Таким образом, во Франции торговали белыми, как в Африке - черными... Существовали рынки, на которых продавали людей, как скот, да еще на какую бойню!

That does not greatly astonish me.

Впрочем, меня это не особенно удивляет.

Are there, then, none to-day?

Разве теперь этого нет?

What, I should like to know, are the employment-bureaus and the public houses, if not slave-fairs, butcher-shops for the sale of human meat?

А рекомендательные конторы и публичные дома, разве это не базары, где продают рабов, разве это не лавки, где покупают человеческое мясо?

According to the haberdasher, it was a very lucrative business, and Madame's father, who had a monopoly of it for the entire department, showed great skill in it,-that is to say, he kept for himself and put in his pocket the larger part of the premium.

По словам лавочницы, это была очень прибыльная торговля, и отец хозяйки, у которого была монополия на весь департамент, проявил в ней большие способности, то есть оставлял у себя и клал в свой карман большую часть уплачиваемой суммы.

Ten years ago he died, mayor of Mesnil-Roy, substitute justice of the peace, councillor-general, president of the board of vestrymen, treasurer of the charity bureau, decorated, and leaving, in addition to the Priory, which he had bought for nothing, twelve hundred thousand francs, of which six hundred thousand went to Madame,-for Madame has a brother who has gone to the bad, and they do not know what has become of him. Well, say what you will, that is money that can hardly be called clean, if, indeed, there be any clean money. For my part, it is very simple; I have seen nothing but dirty money and wicked wealth.

Вот уже десять лет как он умер. Будучи мэром Мениль-Руа, помощником мирового судьи, генеральным советником, директором фабрики, казначеем благотворительного общества, получил орден и оставил после себя кроме Приерэ, которое купил за бесценок, еще миллион двести тысяч франков, из которых на долю хозяйки досталось шестьсот тысяч. У хозяйки есть брат, с которым случилась какая-то история... Разное болтают: деньги не совсем чистые... Да иначе, по-моему, и не бывает, я видела только грязные деньги и никогда не встречала честных богачей.

The Lanlaires-is it not enough to disgust you?-have, then, more then a million.

У Ланлеров больше миллиона, и капитал их растет.

They do nothing but economize, and they spend hardly a third of their income.

Они проживают не больше третьей части своих доходов.

Curtailing everything, depriving others and themselves, haggling bitterly over bills, denying their words, recognizing no agreements save those that are written and signed, one must keep an eye on them, and in business affairs never open the door for any dispute whatever. They immediately take advantage of it, to avoid payment, especially with the little dealers who cannot afford the costs of a lawsuit, and the poor devils who are defenceless.

Они всегда недовольны и другими, и собой, готовы ругаться из-за счета, отказаться от своего слова, не признавать тех условий, которые сами приняли и подписали. Во всяком деле с ними приходится быть на чеку и не давать повода к спорам, потому что они готовы воспользоваться им, чтобы не платить, особенно мелким торговцам, которым не по силам издержки по судебному процессу, и беззащитным беднякам.

Naturally, they never give anything, except from time to time to the church, for they are very pious.

Понятно, они благотворительностью не отличаются. Время от времени дают только на церковь, потому что они набожные.

As for the poor, they may die of hunger before the door of the Priory, imploring and wailing. The door remains always closed.

Нищие же могут умереть с голоду пред воротами Приерэ. Их мольба не будет услышана, и ворота останутся на запоре.

"I even believe," said the haberdasher, "that, if they could take something from the beggar's sack, they would do it remorselessly, with a savage joy."

Я даже думаю, - продолжала лавочница, - что если бы они могли стащить что-нибудь из сумы у нищего, то они сделали бы это с радостью, без всяких угрызений совести.

And she added, by way of a monstrous example:

Вот вам хороший пример, - прибавила она.

"All of us here who earn our living with difficulty, when giving hallowed bread, buy cake for the purpose.

- Мы тут все еле перебиваемся. Но когда святим свой хлеб, то бедным раздаем куличи.

It is a point of propriety and pride.

Это вопрос чести и христианской любви.

They, the dirty misers, they distribute,-what?

А они, эти скаредники, что дают?

Bread, my dear young woman. And not first-class bread at that, not even white bread. No, workman's bread. Is it not shameful,-people as rich as they are?

Хлеб, моя дорогая, и не белый, не первосортный, нет... черный хлеб... разве это не позор? Такие богатые люди!

Why, one day the wife of Paumier, the cooper, heard Madame Lanlaire say to the priest, who was mildly reproaching her for this avarice:

Жена бондаря Помьера как-то слышала, как священник упрекал госпожу Ланлер за такую скупость.

'Monsieur le cur?, that is always good enough for these people.'"

"С них и этого много", - ответила она ему.

One must be just, even with his masters.

Нужно быть справедливой и к хозяевам.

Though there is only one voice in regard to Madame, they have nothing against Monsieur. They do not detest Monsieur.

Если все одного мнения на счет хозяйки, то ничего подобного не говорят о хозяине, его не ругают.

All agree in declaring that Monsieur is not proud, that he would be generous to people, and would do much good, if he could.

Все даже готовы признать, что хозяин негордый человек и был бы благородным и добрым, если бы только мог.

The trouble is that he cannot.

Но, к несчастью, он ничего не может сделать.

Monsieur is nothing in his own house,-less than the servants, badly treated as they are, less than the cat, to whom everything is allowed.

Хозяин ничего не значит в доме. Кошке и той больше позволяется.

Little by little, and for the sake of tranquillity, he has abrogated all his authority as master of the house, all his dignity as a man, into the hands of his wife.

Ради спокойствия он мало-помалу отказался от своего авторитета хозяина и потерял всякое достоинство, как муж, который под башмаком у своей жены.

Madame directs, regulates, organizes, administers everything.

Всем заправляет в доме хозяйка.

Madame attends to the stable, to the yard, to the garden, to the cellar, and to the wood-house, and is sure to find something amiss everywhere.

Она сама за всем смотрит, за конюшней, за черным двором, садом, за погребом, за сараем и везде успевает накричать.

Never do things go to her liking, and she continually pretends that they are being robbed.

Все делается не так, как она хочет, и все ей кажется, что ее обворовывают.

What an eye she has! It is inconceivable. They play her no tricks, be sure, for she knows them all.

Пройдоха, нечего сказать! Ее не проведешь, всех насквозь видит!

She pays the bills, collects the dividends and rents, and makes the bargains.

Она сама платит по счетам, получает проценты и арендную плату, заключает всякие сделки.

She has the devices of an old bookkeeper, the indelicacies of a corrupt process-server, the ingenious strategy of a usurer. It is incredible. Of course, she holds the purse, and ferociously; and she never loosens the strings, except to let in more money.

Она пронырлива, как старый конторщик, груба как судебный пристав и изобретательна как ростовщик... Она, понятно, крепко держится за кошелек и раскрывает его только тогда, когда нужно положить деньги.

She leaves Monsieur without a sou; the poor man has hardly enough to buy his tobacco.

Хозяин по ее милости ходит без копейки, и ему, бедному, табаку не на что купить.

In the midst of his wealth, he is even more destitute than the rest of us here.

Среди такого богатства он больше всех здесь нуждается в деньгах.

However, he does not balk; he never balks.

Однако он никогда не протестует.

He obeys like the comrades.

Он подчиняется своей участи.

Oh! how queer he is at times, with his air of a tired and submissive dog!

Ах, как он смешон подчас бывает с этим видом глупой, послушной собаки!

When, Madame being out, there comes a dealer with a bill, a poor man with his poverty, a messenger who wants a tip, you ought to see Monsieur.

Нужно его видеть, когда в ее отсутствие приходит лавочник со счетом, нищий или рассыльный, которому нужно дать на чай.

Monsieur is really a comical sight.

Как он комичен бывает!

He fumbles in his pockets, gropes about, blushes, apologizes, and says, with a sorrowful face:

Он ищет по карманам, ощупывает себя, краснеет, извиняется и жалобным тоном говорит:

"Why, I have no change about me. I have only thousand-franc bills. Have you change for a thousand francs?

- Позвольте! Совсем нет мелочи... У меня только тысячефранковый билет... Может быть, разменяете?

No?

Нет?

Then you will have to call again."

Ну, тогда придется еще раз прийти...

Thousand-franc bills, he, who never has a hundred sous about him.

Это у него-то тысячефранковый билет, когда у него никогда не бывает и ста су за душой!

Even his letter-paper Madame keeps locked in a closet, of which she holds the key, and she gives it out to him sheet by sheet, grumbling:

Почтовую бумагу и ту хозяйка запирает от него на ключ и выдает только по одному листку и при этом ворчит:

"Thank you, but you use a tremendous amount of paper. To whom, then, can you be writing that you use so much?"

- Благодарю! Всю бумагу изведешь... И кому это ты столько пишешь?

The only thing that they reproach him with, the only thing that they do not understand, is the undignified weakness in consequence of which he allows himself to be led in this way by such a shrew.

Никто не может понять этой недостойной мужчины слабости, и его упрекают в том, что он позволяет такой мегере так обращаться с собой.

For no one is ignorant of the fact-indeed, Madame shouts it from the house-top-that Monsieur and Madame are no longer anything to each other.

Наконец, - и все об этом знают, хозяйка сама на всех перекрестках рассказывает - они вовсе не принадлежат друг другу.

Madame, who has some internal disease and can have no children, will not allow him to approach her.

Хозяйка больна, не может иметь детей и слышать не хочет об этом. Это у нее, по-видимому, вызывает страшные боли. По этому поводу здесь циркулирует интересная история... На исповеди хозяйка рассказала обо всем священнику и спросила у него, можно ли им с мужем... не по-настоящему... Что это значит не п о-н астоящему, мое дитя?.. - спросил ее священник. Я сама в точности не знаю, батюшка, - ответила хозяйка, растерявшись. - Это такие ласки... Такие ласки!.. Но, мое дитя, разве вы не знаете, что... такие ласки... смертный грех... Поэтому-то я и прошу разрешения у церкви... Да! Да! Впрочем... посмотрим... такие ласки... часто? -Мой муж человек крепкий... здоровый... два раза в неделю, может быть... - Два раза в неделю? Много... слишком много. Это уже разврат. Какой бы он здоровый ни был, ему не нужны два раза в неделю... такие ласки. Он постоял несколько секунд в раздумьи и наконец сказал: Так и быть... я разрешаю... такие ласки два раза в неделю... однако, при условии... во-первых, вы лично никакого греховного удовольствия от этого получать не должны... Ах! клянусь вам, батюшка! - Во-вторых, вы должны ежегодно жертвовать двести франков... на алтарь Пресвятой Девы. Двести франков! - подпрыгнула хозяйка... - За это?.. О, нет!..

"Then," asked the haberdasher, in finishing her conversation, "why is Monsieur so good and so cowardly toward a woman who denies him not only money, but pleasure? I would bring him to his senses, and rudely, too."

И после всего этого, - продолжала лавочница, которая мне рассказывала эту историю, - хозяин так мягок, так добр к женщине, которая не только денег ему не дает, но и никаких наслаждений! Я бы ей показала...

And this is what happens. When Monsieur, who is a vigorous man, and who is also a kindly man, wishes to enjoy himself away from home, or to bestow a little charity upon a poor man, he is reduced to ridiculous expedients, to clumsy excuses, to not very dignified loans, the discovery of which by Madame brings on terrible scenes,-quarrels that often last for months.

Барин-человек здоровый и очень страстный и, кроме того, очень добрый. Нужны ему деньги на развлечения или на милостыню для бедных - к каким только смешным приемам, грубым уловкам и самым неудобным займам ему не приходится прибегать в таких случаях. А когда это все раскрывается, хозяйка устраивает ужасные сцены, поднимаются ссоры, которые тянутся часто целыми месяцами.

Then Monsieur is seen going off through the fields, walking, walking, like a madman, making furious and threatening gestures, crushing the turf beneath his feet, talking to himself, in the wind, in the rain, in the snow; and then coming back at night more timid, more bowed, more trembling, more conquered than ever.

Барин тогда убегает из дома и носится по полям, как сумасшедший, со страшными, угрожающими жестами, разбрасывая комья земли и разговаривая сам с собою, и это - в дождь, в бурю, в снег... Затем он возвращается вечером домой робкий, согнувшийся, дрожащий и еще более послушный, чем раньше...

The curious, and also the melancholy, part of the matter is that, amid the worst recriminations of the haberdasher, among these unveiled infamies, this shameful vileness, which is hawked from mouth to mouth, from shop to shop, from house to house, it is evident that the jealousy of the town's-people toward the Lanlaires is even greater than their contempt for them.

Смешно и печально то, что, несмотря на все упреки со стороны лавочницы, несмотря на все эти разоблачения и грязные истории, которые передаются из уст в уста, из дома в дом, из одной лавки в другую, я чувствую, что Ланлерам все скорее завидуют, чем презирают.

In spite of their criminal uselessness, of their social wrong-doing, in spite of all that they crush under the weight of their hideous million, this million none the less surrounds them with a halo of respectability, and almost of glory.

Они и преступны, и бесполезны, и даже вредны для общества, они всех подавляют своим миллионом, однако именно этот миллион и окружает их ореолом уважения и даже славы.

The people bow lower to them than to others, and receive them more warmly than others.

Им кланяются ниже, чем другим, их принимают с большей готовностью, чем других.

They call-with what fawning civility!-the dirty hovel in which they live in the filth of their soul, the ch?teau.

Эту грязную лачугу, в которой они по своей скупости живут, называют замком, да еще с какой пошленькой угодливостью!

To strangers coming to inquire concerning the curiosities of the region I am sure that the haberdasher herself, hateful though she is, would answer:

И я уверена, что туристу, который интересовался бы окрестностью, эта самая лавочница, несмотря на всю свою ненависть к ним, стала бы рассказывать:

"We have a beautiful church, a beautiful fountain, and, above all, we have something else very beautiful,-the Lanlaires, who possess a million and live in a ch?teau. They are frightful people, and we are very proud of them."

- У нас красивая церковь... красивый фонтан... у нас, кроме того, есть еще одна достопримечательность... Ланлеры... Они миллионеры и живут в замке... Они отвратительные люди, и мы ими очень гордимся...

The worship of the million!

Преклонение перед миллионом!

It is a low sentiment, common not only to the bourgeois, but to most of us also,-the little, the humble, the penniless of this world.

Эта черта свойственна не только буржуа, но в большинстве случаев и нам, маленьким, незаметным людям, без гроша за душой.

And I myself, with my frank ways and my threats to break everything, even I am not free from this.

И у меня, несмотря на мою заносчивость и гордость, у меня та же слабость.

I, whom wealth oppresses; I, who owe to it my sorrows, my vices, my hatreds, the bitterest of my humiliations, and my impossible dreams, and the perpetual torment of my life,-well, as soon as I find myself in presence of a rich man, I cannot help looking upon him as an exceptional and beautiful being, as a sort of marvellous divinity, and, in spite of myself, surmounting my will and my reason, I feel rising, from the depths of my being, toward this rich man, who is very often an imbecile, and sometimes a murderer, something like an incense of admiration. Is it not stupid?

Богатство меня подавляет, я ему обязана своими печалями, своими пороками, своей ненавистью, своими унижениями, своими несбыточными мечтами, самыми ужасными мучениями, и все-таки, когда я вижу богатого человека, я против своего желания смотрю на него как на какое-то особенное, красивое существо, как на какое-то божество, и против моей воли и рассудка в глубине моей души начинает подниматься какое-то чувство удивления, восхищения перед этим богачом... Как глупо!

And why?

Почему?

Why?

И за что?

On leaving this dirty haberdasher, and this strange shop, where, by the way, it was impossible for me to match my silk, I reflected with discouragement upon all that this woman had told me about my masters.

Уходя из этой странной лавки болтливой торговки, где я не могла между прочим набрать нужного мне шелка, я с отчаянием думала обо всем, что мне эта женщина рассказала про моих хозяев.

It was drizzling.

Моросило.

The sky was as dirty as the soul of this dealer in pinchbeck.

Небо было такое же мутное, как душа этой сплетницы-лавочницы.

I slipped along the slimy pavement of the street, and, furious against the haberdasher and against my masters, and against myself, furious against this country sky, against this mud, in which my heart and my feet were splashing, against the incurable sadness of the little town, I kept on repeating to myself:

Я с трудом передвигалась по скользкой грязной мостовой и злилась на торговку, на своих хозяев, на самое себя, злилась на это деревенское небо, на эту грязь, в которой вязли мои ноги и моя душа, на эту смертельную скуку маленького городка и все время повторяла:

"Well, here is a clean place for you!

- Так, так!.. Ловко попалась.

I had seen everything but this.

Мне только этого и не доставало. И до чего я дошла!

A nice hole I have fallen into!"

О, да! Я низко пала!

Ah! yes, a nice hole indeed! And here is something more.

Чего хуже.

Madame dresses herself all alone, and does her own hair.

Хозяйка одевается без моей помощи и сама причесывает себе волосы.

She locks herself securely in her dressing-room, and it is with difficulty that I can obtain an entrance.

Она запирается на ключ в своей уборной, и я почти не имею права туда зайти.

God knows what she does in there for hours and hours!

Один Бог ведает, что она там делает по целым часам!

This evening, unable to restrain myself, I knocked at the door squarely. And here is the little conversation that ensued between Madame and myself:

В этот вечер я не выдержала, громко постучала в дверь, и между нами завязался небольшой разговор.

"Tac, tac!"

Тук, тук!

"Who is there?"

- Кто там?

Ah! that sharp, shrill voice, which one would like to force back into her throat with one's fist!

Ах, этот пронзительный, визгливый голос! Так и хотелось бы смазать ее кулаком по роже...

"It is I, Madame."

Это я, барыня.

"What do you want?"

Что вам нужно?

"I come to do the dressing-room."

Я хочу убрать комнату.

"It is done. Go away. And come only when I ring for you."

- Она убрана, ступайте... И приходите только тогда, когда я позвоню.

That is to say that I am not even the chambermaid here.

Это значит, что я даже не горничная здесь.

I do not know what I am here, and what my duties are.

Я не знаю, что я здесь и какие у меня обязанности!

And yet, to dress and undress my mistresses and to do their hair is the only part of my work that I like.

Одевать, раздевать, делать прическу - это мне больше всего нравится в моем занятии.

I like to play with night-gowns, with dresses and ribbons, to dabble among the linens, the hats, the laces, the furs, to rub my mistresses after the bath, to powder them, to rub their feet with pumice-stone, to perfume their breasts, to oxygenize their hair, to know them, in short, from the tips of their slippers to the peak of their chignon, to see them all naked. In this way they become for you something else than a mistress, almost a friend or an accomplice, often a slave. One inevitably becomes the confidant of a heap of things, of their pains, of their vices, of their disappointments in love, of the inner secrets of the household, of their diseases.

Я люблю возиться с ночными рубашками, кружевами и лентами, разбирать белье, шляпы, кружева, меха, растирать своих барынь после ванны, пудрить их, шлифовать им ногти, брызгать духи им на грудь, на волосы, наконец, знать их от головы до ног, видеть их совершенно голыми... Они перестают тогда быть для вас только хозяйкой, они становятся почти другом, часто даже рабом... Совершенно невольно становишься поверенной всех их дел, знакомишься с их печалями, пороками, любовными разочарованиями, самыми интимными тайнами супружества, их болезнями.

To say nothing of the fact that, when one is adroit, one holds them by a multitude of details which they do not even suspect.

При известной ловкости удается всякими мелочами держать их в руках, и они даже этого не замечают.

One gets much more out of them.

В убытке от этого не бываешь.

It is at once profitable and amusing.

Это и выгодно, и забавно.

That is how I understand the work of a chambermaid.

Вот как я понимаю службу горничной.

You cannot imagine how many there are-how shall I say that?-how many there are who are indecent and lewd in their privacy, even among those who, in society, pass for the most reserved and the most strict, and whose virtue is supposed to be unassailable. Ah! in the dressing-rooms how the masks fall! How the proudest fronts crack and crumble!

Трудно себе представить, сколько - как бы это сказать? - сколько неприличия, непристойности в их тайнах, даже у тех, которые в свете слывут за самых сдержанных, строгих, за неприступную добродетель... Ах, в уборных маски спадают... Какие изъяны, какие трещины появляются на самых гордых фасадах!

Well, what am I going to do here?

А здесь?

In this country hole, with an impertinent minx like my new mistress, I have no favors to dream of, no distractions to hope for.

В этой деревенской глуши, с этой отвратительной хозяйкой нечего и мечтать о таком раздолье, нечего и надеяться на такие развлечения.

I shall do stupid housework, wearisome sewing, and nothing else.

Бегать по хозяйству... шить до одурения... больше тут нечего делать.

Ah! when I remember the places where I have served, that makes my situation still sadder, more intolerably sad.

Ах! Когда я вспоминаю про свои прежние места, мое положение мне кажется еще более печальным, еще более несносным.

And I have a great desire to go away,-to make my bow once for all to this country of savages.

И у меня появляется желание сбежать отсюда, распроститься с этими дикарями...

Just now I met Monsieur on the stairs.

Я как-то встретила барина на лестнице.

He was starting for a hunt. Monsieur looked at me with a salacious air. Again he asked me:

Он шел на охоту... Он посмотрел на меня каким-то шаловливым взглядом и спросил:

"Well, C?lestine, are you getting accustomed to the place?"

- Ну как, Селестина, привыкли здесь?

Decidedly, it is a mania with him.

Это решительно какая-то мания у него.

I answered: "I do not know yet, Monsieur." Then, with effrontery:

Не знаю еще, барин... - ответила я и затем дерзко прибавила:

"And Monsieur, is he getting accustomed here?"

А вы, барин, привыкли?

Monsieur burst out laughing. Monsieur takes a joke well.

Барин рассмеялся... Он понимает шутки.

Monsieur is really good-natured.

Право, славный парень.

"You must get accustomed, C?lestine. You must get accustomed. Sapristi!"

- Нужно привыкать, Селестина... нужно привыкать, черт возьми!

I was in a humor for boldness.

Я становилась смелее.

Again I answered: "I will try, Monsieur,-with Monsieur's aid."

- Я постараюсь, барин... - ответила я, - при вашей помощи...

I think that Monsieur was going to say something very stiff to me.

Я думаю, что он хотел сказать мне какую-то сальность.

His eyes shone like two coals. But Madame appeared at the top of the stairs. Monsieur was off in his direction, I in mine.

Его глаза заблестели, как угли... Но наверху показалась барыня, и мы разошлись каждый своей дорогой.

It was a pity.

Жаль...

This evening, through the door of the salon, I heard Madame saying to Monsieur, in the amiable tone that you can imagine:

А вечером, проходя мимо залы, я слышала, как барыня своим милым тоном говорила барину:

"I wish no familiarity with my servants."

- Я не желаю, чтобы фамильярничали с моей прислугой...

Her servants?

Ее прислугой!

Are not Madame's servants Monsieur's servants?

Как будто ее прислуга не его прислуга.

Well, indeed!

Не дурно, право.

III

III

September 18.

18 сентября.

This morning (Sunday) I went to mass.

Сегодня утром по случаю воскресенья я пошла к обедне.

I have already declared that, without being pious, I have religion all the same.

Я уже упоминала о том, что, не будучи набожной, я довольно религиозна.

Say and do what you like, religion is always religion.

Можно говорить и делать что угодно, но религия всегда останется религией.

The rich, perhaps, can get along without it, but it is necessary for people like us.

Богатые, может быть, и могут обходиться без нее, но нашему брату она необходима.

I know very well that there are individuals who make use of it in a rather queer fashion,-that many priests and good sisters scarcely do it honor. But never mind.

Я знаю, конечно, что и некоторые миряне ею злоупотребляют и что многие попы и монахини не делают ей чести, но это неважно.

When one is unhappy,-and, in our calling, we get more than our share of unhappiness,-it is the only thing that will soothe you. Only that, and love.

В трудные минуты жизни, которых так много бывает на службе у чужих людей, ни в чем нельзя найти такого утешения для своей скорби, как в религии... и в любви.

Yes, but love, that is another sort of consolation. Consequently, even in impious houses, I never missed mass.

Да, но любовь совсем другого рода утешение... Даже в нерелигиозных домах я никогда не пропускала обедни.

In the first place, mass is an excursion, a distraction, time gained from the daily ennui of the household.

Обедня прежде всего связана с уходом из дому, это развлечение; хоть на время можно уйти от тоски в этой казарме.

And, above all, we meet comrades, hear stories, and form acquaintances.

Кроме того, встречаешься с подругами, узнаешь новости, знакомишься с новыми людьми.

Ah! if, on going out of the chapel of the Assumptionists, I had wished to listen to the good-looking old gentlemen who whispered psalms of a curious sort in my ears, perhaps I should not be here to-day.

Ах! Если бы я в свое время прислушалась к этим любопытным псалмам, которые мне нашептывали старички у часовни ассомпционистов, я, может быть, не была бы теперь здесь!

To-day the weather is improved.

Сегодня погода поправилась.

There is a beautiful sun,-one of those misty suns that make walking agreeable and sadness less burdensome.

Стоит солнечный день, когда так приятно ходить и когда рассеивается тоска.

I know not why, but, under the influence of this blue and gold morning, I have something like gaiety in my heart.

От этого золотого солнца и голубого неба у меня, не знаю почему, появляется какое-то веселое настроение.

We are about a mile from the church.

Мы находимся на расстоянии полукилометра от церкви.

The way leading to it is a pleasant one,-a little path winding between hedges.

Туда ведет красивая дорожка.

In spring it must be full of flowers, wild cherry trees, and the hawthorns that smell so good. I love the hawthorns.

Весной тут, должно быть, много цветов диких вишен и белых акаций, которые так хорошо пахнут... Я люблю эти белые акации.

They remind me of things when I was a little girl. Otherwise the country is like the country everywhere else; there is nothing astonishing about it. It is a very wide valley, and then, yonder, at the end of the valley, there are hills. In the valley there is a river, on the hills there is a forest; all covered with a veil of fog, transparent and gilded, which hides the landscape too much to suit me. Oddly enough, I keep my fidelity to nature as it is in Brittany.

Они мне напоминают мое детство... Вид кругом самый обыкновенный: широкая долина, окаймленная холмами; по долине протекает речка, а холмы покрыты лесом и все это затянуто прозрачной, золотистой дымкой. Странно, я остаюсь верна бретонской природе.

I have it in my blood.

Она у меня в крови.

Nowhere else does it seem to me as beautiful; nowhere else does it speak better to my soul.

И красивее всего она мне кажется, и ближе всего моему сердцу.

Even among the richest and most fertile fields of Normandy I am homesick for the moors, and for that tragic and splendid sea where I was born.

Даже посреди богатой и роскошной природы Нормандии я испытывала тоску по равнине и великолепному бурному морю, где я родилась.

And this recollection, suddenly called up, casts a cloud of melancholy into the gaiety of this delightful morning.

И от этих внезапных воспоминаний поднимается какое-то грустное облачко на веселом фоне красивого утра.

On the way I meet women and women.

По дороге встречается очень много женщин.

With prayer-books under their arms, they, too, are going to mass,-cooks, chambermaids, and barn-yard scullions, thick-set and clumsy, and with the slow and swaying gait of animals.

С молитвенниками под мышкой, они также идут к обедне: кухарки, горничные, скотницы; жирные, неповоротливые, они идут медленно, с развальцем.

How queerly they are rigged out, in their holiday garb,-perfect mops.

Какие они смешные в своих праздничных костюмах, настоящие увальни!

They smell powerfully of the country, and it is easy to see that they have not served in Paris.

Видно, что они дальше своей деревни носу не показывали, видно что они никогда не служили в Париже.

They look at me with curiosity,-a curiosity at once distrustful and sympathetic.

Они меня рассматривают с любопытством, в котором проглядывает и симпатия, и недоверие в то же время.

They note enviously, in detail, my hat, my closely-fitting gown, my little baize jacket, and my umbrella rolled in its green silk cover.

Они с завистью рассматривают во всех подробностях мою шляпу, мое узкое платье, мой маленький бежевый жакет и мой зонт с чехлом из зеленого шелка.

My costume-that of a lady-astonishes them, and especially, I think, my coquettish and smart way of wearing it.

Мой туалет и еще более, я думаю, моя кокетливая и элегантная манера носить его вызывают в них удивление.

They nudge each other with their elbows, make enormous eyes, and open their mouths immoderately, to show each other my luxury and my style.

Они толкают друг дружку локтями, чтобы обратить внимание на мой шик и мою роскошь.

And I go tripping along, nimbly and lightly, with my pointed shoes, and boldly lifting up my dress, which makes a sound of rustling silk against the skirts beneath. What can you expect?

А я продолжаю свой путь легкой и изящной походкой, смелым движением поднимая платье, которое шуршит на. шелковых юбках... Чего же вы хотите?

For my part, I am glad to be admired.

Я очень довольна, что мной восхищаются.

As they pass by me, I hear them say to each other, in a whisper:

Когда они проходят мимо меня, я слышу, как они перешептываются:

"That is the new chambermaid at the Priory."

- Это новая, из Приерэ...

One of them, short, fat, red-faced, asthmatic, and who seems to have great difficulty in carrying an immense paunch on legs widely spread apart, undoubtedly to the better steady it, approaches me with a smile, a thick, glutinous smile on her gluttonous lips:

Одна из них, низенькая, толстая, красная, с отдышкой, с огромным животом, на кривых ногах, подошла ко мне и с расплывшейся, жирной улыбкой на губках сказала:

"You are the new chambermaid at the Priory?

- Это вы новая горничная из Приерэ?

Your name is C?lestine?

Вас зовут Селестиной?

You arrived from Paris four days ago?"

Вы четыре дня назад приехали из Парижа?

She knows everything already.

Она уже все знает.

She is familiar with everything, and with me.

Она осведомлена обо всем не хуже меня.

And there is nothing about this paunchy body, about this walking goatskin, that so amuses me as the musketeer hat,-a large, black, felt hat, whose plumes sway in the breeze.

Как смешно видеть на голове у этой жирной и толстой особы шляпу мушкетера, черную фетровую шляпу с развевающимися перьями.

She continues: "My name is Rose, Mam'zelle Rose; I am at M. Mauger's, the next place to yours; he is a former captain.

Меня зовут Розой... - продолжала она. - Я служу у старого капитана Може... рядом с вами.

Perhaps you have already seen him?"

Вы, может быть, уже видели его?

"No, Mademoiselle."

Нет, сударыня...

"You might have seen him over the hedge that separates the two estates.

Вы его увидите через забор, который разделяет эти два владения.

He is always working in the garden.

Он постоянно в саду работает.

He is still a fine man, you know."

Знаете, он еще красивый мужчина!

We walk more slowly, for Mam'zelle Rose is almost stifling.

Мы замедляем шаги, потому что Роза еле дышит.

She wheezes like a foundered mare. With every breath her chest expands and contracts, then to expand again.

Она хрипит, как опоенная лошадь, и грудь у нее тяжело вздымается.

She says, chopping her words:

Она говорит, глотая слова:

"I have one of my attacks. Oh! how people suffer these days! It is incredible."

- У меня мой припадок... О, сколько теперь страданий на свете... прямо невероятно!

Then, between wheezes and hiccoughs, she encourages me:

Затем, продолжая шипеть и кряхтеть, она обращается ко мне:

"You must come and see me, my little one. If you need anything, good advice, no matter what, do not hesitate. I am fond of young people. We will drink a little glass of peach brandy as we talk. Many of these young women come to our house."

- Загляните как-нибудь ко мне, моя милая, если вам что-нибудь понадобится... посоветоваться или мало ли что... не стесняйтесь... Я люблю молодых... Выпьем стаканчик настойки, поговорим... К нам много барышень приходит...

She stops a moment, takes breath, and then, in a lower voice and a confidential tone, continues:

Она остановилась, перевела дух и тихим, таинственным голосом сказала:

"And, say, Mademoiselle C?lestine, if you wish to have your letters addressed in our care, it would be more prudent.

- Вы, может быть, хотите, m-elle Селестина, адресовать свои письма на наше имя?

A bit of good advice that I give you.

Я бы вам это советовала. Не мешает.

Madame Lanlaire reads the letters, all the letters. Once she came very near being sentenced for it by the justice of the peace.

Госпожа Ланлер читает письма... все письма... Она как-то раз под суд попала за такую историю.

I repeat, do not hesitate."

Повторяю. Не стесняйтесь.

I thank her, and we continue to walk.

Я поблагодарила, и мы продолжали свой путь.

Although her body pitches and rolls like an old vessel in a heavy sea, Mademoiselle Rose seems now to breathe more easily. And we go on, gossiping:

Ее тело качается, как старое судно в бурном море, однако она теперь, по-видимому, легче дышит, и мы продолжаем болтать:

"Oh! it will be a change for you here, surely. In the first place, my little one, at the Priory they never keep a chambermaid for any length of time. That is a settled matter. When Madame does not discharge them, Monsieur gets them into trouble.

- Ах! тут вы много кое-чего увидите, прежде всего, моя милая, в Приерэ горничные не держатся... это уж всегда так... Или хозяйка прогонит, или забеременеет от хозяина.

A terrible man, Monsieur Lanlaire.

Это страшный человек, этот Ланлер.

The pretty, the ugly, the young, the old,-all are alike to him.

Красивые, некрасивые, молодые, старые... и с первого раза, ребенок!

Oh! the house is well known. And everybody will tell you what I tell you.

Ах, это известный дом... Это вам всякий скажет.

You are ill-fed there; you have no liberty; you are crushed with work. And chiding and scolding all the time. A real hell!

Там плохо кормят, никакой свободы не дают, по горло работы... И эти вечные укоры, крики... Настоящий ад!

One needs only to see you, pretty and well brought up as you are, to know, beyond a doubt, that you are not made to stay with such curmudgeons."

Вы такая благородная и воспитанная; стоит на вас посмотреть, чтобы сказать, что вы у них не усидите.

All that the haberdasher told me, Mademoiselle Rose tells me again, with more disagreeable variations.

Все, что я слышала от лавочницы, мне снова рассказывает Роза с еще худшими подробностями.

So violent is this woman's passion for chattering that she finally forgets her suffering.

У нее такая большая потребность болтать, что она совсем забывает о своей болезни.

Her malice gets the better of her asthma. And the scandal of the house goes its course, mingled with the private affairs of the neighborhood.

Злословие оказывается сильнее ее астмы... И бесконечно тянется рассказ о домашних делах вперемешку со всякими интимными историями про соседей.

Although already I know them all, Rose's stories are so black, and her words are so discouraging, that again I am thoroughly saddened.

Хотя я все уже это знаю, но эти истории так грязны, от них веет таким отчаянием, что меня охватывает тоска.

I ask myself if I had not better go away at once. Why try an experiment in which I am conquered in advance?

И я задаю себе вопрос, не лучше ли мне уехать... Зачем делать попытку, когда я заранее уверена в неудаче?

Other women have overtaken us, curious, nosy, accompanying with an energetic "For sure" each of the revelations of Rose, who, less and less winded, continues to jabber:

К нам присоединяются еще несколько женщин, которые своими энергичными вставками стараются подтвердить разоблачения Розы. А она, несмотря на отдышку, не перестает тараторить:

"M. Mauger is a very good man, and all alone, my little one. As much as to say that I am the mistress. Why! a former captain; it is natural, isn't it?

- Може очень хороший человек... и одинокий, моя милая... Мне и приходится хозяйкой быть... старый капитан... как же иначе? Где ему хозяйничать? Разве это его дело?

He is no manager; he knows nothing of household affairs; he likes to be taken care of and coddled, have his linen well kept, his caprices respected, nice dishes prepared for him. If he had not beside him a person in whom he had confidence, he would be plundered right and left. My God, there is no lack of thieves here!"

Он любит, чтобы за ним ухаживали, чтобы его баловали, чтобы белье хорошо было вымыто, чтобы исполняли его прихоти, чтобы вкусно готовили... Если бы у него не было надежного и верного человека, его бы со всех сторон обкрадывали... Воров тут, слава Богу, сколько угодно!

The intonation of her spasmodic utterances, and her winks, clearly revealed to me her exact situation in Captain Mauger's house.

Интонация, с которой она произносит свои короткие фразы, и блеск ее глаз дают мне возможность самым точным образом определить ее положение в доме капитана Може.

"Why, you know, a man all alone, and who still has ideas.

- Не так ли? Человек одинокий, да еще с прихотями.

And besides, there is work to do all the same.

Да и так много работы.

And we are going to hire a boy to assist."

Непременно придется взять мальчика на помощь...

This Rose is lucky, I, too, have often dreamed of entering an old man's service.

Этой Розе повезло... Я тоже часто мечтала о службе у старика.

It is disgusting. But at least one is tranquil, and has a future. We traverse the entire district.

Это отвратительно... Но спокойно, по крайней мере, да и будущее обеспечено... Хоть бы и капитан, даже с прихотями... Как смешны они должны быть оба под одеялом!

Oh! indeed, it is not pretty.

Во всей местности, по которой мы проходим, право, нет ничего красивого.

It in no way resembles the Boulevard Malesherbes.

Ничего похожего на бульвар Мальзерб.

Dirty, narrow, winding streets, and houses that stand neither square or straight,-dark houses, of old, rotten wood, with high, tottering gables, and bulging stories that project one past the other, in the olden fashion.

Улицы грязные, узкие, кривые, дома ветхие, черные, подгнившие, этажи выступают друг над другом на старинный лад.

The people who pass are ugly, ugly, and I have not seen a single handsome fellow.

Среди встречающейся публики ни одного красивого лица.

The industry of the neighborhood is the manufacture of list-shoes.

В этой местности занимаются башмачным промыслом.

Most of the shoemakers, having been unable to deliver a week's product at the factory, are still at work.

И очень многие, которые не успели за неделю исполнить заказ, заканчивают его теперь.

And behind the window-panes I see poor sickly faces, bent backs, and black hands hammering leather soles.

Через окна я вижу эти бедные, исхудавшие лица, согнутые спины и черные руки, которые стучат по кожаным подошвам.

That adds still further to the dismal sadness of the place. It seems like a prison.

Вся местность погружена в какую-то глубокую печаль... Настоящая тюрьма.

But here is the haberdasher, who, standing at her threshold, smiles at us and bows.

Но вот лавочница стоит у своего крыльца, улыбается нам и кланяется:

"You are going to eight o'clock mass?

- Вы к поздней обедне?

I went to seven o'clock mass. You have plenty of time.

Я ходила к ранней... Вы еще успеете.

Will you not come in, a moment?"

Может быть, зайдете на минуточку?

Rose thanks her.

Роза благодарит.

She warns me against the haberdasher, who is a malicious woman and speaks ill of everybody, a real pest!

Она мне советует остерегаться лавочницы, - это злая женщина и злословит про всех... настоящая ведьма!

Then she begins again to boast of her master's virtues and of her easy place. I ask her:

Затем она начинает перечислять добродетели своего хозяина и прелесть ее службы... Я спрашиваю у нее:

"Then the captain has no family?"

Значит, у капитана нет семьи?

"No family?" she cries, scandalized.

Нет семьи? - вскрикнула она.

"Well, my little one, you are not on.

- Конечно, моя милая, вы не здешняя.

Oh! yes, there is a family, and a nice one, indeed!

Ах, есть ли у него семья? Самая настоящая!

Heaps of nieces and cousins,-loafers, penniless people, hangers-on, all of whom were plundering him and robbing him. You should have seen that.

Целая куча племянниц и двоюродных сестер. Все бездельники, голые, нищие... Как они его объедали... обкрадывали, нужно было посмотреть!

It was an abomination.

Одна мерзость!

So you can imagine whether I set that right,--whether I cleared the house of all this vermin. Why, my dear young woman, but for me, the captain now would be on his uppers.

Конечно, я навела порядок... очистила дом от всей этой сволочи... Да, моя дорогая, без меня капитан бы с сумой теперь ходил... Ах!

Ah! the poor man!

Бедный человек!

He is well satisfied with the way things are now."

Теперь-то, поди, доволен...

I insist with an ironical intention, which, however, she does not understand:

Я продолжаю иронизировать; впрочем, она меня не понимает.

"And, undoubtedly, Mademoiselle Rose, he will remember you in his will?"

- Что, m-elle Роза, завещание-то он верно в вашу пользу напишет?

Prudently, she replies:

Она на это осторожно ответила:

"Monsieur will do as he likes. He is free. Surely I do not influence him. I ask nothing of him. I do not ask him even to pay me wages. I stay with him out of devotion. But he knows life. He knows those who love him, who care for him with disinterestedness, who coddle him.

- Хозяин поступит так, как он сам знает... Он свободен... Уж я, конечно, на него влиять не буду. Я у него служу из преданности к нему... Но он сам понимает... Он видит, кто его любит, кто за ним ухаживает, кто корыстно о нем заботится.

No one need think that he is stupid as certain persons pretend,-Madame Lanlaire at the head, who says things about us.

Не думайте, что он так глуп, как некоторые о нем говорят... И больше всех госпожа Ланлер. Чего она только о нас не болтает!

It is she, on the contrary, who is evil-minded, Mademoiselle C?lestine, and who has a will of her own. Depend upon it!"

Он, напротив, Селестина, хитрый человек, себе на уме...

Upon this eloquent apology for the captain, we arrive at the church.

Во время этой красноречивой защиты капитана мы подошли к церкви.

The fat Rose does not leave me.

Толстуха Роза не покидает меня.

She obliges me to take a chair near hers, and begins to mumble prayers, to make genuflections and signs of the cross. Oh! this church!

Она заставляет сесть рядом с ней и начинает бормотать молитвы, класть земные поклоны и креститься... Ах, что это за церковь!

With its rough timbers that cross it and sustain the staggering vault, it resembles a barn; with the people in it, coughing, hawking, running against benches, and dragging chairs around, it seems also like a village wine-shop.

Своими толстыми балками, которые поддерживают шатающийся свод, она напоминает сарай. А публика кашляет, плюет, двигает скамейками и стульями, точь-в-точь как в деревенском кабаке.

I see nothing but faces stupefied by ignorance, bitter mouths contracted by hatred.

Лица у всех глупые, невежественные и рты, искривленные злобой и ненавистью.

There are none here but wretched creatures who come to ask God to do something against somebody.

Это все бедняки, которые пришли жаловаться Богу на других.

It is impossible for me to concentrate my thoughts, and I feel a sort of cold penetrating me and surrounding me. Perhaps it is because there is not even an organ in this church.

Мне трудно овладеть собой, мне как-то холодно, не по душе... Это, может быть, потому, что в церкви нет органа.

Queer, isn't it? but I cannot pray without an organ. An anthem on the organ fills my chest, and then my stomach; it completely restores me, like love. If I could always hear the strains of an organ, I really believe that I should never sin. Here, instead of an organ, there is an old woman, in the choir, with blue spectacles, and a poor little black shawl over her shoulders, who painfully drums on a sort of piano, wheezy and out of tune.

Звуки органа захватывают меня всю. Я себя так чувствую, когда я люблю. Если бы я всегда слышала звуки органа, я, вероятно, никогда не грешила бы... Здесь вместо органа бренчит на жалком, расстроенном рояле какая-то дама с голубыми глазами, с черной маленькой шалью на плечах.

And the people are always coughing and hawking, the droning of the priest and the responses of the choristers being drowned by a sound of catarrh.

А публика все кашляет и плюет, и этот шум заглушает псалмопение священника и детского хора.

And how bad it all smells,-mingled odors of the muck-heap, of the stable, of the soil, of sour straw, of wet leather, of damaged incense. Really, they are very ill-bred in the country.

И как тут скверно пахнет! Какой-то смешанный запах навоза, хлеба, земли, гнилой соломы, мокрой кожи и ладана... Право, они плохо воспитаны тут, в провинции!

The mass drags along, and I grow weary.

Обедня долго тянется, и я начинаю скучать.

I am especially vexed at finding myself among people so ordinary and so ugly, and who pay so little attention to me.

Мне, кроме того, надоело общество этих грубых людей, которые к тому же так мало внимания обращают на меня.

Not a pretty spectacle, not a pretty costume with which to rest my thought or cheer my eyes.

Ни одного красивого лица, ни одного красивого туалета, на котором глаз мог бы отдохнуть.

Never did I better understand that I am made for the joy of elegance and style. Instead of being lifted up, as at mass in Paris, all my senses take offence, and rebel at once.

Никогда я так хорошо не понимала, что я создана для изящества и для шика... Вместо восторга, как во время обедни в Париже, во мне поднимается чувство протеста.

For distraction, I follow attentively the movements of the officiating priest.

Чтобы рассеяться, начинаю внимательно следить за движениями священника, который служит.

Oh! thank you! he is a sort of tall, jovial fellow, very young, with an ordinary face, and a brick-red complexion.

Тоже утешение! Это здоровенный детина, очень молодой, с вульгарным лицом кирпичного цвета.

With his dishevelled hair, his greedy jaw, his gluttonous lips, his obscene little eyes, and his eyelids circled with black, I have sized him up at once.

Волосы растрепанные, челюсти хищника, губы обжоры, отвратительные маленькие глазки и темные мешки под глазами.

How he must enjoy himself at the table!

Как нетрудно разгадать его! То-то, должно быть, на еду тратится человек!

And at the confessional, too,-the dirty things that he must say!

А на исповеди... сколько пошлостей, наверное, говорит женщинам!

Rose, perceiving that I am watching him, bends toward me, and says, in a very low voice:

Заметив, что я смотрю на него, Роза наклонилась ко мне и очень тихо сказала:

"That is the new vicar. I recommend him to you.

- Это новый викарий... рекомендую.

There is no one like him to confess the women.

Никто так не исповедует женщин, как он.

The curate is a holy man, certainly, but he is looked upon as too strict. Whereas the new vicar...."

Настоятель - тот святой человек, это верно, но он слишком строг... Ну а новый викарий..

She clacks her tongue, and goes back to her prayer, her head bent over the prie-Dieu.

Она прищелкнула языком и опять принялась за молитвы, наклонив голову над молитвенником.

Well, he would not please me, the new vicar; he has a dirty and brutal air; he looks more like a ploughman than a priest.

Нет, этот новый викарий мне не понравился. У него вид грязного и грубого человека. Он скорее похож на извозчика, чем на священника.

For my part, I require delicacy, poetry, the beyond, and white hands.

А мне бы побольше тонкости, поэзии, чего-нибудь изящного и белые руки.

I like men to be gentle and chic, as Monsieur Jean was.

Я люблю, чтобы мужчины были мягкие, изящные, как Жан...

After mass Rose drags me to the grocery store.

После обедни Роза меня тащит к лавочнице.

With a few mysterious words she explains to me that it is necessary to be on good terms with the woman who keeps it, and that all the domestics pay her assiduous court.

Наскоро и таинственно она мне объясняет, что с ней нужно быть в хороших отношениях и что вся прислуга ищет ее расположения.

Another little dump,-decidedly, this is the country of fat women.

Эта тоже маленькая толстушка. Это, положительно, край толстых женщин.

Her face is covered with freckles, and, through her thin, light, flaxen hair, which is lacking in gloss, can be seen portions of her skull, on top of which a chignon stands up in a ridiculous fashion, like a little broom.

Все лицо у нее в веснушках, волосы светлые, как лен, редкие и местами просвечивает голый череп. На голове смешно торчит какой-то шиньон, как маленький хвостик.

At the slightest movement her breast, beneath her brown cloth waist, shakes like a liquid in a bottle.

При малейшем движении грудь под темным корсажем переливается у нее, как жидкость в бутылке.

Her eyes, bordered with red circles, are bloodshot, and her ignoble mouth makes of her every smile a grimace. Rose introduces me:

Ее глаза с красными ободками готовы выскочить. Когда она улыбается, ее губы искривляются в какую-то отвратительную гримасу... Роза нас знакомит:

"Madame Gouin, I bring you the new chambermaid at the Priory."

- 'Госпожа Гуэн, я к вам привела новую горничную из Приерэ...

The grocer observes me attentively, and I notice that her eyes fasten themselves upon my waist with an embarrassing obstinacy.

Лавочница меня внимательно осматривает, и я замечаю, как взгляд ее останавливается на моей талии, на животе.

She says in a meaningless voice:

Она обращается ко мне каким-то глухим голосом:

"Mademoiselle is at home here. Mademoiselle is a pretty girl. Mademoiselle is a Parisienne, undoubtedly?"

- Будьте, барышня, как дома... Вы очень красивы, барышня... Вы, наверное, из Парижа?

"It is true, Madame Gouin, I come from Paris."

Да, госпожа Гуэн, я действительно из Парижа...

"That is to be seen; that is to be seen directly. One need not look at you twice. I am very fond of the Parisiennes; they know what it is to live. I too served in Paris, when I was young. I served in the house of a midwife in the Rue Gu?n?gaud,-Madame Tripier. Perhaps you know her?"

Это видно... это сейчас же видно... Это с первого раза можно заметить... Я очень люблю парижанок... Они, что называется, умеют жить... Я также в молодости служила в Париже... я служила у одной акушерки, госпожи Трипье, на улице Генего... Вы ее, может быть, знаете?

"No."

Нет...

"That makes no difference. Oh! it was a long time ago.

Ну да... это очень давно уже было.

But come in, Mademoiselle C?lestine."

Войдите же, m-elle Селестина.

She escorts us, with ceremony, into the back shop, where four other domestics are already gathered about a round table.

Она нас торжественно проводила в комнату за лавочкой, где за круглым столом уже сидели четыре служанки.

"Oh! you will have an anxious time of it, my poor young woman," groaned the grocer, as she offered me a chair.

Ах, и натерпитесь же вы там! - вздыхала лавочница, подавая мне стул.

"It is not because they do not patronize me at the ch?teau; but I can truly say that it is an infernal house, infernal! Is it not so, Mesdemoiselles?"

- Это я не потому говорю, что у меня больше не забирают из замка... Это не дом, должна я вам сказать, а ад... настоящий ад... Не правда ли, барышни?

"For sure!" answer in chorus, with like gestures and like grimaces, the four domestics thus appealed to.

Конечно! - отвечают в один голос все четыре служанки с одинаковыми жестами и гримасами.

Madame Gouin continues:

Госпожа Гуэн продолжает:

"Oh! thank you, I would not like to sell to people who are continually haggling, and crying out, like pole-cats, that they are being robbed, that they are being injured.

- Покорно благодарю! Охота мне была иметь дело с людьми, которые вечно торгуются и кричат, что их обкрадывают и обманывают.

They may go where they like."

Пусть других поищут...

The chorus of servants responds:

Хор служанок повторяет:

"Surely they may go where they like."

- Конечно, пусть других поищут...

To which Madame Gouin, addressing Rose more particularly, adds, in a firm tone:

Затем госпожа Гуэн обращается к Розе и уверенным тоном прибавляет:

"They do not run after them, do they, Mam'zelle Rose?

- Как по вашему m-elle Роза, - ведь за ними бегать не приходится, не правда ли?

Thank God! we have no need of them, do we?"

Благодаря Бога и без них обходимся?

Rose contents herself with a shrug of her shoulders, putting into this gesture all the concentrated gall, spite, and contempt at her command.

Роза вместо ответа только пожимает плечами, но в этом жесте так много желчи, злобы и презрения.

And the huge musketeer hat emphasizes the energy of these violent sentiments by the disorderly swaying of its black plumes.

И огромная шляпа мушкетера беспорядочным движением своих перьев как бы подтверждает всю силу волнующих ее чувств.

Then, after a silence:

После некоторого молчания:

"Oh! well, let us talk no more about these people. Every time that I speak of them it turns my stomach."

- Ну! Довольно о них говорить... У меня всегда от этих разговоров живот начинает болеть. Маленькая, худенькая смуглянка с кошачьей мордочкой, с прыщами на лбу и слезящимися глазами вскрикивает среди общего смеха: - Да ну их... на самом деле...

Thereupon the stories and gossip begin again.

После этого начинаются всякие истории.

An uninterrupted flow of filth is vomited from these sad mouths, as from a sewer.

Это какой-то беспрерывный поток сквернословия, который извергается ими, как из водосточной трубы.

The back-shop seems infected with it.

Кажется, что вся комната заражена миазмами.

The impression is the more disagreeable because the room is rather dark and the faces take on fantastic deformities.

Впечатление еще усиливается от того, что в комнате темно и человеческие фигуры принимают какие-то фантастические формы.

It is lighted only by a narrow window opening on a damp and filthy court,-a sort of shaft formed by moss-eaten walls.

Единственное узенькое окошко выходит на грязный, похожий на колодезь, двор.

An odor of pickle, of rotting vegetables, of red herring, persists around us, impregnating our garments. It is intolerable.

Здесь пахнет рассолом, сгнившей зеленью, селедкой... Воздух невыносимый.

Then each of these creatures, heaped up on their chairs like bundles of dirty linen, plunges into the narration of some dirty action, some scandal, some crime.

Мои красавицы развалились на своих стульях, как связки грязного белья, и каждая из них порывается рассказать какой-нибудь скандал, какую-нибудь грязную историю.

Coward that I am, I try to smile with them, to applaud with them; but I feel something insurmountable, something like frightful disgust.

По слабости своей я пробую смеяться вместе с ними, поддакивать им, но мною овладевает сильнейшее чувство отвращения.

A nausea turns my stomach, forces its way to my throat, leaves a bad taste in my mouth, and presses my temples. I should like to go away. I cannot, and I remain there, like an idiot, heaped up like them on my chair, making the same gestures that they make,-I remain there, stupidly listening to these shrill voices that sound to me like dish-water gurgling and dripping through sinks and pipes.

Меня начинает тошнить, подступает к горлу, во рту отвратительный вкус, стучит в висках... Мне хочется уйти, но я не могу, и остаюсь на месте с таким же глупым видом и в такой же позе, как они, и повторяя их жесты. Сижу и слушаю эти резкие голоса, которые мне напоминают плеск воды во время мытья посуды.

I know very well that we have to defend ourselves against our masters, and I am not the last to do it, I assure you.

Конечно, нападки на хозяев совершенно естественны.

But no; here, all the same, that passes imagination.

Это делают все. Но здесь переходят уже всякую меру.

These women are odious to me. I detest them, and I say to myself, in a low voice, that I have nothing in common with them.

Эти женщины мне противны; я их проклинаю и говорю себе, что у меня ничего общего с ними нет.

Education, contact with stylish people, the habit of seeing beautiful things, the reading of Paul Bourget's novels, have saved me from these turpitudes.

Воспитание, общение с изящными людьми, привычка к красивой обстановке, чтение романов Поля Бурже - все это меня спасло от этой пошлости.

Ah! the pretty and amusing monkey-tricks of the servants' halls in Paris,-they are far away!

Роза овладевает всеобщим вниманием. Моргая глазами, со сладкой улыбкой на устах, она рассказывает: Все это пустяки в сравнении с

госпожей Родо, женой нотариуса... Ах! Какая там история была... Я не верила... - сказала одна. Она вечно с попами... - сказала другая. - Я всегда ее такой считала... Шеи вытягиваются, и все взоры устремляются на Розу, которая начинает свой рассказ: - Третьего дня господин Родо

уехал на целый день в деревню... Чтобы познакомить меня с Родо, она делает маленькое отступление: - Подозрительный человек этот

нотариус Родо... Какие-то у него все темные дела... Я заставила капитана отобрать у него деньги, которые он дал ему на хранение... Да! Впрочем, речь не о нем. После этого введения она приступает к рассказу: - Господин Родо,

значит, был в деревне. Это никому неизвестно. Он, значит, поехал в деревню. Госпожа Родо тотчас же призывает к себе маленького причетника... маленького мальчика Юстина... в свою комнату... подмести там будто бы... Подметать вдруг вздумала! Она была совершенно голая, глаза у нее горели, как у собаки на охоте. Она его подзывает к себе... обнимает... ласкает... затем, говорит, блох будет искать у него и раздевает. И знаете ли, потом что она сделала? Она вдруг бросилась на него и насильно заставила... насильно, да, мои милые... И если бы вы знали, как она это сделала? - Как она это сделала? - живо спросила маленькая смуглянка, вытягивая вперед свою кошачью мордочку. Все напряженно слушают. Но Роза становится строгой и скромно заявляет: Это при барышнях

нельзя говорить!.. "Ах!.. " Все разочарованы. А Роза все более и более возмущается: Пятнадцатилетний ребенок... разве это слыхано! Такой красавчик... невинный, бедный мальчик мученик! Не пощадить ребенка... распутная женщина! Когда он уходил от нее, он дрожал, как осиновый лист... плакал горючими слезами... Херувимчик... сердце разрывалось, глядя на него... Что вы на это скажете? Взрыв

негодования, целый поток сквернословия и ругательств... Когда успокоились, Роза продолжает: Его мать ко мне приходила и

рассказала все... Я, знаете ли, посоветовала подать в суд на нотариуса и его жену. Непременно... непременно... Вот видите, а она колеблется... и то и другое... Одним словом, она не хочет. Я думаю, не вмешался ли тут священник, он по воскресеньям обедает у Родо. Ну и боится! Ах! Если бы это со мной... Я, правда, религиозный человек, но ни один поп не заставил бы меня молчать... Я бы их заставила раскошелиться. Сотни, тысячи... десятки тысяч франков они бы мне заплатили... Непременно... непременно...

Упустить такой случай? Беда! И шляпа мушкетера качается, как шалаш во время бури. Лавочница ничего не говорила... У нее смущенный вид... Должно быть, нотариус у нее в лавке покупает... Она ловко прерывает расходившуюся Розу. - Надеюсь, Селестина, вы не откажетесь выпить с нами стаканчик смородиновой наливки? И вы, Роза? Это приглашение успокаивает страсти. При виде бутылки и стаканов, девицы начинают облизываться, глазки у всех разгораются.

As we are leaving, the grocer says to me, with an amiable smile:

Когда мы уходили, лавочница любезно, с улыбкой на устах сказала мне:

"Pay no attention to the fact that your masters do not patronize me; you must come and see me again."

- Вы не смотрите, что ваши хозяева у меня не покупают в лавке... Вы заглядывайте ко мне...

I go back with Rose, who finishes familiarizing me with the daily doings of the neighborhood.

Мы возвращаемся с Розой, которая заканчивает обзор местной хроники.

I had supposed that her stock of infamies was exhausted.

Я думала, что запас ругательств иссяк у нее.

Not at all.

Но не тут-то было.

She discovers and invents new and more frightful ones.

Она изобретает все новые ругательства, еще более страшные.

In the matter of calumny her resources are infinite.

Это какой-то неиссякаемый источник.

And her tongue goes on forever, without stopping. It does not forget anybody or anything. It is astonishing how, in a few minutes, one can dishonor people, in the country.

Язык ее не знает удержу... Она перебирает решительно всех.

Thus she escorts me back to the Priory gate. Even there she cannot make up her mind to leave me; talks on, talks incessantly, tries to envelop and stun me with her friendship and devotion.

Мы с ней дошли таким образом до забора Приерэ... Но и здесь она не может со мной расстаться... и говорит, говорит без конца, стараясь доказать мне свою дружбу и свою преданность.

As for me, my head is broken by all that I have heard, and the sight of the Priory fills me with a feeling of discouragement.

У меня трещит голова от всей этой болтовни, а вид Приерэ меня приводит в отчаяние.

Ah! these broad, flowerless lawns!

Ах, эти большие лужайки без цветов!

And this immense building, that has the air of a barrack or a prison, and where, from behind each window, a pair of eyes seems to be spying you.

И это огромное здание, имеющее вид казармы или тюрьмы, где вам кажется, за вами шпионят из каждого окна!

The sun is warmer, the fog has disappeared, and the view of the landscape has become clearer.

Солнечный жар становится сильнее, туман рассеялся и пейзаж проясняется.

Beyond the plain, on the hills, I perceive little villages, gilded by the light, and enlivened by red roofs. The river running through the plain, yellow and green, shines here and there in silvery curves.

В конце долины, среди холмов виднеются деревушки, залитые розовым светом; речка протекает по долине то зеленая, то желтая, отливающая серебром на излучинах.

And a few clouds decorate the sky with their light and charming frescoes.

Легкие облака украшают небо своими красивыми фресками.

But I take no pleasure in the contemplation of all this.

Но я не могу наслаждаться этим видом.

I have now but one desire, one will, one obsession,-to flee from this sun, from this plain, from these hills, from this house, and from this fat woman, whose malicious voice hurts and tortures me.

Только одно желание, только один порыв охватывает меня - убежать от этого солнца, от этой долины, от этих холмов, от этого дома и от этой толстой женщины, которая своим злословьем терзает мне душу, приводит меня в бешенство.

At last she gets ready to leave me, takes my hand, and presses it affectionately in her fat fingers gloved with mittens. She says to me:

Она наконец решается расстаться со мной, берет меня за руку, с чувством жмет ее своими толстыми пальцами и говорит:

"And then, my little one, Madame Gouin, you know, is a very amiable and very clever woman. You must go to see her often."

- И затем, моя дорогая, имейте в виду, госпожа Гуэн очень милая женщина... и очень ловкая... К ней нужно почаще заглядывать.

She lingers longer, and adds more mysteriously:

Она опять останавливается и с еще большей таинственностью прибавляет:

"She has relieved many young girls.

- Сколько раз она уже молодым девушкам помогла!

As soon as they are in any trouble, they go to her. Neither seen or known.

Как что-нибудь замечают... так тотчас же к ней идут... И никому ни звука.

One can trust her, take my word for it.

Уж я вам скажу... на нее положиться можно.

She is a very, very expert woman."

Это очень... очень умная женщина...

With eyes more brilliant, and fastening her gaze on me with a strange tenacity, she repeats:

Г лаза у нее горят, она пристально глядит на меня и с какой-то странной настойчивостью повторяет:

"Very expert, and clever, and discreet.

- Очень умная... и ловкая... и... могила!

She is the Providence of the neighborhood.

Это настоящее благословение для нашего края.

Now, my little one, do not forget to come to see us when you can.

Ну идем, моя милая, не забывайте же заглянуть к нам.

And go often to Madame Gouin's. You will not regret it. We will see each other soon again."

И почаще заходите к госпоже Гуэн... Вы об этом жалеть не будете... До скорого... до скорого свидания!

She has gone.

Она уходит.

I see her, with her rolling gait, moving away, skirting first the wall and then the hedge with her enormous person, and suddenly burying herself in a road, where she disappears.

Я вижу, как она удаляется, раскачиваясь на своих кривых ногах, идет вдоль стены, забора, затем поворачивает на какую-то дорожку и вдруг скрывается из виду.

I pass by Joseph, the gardener-coachman, who is raking the paths.

Я прохожу мимо кучера-садовника Жозефа, который очищает аллеи.

I think that he is going to speak to me; he does not speak to me.

Я думаю, что он сам заговорит, но он молчит.

He simply looks at me obliquely, with a singular expression that almost frightens me.

Он только искоса поглядывает на меня с каким-то странным выражением в глазах, от которого мне становится жутко.

"Fine weather this morning, Monsieur Joseph."

- Хорошая погода сегодня, господин Жозеф...

Joseph grunts I know not what between his teeth. He is furious that I have allowed myself to walk in the path that he is raking.

Жозеф ворчит что-то сквозь зубы, сердит за то, что я позволяю себе идти по аллее, которую он расчищает...

What a queer man he is, and how ill-bred!

Какой это смешной и неотесанный человек.

And why does he never say a word to me?

Почему он никогда со мной не заговаривает?

And why does he never answer when I speak to him?

И почему он никогда не отвечает, когда я с ним заговариваю?

In the house I find Madame by no means contented.

Дома застаю хозяйку недовольной.

She gives me a very disagreeable reception, treats me very roughly:

Она меня встречает очень сурово и делает выговор:

"I beg you not to stay out so long in future."

- Впредь, пожалуйста, не разгуливать так долго.

I desire to reply, for I am vexed, irritated, unnerved.

Я так раздражена, что мне хочется возразить.

But fortunately I restrain myself.

Но, к счастью, я овладеваю собой.

I confine myself to muttering a little.

Я только ворчу про себя...

"What's that you say?"

Что вы говорите?

"I say nothing."

Я ничего не говорю...

"It is lucky.

- То-то.

And furthermore, I forbid you to walk with M. Mauger's servant.

И я вам запрещаю гулять со служанкой Може.

She is very bad company for you. See, everything is late this morning, because of you."

Это очень плохое знакомство для вас... Посмотрите... Все опоздало сегодня из-за вас.

I say to myself:

А я говорю себе в это время:

"Zut! zut! and zut!

- Наплевать!

You make me tired. I will speak to whom I like. I will see anyone that it pleases me to see. You shall lay down no law for me, camel!"

Нашла дурочку... Я буду говорить, с кем захочу... Буду встречаться с кем вздумается... Что ты, закон для меня, верблюд ты этакий!

I need only to see once more her wicked eyes, and hear her shrill voice and her tyrannical orders, in order to lose at once the bad impression, the impression of disgust, that I brought back from the mass, from the grocer, and from Rose.

Мне стоило только услышать ее пронзительный голос, увидеть ее злые глаза и самодурство, как мгновенно изгладилось то отвратительное впечатление, которое я вынесла от обедни, от торговки и от Розы.

Rose and the grocer are right; the haberdasher also is right; all of them are right.

Роза и обе лавочницы правы, все они правы.

And I promise myself that I will see Rose; that I will see her often; that I will return to the grocer's; that I will make this dirty haberdasher my best friend,-since Madame forbids me to do so.

И я даю себе обет встречаться с Розой, заходить к лавочнице, подружиться с этой грязной торговкой, потому что хозяйка мне это запрещает.

And I repeat internally, with savage energy:

И с каким-то диким упрямством я повторяю про себя:

"Camel! Camel! Camel!"

- Верблюд, верблюд, верблюд!

But I would have been much more relieved if I had had the courage to hurl and shout this insult full in her face.

Мне стало бы гораздо легче, если бы я осмелилась громко крикнуть это ей, бросить ей в лицо это оскорбление.

During the day, after lunch, Monsieur and Madame went out driving. The dressing-room, the chambers, Monsieur's desk, all the closets, all the cupboards, all the sideboards, were locked.

Днем, после завтрака, господа уехали в карете... Уборная, комнаты, бюро барина, все шкафы, буфеты - все было заперто на ключ.

What did I tell you?

Что я говорила?

Ah, well, thank you! no means of reading a letter, or of making up any little packages.

Не угодно ли?

So I have remained in my room. I have written to my mother and to Monsieur Jean, and I have read "En Famille."

Я сидела в своей комнате и писала письма: матери, Жану и читала "В семье".

What a delightful book!

Какая прелестная книга!

And how well written!

И как хорошо она написана!

It is queer, all the same; I am very fond of hearing dirty things, but I do not like to read them.

Странно... Я люблю слушать всякие пошлости, но я не люблю их читать.

I like only the books that make me cry.

Я люблю только такие книги, над которыми приходится плакать.

For dinner they had boiled beef and broth.

За обедом сегодня было потофе.

It seemed to me that Monsieur and Madame were very cool toward each other.

Мне показалось, что господа дуются друг на друга.

Monsieur read the "Petit Journal" with provoking ostentation. He crumpled the paper, rolling all the time his kind, comical, gentle eyes.

Барин с каким-то вызывающим видом читал "Petit Journal"... Он мял газету и вращал своими добрыми, смешными и мягкими глазами.

Even when he is in anger, Monsieur's eyes remain gentle and timid.

Даже тогда, когда он сердится, глаза его остаются мягкими и робкими.

At last, doubtless to start the conversation, Monsieur, with his nose still buried in his paper, exclaimed:

Наконец, чтобы завязать, вероятно, разговор, барин, не отрывая глаз от газеты, воскликнул:

"Hello! another woman cut to pieces!"

- Так! Опять женщину на куски разрезали...

Madame made no answer.

Барыня ничего не ответила.

Very stiff, very straight, austere in her black silk dress, her forehead wrinkled, her look stern, she did not cease her dreaming. About what?

В черном шелковом платье, с резким и суровым лицом, она все сидела и думала... О чем?

It is, perhaps, because of me that Madame is sulky with Monsieur.

Может быть, она из-за меня дуется на барина.

IV

IV

September 26.

26 сентября.

For a week I have been unable to write a single line in my diary.

За всю неделю я не могла ни одной строчки написать в своем дневнике.

When it comes night, I am tired, exhausted, at the end of my strength.

Когда наступает вечер, я себя чувствую утомленной, совершенно разбитой.

I think of nothing but going to bed and to sleep.

И я думаю только о том, чтобы скорее лечь и заснуть.

To sleep!

Заснуть!

If I could always sleep!

Если бы я могла навеки заснуть!

Oh! what a shabby place, My God!

Ах, Боже мой, что это за казармы!

You can have no idea of it!

Трудно и представить себе.

For a yes, for a no, Madame makes you run up and down the two cursed flights of stairs. One has not even time to sit down in the linen-room and breathe a little, when ... drinn!... drinn!... drinn!... one has to get up and start again. It makes no difference if one is not feeling well, drinn!... drinn!... drinn!

Из-за какой-нибудь безделицы хозяйка вас заставляет бегать вниз и вверх по этим проклятым этажам... Не успеешь присесть в прачечной и перевести дух, как... динь! динь! динь! нужно подниматься и бежать... Вам неможется - ничего не значит... динь! динь! динь!

In these days I have pains in my loins that bend me in two, and gripe my stomach, and almost make me cry out. That cuts no figure; drinn!... drinn!... drinn!...

По временам я чувствую такие страшные боли в пояснице, в животе, что готова бываю закричать... Неважно... Динь! Динь! Динь!

One has no time to be sick; one has not the right to suffer.

Некогда даже болеть, не имеешь права страдать.

Suffering is a master's luxury.

Это - роскошь, которую могут себе позволить только господа.

We, we must walk, and fast, and forever; walk at the risk of falling. Drinn!... drinn!... drinn!...

А мы должны бегать, всегда и скоро бегать... бегать, пока не свалимся... Динь! Динь! Динь!

And if one is a little slow in coming at the sound of the bell, then there are reproaches and angry scenes.

А если вы на зов колокольчика опоздаете немного, посыплются упреки, начнутся сцены.

"Well, what are you about?

- Да что с вами такое?

You do not hear, then?

Не слышите?

Are you deaf?

Оглохли?

I have been ringing for three hours. It is getting to be very provoking."

Я уже три часа звоню... Это бесит, наконец...

And this is what generally happens.

А часто бывает так:

"Drinn!... drinn!... drinn!..."

- Динь! Динь! Динь!

That throws you from your chair, as if impelled by a spring.

Вы соскакиваете со стула, как пружина...

"Bring me a needle."

- Принесите мне иголку.

I go for the needle.

Я бегу за иголкой.

"All right!

Хорошо!

Bring me some thread."

Принесите мне нитки.

I go for the thread.

Я бегу за нитками.

"Very good!

Так!

Bring me a button."

Принесите мне пуговку.

I go for the button.

Я бегу за пуговкой.

"What is this button?

- Что это за пуговка?

I did not ask for this button.

Я у вас такой не просила.

You never understand anything. A white button, number four. And be quick about it."

Вы ничего не понимаете... Белую пуговку, № 4... И скорее!

And I go for the white button, number four. You can imagine how I storm, and rage, and abuse Madame, within myself.

И я бегу за пуговкой № 4... Вы понимаете, как я бешусь, как я в душе ругаю и проклинаю свою хозяйку?

During these goings and comings, these ascents and descents, Madame has changed her mind. She wants something else, or she wants nothing at all.

А во время моей беготни взад и вперед, вверх и вниз барыня передумала - ей требуется что-нибудь другое или она совсем раздумала:

"No, take away the needle and the button. I have no time."

- Нет... Отнесите иголку и пуговку... Мне некогда...

My back is broken, my knees absolutely stiff, I can do no more.

У меня спину ломит, ноги подкашиваются, я без сил... Этого и нужно ей было.

That suffices for Madame; she is satisfied. And to think that there is a society for the protection of animals!

Она довольна... И говорите после этого, что существует общество покровительства животным...

In the evening, when making her examination of the linen-room, she storms:

Вечером, во время своего обхода, она в прачечной налетает на вас, как буря:

"What! you have done nothing?

- Как? Вы ничего не сделали?

What do you do all day long, then?

На что у вас дни уходят?

I do not pay you to be idle from morning till night."

Я вам плачу деньги не для того, чтобы вы шлялись от утра до вечера.

I reply rather curtly, for this injustice fills me with rebellion:

Такая несправедливость меня возмущает, и я отвечаю немного резко:

"Why, Madame has been interrupting me all day."

Но вы сами, барыня, меня все время отрывали от работы.

"I have been interrupting you, I?

Я вас отрывала от работы, я?..

In the first place, I forbid you to answer me. I want no remarks, do you understand?

Прежде всего я запрещаю вам мне отвечать... Я не терплю никаких замечаний, слышите?

I know what I am talking about."

Я знаю, что я говорю.

And she goes away, slamming the door, and grumbling as if she would never stop.

И это бесконечное хлопанье дверями.

In the corridors, in the kitchen, in the garden, her shrill voice can be heard for hours. Oh! how tiresome she is!

В коридорах, на кухне, в саду, по целым часам слышен ее пронзительный крик... Ах, как она надоела!

Really one knows not how to take her. What can she have in her body that keeps her always in such a state of irritation?

Право, не знаешь, как к ней подойти... Что у нее там внутри, почему она всегда в таком бешенстве?

And how quickly I would drop her, if I were sure of finding a place directly!

С каким удовольствием я бы ее бросила, если бы была уверена, что найду тотчас другое место.

Just now I was suffering even more than usual. I felt so sharp a pain that it seemed as if a beast were tearing the interior of my body with its teeth and claws.

Недавно я себя почувствовала хуже, чем обыкновенно... Появилась такая острая боль, что мне казалось, будто какой-то зверь раздирает мне внутренности своими зубами и когтями.

Already, in the morning, on rising, I had fainted because of loss of blood.

Уже утром, когда я вставала, после потери крови я Сочувствовала себя совершенно обессиленной.

How have I had the courage to keep up, and drag myself about, and do my work? I do not know.

Я и сама не знаю, как я могла стоять, таскать ноги и исполнять свою работу.

Occasionally, on the stairs, I was obliged to stop, and cling to the banister, in order to get my breath and keep from falling.

По временам я должна была останавливаться на лестнице, хвататься за перила, чтобы перевести дух и не упасть.

I was green, with cold sweats that wet my hair. It was enough to make one scream, but I am good at bearing pain, and it is a matter of pride with me never to complain in presence of my masters.

Я бледнела, и холодный пот выступал у меня на лбу... В пору было хоть извыть, но я терпелива и горжусь тем, что никогда не жалуюсь своим хозяевам.

Madame surprised me at a moment when I thought that I was about to faint.

Хозяйка меня застала как раз в тот момент, когда я чуть не упала.

Everything was revolving about me,-the banister, the stairs, and the walls.

Все вокруг меня заходило: перила, ступеньки, стены.

"What is the matter with you?" she said to me, rudely.

Что с вами? - грубо спросила она.

"Nothing."

Ничего.

And I tried to straighten up.

И я попробовала выпрямиться.

"If there is nothing the matter with you," rejoined Madame, "why these manners?

- Если ничего, то зачем эти манеры?

I do not like to see funereal faces. You have a very disagreeable way of doing your work."

Я не люблю этих кривляний... Служба трудная...

In spite of my pain, I could have boxed her ears.

Несмотря на всю мою слабость, я готова была отвесить ей оплеуху.

Amid these trials, I am always thinking of my former places. To-day it is my place in the Rue Lincoln that I most regret. There I was second chambermaid, and had, so to speak, nothing to do.

Во время таких испытаний я всегда вспоминаю свои прежние места... Сегодня я с особенным сожалением думаю о месте на улице Линкольна... Я гам была второй горничной, и мне, собственно говоря, нечего было делать.

We passed the day in the linen-room, a magnificent linen-room, with a red felt carpet, and lined from ceiling to floor with great mahogany cupboards, with gilded locks.

День мы проводили в прачечной, в великолепной прачечной, устланной красным войлочным ковром и уставленной шкафами из красного дерева с позолоченными замками.

And we laughed, and we amused ourselves in talking nonsense, in reading, in mimicking Madame's receptions, all under the eye of an English governess, who made tea for us,-the good tea that Madame bought in England for her little morning breakfasts.

И сколько мы там смеялись, дурачились, читали, как изображали приемы у нашей хозяйки, и все это под наблюдением английской экономки. Она поила нас хорошим чаем, который хозяйка покупала в Англии для своих утренних завтраков.

Sometimes, from the servants' hall, the butler-one who was up to date-brought us cakes, caviare on toast, slices of ham, and a heap of good things.

Иногда старший лакей приносил нам из буфета пирожки, тартинки с икрой, ветчину, целую гору всяких сластей.

I remember that one afternoon they obliged me to put on a very swell costume belonging to Monsieur,-to Coco, as we called him among ourselves.

Раз, вспоминаю, после обеда, меня заставили одеть очень шикарную пару нашего хозяина Коко, как мы его звали между собой.

Naturally we played at all sorts of risqu?s games; we even went very far in our fun-making.

Конечно, тут затевались самые рискованные игры; заходили слишком далеко в этих шутках. Я была так смешна в роли мужчины и так много смеялась, что на панталонах Коко остались мокрые следы...

Ah! that was a place!

Вот это было место!

I am beginning to know Monsieur well.

Я начинаю все больше узнавать хозяина.

They were right in saying that he is an excellent and generous man, for, if he were not, there would not be in the world a worse rascal, a more perfect sharper.

Совершенно верно говорят о нем, как о славном и благородном человеке, потому что в противном случае не было бы на свете такой канальи, такого жулика.

The need, the passion that he feels for being charitable, impel him to do things that are not very admirable. His intention is praiseworthy, but the result upon others is often disastrous, all the same. It must be confessed that his kindness has been the cause of dirty little tricks, like the following:

Эта страсть к благотворительности толкает его на такие поступки, которые при всех его добрых намерениях влекут за собой самые плачевные последствия для других... И нужно сказать, в результате от его доброты происходили порой мелкие гадости вроде следующей.

Last Tuesday a very simple old man, father Pantois, brought some sweet-briers that Monsieur had ordered,-of course without Madame's knowledge. It was toward the end of the day. I had come down for some hot water for a belated bath.

В прошлый вторник, один очень древний старичок, дедушка Пантуа, принес шиповник, который ему заказал хозяин, тайно от жены, конечно... Дело было к вечеру... Я сошла вниз за горячей водой для стирки, с которой запоздала.

Madame, who had gone to town, had not yet returned.

Барыня уехала в город и еще не вернулась.

And I was chattering in the kitchen with Marianne, when Monsieur, cordial, joyous, unreserved, and noisy, brought in father Pantois.

И я болтала с Марианной на кухне, когда в дом с большим шумом вошел барин, такой веселый и радостный, и привел с собою дедушку Пантуа.

He immediately had him served with bread, cheese, and cider.

Он тотчас же велел подать ему хлеба, сыра и сидра.

And then he began to talk with him.

И они стали разговаривать между собой.

The good man excited my pity, so worn, thin, and dirtily clad was he.

На старика было жалко смотреть, до того он был изнурен, худ, грязно одет.

His pantaloons were in rags; his cap was a mass of filth.

Вместо штанов какие-то лохмотья, вместо шапки какая-то грязная тряпка.

And his open shirt revealed a part of his bare breast, chapped, crimped, seasoned like old leather.

Ворот рубашки был расстегнут и открывал часть груди, на которой кожа потрескалась, обветрилась и потемнела, как старая медь.

He ate greedily.

Он ел с жадностью.

"Well, father Pantois," cried Monsieur, rubbing his hands, "that goes better, eh?"

- Ну как, дедушка Пантуа... - вскрикнул хозяин, потирая себе руки, - веселее стало, а?

The old man, with his mouth full, thanked him.

Старик, у которого был полон рот, благодарил:

"You are very good, Monsieur Lanlaire. Because, you see, since this morning, at four o'clock, when I left home, I have put nothing in my stomach,-nothing at all."

Вы добрейший человек, господин Ланлер... С самого утра, видите ли, с четырех часов, как ушел из дому... во рту ничего не было...

"Well, eat away, father Pantois. Regale yourself, while you are about it."

Ну так ешьте же, дедушка, подкрепитесь, черт возьми!

"You are very good, Monsieur Lanlaire. Pray excuse me."

- Вы добрейший человек, господин Ланлер... извините...

The old man cut off enormous pieces of bread, which he was a long time in chewing, for he had no teeth left.

Старик отрезал себе большие ломти хлеба и долго жевал их, потому что у него не было зубов.

When he was partially satisfied, Monsieur asked him:

Когда он немного утолил голод, хозяин спросил:

"And the sweet-briers, father Pantois? They are fine this year, eh?"

- А шиповник у вас, дедушка Пантуа, хороший, а?

"There are some that are fine; there are some that are not so fine; there are almost all sorts, Monsieur Lanlaire.

- Есть и хороший, есть и похуже... всяких сортов есть, господин Ланлер.

Indeed, one can scarcely choose. And they are hard to pull up, you can believe. And besides, Monsieur Porcellet will not let us take them from his woods any more.

Не выберешь... Трудно рвать, знаете ли... Вот господин Порселле не хочет, чтобы у него в лесу брали.

We have to go a long way now to find them, a very long way.

Приходится за ним далеко ходить теперь... очень далеко.

If I were to tell you that I come from the forest of Raillon,-more than three leagues from here?

Не поверите, ведь я к вам из Районского леса иду, за три мили отсюда.

Yes, indeed, Monsieur Lanlaire."

Честное слово, господин Ланлер.

While the good man was talking, Monsieur had taken a seat at the table beside him. Gay, almost uproarious, he slapped him on the shoulder, and exclaimed:

Хозяин подсел к нему и, весело похлопывая его по плечу, воскликнул:

"Five leagues! you are a jolly good one, father Pantois. Always strong, always young."

Пять миль! Клянусь, дедушка, вы все такой же молодой, здоровый...

"Not so much as that, Monsieur Lanlaire; not so much as that."

Нет уже, не того, господин Ланлер... не того...

"Nonsense!" insisted Monsieur, "strong as an old Turk,-and good-humored, yes, indeed!

Да что там! - настаивал хозяин. - Здоровы, как старый турок и веселы, черт возьми!

They don't make any more like you these days, father Pantois. You are of the old school, you are."

Теперь не найти таких, как вы, дедушка Пантуа... Вы - старого закала человек...

The old man shook his head, his gaunt head, of the color of old wood, and repeated:

Старик качал своей головой и повторял:

"Not so much as that. My legs are weakening, Monsieur Lanlaire; my arms are getting soft. And then my back. Oh! my confounded back!

- Нет, не того... Ноги плохи стали, господин Ланлер... руки дрожат... Ну и поясница... Ах, эта проклятая поясница!

My strength is almost gone. And then the wife, who is sick, and who never leaves her bed,-what a bill for medicines!

Да и сил уж, как будто, нет... А тут еще жена хворает, с постели не сходит... Одни лекарства чего стоят!

One has little luck, one has little luck.

Какое уж тут счастье!

If at least one did not grow old? That, you see, Monsieur Lanlaire, that is the worst of the matter."

И старость подкрадывается... Вот что, господин Ланлер, вот что, хуже всего...

Monsieur sighed, made a vague gesture, and then, summing up the question philosophically, said:

Хозяин вздохнул, сделал какой-то неопределенный жест и, философски резюмируя вопрос, сказал:

"Oh! yes, but what do you expect, father Pantois?

Да!.. Но что ж вы хотите, дедушка Пантуа?..

Such is life. One cannot be and have been. That's the way it is."

Жизнь... Она дает себя знать... Так-то вот...

"To be sure; one must be reasonable."

Правильно! Ничего не поделаешь.

"That's it."

Вот, вот!..

"We live while we can, isn't it so, Monsieur Lanlaire?"

Да в конце концов что? Не правда ли, господин Ланлер?

"Indeed it is."

Конечно!

And, after a pause, he added in a voice that had become melancholy:

И после некоторого молчания он печальным голосом прибавил:

"Besides, everybody has his sorrows, father Pantois."

У всякого свое горе, дедушка Пантуа...

"No doubt of it."

Это верно...

There was a silence.

Наступило молчание.

Marianne was cutting up herbs. It was growing dark in the garden. The two big sunflowers, which could be seen in the perspective of the open door, were losing their color and disappearing in the shade. And father Pantois kept on eating. His glass had remained empty. Monsieur filled it, and then, suddenly abandoning his metaphysical heights, he asked:

Марианна что-то рубила, надвигалась ночь... Два больших подсолнечника, которые видны были через открытую дверь, исчезали в темноте... А дедушка Пантуа все ел... Его стакан стоял пустой... Хозяин его наполнил... и вдруг, спускаясь с высот метафизики, спросил:

"And what are sweet-briers worth this year?"

А почем нынче шиповник?

"Sweet-briers, Monsieur Lanlaire?

Шиповник, господин Ланлер?

Well, this year, taking them as they come, sweet-briers are worth twenty-two francs a hundred.

Да круглым счетом шиповник в нынешнем году стоит двадцать два франка сотня.

It is a little dear, I know; but I cannot get them for less; really I cannot."

Дороговато немного, это верно. Но дешевле не могу, видит Бог!

Like a generous man, who despises considerations of money, Monsieur interrupted the old man, who was getting ready to justify himself by explanations.

Как человек благородный и презирающий денежные расчеты, хозяин прервал дальнейшие объяснения старика:

"It is all right, father Pantois. It is agreed.

Хорошо, дедушка Пантуа... Согласен.

Do I ever haggle with you?

Разве я когда-нибудь торгуюсь с вами?..

In fact, instead of twenty-two francs, I will pay you twenty-five for your sweet-briers."

И я вам заплачу за шиповник не двадцать два франка, а... двадцать пять.

"Ah! Monsieur Lanlaire, you are too good!"

Вы очень добры, господин Ланлер.

"No, no; I am just.

- Нет, нет. Я только справедлив.

I am for the people, I am; for labor, don't you know?"

Я стою за народ, за труд...

And, with a blow on the table, he went higher still.

И, стуча по столу, он набавляет цену:

"No, not twenty-five,-thirty, father Pantois. I will pay you thirty francs, do you hear that?"

- И не двадцать пять франков, а тридцать франков, черт возьми. Тридцать франков, слышите, дедушка Пантуа?

The good man lifted his poor eyes to Monsieur, in astonishment and gratitude, and stammered:

Бедный старик посмотрел на хозяина удивленными и благодарными глазами и прошептал:

"I hear very well.

- Очень хорошо слышу.

It is a pleasure to work for you, Monsieur Lanlaire.

Приятно на вас работать, господин Ланлер.

You know what work is, you do."

Вы понимаете, что такое труд, вы...

Monsieur put an end to these effusions.

Хозяин прервал эти излияния.

"And I will go to pay you,-let us see; to-day is Tuesday,-I will go to pay you on Sunday.

- Я вам заплачу... сегодня у нас вторник... Я вам заплачу в воскресенье?

Does that suit you? And at the same time I will take my gun. Is it agreed?"

Заодно уж захвачу с собой и ружье. Согласны?

The gleam of gratitude which had been shining in the eyes of father Pantois faded out.

Глаза старика, которые светились благодарностью, потухли.

He was embarrassed, troubled; he stopped eating.

Он сидел, съежившись, смущенный, перестал есть.

"You see," said he, timidly,-"well, in short, if you could pay it to-night, that would oblige me greatly, Monsieur Lanlaire.

- Может быть... - сказал он робко, - сегодня заплатите? Премного обяжете, господин Ланлер.

Twenty-two francs, that's all; pray excuse me."

Только двадцать два франка. Извините.

"You are joking, father Pantois," replied Monsieur, with superb assurance; "certainly; I will pay you that directly.

- Вы шутите, дедушка Пантуа! - возразил хозяин с гордой уверенностью. - Конечно, я вам сейчас заплачу.

I proposed that only for the purpose of making a little trip and paying you a little visit."

Ах, Боже мой! Ведь я что вам сказал? Мне только хотелось прогуляться к вам.

He fumbled in the pockets of his pantaloons, then in those of his vest and waistcoat, and, assuming an air of surprise, he cried:

Он стал искать по карманам брюк, сюртука и жилета и, как бы от неожиданности, воскликнул:

"Well, there! here I am again without change!

- Смотрите! Как раз мелких нет.

I have nothing but confounded thousand-franc bills."

У меня только эти проклятые тысяче франковые билеты...

With a forced and really sinister laugh, he asked:

И с каким-то искусственным смехом он спросил:

"I will bet that you have not change for a thousand francs, father Pantois?"

- Пари держу, что вы не разменяете тысячу франков, дедушка Пантуа?

Seeing Monsieur laugh, father Pantois thought that it was proper for him to laugh too, and he answered, jovially:

Видя, что хозяин смеется, дедушка Пантуа решил, что и ему нужно засмеяться, и он шутливым тоном ответил:

"Ha! ha! ha!

Ха!.. ха!.. ха!..

I have never even seen these confounded bills."

Да я никогда не видал этих проклятых билетов!..

"Well, on Sunday then," concluded Monsieur.

Ну тогда, значит, до воскресенья! - заключил хозяин.

Monsieur had poured out a glass of cider for himself, and was drinking with father Pantois, when Madame, whom they had not heard coming, suddenly entered the kitchen, like a gust of wind.

Он налил себе стакан сидру и чокался с дедушкой Пантуа, как вдруг хозяйка, приезда которой никто не заметил, вихрем влетела в кухню.

Ah! her eye, when she saw that! when she saw Monsieur sitting at table beside the poor old man, and drinking with him!

Ах, какие у нее были глаза, когда она увидела, что хозяин сидит рядом с бедным стариком и чокается с ним!

"What's this?" she exclaimed, her lips all white.

- Это что такое? - закричала она побелевшими губами.

Monsieur stammered, and hemmed and hawed.

Хозяин стал бормотать:

"It is some sweet-briers; you know very well, my pet; some sweet-briers. Father Pantois has brought me some sweet-briers. All the rose-bushes were frozen this winter."

Это шиповник... ты ведь знаешь, моя милая... шиповник... Дедушка Пантуа принес мне шиповник... Все розы замерзли в эту зиму...

"I have ordered no sweet-briers. We need no sweet-briers here."

Я не заказывала шиповник... Здесь шиповник не требуется...

This was said in a cutting tone.

Это было сказано резким тоном.

Then she made a half-circuit of the room, and went out, slamming the door and showering insults.

Затем она повернулась и, хлопнув дверью, ушла.

In her anger she had not noticed me.

Меня она не заметила.

Monsieur and the poor old puller of sweet-briers had risen.

Хозяин и бедный старик встали.

Embarrassed, they looked at the door through which Madame had just disappeared.

Смущенные, они смотрели на дверь, через которую вышла хозяйка.

Then they looked at each other, without daring to say a word.

Затем посмотрели друг на друга, не смея слова сказать.

Monsieur was the first to break this painful silence.

Хозяин первый прервал, тягостное молчание.

"Well, then, on Sunday, father Pantois."

Значит, до воскресенья, дедушка Пантуа.

"On Sunday, Monsieur Lanlaire."

До воскресенья, господин Ланлер.

"And take good care of yourself, father Pantois."

Будьте здоровы, дедушка Пантуа.

"You also, Monsieur Lanlaire."

И вы также, господин Ланлер.

"And thirty francs, mind you. I do not take back what I said."

Тридцать франков... Я не отказываюсь...

"You are very good."

Вы очень добры.

And the old man, trembling on his legs, and with back bent, went away, and disappeared in the darkness.

И старик на дрожащих ногах с согнутой спиной вышел и скрылся в темном саду...

Poor Monsieur! he must have received his lecture!

Бедный барин! Ему, должно быть, достанется.

And, as for father Pantois, if ever he gets his thirty francs,-well, he will be lucky.

А дедушка Пантуа вряд ли увидит свои тридцать франков - разве уж очень повезет.

I do not wish to justify Madame, but I think that Monsieur is wrong in talking familiarly with people that are too far beneath him.

Я не хочу оправдывать хозяйку, но я нахожу, что барин не должен так фамильярничать с людьми, которые гораздо ниже его.

It is not dignified.

Это ниже его достоинства.

I know very well that he doesn't lead a gay life, to be sure, and that he takes such opportunities as offer. That is not always convenient.

Я, конечно, знаю, что ему живется несладко и что он старается помочь своему горю, но это не всегда удается.

When he comes back late from a hunt, dirty and wet, and singing to keep up his courage, Madame gives him a warm reception.

Когда он поздно возвращается домой с охоты, грязный, мокрый, напевая для храбрости, хозяйка его очень плохо встречает:

"Ah! it is very nice of you to leave me alone all day!"

Ах! Это очень мило - оставлять меня на целый день одну.

"But you know very well, my pet...."

Но, ведь, ты знаешь, моя милая...

"Be still."

Молчи.

She sulks for hours and hours, her forehead stern, her mouth ugly.

Она дуется на него по целым часам.

He follows her about everywhere, trembling and stammering excuses.

А он ходит за ней повсюду и извиняется.

"But, my pet, you know very well...."

Но, милая, ты ведь знаешь...

"Let me alone; you make me tired."

Оставь меня в покое... Надоел...

The next day, naturally, Monsieur does not go out, and Madame exclaims:

На следующий день хозяин, понятно, из дому не выходит, и хозяйка кричит:

"Why do you wander about thus in the house, like a soul in torment?"

Что ты здесь все ходишь по комнатам?

"But, my pet...."

Но, милая...

"You would do much better to go out, to go hunting, the devil knows where!

Ушел бы лучше, отправился бы на охоту или черт тебя знает куда!

You annoy me; you unnerve me.

Ты меня раздражаешь.

Go away."

Убирайся!

So that he never knows what to do, whether to go or stay, to be here or elsewhere.

И он никогда не знает, что ему делать: уходить или оставаться, быть здесь или еще где!

A difficult problem. But, as in either case Madame scolds, Monsieur has taken the course of going away as often as possible.

Трудная задача... Но так как хозяйка во всех случаях кричит, то он чаще всего уходит.

In that way he does not hear her scold.

Так он по крайней мере не слышит ее криков.

Ah! it is really pitiful.

Ах, право, жаль его!

The other morning, as I was going to spread a little linen on the hedge, I saw him in the garden.

На другой день утром, развешивая белье на заборе, я увидела хозяина.

Monsieur was gardening.

Он работал в саду.

The wind having blown down some dahlias during the night, he was refastening them to their props.

Ночью ветер согнул несколько георгинов и он подвязывал их к древкам.

Very often, when he does not go out before lunch, Monsieur works in the garden; at least, he pretends to be occupying himself with something or other in his platbands.

Он часто работает в саду, если не уходит из дому до завтрака; по крайней мере делает вид, как будто чем-то занимается на этих клумбах.

It is always time gained from the ennui of the household.

Все же это лучше, чем умирать с тоски сидя в комнатах.

During these moments there are no scenes.

Ему тогда никаких сцен не устраивают.

Away from Madame, he is no longer the same man.

Вдали от жены он совершенно другой человек.

His face lightens up, his eyes shine.

Его лицо проясняется, глаза светятся, он становится веселым.

Naturally gay, his gaiety comes to the surface. Really, he is not disagreeable. In the house, indeed, he rarely speaks to me now, and, though still bent on his idea, seems to pay no attention to me. But outside he never fails to address me a pleasant little word, after making sure, however, that Madame cannot be spying him.

Право, он недурен... В доме он со мной не разговаривает и, погруженный всегда в свои думы, как будто никакого внимания на меня не обращает, а вне дома никогда не пропустит случая сказать мне какую-нибудь любезность, удостоверившись, впрочем, предварительно, что жена за ним не шпионит.

When he does not dare to speak to me, he looks at me, and his look is more eloquent than his words.

Если ему нельзя со мной заговорить, он на меня смотрит и его взгляды еще более красноречивы, чем слова.

Moreover, I amuse myself in exciting him in all ways, although I have taken no resolution concerning him.

Меня очень забавляет поддерживать в нем всеми способами это возбужденное состояние, хотя я еще не решила, стоит ли серьезно кружить ему голову.

In passing by him, in the path where he was working, bent over his dahlias, with bits of string between his teeth, I said to him, without slackening my pace:

Проходя мимо него по аллее, где он работал, наклонившись над своими георгинами, я на ходу сказала ему:

"Oh! how hard Monsieur is working this morning!"

О! Как вы сегодня трудитесь, барин!

"Yes, indeed," he answered; "these confounded dahlias!

Да! - ответил он. - Эти проклятые георгины!

You see...."

Вы понимаете.

He invited me to stop a minute.

Он мне предложил остановиться на минуту.

"Well, C?lestine, I hope you are getting accustomed to the place, now?"

- Ну как, Селестина? Надеюсь, привыкаете у нас?

Always his mania!

Вечная мания!

Always the same difficulty in engaging in conversation!

И это неумение завязать какой-нибудь разговор!..

To please him, I replied with a smile:

Чтобы доставить ему удовольствие, я ответила, смеясь:

"Why, yes, Monsieur, certainly; I am getting accustomed here."

Да, барин, конечно. Я привыкаю.

"I am glad to hear it. It is not bad here; really, it is not bad."

В добрый час... Это, наконец, не такое уж большое несчастье... не такое большое несчастье.

He quite straightened up, gave me a very tender look, and repeated:

Он вдруг выпрямился, посмотрел на меня очень нежным взглядом и повторил:

"It is not bad," thus giving himself time to think of something ingenious to say to me.

"Не такое большое несчастье", стараясь придумать в это время что-нибудь поумнее.

He took from his teeth the bits of string, tied them at the top of the prop, and, with legs spread apart, and his two palms resting on his hips, with a knowing look, and frankly obscene eyes, he cried:

Расставив ноги, подбоченясь и широко раскрыв глаза, он воскликнул:

"I'll bet, C?lestine, that you led a gay life in Paris?

- Держу пари, Селестина, что у вас были шалости в Париже!

Say, now, didn't you?"

Были шалости!..

I was not expecting this. And I had a great desire to laugh.

Я не ожидала этого и чуть не рассмеялась.

But I lowered my eyes modestly, with an offended air, and, trying to blush, as was proper under the circumstances, I exclaimed, in a tone of reproach:

Стыдливо опустив глаза, со смущенным видом и стараясь краснеть, как и подобает в таких случаях, я тоном упрека произнесла:

"Oh!

Ах!

Monsieur!"

Сударь!..

"Well, what?" he insisted; "a pretty girl like you,-with such eyes!

Отчего же? - настаивал он. - Такая красивая девушка, как вы... с такими глазами!..

Oh! yes, you must have had a gay time.

Ах! вы, наверное, шалили!..

And so much the better.

И тем лучше.

For my part, I am for amusement; yes, I am for love."

Я стою за то, чтобы наслаждаться жизнью, черт возьми! Я за любовь!..

Monsieur was becoming strangely animated.

Хозяин как-то странно воодушевлялся.

And, on his robust, muscular person I recognized the most evident signs of amorous exaltation.

Во всей его сильной, мускулистой фигуре видно было страстное возбуждение.

He was on fire; desire was flaming in his eyes. I deemed it my duty to pour a good shower of cold water on this fire.

Он вспыхнул весь, страсть горела в его глазах... И мне захотелось окатить его холодным душем.

In a very dry tone, and at the same time very loftily, I said:

Очень сухо и с достоинством я сказала:

"Monsieur is mistaken.

- Вы ошибаетесь, сударь.

Monsieur thinks that he is speaking to his other chambermaids.

Вы думаете, что разговариваете со своими прежними горничными.

Monsieur must know, however, that I am a good girl."

Вы должны знать, что имеете дело с честной девушкой.

And with great dignity, to show exactly to what extent this outrage had offended me, I added:

И чтобы доказать, до какой степени я была оскорблена, я прибавила:

"It will serve Monsieur right, if I go to complain to Madame directly."

- Вы заслужили, сударь, чтобы я все это рассказала нашей супруге.

And I made a pretence of starting.

И я сделала движение, чтобы уйти.

Monsieur quickly grasped me by the arm.

Барин быстро схватил меня за руку.

"No, no," he stammered.

- Нет... нет!.. - лепетал он...

How did I ever say all that without bursting? How did I ever succeed in burying in my throat the laugh that was ringing there? Really, I don't know.

Я и сама не знаю, как мне удалось все это сказать и не расхохотаться.

Monsieur was prodigiously ridiculous. Livid now, with mouth wide open, his whole person bearing a two-fold expression of annoyance and fear, he remained silent, digging into his neck with his nails.

Он был бесконечно смешон: как-то весь размяк, раскрыл рот, лицо приняло какое-то глупое и трусливое выражение. Он стоял молча и почесывал себе затылок.

Near us an old pear tree twisted its pyramid of branches, eaten by lichens and mosses. A few pears hung within reach of his hand.

Вблизи нас стояло старое грушевое дерево, широко раскинув свои ветви, покрытые лишаями и мхами, несколько груш висело над самой головой.

A magpie was chattering ironically at the top of a neighboring chestnut tree.

Где-то по соседству насмешливо прокричала ворона.

Crouching behind the border of box, the cat was pawing at a bumble-bee.

Притаившись у куста, кошка отмахивалась лапкой от шмеля.

The silence was becoming more and more painful for Monsieur. At last, after efforts that were almost sorrowful,-efforts that brought grotesque grimaces to his lips,-Monsieur asked:

Молчание становилось все более тягостным для хозяина... Наконец, после невероятных усилий он с какой-то смешной гримасой спросил у меня:

"Do you like pears, C?lestine?"

Любите вы груши, Селестина?

"Yes, Monsieur."

Да, барин.

I did not disarm; I answered in a tone of lofty indifference.

Я не сдавалась и отвечала тоном полного равнодушия.

In the fear of being surprised by his wife, he hesitated a few seconds.

Из боязни быть замеченным женой он колебался несколько секунд.

And suddenly, like a thieving child, he took a pear from the tree, and gave it to me,-oh! how piteously!

И вдруг, как маленький воришка, быстро сорвал грушу с дерева и дал ее мне. Ах как он был жалок!..

His knees bent, his hand trembled.

Его колени сгибались, рука дрожала...

"There, C?lestine, hide that in your apron.

Возьмите, Селестина, спрячьте ее в своем переднике.

You never have any in the kitchen, do you?"

Ведь вам на кухне никогда не дают груш?..

"No, Monsieur."

Нет, барин.

"Well, I will give you some occasionally, because ... because ... I wish you to be happy."

Ну хорошо... я вам еще буду давать... иногда... потому что... потому что... я хочу, чтобы вы были счастливы...

The sincerity and ardor of his desire, his awkwardness, his clumsy gestures, his bewildered words, and also his masculine power, all had a softening effect upon me.

Искренность и пыл его страсти, застенчивость, неловкие движения, смущенная речь и сила, все это привело меня в умиление.

I relaxed my face a little, veiled the severity of my look with a sort of smile, and, half ironically, half coaxingly, I said to him:

Смягчив немного выражение своего лица и улыбаясь, я сказала ему:

"Oh! Monsieur, if Madame were to see you?"

- О, Господи!.. Если бы барыня вас увидела!

Again he became troubled, but, as we were separated from the house by a thick curtain of chestnut trees, he quickly recovered himself, and, growing more defiant as I became less severe, he exclaimed, with easy gestures:

Он смутился сначала, но, так как нас отделяли от дома густые каштаны, то он скоро оправился и, радуясь тому, что я стала менее сурова, воскликнул:

"Well, what? Madame?

- Ну что барыня?..

And what of her?

Ну что?..

I care nothing for Madame.

Смеюсь я над барыней.

I do not intend that she shall annoy me. I have enough of her. I am over my head in Madame."

Надоела она мне... ах как надоела!..

I declared gravely:

Я строго заметила:

"Monsieur is wrong. Monsieur is not just. Madame is a very amiable woman."

- Вы не правы, барин... вы не справедливы -барыня очень милая женщина.

He gave a start.

Он подскочил:

"Very amiable?

- Очень милая?

She?

Она?

Ah! Great God!

Ах, Боже мой!

But you do not know, then, what she has done?

Да вы не знаете, что она сделала?

She has spoiled my life.

Ведь она отравила мне жизнь.

I am no longer a man; I am nothing at all.

Чем я стал из-за нее?

I am the laughing-stock of the neighborhood. And all on account of my wife. My wife?

Ведь надо мной везде смеются... и все из-за жены... Моя жена?..

She ... she ... she is a hussy,-yes, C?lestine, a hussy ... a hussy ... a hussy."

Ведь это... это... корова... да, Селестина, корова... корова... корова!..

I gave him a moral lecture.

Я ему стала читать мораль.

I talked to him gently, hypocritically boasting of Madame's energy and order and all her domestic virtues.

Лицемерно расхваливала энергию, хозяйственность и все другие добродетели барыни.

At each of my phrases he became more exasperated.

Он раздраженно прерывал меня:

"No, no.

- Нет, нет!..

A hussy! A hussy!"

Корова... Корова!..

However, I succeeded in calming him a little.

Я, наконец, успокоила его немного.

Poor Monsieur!

Бедный!

I played with him with marvelous ease.

Я им играла с удивительной легкостью.

With a simple look I made him pass from anger to emotion.

Одного моего взгляда было довольно, чтобы он перешел от гнева к умилению.

Then he stammered: "Oh! you are so gentle, you are! You are so pretty! You must be so good!

- О! Вы такая мягкая, - заговорил он, - такая воспитанная... и такая добрая, должно быть!..

Whereas that hussy"...

А посмотрите на эту корову!

"Oh! come, Monsieur! come! come!"

Перестаньте, барин... перестаньте!..

He continued:

Он снова начал:

"You are so gentle! And yet, what?... you are only a chambermaid."

Вы такая мягкая... А ведь вы только горничная.

For a moment he drew nearer to me, and in a low voice said:

Он подошел ко мне и очень тихо сказал:

"If you would, C?lestine?"

Если бы вы хотели, Селестина...

"If I would what?"

Если бы я хотела... чего?..

"If you would ... you know very well; yes, you know very well."

Если бы вы хотели... вы сами знаете... вы сами знаете...

"Monsieur wishes me perhaps to betray Madame with Monsieur?"

- Вы хотели бы, может быть, изменять своей жене со мной?

He misunderstood the expression of my face; and, with eyes standing out of his head, the veins in his neck swollen, his lips moist and frothy, he answered, in a smothered voice:

Он не понял выражения моего лица. Он стоял с выпученными глазами, с раздувшимися венами на шее и влажными губами. Глухим голосом он ответил:

"Yes; yes, indeed."

Ну да!.. Ну да, конечно!..

"Monsieur doesn't think of such a thing?"

Вы об этом не думаете, барин!

"I think of nothing else, C?lestine."

Я только об этом и думаю, Селестина.

He was very red, his face congested.

Он весь покраснел.

"Ah! Monsieur is going to begin again?"

Ах, барин, вы опять начинаете...

He tried to grasp my hand, to draw me to him.

Он хотел схватить меня за руки и притянуть к себе.

"Well, yes," he stammered,

Ну, да... - бормотал он.

"I am going to begin again; I am going to begin again, because ... because ... I am mad over you, C?lestine; because I think of nothing else; because I cannot sleep; because I feel really sick.

- Я опять начинаю. Я опять начинаю... потому что... потому что... я без ума от вас... от тебя, Селестина, потому что я думаю только об этом, потому что я не сплю по ночам, потому что я совсем заболел.

And don't be afraid of me; have no fears!

И не бойтесь меня.

I am not a brute. No, indeed; I swear it.

Я не зверь... я... я... вам ребенка не сделаю... клянусь вам.

I ... I..."

Я... я... мы... мы...

"Another word, Monsieur, and this time I tell everything to Madame.

Замолчите, сударь, и на этот раз я все расскажу вашей жене.

Suppose some one were to see you in the garden in this condition?"

Что если бы кто-нибудь увидел вас в саду в таком состоянии?

He stopped short.

Он остановился, как пришибленный.

Distressed, ashamed, thoroughly stupid, he knew not what to do with his hands, with his eyes, with his whole person.

У него был какой-то сокрушенный, пристыженный, глупый вид, и он не знал, что делать со своими руками, глазами, куда девать свое тело.

And he looked, without seeing them, at the ground beneath his feet, at the old pear tree, at the garden.

Он смотрел на землю у своих ног, на старую грушу, на сад и ничего не видел.

Conquered at last, he untied the bits of string at the top of the prop, bent again over the fallen dahlias, and sad, infinitely so, and supplicating, he groaned:

Наконец, он снова нагнулся над повалившимися георгинами и, вздыхая, заговорил:

"Just now, C?lestine, I said to you ...

- Я вам только что сказал, Селестина.

I said that to you ... as I would have said anything else to you,-as I would have said no matter what. I am an old fool.

Я вам сказал это... очень просто... Какая я старая скотина!..

You must not be angry with me. And, above all, you must not say anything to Madame.

Не нужно этого... и барыне не нужно говорить.

You are right, though; suppose some one had seen us in the garden?"

Ведь правда: что если бы кто-нибудь увидел нас в саду?

I ran away, to keep from laughing.

Я едва удержалась от смеха.

Yes, I wanted to laugh. And, nevertheless, there was an emotion singing in my heart, something-what shall I call it?-something maternal.

Да, мне хотелось смеяться, но и еще какое-то чувство шевелилось у меня в груди... что-то - как бы это выразить? - что-то материнское.

And, besides, it would have been amusing, because of Madame.

Правда, удовольствия мало было бы спать с хозяином... К тому же одним больше или меньше, разве это могло иметь значение? Но я могла ему дать счастье, и я была бы рада этому, потому что в любви давать счастье другим, может быть, приятнее, чем получать его. Даже тогда, когда наше тело остается нечувствительным к ласкам, мы испытываем огромное наслаждение, когда в наших объятиях мы видим мужчину, совершенно обессиленного, беспомощно вращающего своими глазами... Забавно также посмотреть, что будет с хозяйкой.

We shall see, later.

Подождем немного.

Monsieur did not go away all day.

Хозяин целый день не выходил из дому.

He straightened his dahlias, and during the afternoon he did not leave the wood-house, where he split wood furiously for more than four hours.

Он подвязал свои георгины, а после обеда с ожесточением больше четырех часов колол дрова в сарае.

From the linen-room I listened, with a sort of pride, to the blows of the axe.

С какой-то гордостью я прислушивалась из прачечной к сильным ударам колуна по железным клиньям. Вчера барин с барыней весь день после обеда провели в Лувье.

Yesterday Monsieur and Madame spent the entire afternoon at Louviers. Monsieur had an appointment with his lawyer, Madame with her dressmaker.

Барину нужно было повидать своего поверенного, а барыне свою портниху.

Her dressmaker!

Ее портниху!

I took advantage of this moment of rest to pay a visit to Rose, whom I had not seen since that famous Sunday.

Я воспользовалась этой передышкой, чтобы побывать у Розы, которую я не видела с того памятного воскресенья.

And I was not averse to making the acquaintance of Captain Mauger.

Я была также не прочь познакомиться с капитаном Може...

A true type of an old sea-dog, this man, and such as you seldom see, I assure you.

Вот уж действительно редкий тип, доложу я вам.

Fancy a carp's head, with a moustache and a long gray tuft of beard.

Представьте себе голову карпа с седыми усами и бородкой.

Very dry, very nervous, very restless, he cannot stay in one place for any length of time, and is always at work, either in his garden, or in a little room where he does carpentering, humming military airs or imitating the bugle of the regiment.

Очень сухой, нервный, подвижный, он никогда на одном месте не сидит; он вечно работает то в саду, то в своей маленькой столярной мастерской, напевая военные песни или подражая полковой трубе.

The garden is very pretty,-an old garden divided into square beds in which old-fashioned flowers are cultivated,-those very old flowers that are found now only in very old fields and in the gardens of very old priests.

У него красивый, старый сад, разбитый на четырехугольники, со старомодными цветами, которые можно встретить еще только в захолустных деревнях у очень старых священников.

When I arrived, Rose, comfortably seated in the shade of an acacia, beside a rustic table, on which lay her work-basket, was mending stockings, and the captain, squatting on the grass, and wearing an old foraging-cap on his head, was stopping the leaks in a garden-hose which had burst the night before.

Когда я пришла, Роза сидела под тенистой акацией за деревенским столом, на котором стояла ее корзинка с работой, и штопала чулки, а капитан, сидя на корточках на одной из лужаек, в какой-то старинной полицейской фуражке на голове, затыкал дыры в старой лейке.

They welcomed me enthusiastically, and Rose ordered the little servant, who was weeding a bed of marguerites, to go for the bottle of peach brandy and some glasses.

Меня приняли очень радушно. Роза приказала мальчику, который полол грядку с маргаритками, принести бутылку с настойкой и стаканы.

The first courtesies exchanged, the captain asked:

После первого обмена приветствиями капитан спросил у меня:

"Well, he has not yet croaked, then, your Lanlaire?

- Ну что, ваш Ланлер еще не лопнул?

Oh! you can boast of serving in a famous den!

Да! Вы можете гордиться, вы служите у знаменитого обжоры.

I really pity you, my dear young woman."

Мне очень жаль вас, моя дорогая.

He explained to me that formerly Monsieur and he had lived as good neighbors, as inseparable friends.

Он мне рассказал, что раньше они с моим хозяином жили добрыми соседями и неразлучными друзьями.

A discussion apropos of Rose had brought on a deadly quarrel.

Ссора из-за Розы сделала их смертельными врагами.

Monsieur, it seems, reproached the captain with not maintaining his dignity with his servant,-with admitting her to his table.

Мой хозяин упрекал капитана за то, что он унижает свое достоинство, сажая с собою за стол свою прислугу.

Interrupting his story, the captain forced my testimony:

Прерывая свой рассказ, капитан как бы призвал меня в свидетели.

"To my table!

С собой за стол!

Well, have I not the right?

Ну а если я хочу класть ее с собой в постель?..

Is it any of his business?"

Что... я и на это права не имею?.. Разве это его дело?

"Certainly not, captain."

Конечно, нет, господин капитан.

Rose, in a modest voice, sighed:

Роза каким-то стыдливым голосом прибавила:

"A man living all alone; it is very natural isn't it?"

- Совсем одинокий человек, не правда ли?.. Это так естественно.

Since this famous discussion, which had come near ending in blows, the two old friends had passed their time in lawsuits and tricks. They hated each other savagely.

После этой пресловутой ссоры, которая едва не закончилась дракой, прежние друзья не перестают судиться друг с другом.

"As for me," declared the captain, "when I find any stones in my garden, I throw them over the hedge into Lanlaire's.

- Все каменья из моего сада, - заявил капитан, - я бросаю через ограду в сад Ланлера.

So much the worse if they fall on his bell-glasses and on his garden-frames! Or, rather, so much the better! Oh! the pig!

Они попадают в парники, в окна... что ж!... тем лучше... Ах, какая это свинья!

Wait now, let me show you."

Впрочем, вы сами увидите.

Having noticed a stone in the path, he rushed to pick it up, approached the hedge cautiously, creeping like a trapper, and threw the stone into our garden with all his might.

Заметив камень на аллее, он бросился его поднимать, затем очень осторожно подошел к ограде и изо всех сил бросил камень в наш сад.

We heard a noise of breaking glass.

Мы услышали звук разбиваемого стекла.

Then, returning to us triumphantly, shaking, stifled, twisted with laughter, he exclaimed:

Торжествуя и задыхаясь от смеха, он подошел к нам и пропел:

"Another square broken! The glazier will have to come again."

- Еще одно окно высажено... чисто сделано... Роза смотрела на него нежным материнским взглядом.

Rose looked at him with a sort of maternal admiration, and said:

Она была в восхищении от него.

"Is he not droll?

- Какой он проказник!

What a child!

Совсем ребенок! - сказала она мне.

And how young, for his age!"

- Как он молод для своих лет!

After we had sipped a little glass of brandy, Captain Mauger desired to do me the honors of the garden.

Когда мы выпили по маленькой рюмке настойки, капитан Може предложил мне оказать честь пройтись по его саду.

Rose excused herself for her inability to accompany us, because of her asthma, and counselled us not to stay too long.

Роза отказалась сопровождать нас, ссылаясь на свою астму, и советовала нам не заставлять себя ждать слишком долго.

"Besides," said she, jokingly, "I am watching you."

- Впрочем, - прибавила она в шутку, - я буду смотреть за вами.

The captain took me through the paths, among the beds bordered with box and filled with flowers.

Капитан мне показал все свои аллеи и все клумбы с цветами.

He told me the names of the prettiest ones, remarking each time that there were no such to be seen in the garden of that pig of a Lanlaire.

Он называл мне наиболее красивые из них, и каждый раз прибавлял при этом, что таких нет у свиньи Ланлера.

Suddenly he plucked a little orange-colored flower, odd and charming, twirled the stem gently in his fingers, and asked me:

Вдруг он сорвал маленький, очень красивый и причудливый цветок и, вращая его между пальцами, спросил у меня:

"Did you ever eat any of these?"

Ели вы его когда-нибудь?

I was so surprised by this preposterous question that I stood with mouth closed.

Я так была ошеломлена этим нелепым вопросом, что не нашлась, что ответить.

The captain declared:

Капитан подтвердил:

"Well, I have eaten them.

А я ел.

They are perfect to the taste.

Великолепный вкус.

I have eaten all the flowers that are here. Some are good; some are not so good; and some don't amount to much. But, as for me, I eat everything."

Я ел все цветы, которые здесь растут... Тут есть и хорошие, есть и похуже. Есть и такие, которые мало чего стоят... Вообще, я все ем...

He winked, clacked his tongue, tapped his belly, and repeated in a louder voice, in which an accent of defiance was uppermost:

Он прищурил глаза, прищелкнул языком, потрепал себя по животу и повышенным голосом, в котором звучал какой-то вызов, повторил:

"I eat everything, I do." The way in which the captain had just proclaimed this strange confession of faith revealed to me that his vanity in life was to eat everything.

- Да, я все ем!..

I amused myself in humoring his mania.

Мне захотелось польстить его мании.

"And you are right, Captain."

И вы правы, господин капитан.

"Surely," he answered, not without pride.

Конечно, - ответил он не без гордости.

"And it is not only plants that I eat; I eat animals also,-animals that nobody else has eaten,-animals that are not known. I eat everything, I do."

- И я ем не только растения, но и животных... животных, которых никто не ест... животных, которых никто не знает... Да, я все ем...

We continued our walk among the flower-beds, through the narrow paths where pretty corollas, blue, yellow, and red, were swaying in the breeze.

Мы продолжали свою прогулку вокруг клумб с цветами, по узким аллеям, где тихо качались на стеблях красивые чашечки, голубые, желтые, красные.

And, as he looked at the flowers, it seemed to me that the captain's belly gave little starts of joy.

Когда я смотрела на эти цветы, мне казалось, что капитан испытывал какие-то радостные ощущения в своем желудке.

His tongue passed over his chapped lips with a slight smack.

Он как-то медленно и мягко облизывал языком свои потрескавшиеся губы.

He said to me further:

Он еще прибавил:

"And I am going to confess to you. There are no insects, no birds, no earth-worms that I have not eaten.

- И я вам должен сказать: нет таких птиц, насекомых, червяков, которых бы я не ел.

I have eaten skunks and snakes, rats and crickets and caterpillars. I have eaten everything. It is well known in the neighborhood.

Я ел хорьков, ужей, кошек, сверчков, гусениц... Я все ел... Об этом все знают у нас.

When they find a beast, dead or alive, a beast unknown to anybody, they say to themselves:

Когда находят какое-нибудь животное, живое или мертвое, которого никто не знает, тогда говорят:

' I must take it to Captain Mauger.'

"Нужно снести капитану Може...".

They bring it to me, and I eat it. In winter especially, when it is very cold, unknown birds pass this way, coming from America, or from a greater distance perhaps. They bring them to me, and I eat them.

Мне приносят, и я съедаю... Зимой, в большие холода, пролетает много неизвестных птиц... из Америки, еще из более далеких стран, может быть... Их приносят мне, и я их ем.

I will bet that there is not a man in the world who has eaten as many things as I have.

Я держу пари, что нет такого человека в мире, который ел столько вещей, сколько я.

I eat everything."

Я все ем...

The walk over, we returned to sit down under the acacia.

Вернувшись с прогулки, мы сели под акацией.

And I was getting ready to leave, when the captain cried:

Я уже хотела уходить, как капитан воскликнул:

"Oh!

- Ах!..

I must show you something curious,-something that you have never seen, I am sure."

Нужно мне вам показать любопытную штуку, вы, наверное, ничего подобного никогда не видели.

And he called in a loud voice:

И он громко позвал:

"Kl?ber!

- Клебер!

Kl?ber!" Between two calls he explained to me: "Kl?ber is my ferret.

Клебер! Клебер - это мой хорек, объяснил он мне.

A phenomenon!"

Феномен...

And he called again:

И еще раз позвал:

"Kl?ber!

Клебер!

Kl?ber!"

Клебер!

Then, on a branch above us, between green and golden leaves, there appeared a pink snout and two little black, sharp, bright eyes.

Тогда на одной ветви, над нами, из-за зеленых и желтых листьев показалась розовая мордочка и два маленьких, очень живых черных глаза.

"Oh!

- Ах!

I knew well that he was not far away.

Я так и знал, что он здесь поблизости.

Come, come here, Kl?ber!

Иди сюда, Клебер!

Psstt!"

Псстт!..

The animal crept along the branch, ventured upon the trunk, and descended carefully, burying its claws in the bark.

Животное проползло по ветви и осторожно спустилось по стволу, цепляясь когтями за кору.

His body, covered with white fur and marked with pale yellow spots, had the supple movements, the graceful undulations, of a serpent.

Оно было покрыто белой шерстью в рыжих пятнах и передвигалось мягко и грациозно, как змея.

He touched ground, and in two bounds was on the knees of the captain, who began to caress him joyfully.

Оно встало на землю и в два прыжка было уже на коленях у капитана, который очень нежно стал его ласкать:

"Oh! the good Kl?ber!

- Ах! Мой милый Клебер!

Oh! the charming little Kl?ber!"

Ах! Мой прелестный, маленький Клебер!

He turned to me:

Он обернулся ко мне:

"Did you ever see a ferret as tame as that?

- Видели ли вы когда-нибудь такого ручного хорька?

He follows me about the garden everywhere, like a little dog.

В саду, повсюду он следует за мной, как маленькая собачка.

I have only to call him, and he is there directly, his tail frisking, his head lifted.

Мне стоит только позвать его, как он уже здесь, смотрит на меня, виляет хвостом.

He eats with us, sleeps with us.

Он ест с нами, спит с нами.

Indeed, I love the little beast as if he were a person.

Право, я его люблю больше, чем человека.

Why, Mademoiselle C?lestine, I have refused three hundred francs for him. I would not sell him for a thousand francs,-no, not for two thousand francs.

Мне давали за него триста франков, я отказался, и не отдам его за тысячу, за две тысячи франков.

Here, Kl?ber."

Сюда, Клебер.

The animal lifted its head toward its master; then it climbed upon him, mounted his shoulders, and, after a thousand caresses and a thousand pretty tricks, rolled itself around the captain's neck, like a handkerchief.

Животное подняло голову к хозяину, вскочило к нему на плечи, нежилось, ласкалось и обвилось вокруг шеи капитана, как галстук.

Rose said nothing. She seemed vexed.

Роза ничего не говорила, она казалась рассерженной.

Then an infernal idea flashed into my mind.

Вдруг адская мысль мелькнула у меня в голове.

"I will bet you," I said, suddenly,-"I will bet you, Captain, that you would not eat your ferret."

- Держу пари, - сказала я, - держу пари, господин капитан, что вы не сможете съесть своего хорька!

The captain looked at me with profound astonishment, and then with infinite sadness. His eyes became round, his lips quivered.

Капитан посмотрел на меня сначала с большим удивлением, затем с бесконечной грустью... Глаза его стали совершенно круглыми, губы дрожали.

"Kl?ber?" he stammered; "eat Kl?ber?"

- Клебера? - бормотал он, - съесть Клебера?

Evidently this question had never occurred to him, who had eaten everything. A sort of new world, strangely comestible, appeared before him.

Очевидно, такого вопроса никто ему никогда не предлагал, ему, который ел все... Перед ним как будто открылся новый мир съестного.

"I will bet," I repeated, ferociously, "that you would not eat your ferret."

- Держу пари, - повторила я с жестокой настойчивостью, - что не сможете съесть своего хорька?

Bewildered, distressed, moved by a mysterious and invincible shock, the old captain had risen from his bench.

Испуганный, грустный, движимый каким-то таинственным чувством, старый капитан поднялся со скамьи.

He was extraordinarily agitated.

В нем заметно было какое-то необыкновенное возбуждение.

"Just say that again, and see!" he stammered.

- Повторите еще раз! - прошептал он.

For the third time, violently, separating each word, I said:

Резко, отчеканивая каждое слово, я в третий раз сказала:

"I will bet that you would not eat your ferret."

Держу пари, что вы не сможете съесть вашего хорька!

"I would not eat my ferret?

Я не смогу съесть своего хорька?

What's that you say?

Что вы сказали?

You say that I would not eat it?

Вы сказали, что я не буду его есть?., да.

Yes, you say that?

Вы это сказали?

Well, you shall see. I tell you that I eat everything."

Ну так вы сейчас увидите... Я все ем...

He seized the ferret. As one breaks a loaf of bread, he broke the little beast's back with a snap, and threw it, dead without a shock, without a spasm, on the sandy path, shouting to Rose:

Он схватил хорька, моментально переломил ему позвоночник и бросил на дорожку аллеи бездыханный трупик, крикнув при этом Розе:

"Make me a stew out of that for dinner!"

- Приготовь мне из него рагу на ужин!

And, madly gesticulating, he ran to shut himself up in the house.

И с какими-то безумными жестами убежал и заперся в комнатах.

For some minutes I felt a real and unspeakable horror.

Я испытывала в течение нескольких минут невыразимый страх.

Still completely dazed by the abominable action that I had just committed, I rose to go.

Вс, е еще подавленная своим ужасным поступком, я поднялась, чтобы уйти.

I was very pale.

Я была очень бледна.

Rose accompanied me.

Роза проводила меня.

With a smile she confided to me:

Улыбаясь, она сказала мне:

"I am not sorry for what has just happened.

- Я не сержусь за то, что вы это сделали.

He was too fond of his ferret.

Он слишком сильно любил своего хорька.

I do not wish him to love anything.

Я не хочу, чтобы он что-нибудь любил.

He loves his flowers already too much to suit me."

Я нахожу, что и цветы он уж слишком сильно любит...

After a short silence, she added:

После короткого молчания она прибавила:

"But he will never forgive you for that.

- Он вам этого никогда не простит.

He is not a man to be defied. An old soldier, you know!"

Этому человеку верить нельзя... Еще бы!.. Старый солдат!..

Then, a few steps farther on:

Через несколько шагов она опять заговорила:

"Pay attention, my little one.

- Будьте осторожней, моя милая.

They are beginning to gossip about you in the neighborhood.

Про вас уже начинают болтать.

It seems that you were seen the other day, in the garden, with Monsieur Lanlaire.

Вас, кажется, видели вчера в саду с господином Ланлером.

It is very imprudent, believe me.

Поверьте мне, это очень неблагоразумно с вашей стороны.

He will get you into trouble, if he hasn't already done so. You want to look out for yourself."

Он вас разукрасит, если не постарался уже. Будьте осторожны и помните. С этим человеком шутки плохи. С одного раза... ребенок...

And, as she closed the gate behind me:

Запирая за мной калитку, она простилась:

"Well, au revoir!

- Ну, до свиданья!

Now I must go to make my stew."

Пойду теперь готовить свое рагу.

All day long I saw before my eyes the body of the poor little ferret, lying there on the sandy path.

Целый день я видела перед глазами маленький трупик бедного хорька на дорожке аллеи.

This evening, at dinner, when dessert was being served, Madame said to me, very severely:

Сегодня за обедом, когда я подавала десерт, хозяйка очень строго сказала мне:

"If you like prunes, you have only to ask me for them; I will see if I can give you any; but I forbid you to take them."

- Если вы любите сливы, то вы должны просить у меня. Я уж посмотрю, можно ли вам дать, но я вам запрещаю брать самой.

I answered: "I am not a thief, Madame, and I do not like prunes."

- Я не воровка, барыня, и не люблю слив, -ответила я.

Madame insisted:

Хозяйка настаивала:

"I tell you that you have taken some prunes."

Я вам говорю, что вы брали сливы.

I replied: "If Madame thinks me a thief, Madame has only to pay me and let me go."

Если вы считаете меня воровкой, - возразила я, -то рассчитайте меня.

Madame snatched the plate of prunes from my hand.

Хозяйка вырвала у меня из рук тарелку со сливами.

"Monsieur ate five this morning; there were thirty-two; now there are but twenty-five; then you have taken two.

- Барин съел утром пять штук. Всего было тридцать две, теперь осталось только двадцать пять... значит, две украли вы.

Don't let that happen again."

Чтобы этого больше не было!..

It was true. I had eaten two of them. She had counted them!

Это была правда... Я съела две... Она их сосчитала!

Did you ever in your life?

Нет! В жизни таких не видала!

V

V

September 28.

28 сентября.

My mother is dead.

Моя мать умерла.

I received the news this morning, in a letter from home.

Это известие я получила сегодня по почте.

Although I have never had anything but blows from her, the news has given me pain, and I have cried, and cried, and cried. Seeing me crying, Madame said:

Хотя я от нее ничего, кроме побоев, не видела, меня это опечалило, и я много, много плакала... Застав меня в слезах, хозяйка мне сказала:

"Again these manners?"

Это еще что за манера?

I answered:

Я ответила:

"My mother, my poor mother, is dead!"

Моя мать, моя бедная мать умерла!

Then Madame, in her ordinary voice:

Своим обычным голосом хозяйка на это заметила:

"It is a pity, but I can do nothing about it.

- Это несчастье, но я тут ничего не могу поделать.

At any rate, the work must not suffer."

Во всяком случае работа от этого не должна страдать.

And that was all. Oh! indeed, Madame's kindness will never kill her.

И это все... Ах, право, какая она добрая!

What has made me most unhappy is the fact that I have seen a coincidence between my mother's death and the murder of the little ferret.

Меня поразило это совпадение между смертью моей матери и мучительным концом маленького хорька, и я почувствовала себя от этого еще более несчастной.

It seems to me like a punishment from heaven, and that perhaps my mother would not be dead if I had not obliged the captain to kill poor Kl?ber. In vain have I repeated to myself that my mother died before the ferret. That had no effect; the idea has pursued me all day long, like a remorse.

Я подумала, что это мне в наказание послано и что моя мать, может быть, не умерла бы, если бы я не заставила капитана убить бедного Клебера... Сколько я ни повторяла себе, что моя мать умерла раньше хорька, ничего не помогало, и эта мысль меня преследовала целый день, как угрызение совести...

I should have liked to go home. But Audierne is so far away,-at the end of the world, it seems.

Мне хотелось бы туда поехать... Но Одиерн так далеко... на краю света!..

And I have no money.

И у меня денег нет.

When I shall receive my first month's wages, I shall have to pay the employment-bureau. I shall not have enough to even pay the few little debts contracted during the days when I was on the pavement.

Когда я получу жалованье за первый месяц, мне придется уплатить в контору, и нельзя будет даже заплатить своих мелких долгов, которые я сделала, когда была без места.

And then, of what use would it be to go?

Да и зачем ехать?

My brother is in the naval service, and his vessel is in China, I believe, for it is a very long time since we had any news from him. And my sister Louise? Where is she now? I do not know. Since she left us to follow Jean le Duff to Concarneau, nothing has been heard from her. She must have rolled hither and thither, the devil knows where! Perhaps she is in a public house; perhaps she, too, is dead.

Брат мой служит на казенном пароходе, в Китае должно быть, потому что от него что-то давно уже никаких вестей не слышно... А где теперь сестра Луиза, не знаю... С тех пор, как она с Жаном-ле-Дюффом уехала от нас, о ней ничего не известно... Черт ее знает, где она шатается!.. Может быть, она где-нибудь служит, а может быть, также умерла.

And perhaps, also, my brother is dead.

И брат, может быть, тоже умер...

Yes, why should I go there? In what way would it help me?

Да и что мне там делать, на родине?..

There is no one there now who interests me, and surely my mother has left nothing.

У меня там никого нет, а от матери, вероятно, ничего не осталось.

Her rags and the little furniture that she had certainly will not pay her brandy bill.

Ее жалких тряпок и мебели не хватит даже на то, чтобы заплатить, что она задолжала за водку.

It is queer, all the same; as long as she was living, I almost never thought of her; I felt no desire to see her again. I wrote to her only when I changed my place, and then simply to give her my address.

Странно, однако... Пока она была жива, я почти никогда не думала о ней, не испытывала желания ее видеть... Я писала ей только, когда меняла место, чтобы сообщить свой адрес.

She has beaten me so much! I was so unhappy with her, she being always drunk.

Сколько она меня била... Сколько я настрадалась у нее, у этой вечно пьяной женщины!

And yet, on learning suddenly that she is dead, my soul is plunged in mourning, and I feel more alone than ever. And I remember my childhood with singular clearness.

А после того, как я узнала, что она умерла, у меня душа болит, и я чувствую себя еще более одинокой, чем раньше... Я ясно помню свое детство.

I see again all the things and beings among whom I began the stern apprenticeship of life. There is really too much sorrow on one side, too much happiness on the other.

Пред моими глазами встают все люди и предметы, среди которых я начала свой трудный жизненный путь... Право, слишком много горя у одних и слишком много счастья у других.

The world is not just.

Нет на свете справедливости.

One night, I remember,-I was very small, moreover,-I remember that we were awakened with a start by the whistle of the life-saving boat.

Однажды ночью, я вспоминаю - я еще была совсем маленькая, - мы были разбужены звуками рожка со спасательной лодки.

Oh! those calls in the tempest and in the darkness,-how lugubrious they are!

О! Как они жалобны, эти звуки ночью, в бурю!..

Since the night before, the wind had been blowing a gale. The harbor bar was white and furious. Only a few sloops had been able to get back. The others, the poor others, were surely in danger.

Еще с вечера дул сильный ветер; в порту все было покрыто пеной от разбушевавшихся волн; только несколько шлюпок вернулось вовремя... остальные, конечно, были в опасности...

Knowing that my father was fishing in the vicinity of the Ile de Sein, my mother was not too anxious.

Зная, что отец ловил рыбу вблизи острова Сена, моя мать не особенно беспокоилась.

She hoped that he had put into the island harbor, as he had done so often before. Nevertheless, on hearing the whistle of the life-saving boat, she arose, trembling and very pale, wrapped me hurriedly in a thick woolen shawl, and started for the breakwater. My sister Louise, who was already grown, and my younger brother, followed her, crying:

Она была уверена, что он приютился в порту острова, как он делал всегда в таких случаях... Однако, заслышав звуки рожка со спасательной лодки, она поднялась, дрожа всем телом, бледная, наскоро завернула меня в большую шаль, и мы пошли к молу... Моя сестра Луиза, которая уже была большая, и мой меньший брат шли за нами, восклицая:

"Oh! Holy Virgin!

Ах, святая Дева!..

Oh! Our Jesus!"

Ах, Боже наш!

And she, too, cried:

И она также причитала:

"Oh! Holy Virgin!

Ах, святая Дева!..

Oh! Our Jesus!"

Ах, Боже наш!

The narrow streets were full of people,-women, old men, children.

Улицы были полны народу: тут были старики, женщины, дети.

A crowd of frightened shadows were hastening to the pier, where the groaning of the boats could be heard.

На набережной, в тех местах, откуда раздавались крики с лодок, толпились какие-то испуганные тени.

But they could not stay on the breakwater because of the strong wind, and especially because of the waves, which, beating against the stone embankment, swept it from end to end, with the noise of a cannonade. My mother took the path ... "Oh! Holy Virgin! Oh! Our Jesus! " took the path that winds around the estuary to the light-house.

На молу трудно было устоять из-за сильного ветра и рева волн, разбивавшихся о каменные глыбы.

Everything was black on land, and on the sea, which was black also, could be seen, from time to time, in the distance, by the rays from the light-house, the white breaking of enormous waves. In spite of the shocks ...

Везде было темно, и на берету, и на море, и только время от времени вдали, в лучах света, падавшего с маяка, белели огромные гребни волн... Несмотря на толчки при восклицаниях:

"Oh! Holy Virgin!

"Ах, святая Дева!..

Oh! Our Jesus! " in spite of the shocks and in a way lulled by them, in spite of the wind and in a way stunned by it, I went to sleep in my mother's arms. I awoke in a low room, and I saw, among sombre backs, gloomy faces, and waving arms,-I saw, on a camp bed, lighted by two tallow candles, a great corpse ...

Ах, Боже наш!..", несмотря на сильный ветер и даже до некоторой степени укачиваемая этими толчками и утомленная шумом, я заснула на руках у матери... Я проснулась в низкой комнате и увидела какие-то темные фигуры, мрачные лица, жестикулирующие руки, я увидела на походной кровати, освещенной двумя свечами, огромный труп...

"Oh! Holy Virgin!

"Ах, святая Дева!

Oh! Our Jesus! " a frightful corpse, long and naked, perfectly rigid, the face crushed, the limbs streaked with bleeding gashes and covered with black and blue spots. It was my father.

Ах, Иисусе, Боже наш!" Какой это был ужасный труп, длинный, голый, вытянутый; лицо в ссадинах, тело в кровавых шрамах, в синих кровоподтеках... Это был мой отец...

I see him still. His hair was glued to his skull, and filled with a mass of sea-weed that made a sort of crown. Men were bending over him, rubbing his skin with warm flannels and forcing air into his mouth.

Я его и теперь еще вижу перед своими глазами... Волосы у него прилипли к черепу, а запутавшиеся в них морские водоросли образовали как бы корону на голове... Люди стояли, наклонившись над ним, терли ему кожу горячими суконными тряпками, вдували ему воздух через рот.

There was the mayor; there was the rector; there was the captain of customs; there was the marine policeman. I was frightened; I freed myself from my shawl, and, running between the legs of these men, over the wet stone floor, I began to cry,-to call papa,-to call mamma. A neighbor took me away.

Тут были мэр, священник, таможенный капитан, морской жандарм... Мне стало страшно, я сбросила с себя шаль и, бегая между ног этих людей по мокрым плитам, стала кричать: "Папа... Мама..." Наша соседка унесла меня из комнаты.

From that moment my mother took to drinking furiously.

Начиная с этого времени, моя мать стала пьянствовать.

At first she really tried to work in the sardine-packing establishments, but, as she was always drunk, none of her employers would keep her.

Она, правда, сначала попробовала, было, работать на упаковке сардинок, но так как она всегда была пьяна, то хозяева не хотели ее держать.

Then she stayed at home to intoxicate herself, quarrelsome and gloomy; and, when she was full of brandy, she beat us. How does it happen that she did not kill me?

Тогда она сидела дома, тосковала и пила, а когда напивалась, колотила нас... Не знаю, как я в живых осталась...

I avoided the house as much as I could. I spent my days in playing on the pier, in thieving in the gardens, and in paddling in the puddles when the tide was low. Or else, on the Plogoff road, at the bottom of a grassy decline, sheltered from the sea wind and covered with thick bushes, I misbehaved with the little boys, among the hawthorns.

При первой возможности я убегала из дома, по целым дням играла на набережной, воровала в садах и шлепала по лужам во время морских отливов... А часто мы уходили с маленькими мальчиками по Плогофской дороге в долину, покрытую травой и густым кустарником и защищенную от морского ветра, и под белыми терновниками предавались всяким грязным забавам.

On returning at night, I generally found my mother stretched on the tile floor across the threshold, inert, her mouth covered with vomit, and a broken bottle in her hands. Often I had to step over her body. Her awakenings were terrible. She was seized with a passion for destruction.

Возвращаясь вечером домой, я заставала свою мать распростертой на полу у порога, с испачканным рвотою ртом, с разбитой бутылкой в руке... Часто я должна была перешагнуть через нее, чтобы войти в комнату... Ее пробуждение было страшно... У нее появлялась страсть к разрушению.

Without listening to my prayers or my cries, she tore me from the bed, pursued me, kicked me, and knocked me against the furniture, crying:

Не слушая ни моих просьб, ни моих криков, она стаскивала меня с кровати, гоняла по комнате, била меня о мебель и кричала:

"I'll have your hide!

- Я с тебя шкуру сдеру!..

I'll have your hide!"

Я с тебя шкуру сдеру!

Many times I thought I should die.

Сколько раз я уже думала, что моя смерть пришла.

And then she debauched herself, to get money with which to buy liquor.

Затем она стала развратничать, чтобы было на что пить.

At night, every night, low knocks were heard at the door of our house. A sailor entered, filling the room with a strong odor of sea-salt and fish. He lay down, remained an hour, and went away.

По целым ночам не переставали стучаться в двери нашего дома... Приходил матрос и наполнял комнату сильным запахом морской соли и рыбы... Он ложился, оставался час и уходил.

And another came, after him, lay down also, remained another hour, and went away. There were struggles and terrifying uproars in the darkness of these abominable nights, and several times the police interfered.

Затем приходил другой, также ложился, оставался час и уходил... Сколько драк и диких криков бывало в эти ужасные ночи и сколько раз в дело должны были вмешиваться жандармы!

Thus years rolled by. I was not wanted anywhere; nor was my sister, or my brother.

Целыми годами тянулась такая жизнь... Нас никто не хотел знать - ни меня, ни сестру, ни брата.

They avoided us in the streets.

Нас избегали на улицах.

The respectable people drove us with stones from their houses, to which we went, sometimes to steal, sometimes to beg.

Честные люди прогоняли нас каменьями от своих домов, когда мы приходили попрошайничать или воровать.

One day my sister Louise, who also had got into bad ways with the sailors, ran away.

В один прекрасный день сбежала от нас моя сестра, которая также стала развратничать с матросами.

And then my brother enlisted as a cabin-boy.

За ней последовал и брат, который нанялся юнгой.

I was left alone with my mother.

Я осталась одна с моей матерью.

At the age of ten I was no longer chaste.

В десять лет я уже не была целомудренной.

Made familiar with love by the sad example of mamma, perverted by the little boys with whom I associated, my physical development had been very rapid. In spite of deprivations and blows, living continually in the open sea air, free and strong, I had grown so fast that at the age of eleven I experienced the first awakenings of womanhood. Beneath my girlish exterior, I was almost a woman.

Узнав, что такое любовь по печальным примерам из жизни матери, развращенная грязными забавами, которым я предавалась вместе с маленькими мальчиками, я очень рано физически развилась... Несмотря на лишения и побои, проводя свое время постоянно на воздухе у моря, свободная и сильная, я так выросла, что в одиннадцать лет у меня уже были первые проявления половой зрелости... Я еще казалась подростком, но была уже почти женщиной...

At the age of twelve I was a woman quite, and no longer a virgin. Raped?

В двенадцать я уже окончательно стала женщиной... и потеряла свою невинность... Насильно?

No, not exactly.

Нет, ничуть.

Consenting?

Добровольно?

Yes, almost,-at least in the degree in which the artlessness of my vice and the candor of my depravity were consistent with consent.

Да, почти... по крайней мере в такой же степени, в какой был наивен и чистосердечен мой порок, мой разврат.

The thing occurred one Sunday, after high mass, near the beach, on the Saint Jean side, in a recess in the cliff, in a dark hole among the rocks where the sea-gulls came to build their nests, and where the sailors sometimes hid the wreckage which they found at sea. The man was the foreman of a sardine-packing establishment,-an old, hairy, ill-smelling man, whose face was nothing but a dirty mass of beard and hair. He gave me an orange.

Однажды в воскресенье, после большой обедни помощник мастера из сардиночного заведения, старик, мохнатый и вонючий, как козел, с лицом, заросшим густой бородой и волосами, увел меня на песчаный берег со стороны церкви, св. Иоанна. И там в укромном месте под утесом, в темном отверстии скалы, где чайки вьют свои гнезда и матросы прячут свою найденную в море добычу, там, на ложе из гниющих водорослей он овладел мною... без всякого протеста и борьбы с моей стороны... за один апельсин.

He had a funny name,-M. Cl?ophas Biscouille.

Его звали смешным именем: г Клеофас Бискуйль...

And here is an incomprehensible thing, of which I have found no explanation in any novel.

И вот что для меня непонятно и ни в одном романе я не находила объяснения этому.

Ugly, brutal, and repulsive though M. Biscouille was, when I think of him now,-and I often do,-how happens it that it is never with a feeling of detestation for him, never with a disposition to curse him?

Г. Бискуйль был некрасив, груб и отвратителен... К тому же за эти четыре или пять раз, когда он меня таскал в эту темную дыру в скале, я, могу сказать, никакого удовольствия от него не получила; напротив. Тогда почему же при воспоминании о нем - а это у меня бывает часто -у меня с уст не срывается проклятий по его адресу?

At this recollection, which I call up with satisfaction, I feel a sort of great gratitude, a sort of great tenderness, and also a sort of real regret at having to say to myself that never shall I see this disgusting personage again.

При этих воспоминаниях, которые для меня приятны, я чувствую большую признательность, большую нежность и даже искреннее сожаление о том, что я никогда не увижу больше этого отвратительного человека таким, каким он был на ложе из водорослей.

In this connection may I be permitted to offer here, humble though I am, my personal contribution to the biography of great men.

Да будет мне позволено по этому поводу почтительнейше внести и свою лепту в материалы для биографий великих людей.

M. Paul Bourget was the intimate friend and spiritual guide of the Countess Fardin, in whose house last year I served as chambermaid.

Поль Бурже был интимным другом и духовным руководителем графини Фардэн, у которой я в прошлом году служила горничной.

I had always heard it said that he alone knew, even to its subsoil, the complex soul of woman.

Я всегда знала, что он один познал до недосягаемой глубины сложную натуру женщины.

And many times I had had the idea of writing to him, in order to submit to him this case of passional psychology. I had not dared. Do not be too much astonished at the gravity of such preoccupations.

Много раз у меня появлялась мысль описать ему этот психологический случай из области любви... Но я не решалась... Не удивляйтесь моим мыслям по такому поводу.

They are not usual among domestics, I admit.

Я готова согласиться, что это совсем не свойственно прислуге.

But in the salons of the countess they never talked of anything but psychology. It is an admitted fact that our mind is modeled on that of our masters, and that what is said in the salon is said also in the servants' hall.

Но в салоне графини только и говорили, что о психологии... А это известный факт, что мы всегда думаем о том, о чем думают наши хозяева, и о том, о чем говорят в салонах, говорят также и в людской.

Unhappily we had not in the servants' hall a Paul Bourget, capable of elucidating and solving the cases of feminism that we discussed there. The explanations of Monsieur Jean himself were not satisfactory to me.

К несчастью, у нас в людской не было Поля Бурже, который мог бы осветить те вопросы женской психологии, которые у нас дискутировались... Даже объяснения самого Жана не удовлетворяли меня.

One day my mistress sent me to carry an "urgent" letter to the illustrious master.

Однажды хозяйка послала меня отнести "спешное" письмо знаменитому писателю.

He handed me the reply himself.

Он лично вручил мне ответ.

Then I made bold to put to him the question that tormented me, pretending, however, that the heroine of this ticklish and obscure story was a friend of mine. M. Paul Bourget asked:

Тогда я решилась изложить ему вопрос, который меня мучил, и объяснила при этом, что вся эта темная и скабрезная история случилась с одной моей подругой... Поль Бурже меня спросил:

"What is your friend?

- Кто такая ваша подруга?

A woman of the people?

Девушка из народа?

A poor woman, undoubtedly?"

Бедная, наверное?..

"A chambermaid, like myself, illustrious master."

- Такая же горничная, как и я, уважаемый учитель.

A superior grimace, a look of disdain, appeared on M. Bourget's face.

Бурже сделал гримасу высшего существа, его лицо выразило презрение.

Ah! sapristi! he does not like the poor.

Ах черт! И не любит же он бедных!

"I do not occupy myself with these souls," said he. "These are too little souls. They are not even souls. They are outside the province of my psychology."

- Я не занимаюсь этими натурами, - сказал он... это слишком мелкие душонки... Это даже не души... Это не из области моей психологии...

I understood that, in this province, one begins to be a soul only with an income of a hundred thousand francs.

Я поняла, что в этой среде душу начинают признавать только при ежегодном доходе в сто тысяч франков.

Not so M. Jules Lemaitre, also a familiar of the house.

Другое дело Жюль Лёметр, который также был вхож в дом.

When I asked him the same question, he answered, prettily catching me about the waist:

Когда я ему предложила тот же самый вопрос, он ущипнул меня за талию и вежливо ответил:

"Well, charming C?lestine, your friend is a good girl, that is all.

- Ваша подруга, милая Селестина, очень славная девушка, вот и все.

And, if she resembles you, I would say a couple of words to her, you know,-hey! hey! hey!"

И если она похожа на вас, то я, знаете ли, сказал бы ей словечко... хе!.. хе!.. хе!..

He, at least, with his face of a little humpbacked and merry-making faun, put on no airs; and he was good-natured. What a pity that he has fallen among the priests!

Этот человек со своей горбатой и смешной фигурой маленького фавна по крайней мере не ломался. Это был добрый малый... Как жаль, что он связался с попами.

With all that, I know not what would have become of me in that hell of an Audierne, if the Little Sisters of Pont-Croix, finding me intelligent and pretty, had not taken me in, out of pity.

При всей этой обстановке я и не знаю, что сталось бы со мной в этом аду, если бы из жалости меня не взяли к себе монахини Понкруа, которым я понравилась своим умом и наружностью.

They did not take advantage of my age, of my ignorance, of my trying and despised situation, to make use of me, to secrete me for their benefit, as often happens in such establishments, which carry human exploitation to the point of crime.

Они не злоупотребляли ни моим возрастом, ни моим неведением, ни моим трудным положением, меня не обременяли работой, не лишали свободы, как это часто бывает в таких домах, где эксплуатация человека доходит до преступления.

They were poor, candid, timid, charitable little beings, who were not rich, and who did not even dare to extend their hands to passers-by or to beg at the doors of houses.

Это были бедные маленькие создания, хорошенькие, робкие, добрые, которые не решались даже протягивать руку прохожим или просить милостыни по домам.

There was sometimes much poverty among them, but they got along as best they could. And, amid all the difficulties of living, they continued none the less to be gay, and to sing continually like larks. Their ignorance of life had something touching about it, something which brings the tears to my eyes to-day, now that I can better understand their infinite and pure kindness.

Часто бывали и очень плохие времена, но кое-как сводили концы с концами... И несмотря, на эту тяжелую жизнь, они сохраняли постоянную веселость и вечно пели, как зяблики... В их непонимании жизни было нечто трогательное, вызывающее у меня слезы на глазах даже теперь, когда я лучше могу понять их бесконечную, чистосердечную доброту.

They taught me to read, to write, to sew, to do housework; and, when I had become almost expert in these necessary things, they got me a place as a little housemaid in the house of a retired colonel, who came every summer, with his wife and his two daughters, to occupy a sort of dilapidated little ch?teau near Comfort.

Они меня научили читать, писать, шить, стряпать и, когда я усвоила немного эти необходимые знания, поместили меня в качестве помощницы бонны у одного отставного полковника, который каждое лето приезжал с женой и двумя девочками в маленький полуразрушенный замок вблизи Ком-фора.

Worthy people, certainly, but so sad, so sad! And maniacs, too! Never a smile on their faces, never a sign of joy in their garments, which were always black. The colonel had had a lathe put in at the top of the house, and there, all day long, he turned egg cups out of box-wood, or else those oval balls, called "eggs," which housewives use in mending stockings.

Это были честные люди, но страшно скучные... и маньяки... Они одевались только в черное платье, и никогда на их лицах нельзя было увидеть улыбки... Полковник поставил на чердаке токарный станок и по целым дням сидел один и точил рюмки из букса или яйца, которыми хозяйки пользуются для штопанья чулок.

Madame drew up petition after petition, in order to obtain a tobacco-shop.

Полковница писала прошение за прошением о разрешении открыть табачную торговлю.

And the two daughters, saying nothing, doing nothing, one with a duck's beak, the other with a rabbit's face, yellow and thin, angular and faded, dried up on the spot, like two plants lacking everything,-soil, water, sunshine. They bored me enormously. At the end of eight months I left them, in a moment of rashness which I have regretted.

А две девочки, молчаливые и неподвижные, одна с лисьей мордочкой, другая с физиономией хорька, обе желтые, худые, бледные, с угловатыми манерами, увядали, как растения, которым не хватает воздуха, воды, света... Они наводили на меня тоску... После восьмимесячного пребывания у них я их покинула, не задумавшись над этим, а потом сожалела.

But then!

Да и где уж там было думать!..

I heard Paris breathing and living around me. Its breath filled my heart with new desires.

Вокруг меня кипела парижская жизнь... И мое сердце трепетало от новых желаний.

Although I did not go out often, I had admired with a prodigious astonishment the streets, the shop-windows, the crowds, the palaces, the brilliant equipages, the jeweled women. And, when, at night, I went to bed in the sixth story, I envied the other domestics of the house, and their pranks which I found charming, and their stories which left me in a state of marvelous surprise. Though I remained in the house but a short time, I saw there, at night, in the sixth story, all sorts of debaucheries, and took my part in them with the enthusiasm and emulation of a novice.

Хотя я и нечасто выходила из дому, но я с глубоким удивлением смотрела на эти улицы, витрины в магазинах, на толпы народа, на здания, блестящие кареты, на нарядных женщин... И когда я вечером уходила спать к себе на шестой этаж, я завидовала другим нашим служанкам, их любовным похождениям, их интересным приключениям... За короткое время, которое я провела в этом доме, я по вечерам на шестом этаже насмотрелась на картины разврата, в котором и сама принимала участие со всей страстью и увлечением новичка.

Oh! the vague hopes and the uncertain ambitions that I cherished there, in that fallacious ideal of pleasure and vice!

Ах! Сколько у меня тогда было несбыточных надежд и честолюбивых замыслов в этой изменчивой обстановке страстей и порока...

Alas! yes, one is young, one knows nothing of life, one entertains imaginations and dreams.

О, да!.. В молодости... когда не знаешь жизни... какие образы, какие мечты не являются только в голове!..

Oh! the dreams!

Ах, эти мечты!

Stupidities! I have supped on them, in the words of M. Xavier, a prettily perverted boy, of whom I shall have something to say later.

Шалости... Я ими сыта по горло, как говорил обыкновенно г. Ксавье, этот вконец развращенный мальчишка, о котором речь будет впереди...

And I have rolled. Oh! how I have rolled! It is frightful when I think of it.

И сколько я нашагалась... Ах! Сколько нашаталась... страшно и подумать...

Yet I am not old, but I have had a very close view of things; I have seen people naked. And I have sniffed the odor of their linen, of their skin, of their soul. In spite of perfumes, they do not smell good. All that a respected interior, all that a respectable family, can hide in the way of filth, shameful vices, and base crimes, beneath the appearance of virtue,-ah!

Я еще не стара, но виды видала на своем веку, видала и людей во всей их наготе... Нанюхалась запаха их белья, их кожи и их души... Несмотря на духи, все это не очень приятно пахнет... Сколько грязи, постыдных пороков, низких преступлений может скрываться в уважаемых домах, в честных семьях под добродетельной внешностью... Ах!

I know it well.

Я это знаю!..

It makes no difference if they are rich, if they have rags of silk and velvet and gilded furniture; it makes no difference if they wash in silver tubs and make a great show,-I know them.

Они могут быть богатыми, ходить в шелку и бархате, убирать свои квартиры золоченой мебелью; они могут купаться в серебряных ваннах и блистать своим шиком... Они меня не обманут!..

They are not clean.

Все это грязно.

And their heart is more disgusting than was my mother's bed.

А их сердце более отвратительно, чем постель моей матери.

Oh! how a poor domestic is to be pitied, and how lonely she is!

Ах! Как достойна сожаления бедная служанка и как она одинока!

She may live in houses full of joyous and noisy people, but how lonely she is always!

Она может жить в больших, шумных, веселых домах и все-таки остается всегда одинокой!

Solitude does not consist in living alone; it consists in living with others, with people who take no interest in you, with whom you count for less than a dog gorged with goodies, or than a flower cared for as tenderly as a rich man's child,-people of whom you have nothing but their cast-off garments or the spoiled remains of their table.

Одиночество чувствуешь не потому, что живешь одна, а потому, что живешь у других, у людей, которые тобой не интересуются, для которых ты значишь меньше, чем собака или растение, у людей, от которых получаешь только ненужное или старое или испорченные остатки.

"You may eat this pear; it is rotten.

- Вы можете взять эту грушу, она червивая.

Finish this chicken in the kitchen; it smells bad."

Съешьте на кухне этого цыпленка, он воняет.

Every word is contemptuous of you, every gesture disparaging of you, placing you on a level lower than that of the beasts.

В каждом слове звучит презрение к вам, каждым жестом вас унижают.

And you must say nothing; you must smile and give thanks; unless you would pass for an ingrate or a wicked heart. Sometimes, when doing my mistresses' hair, I have had a mad desire to tear their neck, to scratch their bosom with my nails.

И нельзя ничего сказать; нужно улыбаться, благодарить, иначе сочтут за неблагодарную, за злую Иногда, когда я причесывала волосы своим хозяйкам, у меня являлось бешеное желание разорвать им шею. впиться своими ногтями им в грудь.

Fortunately one is not always under the influence of these gloomy ideas.

К счастью, не всегда бывают такие мрачные мысли на уме.

One shakes them off, and arranges matters to get all the fun one can, by himself.

Забываешься и стараешься развлечься среди своих.

This evening, after dinner, Marianne, seeing that I was utterly sad, was moved to pity, and tried to console me.

Заметив мое грустное настроение сегодня вечером, Марианна почувствовала нежность ко мне и захотела меня утешить.

She went to get a bottle of brandy from the depths of the sideboard, where it stood among a heap of old papers and dirty rags.

Из глубины буфета, из-под груды старых бумаг и грязных тряпок она вытащила бутылку с водкой...

"You must not grieve like that," she said to me; "you must shake yourself a little, my poor little one; you must console yourself."

- Не нужно так грустить, - сказала она мне. -Нужно немного встряхнуться, моя милая... подкрепиться.

And, having poured me out a drink, she sat for an hour, with elbows on the table, and, in a drawling and lamenting voice, told me gloomy stories of sickness, of child-birth, of the death of her mother, of her father, and of her sister. With every minute her voice became thicker; her eyes moistened; and she repeated, as she licked her glass:

Налив мне водки и положив локти на стол, она целый час тягучим голосом и вздыхая рассказывала мне печальные истории своих болезней, родов, смерти матери, отца и сестры... Ее голос становился все более и более глухим, глаза наполнялись слезами, и, облизывая свой стакан, она повторяла:

"You must not grieve like that.

- Не нужно так огорчаться.

The death of your mamma,-oh! it is a great misfortune! But what do you expect?

Смерть вашей матери... ах! это большое несчастье... Но что ж поделаешь?

We are all mortal. Oh! my God!

Мы все помрем... Ах, Боже мой!

Oh! my poor little one!"

Ах! Бедная малютка'..

Then she suddenly began to weep and weep, and, while she wept and wept, she did not cease to wail:

Затем она принялась вдруг плакать, и плача причитала:

"You must not grieve; you must not grieve."

- Не нужно огорчаться... не нужно огорчаться...

At first it was a plaint; but soon it became a sort of frightful bray, which grew louder and louder. And her big belly, and her big breasts, and her triple chin, shaken by her sobs, heaved in enormous surges.

Сначала она только причитала, но скоро начала реветь во весь голос и все сильнее и сильнее... Ее толстый живот, огромная грудь и тройной подбородок поднимались, как волны, от этих всхлипываний.

"Be still, then, Marianne," I said to her;

- Перестаньте, Марианна, - говорила я ей.

"Madame might hear you, and come."

- Еще услышит хозяйка и придет сюда.

But she did not listen to me, and, crying louder than ever, exclaimed:

Она не слушала меня и еще пуще заливалась:

"Ah! what a misfortune! what a great misfortune!"

- Ах, какое горе!.. Какое большое горе!..

So that I too, my stomach turned by drink, and my heart moved by Marianne's tears, began to sob like a Madeleine. All the same, she is not a bad girl.

Меня тошнило от водки и сердце болело при виде слез Марианны, и я тоже заплакала... Все-таки... она недурная женщина...

But I am getting tired here; I am getting tired; I am getting tired.

Но мне скучно здесь... скучно... скучно!

I should like to get a place in the house of some member of the demi-monde, or else in America.

Я предпочла бы служить у кокотки или даже в Америке.

VI

VI

October 1.

1 октября.

Poor Monsieur!

Бедный барин!

I believe that I was too sharp with him the other day, in the garden.

Мне кажется, что я была слишком резка с ним тогда в саду.

Perhaps I went further than I should.

Может быть, я меру перешла?

He is such a simpleton that he imagines that he has given me serious offence, and that my virtue is impregnable.

Он, глупый, воображает, что ужасно оскорбил меня и что я неприступная добродетель.

Oh! his humiliated, imploring looks, which never cease to ask my pardon!

Ах! эти умоляющие взгляды, они как будто всегда просят извинения у меня...

Although I have become more teasing and agreeable, he says no more to me about the matter, and cannot make up his mind to try a new direct attack,-not even the classic device of a button to be sewed on a pair of pantaloons.

Хотя я стала любезнее с ним, он мне больше ничего не говорит о своих чувствах; он не решается еще раз на прямую атаку, не решается даже прибегнуть к классическому приему -попросить пришить пуговицу к штанам.

A clumsy device, but one that does not often fail of its effect.

Это грубый прием, но часто удается.

My God! how many such buttons have I sewed on!

Боже мой, сколько я попришивала этих пуговиц на своем веку!

And yet it is plain that he desires me,-that he is dying of desire, more and more. The least of his words betrays a confession, an indirect confession of his desire; and what a confession!

Однако видно, что в нем кипит страсть, что он все более и более страдает от этой страсти.

But he is also more and more timid; he is afraid to come to a decision.

Но он становится вместе с тем все более робким. Ему страшно решиться на что-нибудь.

He fears that it might bring about a definite rupture, and he no longer trusts in my encouraging looks.

Он боится окончательного разрыва и не доверяет моим ободряющим взглядам.

On one occasion, approaching me with a strange expression, with a sort of haggard look in his eyes, he said to me:

Однажды он подошел ко мне с каким-то странным выражением в блуждающих глазах и сказал:

"C?lestine ... you ... you ... black ... my shoes ... very well ... very ... very ... well ... Never ... have ... my ... shoes ... been blacked ... like that."

- Селестина... вы... вы... очень хорошо... чистите... мои сапоги... Очень... очень... хорошо... Никогда... их... так... не чистили...

Then I expected the button trick.

Я так и ждала, что последует прием с пуговкой.

But no! Monsieur gasped and slobbered as if he had eaten a pear that was too big and juicy.

Но нет... Барин задыхался, глотал слюну, как будто он съел слишком большую и слишком сочную грушу.

Then he whistled for his dog, and started off.

Затем он позвал свою собаку и ушел.

But here is something stronger.

Но вот что было еще забавней.

Yesterday Madame had gone to market,-for she does her own marketing. Monsieur had been out since dawn, with his gun and his dog.

Вчера хозяйка уехала на базар - она сама все закупает на базаре; барин ранним утром ушел с ружьем и собакой.

He came back early, having killed three thrushes, and immediately went up to his dressing-room to take a tub and dress, as usual.

Он рано вернулся, убив трех дроздов, и тотчас вошел в свою уборную, чтобы принять душ и переодеться.

Oh, for that matter, Monsieur is very clean, and he is not afraid of water.

Нужно сказать, что барин очень чистоплотен и не боится воды.

I thought it a favorable opportunity to try something that might at last put him at his ease with me.

Я подумала, что момент был благоприятный, чтобы попытаться сделать ему удовольствие.

Leaving my work, I started for the dressing-room, and for a few seconds I stood there listening, with my ear glued to the door.

Бросив работу, я направилась к уборной и в течение нескольких секунд простояла у дверей, приложив ухо к замочной скважине.

Monsieur was walking back and forth in his room. He was whistling and singing: Et allez donc, Mam'zelle Suzon!... Et ron, ronron ... petit patapon ... A habit that he has of mingling a number of refrains when singing.

Барин ходил взад и вперед по комнате, насвистывал и напевал какую-то песенку.

I heard chairs moving about, cupboards opening and closing, and then the water streaming into the tub, and the "Ahs" and "Ohs" and "Fuuiis" and "Brrrs" which the shock of the cold water wrung from Monsieur.

Я слышала, как он двигал стульями, открывал и закрывал шкапы, как струилась вода из душа, как он вскрикивал "ах", "ох", "фу", "бррр".

Then, suddenly, I opened the door.

Вдруг я открыла дверь...

Monsieur stood facing me, shivering, with wet skin, and the sponge in his hands running like a fountain. Oh! his head, his eyes! he seemed to stand transfixed.

Барин стоял лицом ко мне, весь мокрый и держал в руках губку, из которой текла вода... Ах! эта голова, эти глаза, эта неподвижность!

I think I never saw a man so astounded.

Никогда, мне кажется, я не видала человека таким ошеломленным.

Having nothing with which to cover his body, with a gesture instinctively modest and comical he used the sponge as a fig-leaf.

Под рукой не было ничего, чем бы он мог прикрыться, и он инстинктивно стыдливым и комичным движением воспользовался губкой в качестве фигового листа.

It required great strength of will on my part to suppress the laugh which this spectacle loosened within me.

Мне стоило большого труда удержаться от душившего меня хохота.

I noticed that Monsieur had thick tufts of hair on his shoulders, and that his chest was like a bear's.

Я заметила, что у него было много волос на плечах и грудь, как у медведя.

But my! he is a fine man, all the same.

И все-таки это был красивый мужчина, черт побери!

Naturally, I uttered a cry of alarmed modesty, as was proper, and closed the door again violently.

Я, конечно, испустила подобающий случаю крик стыда и ужаса, выскочила из уборной и захлопнула за собой дверь.

But, once outside the door, I said to myself:

За дверью сказала себе:

"Surely he will call me back; and what is going to happen then?"

"Он меня, конечно, сейчас позовет. И что же дальше будет?"

I waited some minutes.

И прождала несколько минут.

Not a sound,-except the crystalline sound of a drop of water falling, from time to time, into the tub.

Ни звука.

"He is reflecting," thought I; "he does not dare to come to a decision; but he will call me back." In vain. Soon the water streamed again.

"Он размышляет, - думала я, - не может решиться... Но он меня сейчас позовет..." Напрасно... Скоро вода заструилась.

Then I heard Monsieur wiping and rubbing himself, and clearing his throat; old slippers dragged over the floor; chairs moved about, and cupboards opened and closed. Finally Monsieur began again to sing: Et allez donc, Mam'zelle Suzon!... Et ron, ronron ... petit patapon ...

Затем я услышала, как он вытирался, фыркал, шлепал туфлями по паркету, двигал стульями... Открывал и закрывал шкапы... Наконец, он стал напевать свою песенку.

"No, really, he is too stupid!" I murmured, in a low voice, furiously spiteful.

- Нет, право, как он глуп! - прошептала я про себя, сердитая и злая.

And I went back to the linen-room, firmly resolved to take no further pity on him.

И я ушла в прачечную и решила, что он от меня никаких радостей не увидит.

In the afternoon Monsieur kept revolving around me, in an absent-minded way.

После обеда барин с очень озабоченным видом не переставал увиваться за мной.

He joined me in the yard, whither I had gone to throw some refuse on the muck-heap.

Он подошел ко мне на черном дворе, когда я несла корм для кошек.

And as I, for the sake of laughing a little at his embarrassment, apologized for what had happened in the morning, he whispered:

Чтобы посмеяться немного над его испугом, я стала извиняться за то, что было утром.

"That is nothing, that is nothing; on the contrary."

- Это ничего, - протянул он. - Это ничего... Наоборот...

He tried to detain me, stammering I know not what.

Он хотел меня задержать и пробормотал что-то.

But I dropped him then and there, in the middle of the phrase in which he was floundering; and, in a cutting voice, I said these words:

Но я его оставила там, с недоконченной фразой, в которой он запутался, и строгим голосом сказала:

"I ask Monsieur's pardon.

Прошу извинения, барин.

I have no time to talk to Monsieur. Madame is waiting for me."

Мне некогда разговаривать с вами... Меня ждет барыня...

"Sapristi! C?lestine, listen to me a moment."

Послушайте, Селестина, одну минуту...

"No, Monsieur."

Нет, барин.

When I turned the corner of the path leading to the house, I could see Monsieur. He had not stirred from the spot.

На повороте аллеи, которая ведет в дом, я снова увидела его... Он стоял на том же месте.

With head lowered, and irresolute legs, he was still looking at the muck-heap, scratching his neck.

Опустивши голову и согнув ноги, он все смотрел на кучу навоза и почесывал себе затылок.

After dinner, in the salon, Monsieur and Madame had a hot quarrel.

После обеда у барина с барыней произошла перебранка.

Madame said:

Барыня говорила:

"I tell you that you are paying attention to this girl."

Я тебе говорю, что ты ухаживаешь за этой девкой.

Monsieur answered: "I?

Я?

Well, indeed, that's an idea!

Тоже выдумала!..

Come, my pet; such a loose creature,-a dirty thing, and possibly diseased. Oh! really, that is too much."

Подумай, милая. За такой потаскухой, грязной девкой, которая, может быть, еще страдает дурной болезнью... Это уж слишком!

Madame resumed: "Do you think, then, that I don't know your conduct and your tastes?"

Как будто я не знаю твоего поведения. Твоих вкусов...

"Permit me; oh! permit me."

Позволь... Позволь!..

"And all the dirty creatures whom you meet in the fields!"

А все эти грязные женщины, за которыми ты увиваешься в деревне!

I heard the floor creak under Monsieur's feet, as he walked back and forth in the salon, with feverish animation.

Я слышала, как паркет затрещал под ногами барина, который в большом возбуждении стал ходить по комнате.

"I?

- Я?

Well, indeed, such ideas as you have!

Вот выдумала!

Where did you find them all, my pet?"

Откуда ты все это берешь, моя милая?

Madame was obstinate:

Барыня с упрямством продолжала:

"And the little J?zureau? And only fifteen years old, you wretch!

- А маленькая пятнадцатилетняя Жезюро! Несчастный!

And on whose account I had to pay five hundred francs!

Пятьсот франков мне за нее пришлось заплатить!

But for which, to-day you perhaps would be in prison, like your thief of a father."

Был бы теперь, может быть, в тюрьме, как твой вор-отец...

Monsieur stopped walking.

Барин перестал ходить.

He sank into a chair. He became silent.

Он сел в кресло и молчал.

The discussion ended with these words from Madame:

Барыня закончила разговор:

"However, it is all one to me.

- Впрочем, мне все равно!

I am not jealous.

Я не ревнива.

You can behave as you like with this C?lestine.

Ты можешь себе спать с этой Селестиной.

But it must not cost me any money."

Но чтобы это мне денег не стоило.

Oh, no!

Ну погодите же!

Now I have them both.

Я вас обоих проучу.

This evening we remained longer than usual in the kitchen.

Сегодня вечером мы дольше обыкновенного сидели на кухне.

I helped Marianne to make up her accounts.

Я помогала Марианне составлять счет.

She did not succeed in getting them straight.

Она никак не может справиться с ним.

I have noticed that, like all trusted persons, she pinches here, and steals there, all that she can. She even has tricks that astonish me; but she has to make her accounts square with them.

Я удостоверилась, что, как и все надежные служанки, она ворует понемногу, где только может... Ее сметливость меня даже поражает.

Sometimes she gets lost in her figures, which embarrasses her greatly with Madame, who is very quick to find out anything wrong in them.

Но она не справляется с цифрами, и это ее затрудняет при расчетах с хозяйкой, которую трудно провести.

Joseph is becoming a little more human with us.

Жозеф становится немного благосклоннее ко мне.

Now, from time to time, he condescends to speak to me. This evening, for instance, he did not go as usual to see the sacristan, his intimate friend.

Он теперь время от времени удостаивает меня даже разговором... Так, сегодня он не ушел по своему обыкновению к своему закадычному другу - пономарю.

And, while Marianne and I were working, he read the

Пока мы с Марианной работали, он читал

"Libre Parole."

"Libre Parole".

That is his newspaper.

Это его газета.

He does not admit that any other is fit to read.

Он даже и мысли не допускает, чтобы можно было читать другую.

I have noticed that several times, while reading, he looked at me with a new expression in his eyes.

Я заметила, что, читая газету, он несколько раз посмотрел на меня с каким-то новым выражением в глазах.

The reading finished, Joseph saw fit to tell me what his political opinions are.

Окончив свое чтение, Жозеф захотел познакомить меня со своими политическими взглядами.

He is weary of the republic, which is ruining and disgracing him.

Он устал от республики. Это разорение и позор для страны.

He wants a sword.

Он за твердую власть.

"As long as we do not have a sword, and a very red one, there will be nothing done," said he.

- Пока у нас не будет твердой власти, до тех пор у нас ничего не будет, - .сказал он.

He is for religion ... because ... in short ... well ... he is for religion.

Он за религию... потому что... наконец... просто... он за религию...

"Until religion shall have been restored in France, as we used to have it; until everybody is obliged to go to mass and to confession,-there will be nothing done, my God!"

- До тех пор, пока религия не будет восстановлена во Франции, как раньше, до тех пор, пока все не будут обязаны ходить к обедне, к исповеди... клянусь Богом, у нас ничего не будет!..

He has hung up in his harness-room portraits of the pope and of Drumont; in his chamber, that of D?roul?de; in the little seed-room those of Gu?rin and General Mercier,-terrible fellows, patriots, real Frenchmen!

В сарае для сбруи он повесил портреты папы и Дрюмона, в своей комнате - Деруледа, а в амбаре развесил портреты Гереза, генерала Мерсье... бравых молодцов... патриотов... словом, французов!

He preciously collects all the anti-Jewish songs, all the colored portraits of the generals, all the caricatures of the circumcised.

Он очень старательно собирает все юдофобские песенки, все портреты в генеральских мундирах.

For Joseph is violently anti-Semitic.

Жозеф - заядлый антисемит.

He belongs to all the religious, military, and patriotic societies of the department.

Он член всех религиозных, военных и патриотических обществ своего департамента.

He is a member of the

Он состоит членом

"Anti-Semitic Youth" of Rouen, a member of the

"Ру-анской антисемитской молодежи",

"Anti-Jewish Old Age" of Louviers, and a member also of an infinite number of groups and sub-groups, such as the

"Стариков-юдофобов" в Лувье, членом еще многочисленных групп и подгрупп - как

"National Cudgel," the

"Национальная дубинка",

"Norman Alarm-Bell," the "Bayados du Vexin," etc.

"Нормандский колокол" и пр.

When he speaks of the Jews, there are sinister gleams in his eyes, and his gestures show bloodthirsty ferocity.

Когда он начинает говорить о евреях, в его глазах появляется какой-то враждебный блеск, жесты становятся кровожадными.

And he never goes to town without a club.

И он не выходит из дому без того, чтобы не сказать:

"As long as there is a Jew left in France, there is nothing done."

- Пока во Франции останется хоть один еврей, у нас ничего не будет.

And he adds:

И при этом прибавляет:

"Ah! my God! if I were in Paris, I would kill and burn and gut these cursed sheenies.

- Если бы я жил в Париже!.. Сколько бы я этих проклятых поубавил... сжег... распотрошил!..

There is no danger that the traitors will come to live at Mesnil-Roy. They know very well what they are about, these mercenaries!"

Эти изменники у нас в Мениль-Руа селиться не станут... нам эта опасность, не грозит... Поди, эти продажные души понимают, что здесь им не место!

He joins in one and the same hatred Protestants, Free Masons, freethinkers, all the brigands who never set foot in the churches, and who are, moreover, nothing but Jews in disguise. But he does not belong to the Clerical party; he is for religion, that's all!

Он с одинаковой ненавистью относится к протестантам, франкмасонам, свободомыслящим, ко всем этим проходимцам, которые носа в церковь не покажут, да впрочем, ведь все они -переодетые евреи... Но он не клерикал, он за религию, вот и все.

As for the ignoble Dreyfus, he had better not think of coming back to France from Devil's Island. Oh, no! And Joseph strongly advises the unclean Zola not to come to Louviers to give a lecture, as it is reported that he intends to do. His hash would be settled, and Joseph himself would settle it.

Что касается мерзавца Дрейфуса, то пусть он лучше и не думает вернуться с Чертова острова во Францию... А поганого Золя Жозеф честью просит не приезжать в Лувье и не произносить здесь своих речей, как он, по слухам, собирается сделать... Добром дело не кончится, уж об этом Жозеф позаботится.

This miserable traitor of a Zola, who, for six hundred thousand francs, has delivered the entire French army, and also the entire Russian army, to the Germans and the English?

Этот негодный изменник Золя за шестьсот тысяч франков предал всю французскую армию и всю русскую армию немцам и англичанам!

And this is no humbug, no gossip, no lightly-spoken word; no, Joseph is sure of it. Joseph has it from the sacristan, who has it from the priest, who has it from the bishop, who has it from the pope, who has it from Drumont. Ah! the Jews may visit the Priory.

И это не сказка, не пустая болтовня, нет, Жозеф в этом уверен... Жозеф это знает от пономаря, а тот от священника, который это слышал от епископа, а епископ от папы... а папе рассказал Дрюмон... Евреи могут приехать в Приерэ.

They will find, written by Joseph, in the cellar, in the attic, in the stable, in the coach-house, under the lining of the harnesses, and even on the broom-handles, and everywhere, these words:

На погребе, на амбаре, на конюшне, на каретном сарае, на сбруе, даже на метле, везде они найдут сделанную Жозефом надпись:

"Long Live the Army!

"Да здравствует армия!

Death to the Jews!"

Смерть жидам!"

From time to time Marianne approves these violent remarks with nods of her head and silent gestures. She, too, undoubtedly is being ruined and disgraced by the republic.

Марианна одобряет время от времени эти сильные выражения покачиванием головы, молчаливыми жестами... Ее так же, конечно, республика разоряет и позорит.

She, too, is for the sword, for the priests, and against the Jews,-about whom she knows nothing, by the way, except that they are lacking something somewhere.

Она так же за твердую власть, за попов и против евреев, о которых она знает только, что им чего-то в чем-то не хватает...

And certainly I, too, am for the army, for the country, for religion, and against the Jews.

И я так же, конечно, за армию, за отечество, за религию и против евреев.

Who, then, among us house-servants, from the lowest to the highest, does not profess these nickel-plated doctrines?

Кто же из нас, из прислуги, от мала до велика, не исповедует этого учения?

Say what you will of the domestics,-it is possible that they have many faults,-but it cannot be denied that they are patriots.

Можно что угодно говорить о прислуге, недостатков много найдется, это возможно, но в чем ей отказать нельзя, это в патриотизме.

Take myself, for instance; politics is not in my line, and it bores me.

Вот я, например... Политика не в моем духе, она мне надоедает.

But, a week before I started for this place, I squarely refused to serve as chambermaid in the house of Labori; and all the comrades who were at the employment-bureau that day refused also.

Но вот за неделю до моего отъезда сюда я наотрез отказалась служить в качестве горничной у Лабори. Да и все другие служанки, которые были тогда в конторе, также отказались:

"Work for that dirty creature?

- У этого мерзавца?..

Oh, no, indeed!

Нет!

Never!"

Никогда в жизни!

Yet, when I seriously question myself, I do not know why I am against the Jews, for I used to serve in their houses in the days when one could still do so with dignity.

Однако, когда я себе серьезно задаю вопрос, то я не знаю, почему я против евреев. Я у них служила иногда, в те времена, когда это еще не было так позорно.

I find that at bottom the Jews and the Catholics are very much alike.

Я нахожу, что в сущности еврейки и католички совершенно схожи.

They are equally vicious, have equally vile characters, equally ugly souls.

И те и другие одинаково порочны, с такими же низкими натурами и грязными душонками.

They all belong to the same world, you see, and the difference in religion counts for nothing.

Все это, видите ли, один и тот же мир, и разница в религии тут не при чем.

Perhaps the Jews make more show, more noise; perhaps they make a greater display of the money that they spend.

У евреев, может быть, больше чванства, показного блеска, умения сорить деньгами? Говорят, что они домовиты, скупы.

But, in spite of what you hear about their management and their avarice, I maintain that it is not bad to be in their houses, where there is even more leakage than in Catholic houses.

Я могу заявить, что вовсе не плохо служить в их домах, где гораздо большей свободой пользуешься, чем в католических семьях.

But Joseph will hear nothing of all this.

Но Жозеф об этом и слушать не хочет.

He reproached me with being a bogus patriot and a bad Frenchwoman, and, with prophecies of massacre on his lips, and with bloody visions of broken heads and gashed bellies before his eyes, he went off to bed.

Он упрекает меня, что я не патриотка, плохая француженка. И с убийствами и кровавыми расправами на устах он ушел спать.

Straightway Marianne took the bottle of brandy from the sideboard. We needed to recover ourselves, and we talked of something else.

Марианна тотчас же вынула из буфета бутылку с водкой, и мы заговорили о другом.

Marianne, who every day becomes more confiding, told me of her childhood, of the hard time that she had in her youth, and how, when in the employ, as a servant, of a woman who kept a tobacco-shop at Caen, she was seduced by a hospital-surgeon,-a delicate, slender, blonde young fellow, who had blue eyes and a pointed, short, and silky beard,-oh! how silky!

Марианна становится с каждым днем все доверчивее ко мне. Она рассказала о своем детстве, о трудных годах молодости и как она, когда служила в Каене в няньках у табачной торговки, сошлась с пансионером, - маленьким, слабеньким, светленьким мальчиком с голубыми глазами и короткой остроконечной шелковой бородкой.

She became pregnant, and the tobacco merchant, who herself was intimate with any number of people, including all the sub-officers of the garrison, turned her out.

Она забеременела, и табачная торговка, которая развратничала с целой кучей народа, со всеми унтер-офицерами гарнизона, прогнала ее от себя.

So young, on the pavements of a great city, and carrying a child!

Она была выброшена на улицу в большом городе, такая молодая да еще беременная!..

Ah! the poverty that she experienced, her friend having no money. And surely she would have died of hunger, if the surgeon had not found her a queer place in the medical school.

У ее возлюбленного денег не было, и она натерпелась горя... Она, наверное, умерла бы с голода, если бы ее друг не нашел ей наконец места в медицинской школе.

"My God! yes," she said, "at the Boratory I killed rabbits and guinea-pigs. It was very nice."

- Да, - сказала она, - в лаборатории я убивала кроликов и приканчивала маленьких морских свинок... Забавно было.

And the recollection brought to Marianne's thick lips a smile that seemed to me strangely melancholy.

И при этом воспоминании на ее толстых губах появляется какая-то меланхолическая улыбка.

After a silence, I asked her:

После некоторого молчания я спрашиваю у нее:

"And the kid!

- А ребенок?

What became of it?"

С ним что сталось?

Marianne made a vague and far-away gesture,-a gesture that seemed to pull aside the heavy veils from the limbos where her child was sleeping. She answered in that harsh voice which alcohol produces:

Марианна делает какой-то неопределенный жест, как бы открывая занавес рая, где спит ее младенец... Расслабленным от водки голосом она отвечает:

"Oh! well, you can imagine. What should I have done with it, my God!"

Как вы думаете... Боже мой! Что же мне с ним было делать?

"Like the little guinea-pigs, then?"

Значит, так же, как с маленькими морскими свинками?

"That's it."

Да, так.

And she poured herself out a drink.

И она налила себе еще водки.

We went up to our rooms somewhat intoxicated.

Мы разошлись по своим комнатам слегка навеселе.

VII

VII

October 6.

6 октября.

Decidedly, autumn is here.

Вот наконец и осень наступила.

Frosts which were not expected so soon have browned the last flowers of the garden.

Морозы начались раньше, чем их ожидали, и последние цветы уже поблекли в саду.

The dahlias, the poor dahlias, witnesses of Monsieur's amorous timidity, are dried up; dried up also are the big sunflowers that mounted guard at the kitchen-door.

Георгины, бедные свидетели любви и трусости хозяина, померзли; померзли также большие подсолнечники, которые сторожили вход в кухню.

There is nothing left in the devastated flower-beds,-nothing but a few sorry-looking geraniums here and there, and five or six clusters of asters, whose blue flowers-the dull blue of rottenness-are bending toward the ground in anticipation of death.

На опустошенных грядках осталось только несколько чахлых гераней и несколько кустов астр, которые печально склонили к земле свои синие головки.

The garden-plots of Captain Mauger, whom I saw just now over the hedge, present a scene of veritable disaster, and everything is of the color of tobacco.

И в саду капитана Може все вымерло, пожелтело.

The trees, through the fields, are beginning to turn yellow and to lose their foliage, and the sky is funereal.

Деревья желтеют и сбрасывают свою листву, небо покрыто тучами.

For four days we have been living in a thick fog, a brown fog that smelt of soot and that did not dissipate even in the afternoon.

Последние четыре дня стоит густой туман, который не рассеивается и после обеда.

Now it is raining, an icy, beating rain, which a fierce wind, blowing in squalls from the northwest, occasionally intensifies.

Теперь хлещет холодный дождь и дует северо-восточный ветер...

Ah!

Да!

I am not comfortably situated here. In my room it is bitter cold.

Я не на свадебном пиру... В моей комнате собачий холод.

The wind blows into it, and the water penetrates the cracks in the roof, principally around the two windows which stingily illuminate this dark hole.

И ветер продувает, и вода протекает через крышу, в особенности у окон. Свет едва проникает в мою мрачную лачугу.

And the noise of lifting slates, of shocks that shake the roof, of creaking timbers and of squeaking hinges, is deafening. In spite of the urgent need of repairs, I have had all the difficulty in the world in getting Madame to order the plumber to come to-morrow morning. And I do not dare yet to ask for a stove, although, being very chilly, I feel that I shall not be able to live in this mortal room through the winter. This evening, to stop the wind and the rain, I have had to stuff old skirts into the cracks.

Шум сдвигающихся от ветра черепиц на крыше, треск деревянных перекладин, лязг шарниров -как все это оглушает и утомляет... Я не смею заявить, что нужна печь. Я такая зябкая и не знаю, как выживу в этом адском холоде моей комнаты... Сегодня вечером я должна была заткнуть своими старыми юбками окна от ветра и дождя.

And this weather-vane above my head, never ceasing to turn on its rusty pivot, at times shrieks out so sharply in the night that one would take it for Madame's voice in the corridors, after a scene.

А тут еще над головой флюгер, который не перестает вертеться на своем шпиле. Временами он начинает так резко визжать, что его можно принять за голос хозяйки, которая устраивает сцену в коридоре...

My first feelings of revolt having quieted down a little, my life proceeds here monotonously and stupidly; and I am gradually getting accustomed to it, without too great moral suffering.

Когда первые столкновения прошли, жизнь стала монотонной, скучной, и я понемногу стала привыкать, не испытывая больших нравственных страданий.

No one ever comes here; one would take it for a cursed house.

К нам никогда никто не приезжает, мы живем, словно в заколдованном доме.

And, outside of the petty domestic incidents that I have related, never does anything happen.

Помимо чисто домашних историй, о которых я рассказывала, здесь никогда ничего не бывает.

All the days are alike, and all the tasks, and all the faces.

Все дни проходят совершенно одинаково, все те же лица, та же обстановка.

It is ennui and death. But I am beginning to be so stupid that I am accommodating myself to this ennui, as if it were a natural thing.

Скука смертная... Но я начинаю тупеть и приспособляться к этой тоске как к естественному явлению.

Even the deprivation of love does not cause me too much embarrassment, and I endure without too painful struggles this chastity to which I am condemned, or to which, rather, I have condemned myself,-for I have abandoned Monsieur, I have dropped Monsieur finally.

Даже отсутствие любовных развлечений меня не трогает, и я без большой печали переношу эту непорочность, на которую я осуждена или, вернее, сама себя осудила, окончательно отказавшись от барина.

Monsieur bores me, and I am angry with him for having, out of cowardice, disparaged me so grossly in talking with Madame.

Барин мне опротивел, в особенности после того, как он из трусости грубо отозвался обо мне в разговоре с барыней.

Not that he is becoming resigned, or ceasing to pay attention to me.

Но он не сдается и не боится меня.

On the contrary, he persists in revolving about me, with eyes that grow rounder and rounder, and a mouth that grows more and more frothy. According to an expression that I have read in I have forgotten what book, it is always toward my trough that he drives the pigs of his desire to drink.

Наоборот, он упорно увивается за мной все с такими же выпученными глазами и влажными губами...

Now that the days are shortening, Monsieur spends the afternoon at his desk, where he does the devil knows what, occupying his time in moving about old papers without reason, in checking off seed-catalogues and medical advertisements, and in distractedly turning the leaves of old hunting-books.

Теперь, когда дни стали короче, барин до обеда проводит время у себя в рабочем кабинете, и черт его знает, чем он там занимается... Роется в старых бумагах, пересматривает сельскохозяйственные каталоги или перелистывает с рассеянным видом старые охотничьи журналы.

You should see him when I go in at night to close the blinds or attend to his fire.

Нужно его видеть, когда я вечером захожу к нему закрыть ставни или поправить огонь в камине.

Then he rises, coughs, sneezes, clears his throat, runs against the furniture, upsets objects, and tries in all sorts of stupid ways to attract my attention. It is enough to make one twist with laughter.

Он тогда поднимается, кашляет, чихает, фыркает, стучит мебелью, все опрокидывает, старается всеми этими глупыми приемами обратить мое внимание... Смешно!

I make a pretence of hearing nothing, of not understanding his puerile tricks; and I go away, silent and haughty, without looking at him any more than if he were not there.

Я притворяюсь, что ничего не слышу, ничего не понимаю, и ухожу, молчаливая, строгая, не глядя на него, как будто его здесь и нет.

Last evening, however, we exchanged the following brief remarks:

Вчера вечером, однако, мы обменялись несколькими словами:

"C?lestine!"

Селестина...

"Monsieur desires something?"

Что вам угодно, барин?

"C?lestine, you are unkind to me; why are you unkind to me?"

Селестина... Вы сердитесь на меня... За что вы сердитесь на меня?

"Why, Monsieur knows very well that I am a loose creature! "

Да ведь, вы, барин, знаете, что я потаскуха...

"Oh! come!"

Ho...

"A dirty thing! "

Грязная девка...

"Oh! come, come!"

Ho... Ho...

"And possibly diseased."

Что у меня дурная болезнь...

"Oh! heavens! C?lestine!

Но, черт возьми, Селестина!

Come, C?lestine, listen to me!"

Но Селестина... Послушайте же...

"Bah!"

Дрянь!..

Oh!

Право, так. Я порвала окончательно.

I have enough of him.

С меня довольно.

It no longer amuses me to upset his head and his heart by my coquetries.

Надоело кружить ему голову своим кокетством...

In fact, nothing amuses me here. And the worst of it is that nothing bores me, either. Is it the air of this dirty country, the silence of the fields, the heavy, coarse food that I eat?

Я здесь ничем не могу развлечься... И еще хуже то, что ничто меня не раздражает... Должно быть, воздух этого захолустья, деревенская тишина, слишком тяжелая и грубая пища на меня так действуют?

A feeling of torpor is taking possession of me,-a feeling, moreover, which is not without charm.

Я в каком-то оцепенении, и это имеет свою прелесть.

At any rate, it dulls my sensibility, deadens my dreams, and helps me to endure Madame's insolence and scolding.

Во всяком случае, это притупляет мою чувствительность, усыпляет мои грезы, помогает мне привыкнуть к оскорблениям и крикам моей хозяйки.

Thanks to it also, I feel a certain content in chattering, at night, for hours, with Marianne and Joseph,-this strange Joseph who does not go out any more, and seems to find pleasure in remaining with us.

Этим я также могу только объяснить то известное удовлетворение, которое я испытываю в этой болтовне по целым вечерам с Марианной и Жозефом, этим странным Жозефом, который уже больше не уходит от нас и даже, по-видимому, с удовольствием участвует в наших беседах.

The idea that Joseph perhaps is in love with me,-well, that flatters me.

Мысль, что Жозеф, может быть, влюблен в меня, льстит мне.

Yes, indeed, I have got to that point. And then I read, and read,-novels, novels, and more novels. I have reread Paul Bourget.

Боже мой, да... я дошла до этого... Затем я читаю, читаю... все романы, романы, романы... Я перечитала некоторые романы Поля Бурже.

His books do not excite my enthusiasm as they used to. In fact, they tire me, and I consider them false and superficial.

Его книги уже не производят на меня такого впечатления, как раньше, мне даже скучно становится от них, и я думаю, что они неискренне и поверхностно написаны.

They are conceived in that state of soul which I know well from having experienced it when, dazzled and fascinated, I came in contact with wealth and luxury.

Они были для меня понятны только тогда, когда я была очарована и ослеплена роскошью и богатством.

I am all over it to-day, and these things no longer astonish me.

Я теперь от этого далека, и его произведения меня больше не увлекают.

They still astonish Paul Bourget.

Поль Бурже сам всегда в восторге от них.

Oh!

Ах!

I would not be so silly now as to go to him for psychological explanations, for I know better than he what there is behind a parlor porti?re and under a lace dress.

Я теперь не была бы так наивна и не стала бы спрашивать у него психологических объяснений, потому что сама лучше его знаю, что можно найти за портьерой салона и под кружевным платьем...

A thing to which I cannot get accustomed is the receiving of no letters from Paris.

Я никак не могу привыкнуть к тому, что совсем не получаю писем из Парижа.

Every morning, when the carrier comes, I feel a sort of laceration in my heart at realizing that I am so abandoned by everybody; and it is in this way that I can best measure the extent of my solitude.

Каждое утро, когда приходит почтальон, у меня сердце разрывается от сознания, что все забыли про меня, что я совершенно одинока.

In vain have I written to my old comrades, and especially to Monsieur Jean, urgent and disconsolate letters; in vain have I implored them to pay some attention to me, to take me out of my hell, to find me a place in Paris, however humble it may be.

Напрасно я писала самые отчаянные письма моим старым приятельницам и Жану, напрасно я их умоляла вырвать меня из этого ада и найти мне место в Париже, хоть самое плохое.

Not one of them answers me. I would never have believed in so much indifference, in so much ingratitude.

Ни от кого ни слова... Никогда не поверила бы, что можно быть такими равнодушными, такими неблагодарными.

And this forces me to cling more tightly to what I have left,-my memories and the past.

И это заставляет меня еще больше дорожить своими воспоминаниями о прошлом.

Memories in which, in spite of everything, joy dominates suffering; a past which renews my hope that all is not over with me, and that it is not true that an accidental fall means irreparable ruin. That is why, alone in my room, while, on the other side of my partition, Marianne's snoring represents to me the distressing present, I try to drown this ridiculous sound in the sound of my old-time joys, and I passionately scrutinize this past, in order to reconstruct from its scattered bits the illusion of a future.

В этих воспоминаниях все-таки радостей больше, чем страданий. Прошедшее дает мне надежду, что не все еще кончено для меня и что от этого случайного падения я сумею еще оправиться... И когда я, одна в своей комнате, слышу храпение Марианны за перегородкой, напоминающее о мерзости настоящего, я стараюсь покрыть эти смешные звуки шумом своего прежнего счастья, я страстно перебираю в своей памяти прошлое, чтобы из его разрозненных обрывков создать иллюзию будущего.

This very day, October 6, is a date full of recollections.

Как раз сегодняшнее число, 6 октября, связано со многими воспоминаниями.

During the five years that have elapsed since the tragedy which I now desire to relate, all the details have remained deep-rooted within me.

Вот уже пять лет прошло со времени этой драмы, все подробности которой так ясно сохранились в моей памяти.

There is a dead boy in this tragedy, a poor little dead boy, sweet and pretty, whom I killed by giving him too many caresses and too many joys, by giving him too much of life. And during the five years since he died,-died of me,-this will be the first time that I have not gone, on the sixth of October, to cover his grave with the usual flowers. But of these flowers, which I shall not carry to his grave, I will make a more durable bouquet, which will adorn and perfume his beloved memory better than the graveyard flowers adorn and perfume the bit of earth in which he sleeps.

Герой этой драмы умер. Это был милый красивый мальчик, которого я убила своими ласками, доставляя ему слишком много радости, слишком много жизни... И 6-го октября я в первый раз за эти пять лет не снесу цветов на его могилу... Но я сделаю букет из неувядаемых цветов, которые украсят его в моей памяти.

For the flowers of which the bouquet that I shall make will be composed I will gather, one by one, in the garden of my heart,-in the garden of my heart, where not only grow the mortal flowers of debauchery, but where bloom also the great white lilies of love.

Эти цветы я соберу в саду своего сердца, в саду своего сердца, где растут недолговечные цветы увлечений, где цветут также большие белые лилии любви...

I remember that it was on a Saturday. At the employment-bureau in the Rue du Colis?e, which I had visited regularly every morning for a week in search of a place, I was introduced to an old lady in mourning.

Я помню, это было в субботу... В рекомендательной конторе на улице Колизея, куда я в течение восьми дней регулярно приходила каждое утро искать место, меня представили одной даме в трауре.

Never had I met a face more engaging, a look more gentle, manners more simple; never had I heard more winning words.

Никогда до тех пор я не встречала человека с таким располагающим к себе лицом, мягкими глазами, простыми манерами, с такою чарующей речью.

She received me with a great politeness that warmed my heart.

Мне стало тепло на душе с первых же слов ее.

"My child," she said to me, "Mme. Paulhat-Durand [that was the name of the woman who kept the employment-bureau] has spoken to me of you in terms of the highest praise.

- Дитя мое, - сказала она мне, - госпожа Пола-Дюран (хозяйка конторы) с большой похвалой отзывается о вас.

I believe that you deserve it, for you have an intelligent face, frank and gay, which pleases me greatly.

Я думаю, что вы этого заслуживаете, потому что у вас интеллигентное, открытое и веселое лицо, и вы мне очень нравитесь.

I am in need of a person worthy of trust and capable of devotion.

Мне нужен надежный и преданный человек.

Devotion!

Преданный!..

Ah! I know that I am asking a thing that it is not easy to give; for, after all, you do not know me, and you have no reason to be devoted to me. Let me explain to you my situation.

Знаю, что это требование очень трудное, потому что вы меня не знаете и не имеете никаких оснований быть мне преданной... Я вам объясню сейчас условия, в которых я живу.

But do not remain standing, my child; come and sit down beside me."

Но не стойте же, дитя мое... садитесь вот сюда...

The moment I am spoken to gently, the moment that I am not looked upon as a being outside of others and on the fringe of life, as something between a dog and a parrot, in that moment I am touched, and at once I feel the soul of my childhood reborn within me.

Достаточно, чтобы со мной мягко заговорили, чтобы на меня не посмотрели как на существо постороннее, как на человека с улицы, как на нечто среднее между собакой и попугаем, и я тотчас же чувствую себя тронутой, во мне воскресает душа ребенка.

All my spite, all my hatred, all my spirit of rebellion, I forget as by a miracle, and toward the people who speak to me in a human fashion I feel no sentiments save those of sacrifice and love.

Я каким-то чудом забываю всю свою злобу, ненависть, возмущение и к тем, которые со мной говорят по-человечески, испытываю только чувство преданности и любви.

I know also, from experience, that it is only the unfortunate who place the suffering of the humble on a footing with their own.

Я знаю также по опыту, что только несчастные люди могут поставить свои страдания рядом со страданиями людей ниже себя.

There is always insolence and distance in the kindness of the fortunate.

Есть всегда что-то оскорбительное и холодное в доброте счастливых людей!

When I had taken my seat beside this venerable lady in mourning, I already loved her; I really loved her.

Когда я села рядом с этой почтенной дамой в трауре, я уже любила ее... и любила искренне...

She sighed:

Она со вздохом начала:

"It is not a very gay place that I offer you, my child."

- Я вам не веселое место предлагаю, дитя мое...

With a sincerity of enthusiasm that did not escape her, I earnestly protested:

С искренним энтузиазмом, который не ускользнул от нее, я живо запротестовала:

"That does not matter, Madame. Anything that Madame may ask of me I will do."

- Это не важно, сударыня... Я буду делать все, что вы от меня потребуете.

And it was true. I was ready for anything.

И это была правда... Я была на все готова.

She thanked me with a kind and tender look, and continued:

Она поблагодарила ласковым взглядом и продолжила:

"Well, this is it. I have had many trials in my life. I have lost all of my family, with the exception of a grandson, who now, he also, is threatened with death from the terrible disease of which the others have died."

- Так вот... Я много испытала в своей жизни... Я всех своих потеряла... у меня остался только один внук. И ему также угрожает смерть от страшной болезни, которая отняла у меня всех других...

Fearing to pronounce the name of this terrible disease, she indicated it to me by placing upon her chest her old hand, gloved in black, and then, with a more painful expression, continued:

Боясь назвать эту страшную болезнь, она своей старой рукой, одетой с черную перчатку, указала мне на грудь. И с еще более печальным выражением в голосе продолжала:

"Poor little fellow! He is a charming child, an adorable being, in whom I have placed my last hopes.

- Бедный мальчик... Это прелестный ребенок... я его обожаю и все свои надежды возлагала на него.

For, when he is gone, I shall be all alone.

После него я останусь совсем одинокой.

And, my God! what shall I do upon earth?"

И зачем мне, Боже мой, жить тогда?..

Her eyes filled with tears.

Глаза ее заволоклись слезами.

She wiped them away with her handkerchief, and went on:

Она их вытерла платком и заговорила опять:

"The doctors assure me that they can save him,-that the disease is not yet deep-seated. They have prescribed a r?gime from which they expect very good results.

- Врачи уверяют, что его можно спасти, что легкие неглубоко затронуты... От режима, который они предписывают, они ждут много хорошего.

Every afternoon Georges must take a sea-bath, or, rather, he must dip himself for a second in the sea.

Каждый день после обеда Жоржу нужно будет купаться или, вернее, окунаться в море.

Then his whole body must be rubbed vigorously with a hair-glove, to stimulate the circulation; then he must be obliged to drink a glass of old port; and then he must lie stretched for at least an hour in a very warm bed.

Затем ему нужно растирать все тело волосяной перчаткой для ускорения кровообращения, затем заставлять выпивать стакан старого портвейна, затем в течение часа по крайней мере он должен будет спокойно лежать в теплой кровати.

That is what I want of you in the first place, my child.

Вот чего я от вас прежде всего хочу, мое дитя.

But understand me well; what I specially want is youth, grace, gaiety, life.

Но, кроме того, ему нужен молодой, милый, веселый, жизнерадостный человек.

In my house it is these things that are most lacking. I have two very devoted servants, but they are old and sad, and possessed of manias. Georges cannot endure them. And I myself, with my old white head and my perpetual wearing of mourning,-I feel that I am an affliction to him.

У меня меньше всего может он найти этих качеств... У меня есть двое слуг, очень преданных, но они старые, скучные, слабоумные... Жорж их терпеть не может... Я сама со своей старой седой головой и вечным трауром также удручающе действую на него.

And, what is worse still, I feel also that I often am unable to hide from him my apprehensions. Oh! I know that this, perhaps, is not exactly the role for a young girl like you, beside so young a boy as Georges; for he is only nineteen!

И что хуже всего, я чувствую, что часто я не могу скрыть от него своих опасений... Может быть, такой молодой девушке, как вы, и неудобно ухаживать за таким же молодым юношей, как Жорж... ему только девятнадцать лет!

The world undoubtedly will find something to say about it.

Это, наверное, даст повод всяким сплетням.

But I care not for the world; I care only for my sick grandchild, and I have confidence in you. You are a good woman, I suppose?"

Но меня это не интересует... Меня интересует мой больной мальчик, и я вам доверяю... Вы честная женщина, по-видимому.

"Oh! yes, Madame," I cried, certain in advance of being the sort of saint of whom this disconsolate grandmother was in search, for the salvation of her child.

О да, сударыня, - воскликнула я, заранее уверенная в том, что буду играть роль святой, которую разыскала бабушка для спасения своего внука.

"And he, the poor little one, my God!

А он... бедный мальчик, Боже мой!

In his condition! In his condition, you see, he needs, more than sea-baths perhaps, the continual companionship of a pretty face, a fresh young laugh, something to drive from his mind the idea of death, some one to give him confidence in life. Will you undertake it?"

В его возрасте, видите ли, больше, чем морские купания, может помочь, если он не будет оставаться один, если он всегда около себя будет видеть красивое лицо, слышать веселый смех молодого человека... Это будет отгонять мысль о смерти, внушит доверие к жизни... согласны вы?

"I accept, Madame," I answered, moved to the depths of my being.

Согласна, сударыня, - ответила я, тронутая до глубины души.

"And Madame may be sure that I will take good care of M. Georges."

- И будьте уверены, что я буду хорошо ухаживать за Жоржем.

It was agreed that I should enter upon my duties that very evening, and that we should start on the next day but one for Houlgate, where the lady in mourning had rented a beautiful villa near the beach.

Мы условились, что я в тот же вечер приступлю к исполнению своих обязанностей и что на третий день мы поедем в Ульгату, где эта дама в трауре наняла красивую виллу на берегу моря.

The grandmother had not lied.

Бабушка не обманула меня.

M. Georges was a charming, an adorable child.

Жорж был очаровательным, восхитительным мальчиком.

His beardless face had the loveliness of that of a beautiful woman; womanly also were his indolent movements, and his long, white, supple hands, through which could be seen the network of his veins.

От его безбородого лица веяло прелестью красивого лица женщины; женственны были также его мягкие движения и его длинные руки, белые и изящные, на которых просвечивали жилки.

But what ardent eyes!

И какой блеск в глазах!

Pupils consumed by a dull fire, beneath eyelids ringed with blue, and seemingly burned by the flaming gaze! What an intense focus of thought, of passion, of sensibility, of intelligence, of inner life!

В зрачках светился какой-то внутренний огонь, ресницы отливали голубым цветом и сияли светом пламенного взгляда... Сколько в этих глазах проглядывало мысли, чувства, страсти, внутренней жизни!

And to what an extent already had the red flowers of death invaded his cheeks! It seemed as if it were not of disease, as if it were not of death, that he was dying, but of an excess of life, of the fever of life that was in him, gnawing at his organs and withering his flesh.

А на щеках уже играл румянец смерти... Казалось, что он умирает не от болезни, а от избытка жизни, от лихорадочного огня, который пожирал его органы и сушил его кожу.

Oh! how pretty and how painful a spectacle!

Как было красиво и печально на него смотреть!

When his grandmother took me to him, he was stretched on a long chair, and holding in his long white hands an odorless rose. He received me, not as a servant, but almost as a friend whom he expected.

Когда бабушка привела меня к нему, он лежал на кушетке и держал в руках розу... Он встретил меня не как служанку, а почти как друга, которого он ожидал.

And from the first moment I became attached to him with all the strength of my soul.

И с первого же момента я привязалась к нему со всем пылом своей души.

Our establishment at Houlgate was effected without incident, as our journey had been also.

Мы переехали и поселились в Ульгате без всяких приключений.

Everything was ready, when we arrived.

Все для нас заранее было приготовлено.

We had only to take possession of the villa,-a roomy, elegant villa, full of life and gaiety, and separated from the beach by a broad terrace covered with wicker-chairs and tents of many colors.

Вилла, которую мы заняли, была просторная, светлая, изящная и веселая. Широкая терраса с плетеными креслами и пестрыми маркизами вела прямо к морю.

A stone stairway, cut in the embankment, led to the sea, and against its lower steps sounded the music of the waves when the tide was coming in.

К нижним ступенькам каменной лестницы подступали волны во время прилива.

M. Georges's room, on the ground floor, commanded an admirable view of the sea from large bay-windows.

В нижнем этаже была комната Жоржа; из широкого окна открывался прекрасный вид на море.

My own room-not the room of a servant, but that of a master-was opposite M. Georges's, across a passage-way, and was hung with light cretonne. From its windows one looked out into a little garden, where were growing some sorry-looking spindle-trees and some sorrier-looking rose-bushes.

Моя комната в том же коридоре, как раз напротив, выходила своим окном в маленький сад, где росли тощие розы.

To express in words my joy, my pride, my emotion, and the pure and new elevation of mind that I felt at being thus treated and petted, admitted, like a lady, to comfort, to luxury, and to a share in that thing so vainly coveted which is called the family; to explain how, by a simple wave of the wand of that miraculous fairy, kindness, there came instantly an end to the recollection of my past humiliations and a conception of all the duties laid upon me by the dignity that belongs to a human being, and at last vouchsafed to me,-is quite beyond me.

Мне трудно выразить словами мою радость, гордость, мое волнение - все мои чистые и новые чувства, которые были вызваны таким обращением, такой заботой обо мне. Я, как равная, принимала участие в этой комфортабельной, роскошной жизни, в семейных радостях, о которых я так напрасно мечтала. Как будто по мановению жезла благодетельной феи, у меня исчезли всякие воспоминания о моих прежних унижениях, и я исполняла свои обязанности с сознанием своего достоинства, которое наконец стали уважать во мне.

But I can say at least that I really perceived the magic of the transfiguration.

Могу сказать, что я вся, как по какому-то волшебству, преобразилась.

Not only did the mirror testify that I had suddenly become more beautiful, but my heart assured me that I was really better.

Не только зеркало говорило мне, что я стала красивее, но и сердце кричало мне, что я стала лучше.

I discovered within me sources, sources, sources,-inexhaustible sources, ever-flowing sources, of devotion, of sacrifice, of heroism; and I had but one thought,-to save, by intelligent care, by watchful fidelity, and by marvellous skill,-to save M. Georges from death.

Я открывала в себе новые неиссякаемые источники преданности, самопожертвования... героизма... У меня была только одна мысль -своими заботами, своим вниманием, своею изобретательностью во что бы то ни стало спасти Жоржа от смерти.

With a robust faith in my power of cure, I said in positive tones to the poor grandmother, who was in a state of perpetual despair, and often spent her days in weeping in the adjoining room:

С большой верой в свои способности исцелительницы я говорила, я кричала бедной бабушке, которая по целым дням сидела в соседнем зале и плакала:

"Do not weep, Madame. We will save him. I swear to you that we will save him."

- Не плачьте, сударыня, мы его спасем... Клянусь вам, что мы его спасем...

And, in fact, at the end of a fortnight's time, M. Georges was much improved.

И, действительно, через две недели Жорж почувствовал себя гораздо лучше.

A great change in his condition had taken place.

В его здоровье произошла большая перемена.

The fits of coughing had diminished in number and intensity; his sleep and appetite were becoming more regular.

Приступы кашля уменьшились, появились сон и аппетит.

He no longer had, in the night, those copious and terrible sweats that left him gasping and exhausted in the morning.

По ночам не было этого ужасного, обильного пота, от которого он себя по утрам чувствовал истощенным и разбитым.

His strength was so far recovered that we could take long drives and short walks, without serious fatigue. It was a sort of resurrection.

Силы восстановились настолько, что мы могли предпринимать продолжительные прогулки в карете и небольшие прогулки пешком, не утомляясь при этом.

As the weather was very fine, and the air very warm, but tempered by the sea-breeze, on days when we did not leave the premises we spent most of the time on the terrace, in the shelter of the tents, awaiting the bathing hour,-the hour of "the little dip in the sea," as M. Georges gaily called it.

Погода стояла хорошая, воздух был теплый, умеряемый ветром с моря, и мы в те дни, когда оставались дома, почти все время сидели в беседке на террасе в ожидании времени, когда Жоржу нужно было идти купаться в море.

For he was gay, always gay; never did he speak of his illness, never of death. I really believe that in all those days he never once uttered the terrible word death.

Жорж был весел, никогда не говорил о болезни, никогда не говорил о смерти.

On the other hand, he was much amused by my chatter, provoking it if necessary; and I, confiding in his eyes, reassured by his heart, won by his indulgence and his grace, told him everything that came into my mind,-farces, follies, and songs. My little childhood, my little desires, my little misfortunes, and my dreams, and my rebellions, and my various experiences with ludicrous or infamous masters,-I told him all, without much masking of the truth, for, young though he was, and separated from the world, and shut up as he had always been, he nevertheless, by a sort of prescience, by a marvelous divination which the sick possess, understood life thoroughly.

Он подолгу болтал со мной, и я, видя его доверчивые глаза, его сердечность и любезность по отношению ко мне, сама увлекалась разговором и рассказывала ему обо всем, что приходило мне в голову, шутила, пела... О моем детстве, о своих желаниях, о своих несчастьях и мечтах, о житейских бурях, о различных местах у смешных ничтожных хозяев, обо всем этом я ему рассказывала, нисколько не маскируя истины, потому что он понимал все благодаря той удивительной чуткости, которой обладают больные, несмотря на вынужденную удаленность и отчужденность от жизни.

A real friendship, that his nature surely facilitated, and that his solitude caused him to desire, and, above all, that the intimate and constant care with which I delighted his poor moribund flesh brought about, so to speak, automatically, sprang up between us.

Между нами установилась настоящая дружба благодаря, с одной стороны, его характеру и одиночеству, а с другой стороны - моим постоянным заботам о нем, моему неусыпному вниманию.

I was happy to a degree that I cannot picture, and my mind gained in refinement by incessant contact with his.

Я себя чувствовала невыразимо счастливой, и мой ум развивался от постоянного общения с ним.

M. Georges adored poetry.

Жорж обожал стихи.

For entire hours, on the terrace, to the music of the waves, or else at night in his room, he asked me to read him the poems of Victor Hugo, of Baudelaire, of Verlaine, of Maeterlinck.

По целым часам я ему читала по его просьбе на террасе под шум моря или вечером, в его комнате поэмы Виктора Гюго, Бодлера, Верлена, Метерлинка.

Often he closed his eyes, and lay motionless, with his hands folded on his breast, and I, thinking that he was asleep, stopped reading; but he smiled, and said:

Часто он закрывал глаза, лежал неподвижно со скрещенными на груди руками. Думая, что он спит, я умолкала... Но он начинал смеяться и говорил:

"Go on, little one; I am not asleep.

- Продолжай, малютка. Я не сплю.

I can listen better so.

Я так лучше слышу стихи.

I hear your voice better. And your voice is charming."

Я так лучше слышу твой голос, твой прелестный голос...

Sometimes it was he who interrupted me.

Иногда он меня сам прерывал.

After concentrating his thoughts, he slowly recited, with a prolongation of the rhythms, the lines that had excited in him the greatest enthusiasm, and he tried-oh! how I loved him for that!-to make me understand them, to make me feel their beauty.

Он медленно прочитывал те стихи, которые произвели на него наиболее сильное впечатление, и - как я его за это любила! - старался дать мне понять и почувствовать их красоту...

One day he said to me,-and I have kept these words as a relic:

Однажды он мне сказал, и я храню эти слова как священную реликвию:

"The sublimity of poetry, you see, lies in the fact that it does not take an educated person to understand it and to love it. On the contrary. The educated do not understand it, and generally they despise it, because they have too much pride.

- Для того, чтобы понимать и любить все возвышенное в поэзии, не нужно совсем быть ученым... наоборот... Ученые не понимают и большею частью презирают поэзию.

To love poetry it is enough to have a soul,-a little soul, naked, like a flower. Poets speak to the souls of the simple, of the sad, of the sick. And that is why they are eternal.

Чтобы любить стихи, достаточно иметь душу, душу чистую как цветок... Поэты говорят простым, печальным и больным душам... И поэтому они бессмертны.

Do you know that, when one has sensibility, one is always something of a poet?

Знаешь ли ты, что всякий чуткий человек немного поэт?

And you yourself, little C?lestine, have often said to me things that are as beautiful as poetry."

И твои рассказы, Селестина были также красивы, как стихи...

"Oh! Monsieur Georges, you are making fun of me."

О!., господин Жорж, вы смеетесь надо мной...

"Not in the least.

Да нет же!

And you are unaware that you have said these beautiful things.

Ты и сама не знала, что так красиво рассказываешь.

And that is the delightful part of it."

И это-то особенно восхитительно...

For me those were unique hours; whatever destiny may bring me, they will sing in my heart as long as I may live. I felt that indescribably sweet sensation of becoming a new being, of witnessing, so to speak, from minute to minute, the revelation of something unknown in me, and which yet was I. And to-day, in spite of worse falls, thoroughly reconquered as I am by all that is bad and embittered in me, if I have kept this passionate fondness for reading, and sometimes that impulse toward things superior to my social environment and to myself; if, trying to regain confidence in the spontaneity of my nature, I have dared-I who am so ignorant-to write this diary,-it is to M. Georges that I owe it.

То были единственные в моей жизни часы, и что бы со мной ни случилось в будущем, до самой смерти мое сердце сохранит память о них, как о лучшей песне... Я испытала невыразимо приятное чувство, как будто я становилась другим существом, как будто во мне просыпалось что-то новое, не известное мне раньше... И если, несмотря на мой нравственный упадок и пробуждение всего дурного, что было во мне, я сохранила в себе страсть к чтению и стремление к высшему в окружающей меня среде и во мне самой, если я, несмотря на свое невежество, доверилась своим способностям и осмелилась писать этот дневник, то всем этим я обязана Жоржу...

Oh! yes, I was happy,-happy especially at seeing the pretty patient gradually reborn, his flesh swelling out and his face blooming again, through the flow of a new sap; happy at the joy, and the hopes, and the certainties, that the rapidity of this resurrection gave to the entire house, of which I was now the queen and the fairy.

О, да! Я была счастлива... счастлива, кроме того, видеть, как воскресает милый больной, как наполняется новыми здоровыми соками его тело, как расцветает его лицо... счастлива от той радости, надежд и уверенности, которые появились во всем доме, благодаря этому быстрому выздоровлению; виновницей, волшебной феей этого семейного счастья была я.

They attributed to me, they attributed to the intelligence of my care, to the vigilance of my devotion, and, more still perhaps, to my constant gaiety, to my youth so full of charm, to my surprising influence over Georges, this incomparable miracle.

Это исцеление приписывали мне, моему заботливому уходу, неограниченной преданности и еще больше, может быть, моему постоянному веселью очаровательной молодости и большому влиянию моему на Жоржа.

And the poor grandmother thanked me, overwhelmed me with gratitude and blessings, and also with presents, like a nurse to whom has been confided a baby almost dead, and who, with her pure and healthy milk, reconstructs his organs, brings back his smile, and restores him to life.

Бедная бабушка меня благодарила, выражала свою признательность и осыпала подарками... как кормилицу, которой доверили почти мертвого ребенка и которая своим чистым, здоровым молоком восстановила его органы, вернула ему радость и жизнь.

Sometimes, forgetful of her station, she took my hands, caressed them, kissed them, and, with tears of joy, said to me:

Иногда, забывая о своем общественном положении, бабушка брала меня за руки, нежила и ласкала их со слезами на глазах и говорила:

"I knew very well ... I ... when I saw you ... I knew very well!"

- Я была уверена, когда я вас увидела, я была уверена!

And already projects were being formed,-journeys to the land of sunshine, fields full of roses!

И уже составлялись проекты... путешествия в теплые края... в страны, где вечно цветут розы.

"You shall never leave us; never more, my child."

- Вы от нас никогда не уйдете, никогда, мое дитя.

Her enthusiasm often embarrassed me, but I finally came to believe that I deserved it.

Ее восхищение мною часто меня стесняло, но в конце концов я принимала его как заслуженное.

If, as many others would have done in my place, I had chosen to abuse her generosity ... Oh, misfortune!

Если бы я захотела злоупотребить ее благородством, как это сделали бы другие на моем месте... Ах, горе!..

And what was to happen happened.

И случилось то, что должно было случиться.

On the day of which I speak, the weather had been very warm, very heavy, and very threatening.

В этот день было жарко и душно и чувствовалось приближение грозы.

Across the sky, above the leaden and perfectly flat sea, rolled stifling clouds, thick red clouds, through which the storm could not break.

Над потемневшим, но спокойным морем неслись большие красные грозовые тучи.

M. Georges had not gone out, even to the terrace, and we had remained in his room.

Жорж не выходил даже на террасу, и мы сидели в его комнате.

More nervous than usual, a nervousness due undoubtedly to the electricity in the atmosphere, he had even refused to let me read poetry to him.

Более нервный, чем всегда, очевидно, под влиянием атмосферного электричества, он даже не захотел, чтобы я читала ему стихи.

"That would tire me," he said.

- Это меня утомит, - говорил он.

"And, besides, I feel that you would read very badly to-day."

- И к тому же я чувствую, что ты сегодня плохо будешь читать.

He had gone into the salon, where he had tried to play a little on the piano.

Он ушел в зал и попробовал играть на рояли.

The piano having plagued him, he had at once come back into the room, where he had sought to divert himself for a moment by drawing, as it seemed to me, some feminine profiles.

Рояль его раздражала, и он вернулся в комнату и, сидя около меня, стал рисовать карандашом женские силуэты.

But he had not been slow in abandoning paper and pencil, fuming with some impatience:

Но скоро оставил бумагу и карандаш и с нетерпением в голосе проговорил:

"I cannot; I am not in the mood. My hand trembles. I don't know what is the matter with me. And you,-there is something the matter with you, too. You are restless."

- Я не могу... нет у меня настроения... Рука дрожит... Не знаю, что со мной... И с тобой что-то такое происходит... Ты не можешь усидеть на месте...

Finally he had stretched himself on his long chair, near the large bay-window, through which one could see a vast expanse of water.

Наконец, он растянулся на кушетке у большого окна, из которого на большое расстояние видно было море.

Fishing-boats in the distance, fleeing from the ever-threatening storm, were re-entering the port of Trouville.

Рыболовные барки, убегая от грозы, возвращались в порт Трувиль.

With a distracted look he followed their manoeuvres and their grey sails.

С рассеянным видом он следил за их движением и за серыми парусами...

As M. Georges had said, I was restless; I could not keep still; I was continually moving about, to find something with which to occupy his mind.

Как верно сказал Жорж, я не могла усидеть на месте... я волновалась, стараясь придумать, чем занять его.

Of course I found nothing, and my agitation did not have a quieting influence on his.

Конечно, я ничего не придумала, и мое волнение не успокаивало больного...

"Why do you move about so?

Зачем так нервничать?..

Why do you enervate yourself?

Зачем так волноваться?..

Stay beside me."

Посиди около меня.

I had asked him: "Would you not like to be on one of those little boats yonder? I would."

А не хотели ли бы вы теперь быть на этих маленьких барках, там на море?.. - спросила я.

"Oh! do not talk for the sake of talking. Why say useless things? Stay beside me."

- Не говори для того только, чтобы говорить... Посиди около меня...

Scarcely had I taken my seat beside him, when, the sight of the sea becoming utterly unendurable to him, he asked me to lower the blind.

Как только я села около него, вид моря стал ему несносен, и он попросил спустить шторы.

"This bad light exasperates me; this sea is horrible. I do not wish to look at it. Everything is horrible to-day.

- Погода сегодня меня приводит в отчаяние... Море какое-то страшное, я не хочу его. видеть... Все сегодня страшно.

I do not wish to see anything; I wish to see you only."

Я ничего не хочу видеть сегодня, ничего, кроме тебя.

I had gently chided him.

Я его слегка стала бранить.

"Oh! Monsieur Georges, you are not good. You are not behaving well. If your grandmother were to come in and see you in this condition, you would make her cry again."

- Господин Жорж, вы неблагоразумны... Нехорошо... Если бы бабушка вошла и увидела вас в таком состоянии она заплакала бы!

Having raised himself a little on the cushions:

Он поднялся немного на подушках.

"In the first place, why do you call me 'Monsieur Georges'?

Прежде всего зачем ты меня называешь "господин Жорж"?

You know that I do not like it."

Ты ведь знаешь, что это мне не нравится.

"But I cannot call you 'Monsieur Gaston'!"

Но я не могу вас называть "господин Гастон"!

"Call me 'Georges' for short, naughty girl."

Называй меня просто "Жорж"... злюка...

"Oh! I could not; I could never do that!"

- Не сумею, никогда не сумею...

Then he had sighed: "Is it not curious?

- Любопытно! - сказал он со вздохом.

Are you, then, still a poor little slave?"

- Ты всегда хочешь быть бедной маленькой рабыней?

Then he had lapsed into silence.

Затем он замолчал.

And the rest of the day passed off, half in enervation, half in silence, which was also an enervation, and more painful.

И весь остальной день он нервничал или молчал, что его еще больше расстраивало.

In the evening, after dinner, the storm at last broke out.

После обеда разразилась наконец гроза.

The wind began to blow violently, the waves to beat against the embankment with a heavy sullen sound. M. Georges would not go to bed.

Поднялся сильный ветер, и море с шумом ударялось о берег... Жорж не хотел ложиться спать.

He felt that it would be impossible for him to sleep, and in a bed sleepless nights are so long!

Он чувствовал, что не может заснуть, а бессонные ночи так длинны и мучительны!

He on his long chair, I sitting near a little table on which, veiled by a shade, was burning a lamp that shed a soft, pink light about us, we said nothing.

Он разлегся на кушетке, а я села у маленького столика, на котором стояла лампа под абажуром и разливала мягкий, розовый свет вокруг нас. Мы не разговаривали.

Although his eyes were more brilliant than usual, M. Georges seemed calmer, and the pink reflection from the lamp heightened his color, and outlined more clearly in the light the features of his delicate and charming face. I was engaged in sewing.

Г лаза Жоржа блестели больше обыкновенного, но он казался спокойным, а розовый свет лампы оживлял его лицо и оттенял изящные формы его тела... Я занялась шитьем.

Suddenly he said to me:

Вдруг он сказал мне:

"Leave your work for a little while, C?lestine, and sit beside me."

- Оставь свою работу, Селестина, и иди ко мне...

I always obeyed his desires, his caprices.

Я всегда повиновалась его желаниям и капризам.

At times he manifested an effusive and enthusiastic friendship, which I attributed to gratitude.

Его порыв и дружеские излияния я приписывала чувству благодарности.

This time I obeyed as usual.

Я повиновалась, как и всегда.

"Nearer, still nearer," he exclaimed.

Ближе ко мне... еще ближе, - сказал он.

Then:

Затем:

"Now give me your hand."

Дай мне теперь твою руку...

Without the slightest mistrust I allowed him to take my hand, which he caressed.

Без малейшего недоверия я ему дала свою руку, и он стал ее ласкать.

"How pretty your hand is!

- Какая красивая у тебя рука!

And how pretty your eyes are!

Какие красивые у тебя глаза!

And how pretty you are, altogether, altogether, altogether!"

И какая ты вся красивая... вся... вся!..

He had often spoken to me of my kindness, but never had he told me that I was pretty; at least, he had never told me so with such an air.

Он часто мне говорил о моей доброте, но никогда он мне не говорил, что я красива - по крайней мере никогда не говорил с таким видом.

Surprised and, in reality, charmed by these words, which he uttered in a grave and somewhat gasping voice, I instinctively drew back.

От неожиданности, хотя в глубине души я была в восхищении от этих слов, произнесенных порывистым и страстным голосом, я инстинктивно отступила назад.

"No, no, do not go away; stay near me, close to me. You cannot know how much good it does me to have you near me, how it warms me. See, I am no longer nervous, agitated; I am no longer sick; I am content, happy, very happy."

- Нет... нет... не уходи... Останься около меня... ближе... Ты не знаешь, как мне хорошо, когда ты близко около меня... как это меня ободряет... Ты видишь, я больше не нервничаю, не волнуюсь... я не болен... я доволен... я счастлив... очень... очень счастлив...

And, having chastely placed his arm about my waist, he obliged me to sit down beside him on the long chair. And he asked:

И, скромно обняв мою талию, он меня заставил сесть рядом с ним на кушетку и спросил:

"Are you uncomfortable so?"

- Разве тебе так плохо?

I was not reassured.

Я нисколько не успокоилась.

In his eyes burned a fire more ardent than ever. His voice trembled more-with that trembling which I know,-oh! yes, how I know it!-that trembling which is given to the voice of all men by the violent desire of love.

Глаза его еще больше заблестели... Голос стал дрожать... О! эта дрожь в голосе была мне знакома! Она появляется у мужчин, когда ими овладевает бурная страсть.

I was very much moved, and I was very cowardly; my head was whirling a little. But, firmly resolved to defend myself against him, and especially to energetically defend him against himself, I answered in a childish way:

Я сама волновалась, трусила... и голова немного кружилась у меня... Но я решила не поддаваться и защищать его против его самого. Наивным тоном я ответила:

"Yes, Monsieur Georges, I am very uncomfortable; let me get up."

- Да, господин Жорж, мне дурно... Дайте мне прийти в себя...

His arm did not leave my waist.

Его рука не оставляла моей талии.

"No, no, I beg of you, be nice."

- Нет... нет... я прошу тебя!.. Будь добрее...

And in a tone the coaxing gentleness of which I cannot describe, he added:

И с какой-то бесконечно милой хитростью в голосе он прибавил:

"You are very timid. What are you afraid of, then?"

- Ты так труслива... И чего ты боишься?

At the same time he approached his face to mine, and I felt his warm breath with its insipid odor,-something like an incense of death.

В то же время он приблизил свое лицо к моему, и я почувствовала его горячее дыхание... какой-то неприятный запах... какое-то дыхание смерти...

My heart seized with an inexpressible anguish, I cried:

У меня сердце сжалось от боли, м я вскрикнула:

"Monsieur Georges!

- Господин Жорж!

Oh!

Ах!

Monsieur Georges, let me go.

Господин Жорж!.. Оставьте меня!

You will make yourself sick. I beg of you! Let me go."

Вы опять заболеете... Я вас умоляю, оставьте меня!

I did not dare to struggle, because of his weakness, out of respect for the fragility of his members.

Я не решалась обороняться ввиду его слабости и хрупкости его тела.

I simply tried-and how carefully!-to put away his hand, which, awkward, timid, trembling, was trying to unhook my waist.

Я пыталась только со всеми предосторожностями отстранить его руку, которая робко и неловко старалась расстегнуть мой корсаж и ласкать мою грудь.

And I repeated:

Я повторяла:

"Let me go!

- Оставьте меня!

You are behaving very badly, Monsieur Georges. Let me go!"

Вы нехорошо делаете, господин Жорж... оставьте меня...

His effort to hold me against him had tired him. His embrace soon weakened.

Усилие удержать меня утомило его, напряжение его рук скоро ослабело.

For a few seconds he breathed with greater difficulty, and then a dry cough shook his chest.

В течение нескольких секунд он трудно дышал. Затем сухой кашель вырвался из его груди...

"You see, Monsieur Georges," I said to him, with all the gentleness of a maternal reproach, "you are wilfully making yourself sick. You will listen to nothing. And all will have to be begun over again. Great progress we shall make in this way! Be good, I beg of you!

- Видите, господин Жорж, - сказала я ему с мягким, материнским упреком. - Вы хотите заболеть... вы ничего не хотите слушать, и опять сначала придется начинать... Вы хорошенько поправитесь, тогда... Будьте благоразумны, я вас прошу!

And, if you were very nice, do you know what you would do?

И если бы вы были совсем милый, знаете, что бы вы сделали?

You would go to bed directly."

Вы сейчас же легли бы спать.

He withdrew his hand, stretched out on the long chair, and, as I replaced beneath his head the cushions that had slipped down, he sadly sighed:

Он убрал свою руку, которая обнимала меня, растянулся на кушетке и, когда я поправляла ему подушки, печально, со вздохом сказал:

"After all, you are right; I ask your pardon."

Да... это верно... Извини меня...

"You have not to ask my pardon, Monsieur Georges; you have to be quiet."

Вам не нужно извиняться предо мной, господин Жорж, вам нужно быть спокойным.

"Yes, yes," he exclaimed, his eyes fixed on the spot in the ceiling where the lamp made a circle of moving light.

- Да... да!.. - сказал он, глядя на пол, где прыгало светлое пятно от лампы.

"I was a little mad ... to have dreamed for a moment that you could love me,-me who have never had love,-me who have never had anything but suffering. Why should you love me?

- Я немного с ума сошел... и на один миг подумал, что ты можешь меня полюбить, меня, который никогда не любил... и ничего никогда не имел, кроме... одних страданий... Зачем тебе любить меня?..

It would cure me to love you. Since you have been here beside me, and since the beginning of my desire for you; since you have been here with your youth, and your freshness, and your eyes, and your hands,-your little silky hands, whose attentions are the gentlest of caresses; since the time I began to dream of you alone,-I have felt boiling within me, in my soul and in my body, new vigor, a wholly unknown life. That is to say, I did feel that,-for now ... In short, what do you expect?

Меня моя любовь к тебе исцелила... С тех пор, как ты здесь, близ меня и будишь во мне страсть, с тех пор, как ты здесь со своею молодостью, свежестью, своими глазами, своими руками, своими маленькими бархатными ручками, так нежно ласкающими... я мечтаю только о тебе... я чувствую в себе, в моей душе и в моем теле новые силы... целую жизнь, неизведанную и кипучую... Вернее, я чувствовал, потому что теперь... Чего ты хочешь, наконец?

I was mad!

Это было безумие!

And you, you are right."

И ты... ты... это верно...

I was greatly embarrassed.

Я была очень смущена.

I knew not what to say; I knew not what to do.

Я не знала, что говорить; я не знала, что делать.

Powerful and opposite feelings pulled me in all directions. An impulse rushed me toward him, a sacred duty held me back. And in a silly fashion, because I was not sincere, because I could not be sincere in a struggle where these desires and this duty combatted with equal force, I stammered:

Самые противоречивые чувства волновали меня... Порыв толкал меня к нему... священный долг меня удерживал... И я глупо начала бормотать, потому что была неискренна и не могла быть искренней в этой неравной борьбе между чувством и сознанием долга:

"Monsieur Georges, be good. Do not think of these ugly things. It makes you sick. Come, Monsieur Georges, be very nice."

- Господин Жорж, будьте благоразумны... не думайте об этих глупостях... Это вам причиняет боль... Ну же, господин Жорж... будьте хорошим мальчиком...

But he repeated:

А он повторял все:

"Why should you love me?

- Зачем тебе любить меня?

Truly, you are right in not loving me.

Верно... ты права, если не любишь меня.

You think me ill.

Ты считаешь меня больным.

You fear to poison your mouth with the poisons of mine; you are afraid of contracting my disease-the disease of which I am dying, am I not?-from one of my kisses. You are right."

Ты боишься заразиться от меня... заразиться той болезнью, от которой я умираю... от поцелуя со мной... Это верно...

The cruel injustice of these words struck me to the heart.

Эти оскорбительные и жестокие слова сильно задели меня.

"Do not say that, Monsieur Georges," I cried, wildly; "what you say is horrible and wicked. And you really give me too much pain, too much pain."

- Не говорите этого, господин Жорж, -воскликнула я, взволнованная. - Это страшно зло с вашей стороны так говорить... Вы меня слишком обижаете... это слишком обидно...

I seized his hands; they were moist and burning.

Я схватила его за руки... они были влажные и горячие.

I bent over him; his breath had the raucous ardor of a forge.

Я наклонилась над ним... его хриплое дыхание как будто вылетало из кузнечного горна...

"It is horrible, horrible!"

- Страшно... страшно!

He continued:

Он продолжал:

"A kiss from you,--why! that meant my resurrection, my complete restoration to life.

- Поцелуй от тебя... но это было бы для меня выздоровлением, возвратом к жизни.

Oh! you have believed seriously in your baths, in your port wine, in your hair-glove.

Ты серьезно верила в купания, в портвейн, в волосяную перчатку?

Poor little one! It is in your love that I have bathed, it is the wine of your love that I have drunk, it is the revulsion of your life that has set a new blood flowing beneath my skin. It is because I have so hoped and longed and waited for your kiss that I have begun to live again, to be strong,-for I am strong now.

Бедная малютка... Это я в твоей любви купался... вино твоей любви я пил, и от твоей любви у меня под кожей потекла новая кровь... Это потому, что я так надеялся, жаждал и ждал твоего поцелуя, я вернулся к жизни, стал здоровым... да, я теперь здоров.

But I am not angry with you for refusing me; you are right in refusing. I understand; I understand. You are a timid little soul, without courage; a little bird that sings on one branch, and then on another, and flies away at the slightest noise ... frroutt!"

Но я не хочу, чтобы ты отказала мне в этом поцелуе... ты права, отказывая мне в нем... Я понимаю... понимаю... У тебя маленькая, робкая душа, маленькая птичка, которая поет на одной ветке, потом на другой... и при малейшем шуме улетает... фьють!

"These are frightful things which you are saying, Monsieur Georges."

Вы говорите ужасные вещи, господин Жорж.

He still went on, while I wrung my hands:

Я кусала себе руки, а он продолжал:

"Why are they frightful?

Почему ужасные?

No, indeed, they are not frightful; they are true.

Нет, не ужасные, а верные.

You think me sick. You think that one is sick when one has love. You do not know that love is life,-eternal life. Yes, yes, I understand, since your kiss, which is life for me, might, you fancy, be death for you. Let us say no more about it."

Ты считаешь меня больным... Ты думаешь, что можно быть больным, когда любишь... Ты не знаешь, что любовь - это жизнь... жизнь вечная... Да, да, я понимаю, твой поцелуй для меня жизнь... и ты поэтому вообразила, что для тебя это будет смерть... Не будем больше говорить об этом...

I could not listen further.

Я не могла этого больше слышать.

Was it pity? Was it the bleeding reproach and bitter challenge that these atrocious and sacrilegious words conveyed? Was it simply the impulsive and savage love that suddenly took possession of me?

Была ли эта жалость, подействовали ли так на меня горькие упреки, грубое недоверие, его жестокие слова или чувственная, грубая любовь захватила меня вдруг?

I do not know. Perhaps it was all of these together.

Не знаю... Может быть, все вместе было.

What I know is that I allowed myself to fall, like a mass, on the long chair, and that, lifting in my hands the child's adorable head, I wildly cried:

Я знаю только, что я всей тяжестью своего тела упала на кушетку и, приподнимая своими руками его чудную головку, взволнованно закричала ему:

"There, naughty boy, see how afraid I am of you! See, then, how afraid I am of you!"

- Ну! злой... посмотри, как я боюсь... смотри же, как я боюсь...

I glued my lips to his lips, I pressed my teeth against his, with such quivering fury that my tongue seemed to penetrate the deepest sores of his chest, to lick them, to drink from them, to draw out of them all the poisoned blood and all the mortal pus.

Я прильнула своими губами к его губам, своими зубами к его зубам с такой силой и страстью, что язык мой, казалось мне, проникнет во все глубокие складки его груди, выпьет и вылижет всю зараженную кровь, весь смертельный яд.

His arms opened, and closed again about me, in an embrace.

Он простер свои руки и сомкнул их в объятии надо мной...

And what was to happen happened.

Случилось то, что должно было случиться.

Well, no.

Но, нет.

The more I think about it, the surer I am that what threw me into Georges's arms, what fastened my lips to his, was, first and only, an imperative, spontaneous movement of protest against the base sentiments that Georges-through strategy, perhaps-attributed to my refusal.

Чем больше я думаю об этом, тем больше я убеждаюсь в том, что я бросилась в объятия Жоржа и прильнула к его губам прежде всего и исключительно из непосредственного и непреодолимого чувства протеста против тех низких побуждений, которым Жорж - может быть, из хитрости - приписывал мой отказ.

It was, above all, an act of fervent, disinterested, and very pure piety, which meant to say:

Это было, кроме того, проявлением горячего сочувствия, которым я хотела сказать:

"No, I do not think that you are sick; no, you are not sick. And the proof is that I do not hesitate to mingle my breath with yours, to breathe it, to drink it in, to impregnate my lungs with it, to saturate with it all my flesh.

- Нет, я не считаю тебя больным, нет, ты не болен... В доказательство я без колебания дышу тобой, глотаю твое дыхание, пропитываю им свою грудь и свою кожу.

And, even though you were really sick, even though your disease were contagious and fatal to any one approaching it, I do not wish you to entertain concerning me this monstrous idea that I am afraid of contracting it, of suffering from it, and of dying from it."

И если бы ты действительно был болен, если бы твоя болезнь была заразительна и смертельна для меня, то я не хочу, чтобы у тебя была эта чудовищная мысль, будто я боюсь заболеть этой болезнью, страдать и умереть от нее...

Nor had I foreseen and calculated the inevitable result of this kiss, and that I would not have the strength, once in my friend's arms, once my lips on his, to tear myself from this embrace and put away this kiss.

Я менее всего предвидела и обдумала, к чему неизбежно должен был привести этот поцелуй, я не соображала тогда, что, будучи в объятиях своего друга и прикасаясь своими губами к его губам, я не сумею оторваться от него и уклониться от этого поцелуя.

But there it is, you see!

Это так!

When a man holds me in his arms, my skin at once begins to burn, and my head to turn and turn. I become drunk; I become mad; I become savage. I have no other will than that of my desire.

Когда меня держит мужчина в своих объятиях, у меня горит кожа и голова кружится, кружится... Я становлюсь пьяной... безумной... дикой... Во мне говорит тогда только страсть.

I see only him; I think only of him; and I suffer myself to be led by him, docile and terrible, even to crime!

Я вижу только его... думаю только о нем... покорная и робкая, я иду за ним... хотя бы на преступление!

Oh! that first kiss of M. Georges, his awkward and delicious caresses, the passionate artlessness of all his movements, and the wondering expression of his eyes in presence of the mystery, at last unveiled, of woman and of love!

О, этот первый поцелуи Жоржа! Его неловкие и милые ласки, наивная страсть в его жестах... и этот восторг в его глазах перед раскрывшейся тайной женщины и любви! В этом первом поцелуе я ему отдалась вся с безотчетным увлечением, с той бурной, лихорадочной страстью, которая обессиливает и укрощает самых сильных мужчин и заставляет их просить пощады.

But, the intoxication passed, when I saw the poor and fragile child, panting, almost swooning in my arms, I felt a frightful remorse,-at least the terrifying sensation that I had just committed a murder.

Но когда опьянение прошло, когда я увидела бедного, хрупкого мальчика задыхающимся и обмершим в моих объятиях, у меня появились страшные угрызения совести, какое-то чувство или скорее страх, как будто я только что совершила убийство...

"Monsieur Georges! Monsieur Georges!

- Господин Жорж... господин Жорж!..

I have made you ill. Oh! poor little one!"

Вам дурно... Ах! бедный мальчик!..

But he,-with what feline, tender, and trusting grace, with what dazzled gratitude, he rolled against me, as if in search of protection.

Но он с какой-то кошачьей грацией, с доверчивой нежностью и бесконечной признательностью обвился вокруг меня, как бы ища защиты у меня.

And he said to me, his eyes filled with ecstasy:

С глазами, полными восторга, он мне сказал:

"I am happy. Now I can die."

- Я счастлив... Теперь я могу умереть...

And, as I cursed my weakness in my despair, he repeated:

И так как я приходила в отчаяние и проклинала свою слабость, он повторил:

"I am happy. Oh! stay with me; do not leave me.

- Я счастлив... Останься со мной всю ночь, не покидай меня.

It seems to me, you see, that, if I were left alone, I could not endure the violence of my happiness, although it is so sweet."

Один я, мне кажется, не перенесу такого огромного счастья.

While I was helping him to go to bed, he had a fit of coughing.

Когда я ему помогла улечься, начался приступ кашля.

Fortunately it was short. But, short though it was, it lacerated my soul.

К счастью, ненадолго, но у меня сердце разрывалось на части.

After having relieved and cured him, was I going to kill him now?

Неужели после того, как я облегчила его страдания, исцелила его, я теперь буду убивать его?

I thought that I should be unable to keep the tears back. And I detested myself.

Мне казалось, что я не сумею удержать своих слез и я проклинала себя...

"It is nothing; it is nothing," he exclaimed, with a smile; "you must not grieve, since I am so happy. And besides, I am not sick, I am not sick. You will see how soundly I shall sleep against you. For I wish to sleep upon your breast, as if I were your little child,-my head upon your breast."

Это ничего... ничего... - говорил он, смеясь. -Зачем же отчаиваться, когда я счастлив... Ты увидишь, как хорошо я буду спать рядом с тобой... Ведь я не болен... не болен... Я буду спать на твоей груди, как будто я твой маленький ребенок, положу голову на твою грудь...

"And if your grandmother should ring for me to-night, Monsieur Georges?"

А если ночью бабушка позвонит мне, господин Жорж?

"Oh no! Oh no! Grandmother will not ring.

Да нет... нет... бабушка не будет звонить.

I wish to sleep against you."

Я хочу спать с тобой. Некоторые больные любят сильнее, чем даже самые сильные и здоровые люди. Я думаю, что мысль о смерти, что смерть, витающая над ложем любви, своею страшной таинственностью будит страсть.

During the fortnight that followed that memorable night, that delicious and tragic night, a sort of fury took possession of us, mingling our kisses, our bodies, our souls, in an embrace, in an endless possession.

В течение двух недель после этой памятной ночи -этой восхитительной и трагической ночи - мы находились как будто во власти волшебницы, которая слила наши поцелуи, наши тела, наши души, сжала нас в одном объятии, в беспрерывном наслаждении.

We were in haste to enjoy, in compensation for the lost past; we desired to live, almost without rest, the love of which we felt that death, now near at hand, was to be the climax.

Мы спешили вознаградить себя за потерянное время, мы хотели жить без отдыха этой любовью, так как мы предчувствовали скорую развязку в надвигающейся смерти... - Еще... еще... еще!..

A sudden change had taken place in me.

Во мне произошла внезапная перемена. Я не только не чувствовала никаких угрызений совести, когда Жорж ослабевал, но умела новыми и более страстными ласками оживлять на время его разбитые члены и придавать им видимость силы. Исцеляя его своими поцелуями, я его сжигала огнем своей страсти. - Еще... еще... еще!..

In my kiss there was something sinister and madly criminal.

Я целовала с каким-то роковым, преступным безумием.

Knowing that I was killing Georges, I was furiously bent upon killing myself also, of the same joy and of the same disease.

Зная, что я убиваю Жоржа, я сама решила умереть от этого счастья и от этой болезни.

Deliberately I sacrificed his life and mine. With a wild and bitter exaltation I breathed and drank in death, all the death, from his mouth; and I besmeared my lips with his poison. Once, when he was coughing, seized, in my arms, with a more violent attack than usual, I saw, foaming on his lips, a huge and unclean clot of blood-streaked phlegm.

Я смело жертвовала и его жизнью, и своей собственной... С каким-то бешеным порывом, который удваивал напряжение нашей страсти, я вдыхала своим ртом, я пила смерть, всю смерть, я сосала губами его яд... Однажды, во время сильного приступа кашля, я заметила на его губах большой сгусток мокроты с кровью.

"Give! give! give!"

- Дай... дай... дай!..

And I swallowed the phlegm with murderous avidity, as I would have swallowed a life-giving cordial.

И я проглотила эту мокроту с мучительной жадностью, как целительное лекарство.

Monsieur Georges was not slow in wasting away.

Жорж таял, как свеча.

His crises became more frequent, more painful.

Припадки стали повторяться чаще, становились более тяжелыми и болезненными.

He spat blood, and had long periods of swooning, during which he was thought to be dead.

У него шла кровь горлом, появились обмороки, во время которых он казался мертвым.

His body grew thin, hollow, and emaciated, until it really resembled an anatomical specimen.

Он весь исхудал, высох и стал похож на скелет.

And the joy that had regained possession of the house changed very speedily into dismal sorrow.

Недавняя радость в доме сменилась ужасной печалью.

The grandmother began again to pass her days in the salon, crying, praying, on the alert for sounds, and, with her ear glued to the door that separated her from her child, undergoing the frightful and continual anguish of hearing a cry,-a rattle,-a sigh, the last,-the end of everything dear and still living that was left to her here below.

Бабушка опять начала по целым дням плакать, молиться, кричать, подслушивать у его двери в постоянном страхе услышать крик, хрип, вздох, последний вздох... увидеть конец того, что у нее осталось дорогого на земле.

When I went out of the room, she followed me, step by step, about the house, wailing:

Когда я выходила из комнаты, она следовала за мной по пятам и, вздыхая, говорила:

"Why, my God, why?

- Почему, Боже мой? Почему?

And what then has happened?"

Что же случилось?

She said to me also:

Обращаясь ко мне, она прибавляла:

"You are killing yourself, my poor little one.

- Вы убиваете себя, моя бедная малютка.

But you cannot pass all your nights by Georges's side.

Вам нельзя проводить все ночи у Жоржа.

I am going to send for a sister to take your place."

Я приглашу сестру на помощь.

But I refused.

Но я отказалась.

And she cherished me all the more for this refusal, seeming to think that, having already worked one miracle, I could now work another. Is it not frightful?

И она еще нежнее полюбила меня за этот отказ... Ведь я уже совершила чудо, я могла совершить еще другое чудо... Не ужасно ли?

I was her last hope.

Я была ее последней надеждой!..

As for the doctors, summoned from Paris, they were astonished at the progress of the disease, and that it had worked such ravages in so short a time.

Врачи, приглашенные из Парижа, были поражены быстрым развитием болезни.

Not for a moment did they or anyone suspect the terrible truth.

Но ни на одну минуту ни они, ни кто-либо другой не заподозрили ужасной истины.

Their intervention was confined to the prescribing of quieting potions.

Они ограничились тем, что прописали успокаивающие средства.

Monsieur Georges alone remained gay, happy,-steadily gay, unalterably happy.

Лишь один Жорж оставался постоянно веселым, неизменно счастливым.

Not only did he never complain, but his soul continually poured itself out in effusions of gratitude.

Он не только не жаловался, но, наоборот, говорил о своей благодарности и признательности.

He spoke only to express his joy.

В его словах всегда звучала радость.

Sometimes, at night, in his room, after terrible crises, he said to me:

Вечером после страшных прит ступов болезни он иногда говорил мне:

"I am happy. Why grieve and weep?

- Я счастлив... Зачем тебе плакать и отчаиваться?..

Your tears do something to spoil my joy, the ardent joy with which I am filled. Oh! I assure you that death is not a high price to pay for the superhuman happiness which you have given me. I was lost; death was in me; nothing could prevent it from being in me.

Твои слезы омрачают мою радость... светлую радость, которая наполняет мою душу... Я уверяю тебя, что смерть недорогая плата за то нечеловеческое счастье, которое ты мне дала... Я уже был погибшим человеком... смерть была во мне... не было ничего, что могло ей помешать сделать свое дело.

You have rendered it radiant and pleasant. Then do not weep, dear little one.

Ты превратила эту смерть в лучезарное счастье... не плачь же, дорогая малютка.

I adore you, and I thank you."

Я тебя обожаю... я благодарю тебя...

My fever of destruction had entirely vanished now.

Лихорадочная страсть угасла во мне теперь.

I lived in a condition of frightful disgust with myself, in an unspeakable horror of my crime, of my murder. There was nothing left me but the hope, the consolation, or the excuse that I had contracted my friend's disease, and would die with him, and at the same time.

Я чувствовала ужасное отвращение к себе самой, невыразимый страх перед совершенным преступлением, убийством... У меня оставалась только одна надежда, только одно утешение или извинение - это уверенность в том, что я заразилась от своего друга и что я умру вместе с ним, в одно время с ним. Ужас и безумие охватили меня, когда Жорж, почти умирающий уже, притянул меня к себе своими руками, прильнул ко мне своими губами и просил, жаждал еще любви. Я чувствовала, что у меня не хватит храбрости, что я не имею права отказать ему в ней, не совершив нового преступления, еще более жестокого убийства... - Еще раз дай мне твои губы!.. Твои глаза!.. Твою ласку!.. У него не было сил перенести мои ласки; часто он терял сознание в моих объятиях.

And what was to happen happened.

И случилось то, что должно было случиться...

We were then in the month of October, precisely the sixth of October.

Это было как раз 6 октября.

The autumn having remained mild and warm that year, the doctors had counselled a prolongation of the patient's stay at the seaside, pending the time when he could be taken to the south.

Осень в том году стояла мягкая, теплая, и врачи советовали продолжить наше пребывание на берегу моря, чтобы потом переехать на юг.

All day long, on that sixth of October, Monsieur Georges had been quieter.

Весь этот день Жорж был очень спокоен.

I had opened wide the large bay-window in his room, and there, lying on his long chair, beside the window, protected from the air by warm coverings, he had breathed for at least four hours, and deliciously, the iodic emanations from the offing.

Я широко раскрыла большое окно в его комнате, и, лежа на кушетке у окна, укутанный в теплые одеяла, он по крайней мере четыре часа подряд вдыхал йодистые испарения, поднимавшиеся с широкого моря.

The life-giving sun, the good sea odors, the deserted beach, now occupied again by the shell-fishermen, delighted him.

Он радовался живительным лучам солнца, приятному аромату, песчаному берегу и людям, которые там внизу ловили раковины.

Never had I seen him gayer.

Никогда я его не видела таким веселым.

And this gaiety on his emaciated face, where the skin, growing thinner from week to week, covered the bones like a transparent film, had something funereal about it, and so painful to witness that several times I had to leave the room in order to weep freely.

И от этого веселья на его исхудалом, лице, на котором кожа с выступающими под ней костями просвечивала, как прозрачная перепонка, от этой радости веяло какой-то зловещей печалью, и я несколько раз должна была выйти из комнаты, чтобы выплакаться вволю.

He refused to let me read poetry to him.

Он не захотел, чтобы я ему читала стихи.

When I opened the book, he said:

Когда я открыла книгу, он сказал мне:

"No; you are my poem; you are all my poems, and far the most beautiful of all."

- Нет!.. Ты моя поэма... ты все мои поэмы... и какие они красивые!

He was forbidden to talk.

Ему было запрещено разговаривать.

The slightest conversation fatigued him, and often brought on a fit of coughing.

Самая небольшая беседа утомляла его и вызьшала частые приступы кашля.

Moreover, he had hardly strength enough to talk.

Впрочем, у него и сил почти не было говорить.

What was left to him of life, of thought, of will to express, of sensibility, was concentrated in his gaze, which had become a glowing fireplace, in which the soul continually kindled a flame of surprising and supernatural intensity. That evening, the evening of the sixth of October, he seemed no longer to be suffering.

Все, что в нем оставалось живого, все его мысли, воля, чувства - все сосредоточилось в его взгляде, в котором его душа горела каким-то неестественным ярким пламенем... В этот вечер, 6 октября, он, казалось, перестал страдать.

Oh! I see him still, stretched upon his bed, his head high upon his pillow, his long thin hands playing tranquilly with the blue fringe of the curtain, his lips smiling at me, and his eyes, which, in the shade of the bed, shone and burned like a lamp, following all my goings and comings.

Я его вижу еще перед своими глазами лежащим на кровати с высоко поднятой на подушке головой и спокойно перебирающим своими худыми пальцами бахрому голубого занавеса, улыбающимся мне и следящим за каждым моим приходом и уходом своим взглядом, который в тени кровати светился и горел, как лампа.

They had placed a couch in the room for me, a nurse's couch and-oh! irony, in order doubtless to spare his modesty and mine-a screen behind which I could, undress.

В его комнате поставили для меня маленькую кушетку и - о, ирония! чтобы пощадить, очевидно, нашу стыдливость - ширмы, за которыми я могла бы раздеваться.

But often I did not lie upon the couch; Monsieur Georges wanted me always by his side.

Но я часто и не ложилась на кушетку, потому что Жорж хотел, чтобы я была с ним всегда.

He was really comfortable, really happy, only when I was near him.

Он себя чувствовал действительно хорошо, был на самом деле счастливым только тогда, когда моя обнаженная кожа прикасалась к его обнаженной коже или - увы! - к его обнаженным костям.

After having slept two hours, almost peacefully, he awoke toward midnight.

Часа два он проспал почти спокойным сном, а около полуночи проснулся.

He was a little feverish; the spots at the points of his cheek-bones were a little redder.

Его немного лихорадило, щеки были красные.

Seeing me sitting at the head of his bed, my cheeks damp with tears, he said to me, in a tone of gentle reproach:

Заметив у меня слезы на глазах, он с мягким упреком в голосе сказал:

"What, weeping again?

- Ты опять плачешь!

You wish, then, to make me sad, and to give me pain?

Ты меня хочешь огорчить, причинить мне неприятность?

Why do you not lie down?

Почему ты не легла?

Come and lie down beside me."

Ложись со мной... Я покорно повиновалась, потому что малейшее противоречие было ему вредно. Легкого неудовольствия было достаточно, чтобы вызвать кровотечение... Зная мои опасения, он ими злоупотреблял. Но едва я легла, как его руки обвились вокруг моего тела, его губы искали моих губ. Робко и не сопротивляясь, я стала умолять его: -Пожалуйста, не сегодня! Будьте благоразумны сегодня... Он не слушал меня. Дрожащим от страсти и близкой уже смерти голосом он ответил: - Не сегодня! Ты всегда одно и то же повторяешь... Не сегодня! Разве у меня есть время ждать?

I cried, shaken by sobs:

Я не могла удержаться от рыданий.

"Ah! Monsieur Georges, do you wish me, then, to kill you?

- Ах! господин Жорж, - воскликнула я, - вы хотите, чтобы я вас убила?

Do you wish me to suffer all my life from remorse at having killed you?"

Вы хотите, чтобы всю жизнь меня мучила совесть за это убийство?

All my life!

Всю жизнь!..

I had already forgotten that I wanted to die with him, to die of him, to die as he died.

Я уже забыла, что хотела умереть вместе с ним, умереть от него, умереть, как он.

"Monsieur Georges! Monsieur Georges! Have pity on me, I implore you!"

- Господин Жорж... господин Жорж!., из жалости ко мне, я вас заклинаю!

But his lips were on my lips. Death was on my lips.

Но его губы были на моих губах... Смерть была на моих губах...

"Be still!" he exclaimed, gasping.

- Молчи! - прошептал он, задыхаясь.

"I have never loved you so much as to-night."

- Я никогда тебя не любил, как сегодня... И мы слились своими телами... Несмотря на безумную страсть, которая охватила меня, жестокой пыткой было для меня слышать, как вздыхал и вскрикивал Жорж и как хрустели подо мной его кости, как кости скелета.

Suddenly his arms relaxed and fell back, inert, upon the bed; his lips abandoned mine.

Вдруг его руки перестали обнимать меня и упали беспомощно на кровать; его губы разомкнулись и оторвались от моих губ.

And from his mouth, turned upward, there came a cry of distress, and then a flow of hot blood that spattered my face.

И из его раскрытого рта вырвался какой-то крик отчаяния, затем хлынула горячая кровь, которая забрызгала мне все лицо.

With a bound I was out of bed.

Одним прыжком я соскочила с кровати.

A mirror opposite revealed my image, red and bloody. I was mad, and, running about the room in bewilderment, it was my impulse to call for aid.

В стоявшем против меня зеркале я увидела свое красное лицо, залитое кровью... Я растерялась от охватившего меня ужаса и хотела звать на помощь.

But the instinct of self-preservation, the fear of responsibilities, of the revelation of my crime, and I know not what else that was cowardly and calculating, closed my mouth, and held me back at the edge of the abyss over which my reason was tottering. Very clearly and very speedily I realized that it would not do for any one to enter the room in its present condition.

Но чувство самосохранения, боязнь ответственности, страх, что раскроется мое преступление, какая-то трусливая расчетливость закрыли мне рот, толкнули к краю пропасти, где помрачался мой разум... Очень быстро, очень ясно я поняла, что никто не должен был войти в эту комнату и увидеть этот беспорядок, нашу наготу, всю обстановку любви.

O human misery!

До чего жалок человек!

There was something more spontaneous than my grief, more powerful than my fear; it was my ignoble prudence and my base calculations. In my terror I had the presence of mind to open the door of the salon, and then the door of the ante-room, and listen. Not a sound.

Было нечто более сильное, чем моя скорбь, более властное, чем мой испуг, это было низкое благоразумие, низкий расчет... Несмотря на страх, у меня хватило присутствия духа открыть дверь в залу, затем в переднюю и прислушаться... Нигде ни звука.

Everybody in the house was asleep. Then I returned to the bedside. I raised Georges's body, as light as a feather, in my arms. I lifted up his head, maintaining it in an upright position in my hands. The blood continued to flow from his mouth in pitchy filaments; I heard his chest discharging itself through his throat, with the sound of an emptying bottle. His eyes, turned up, showed nothing but their reddish globes between the swollen eyelids.

Все спали в доме... Тогда я подошла к кровати... Я подняла Жоржа, он был легок, как перышко... Я держала его за голову в своих руках... кровь продолжала течь изо рта липкой струйкой... Я слышала, как грудь его опорожнялась через горло с характерным шумом опрокинутой бутылки с жидкостью...

"Georges!

- Жорж!

Georges!

Жорж!

Georges!"

Жорж!

Georges did not answer these calls and cries. He did not hear them. He heard nothing more of the cries and calls of earth.

Жорж не ответил на мой зов, на мой крик... Он не слыхал меня... Он уже больше не слышал никаких земных зовов и криков.

"Georges!

- Жорж!

Georges!

Жорж!

Georges!"

Жорж!

I let go his body; his body sank upon the bed. I let go his head; his head fell back heavily upon the pillow. I placed my hand upon his heart; his heart had ceased to beat.

Я уложила его на постель, он оставался без движения... Я положила ему руку на сердце... сердце не билось...

"Georges!

- Жорж!

Georges!

Жорж!

Georges!"

Жорж!

The horror of this silence, of these mute lips, of this corpse red and motionless, and of myself, was too much for me. And, crushed with grief, crushed with the frightful necessity of restraining my grief, I fell to the floor in a swoon.

Ужас увеличивался от этой тишины, от его молчания, от неподвижности этого окровавленного трупа, от меня самой... И, разбитая горем, испугом, обессиленная, я в обмороке упала на ковер.

How many minutes did this swoon last, or how many centuries? I do not know.

Сколько минут или сколько веков продолжался этот обморок, не знаю.

On recovering consciousness, one torturing thought dominated all others,-that of removing every accusing sign. I washed my face, I redressed myself, and-yes, I had the frightful courage,-I put the bed and the room to rights. And, when that was done, I awoke the house; I cried the terrible news through the house.

Когда я пришла в себя, одна мучительная мысль не давала мне покоя: скорее уничтожить все, что могло бы меня изобличить... Я умыла себе лицо, оделась. Я привела - да, меня хватило на это - в порядок постель, комнату... И когда все было окончено, я всех разбудила, я на весь дом прокричала эту страшную новость...

Oh! that night!

Ах, эта ночь!

That night I suffered all the tortures that hell contains.

В эту ночь я узнала все муки, все пытки ада...

And this night here at the Priory reminds me of it. The storm is raging, as it raged there the night when I began my work of destruction on that poor flesh.

Сегодняшняя ночь мне напомнила ту... Буря воет, как в ту ночь, когда я начала свою разрушительную работу над этим бедным мальчиком.

And the roaring of the wind through the trees in the garden sounds to me like the roaring of the sea against the embankment of the forever-cursed Houlgate villa.

И рев ветра в саду воскресил в моей памяти рев моря у песчаного берега этой навеки проклятой виллы в Ульгате.

Upon our return to Paris, after M. Georges's funeral, I did not wish to remain in the poor grandmother's service, in spite of her repeated entreaties.

Когда мы после похорон Жоржа вернулись в Париж, я не хотела остаться на этом месте, несмотря на многократные просьбы бедной старушки.

I was in a hurry to go away, that I might see no more of that tearful face,-that I might no longer hear the sobs that lacerated my heart. And, above all, I was in a hurry to get away from her gratitude, from the necessity which she felt, in her doting distress, of continually thanking me for my devotion, for my heroism, of calling me her "daughter, her dear little daughter," and of embracing me with madly effusive tenderness. Many times during the fortnight in which I consented to call upon her, in obedience to her request, I had an intense desire to confess, to accuse myself, to tell her everything that was lying so heavily on my soul and often stifling me.

Я спешила уйти, чтобы не видеть этих слез, не слышать этих рыданий, которые разрывали мое сердце... Я спешила уйти от этих выражений ее признательности, пбтому что в своем безутешном горе она чувствовала потребность без конца благодарить меня за мою преданность, за мой героизм, называть меня "дочерью, своей дорогой дочерью", обнимать и нежно ласкать меня... Много раз в эти две недели, которые я согласилась провести у нее, у меня являлось непреодолимое желание сознаться ей, изобличить себя, рассказать ей все, что так тяготило мою душу, что так угнетало меня.

But what would have been the use?

К чему?

Would it have given her any relief whatever?

Разве ей стало бы легче от этого?

It would simply have added a more bitter affliction to her other afflictions, and the horrible thought and the inexpiable remorse that, but for me, her dear child perhaps would not be dead.

Это значило бы ко всем ее мукам прибавить еще одну, внушить ей мучительную мысль, что ее дорогой мальчик мог бы остаться в живых.

And then, I must confess that I had not the courage.

И затем, я должна сознаться, у меня не хватало смелости для этого.

I left her house with my secret, worshipped by her as if I were a saint, overwhelmed with rich presents and with love.

Я уехала от нее, провожаемая, как святая, любимая, осыпанная богатыми подарками...

Now, on the very day of my departure, as I was coming back from Mme. Paulhat-Durand's employment-bureau, I met in the Champs-Elys?es a former comrade, a valet, with whom I had served for six months in the same house.

В тот же день, когда я после ухода со службы возвращалась из конторы госпожи Пола-Дюран, я встретила на Елисейских полях старого товарища, лакея, с которым мы прослужили вместе в одном доме целых шесть месяцев.

It was fully two years since I had seen him.

Два года прошло с тех пор, как мы с ним не виделись.

After our first greetings, I learned that he, as well as I, was looking for a place. Only, having for the moment some nickel-plated extra jobs, he was in no hurry to find one.

С первых же слов, которыми мы обменялись, я узнала, что он ищет места, как и я.

"This jolly C?lestine!" he exclaimed, happy at seeing me again; "as astonishing as ever!"

- Эта Селестина всегда весела! - воскликнул он, обрадовавшись нашему свиданию.

He was a good fellow, gay, full of fun, and fond of a good time.

Это был добрый малый, весельчак, шутник и любил покутить.

He proposed: "Suppose we dine together, eh?"

- Может быть, пообедаем вместе? - предложил он.

I needed to divert myself, to drive far away from me a multitude of sad images, a multitude of obsessing thoughts. I accepted.

У меня была большая потребность рассеяться, прогнать от себя печальные образы, гнетущие мысли, и я согласилась...

"Good!" he exclaimed.

- Великолепно! - воскликнул он.

He took my arm, and led me to a wine-shop in the Rue Cambon.

Он взял меня под руку, и мы пошли в один погребок на улице Камбон.

His heavy gaiety, his coarse jokes, his vulgar obscenity, I keenly appreciated. They did not shock me.

Он был весел, грубо шутил, вел вульгарный разговор, и это не шокировало меня.

On the contrary, I felt a certain rascally joy, a sort of crapulous security, as if I were resuming a lost habit. To tell the truth, I recognized myself, I recognized my own life and my own soul in those dissipated eyelids, in that smooth face, in those shaven lips, which betray the same servile grimace, the same furrow of falsehood, the same taste for passional filth, in the actor, the judge, and the valet.

Напротив, я почувствовала какую-то радость разгула, какую-то беспутную беспечность, как будто вспомнила забытую привычку... Одним словом, я узнала себя, я узнала свою жизнь в этих опухших веках, в этом плоском лице, в этих выбритых губах с отпечатком услужливости, скрытой лжи и склонности к разврату со всеми этими черточками, одинаково свойственными актерам, судьям и лакеям.

After dinner we strolled for a time on the boulevards; then he took me to see a cinematograph exhibition.

После обеда мы шатались некоторое время по бульварам. Затем зашли посмотреть синематограф.

My will was a little weak from having drunk too much Saumur wine. In the darkness of the hall, as the French army was marching across the illuminated screen amid the applause of the spectators, he caught me about the waist, and imprinted a kiss upon the back of my neck which came near loosening my hair.

В темной зале, когда на освещенном экране под аплодисменты публики дефилировала французская армия, он обнял меня за талию и так крепко поцеловал в шею, что чуть не испортил мне прическу.

"You are astonishing!" he whispered.

- Ты прелестна, - прошептал он.

"Oh! how good you smell!"

- Черт возьми! Как же от тебя хорошо пахнет...

He accompanied me to my hotel, and we stood for a few minutes on the sidewalk, silent and a little stupid.

Он меня проводил до гостиницы, где я жила, и мы несколько минут стояли на тротуаре молча, немного пьяные.

He was tapping his shoes with the end of his cane; I, with head lowered, my elbows pressed closely against my body, and my hands in my muff, was crushing a bit of orange-peel beneath my feet.

Он концом своей трости ударял по носкам своих ботинок. Я, опустив голову, спрятав руки в муфту, растаптывала ногой апельсиновую корку...

"Well, au revoir!" I said to him.

Ну, до свидания! - сказала я ему.

"Oh! no," he exclaimed, "let me go up with you.

Нет! - протестовал он.

Come, C?lestine."

- Позволь мне пойти к тебе, Селестина?

I defended myself, in an uncertain fashion, for the sake of form.

Я как-то неопределенно отказывалась для виду, он настаивал:

He insisted. "Come, what is the matter with you?

- Что с тобой?

Heart troubles?

У тебя сердце болит?

Now is the very time...."

Как раз самый настоящий момент...

He followed me.

Он пошел со мной.

In this hotel they did not look too closely at the guests who returned at night.

В этой гостинице не особенно смотрели за теми, кто поздно возвращался домой.

With its dark and narrow staircase, its slimy banister, its vile atmosphere, its fetid odors, it seemed like a house for the accommodation of transients and cut-throats.

Со своей крутой и темной лестницей, мокрыми перилами, удушливым воздухом, отвратительными запахами гостиница напоминала какой-то воровской или разбойничий притон.

My companion coughed, to give himself assurance.

Мой спутник закашлял для храбрости.

And I, with my soul full of disgust, reflected:

А я с чувством отвращения подумала:

"Oh! indeed! this is not equal to the Houlgate villas or to the warm and richly-adorned mansions in the Rue Lincoln."

- Ах! Как это не похоже на виллу в Ульгате и на великолепный отель на улице Линкольна... Едва мы вошли в комнату и не успела я запереть на ключ дверь, как он грубо схватил меня и бросил на кровать.

What a hussy one is sometimes!

Какими мы, право, скотами иногда бываем!

Oh, misery me!

Какие мы жалкие люди!

And my life began again, with its ups and downs, its changes of front, its liaisons as quickly ended as begun, and its sudden leaps from opulent interiors into the street, just as of old.

И я попала в водоворот жизни с ее радостями и печалями, с этой постоянной сменой лиц, новыми знакомыми, с неожиданными вылетаниями на улицу из роскошных домов... как всегда...

Singular thing!

Удивительное дело!

I, who in my amorous exaltation, my ardent thirst for sacrifice, had sincerely and passionately wished to die, was haunted for long months by the fear of having contracted Monsieur Georges's disease from his kisses.

В своем упоении любовью я с жаждой самопожертвования, искренне и страстно хотела умереть, а теперь я целые месяцы была полна ужаса от мысли, что я заразилась от поцелуев Жоржа.

The slightest indisposition, the most fleeting pain, filled me with real terror.

Малейшая слабость, случайные боли заставляли меня трепетать от страха.

Often at night I awoke with mad frights and icy sweats.

Часто по ночам я просыпалась в безумном испуге, вся в холодном поту.

I felt of my chest, where, by suggestion, I suffered from pains and lacerations; I examined the discharges from my throat, in which I saw red streaks; and I gave myself a fever, by frequent counting of my pulse.

Я ощупывала себе грудь и от мнительности чувствовала боли, колики; я рассматривала свою мокроту и находила в ней кровавые нити; я считала биения своего пульса, и мне казалось, что у меня лихорадка.

It seemed to me, as I looked in the glass, that my eyes were growing hollow, and that my cheeks were growing pinker, with that mortal pink that colored Monsieur Georges's face. One night, as I was leaving a public ball, I took cold, and I coughed for a week.

Когда я смотрела на себя в зеркало, мне казалось, что глаза у меня ввалились и что лицо становится розовым, как щеки у Жоржа... Я как-то простудилась ночью после бала и прокашляла целую неделю.

I thought that it was all over with me.

Я уже была уверена, что мой конец пришел.

I covered my back with plasters, and swallowed all sorts of queer medicines; I even sent a pious offering to Saint Anthony of Padua. Then, as, in spite of my fear, my health remained good, showing that I had equal power to endure the fatigues of toil and of pleasure, it all passed away.

Я обложила себе спину пластырем и глотала без конца всякие лекарства. Я даже сделала пожертвование св. Антонию Падуанскому... Но страхи оказались напрасными; я была совершенно здорова и легко переносила все невзгоды своей службы и постоянную смену удовольствий. Я зажила по-прежнему...

Last year, on the sixth of October, I went to lay flowers on M. Georges's grave, as I had done every year when that sad date came round. He was buried in the Montmartre cemetery.

В прошлом году 6 октября я по примеру прежних лет пошла положить цветы на могилу Жоржа, на Монмартрское кладбище.

In the main path I saw, a few steps ahead of me, the poor grandmother.

В большой аллее, в нескольких шагах от себя, я увидела бедную бабушку.

Oh! how old she was, and how old also were the two old servants who accompanied her!

Как она постарела и как постарели ее двое слуг, которые ее сопровождали!

Arched, bent, tottering, she walked heavily, sustained at the arm-pits by her two old servants, as arched, as bent, as tottering, as their mistress.

Она сгорбилась, согнулась, дрожала вся, еле передвигала ноги и нуждалась в поддержке своих слуг, которые так же сгорбились, согнулись и еле двигались, как и их хозяйка.

A porter followed them, carrying a large bunch of red and white roses.

За ними шел провожатый, который нес большой сноп белых и красных роз.

I slackened my pace, not wishing to pass them and be recognized.

Я замедлила шаги, чтобы не встретиться с ними и не быть узнанной.

Hidden behind the wall of a high monument, I waited until the poor and sorrowful old woman had placed her flowers, told her beads, and dropped her tears upon her grandson's grave. They came back with the same feeble steps, through the smaller path, brushing against the wall of the vault on the other side of which I was hiding.

Спрятавшись за высокий памятник, я переждала, пока бедная старушка не положила своих цветов, не помолилась и не выплакалась на могиле своего внука... Они возвращались по узкой аллее таким же медленным шагом мимо самого склепа, где я стояла.

I concealed myself still more, that I might not see them, for it seemed to me that it was my remorse, the phantoms of my remorse, that were filing by me.

Я притворилась, что не вижу их, потому что мне казалось, что это мои угрызения совести какими-то призраками проходили предо мной.

Would she have recognized me?

Узнала ли она меня?

Ah! I do not think so. They walked without looking at anything, without seeing even the ground about them.

Не думаю... Они ни на что не смотрели, ничего не видели на земле вокруг себя.

Their eyes had the fixity of the eyes of the blind; their lips moved and moved, and not a word came from them.

Глаза у них как-то застыли, как у слепых, губы шевелились, но не было слышно слов.

One would have said that they were three old dead souls, lost in the labyrinth of the cemetery, and looking for their graves. I saw again that tragic night, and my red face, and the blood flowing from Georges's mouth.

Можно было подумать, что это души трех мертвецов, которые заблудились в лабиринте кладбища, отыскивая свои могилы... Я вспомнила эту трагическую ночь... мое красное лицо... и кровь, которая шла горлом у Жоржа.

It sent a shiver to my heart.

Я вся похолодела при этом воспоминании.

At last they disappeared.

Наконец они скрылись из виду...

Where are they to-day, those three lamentable shades?

Где они теперь, эти три жалкие тени?

Perhaps they are a little more dead; perhaps they are dead quite.

Они, может быть, еще ближе стали к смерти. Они, может быть, уже умерли.

After having wandered on for days and nights, perhaps they have found the hole of silence and of rest of which they were in search.

Они еще, может быть, блуждали дни и ночи на земле, пока не нашли себе тишину и покой, которых они искали...

All the same, it is a queer idea that the unfortunate grandmother had, in choosing me as a nurse for a young and pretty boy like Monsieur Georges.

Все равно! Какая это была странная идея со стороны несчастной бабушки пригласить меня в качестве сиделки к такому молодому, такому красивому, как Жорж.

And really, when I think of the matter again, and realize that she never suspected anything, that she never saw anything, that she never understood anything, this seems to me the most astonishing feature of the matter. Ah! one can say it now; they were not very sharp, the three of them. They had an abundance of confidence.

И что меня больше всего поражает, когда я подумаю об этом, это то, что она никогда ничего не подозревала... никогда ничего не видела... Никогда ничего не понимала... Ах! теперь это можно сказать! Какие они, все трое, были бесхитростные люди, какие доверчивые...

I have seen Captain Mauger again, over the hedge.

Я еще раз увидела капитана Може через ограду.

Crouching before a freshly-dug bed, he was transplanting pansies and gilly-flowers.

Он сидел на корточках перед свежевскопаннои грядкой и пересаживал желтые левкои.

As soon as he saw me, he left his work, and came to the hedge to talk.

Заметив меня, он оставил свою работу и подошел к ограде поговорить со мной.

He is no longer angry with me for the murder of his ferret.

Он не сердится на меня за убийство хорька.

He even seems very gay.

Вид у него очень веселый.

Bursting with laughter, he confides to me that this morning he has wrung the neck of the Lanlaires' white cat. Probably the cat avenges the ferret.

Покатываясь со смеху, он мне по секрету рассказывает, что сегодня утром он схватил за шею белую кошку Ланлера, очевидно, в отместку за хорька.

"It is the tenth that I have gently killed for them," he cries, with ferocious joy, slapping his thigh, and then rubbing his grimy hands.

- Я это уже десятую у них стаскиваю, -воскликнул он с какой-то дикой радостью, ударив себя по ляжкам и потирая затем грязные от земли руки.

"Ah! the dirty thing will scratch no more compost from my garden-frames; it will no longer ravage my seed-plots, the camel!

- А пусть не таскает чернозем из моих парников, мошенник. Пусть не портит моих питомников, верблюд!

And, if I could also wring the necks of your Lanlaire and his female!

Если бы мне схватить за шею самого Ланлера и его бабу!

Oh! the pigs!

Свиней этих!..

Oh! oh! oh! that's an idea."

А!., а!., а!.. Это идея!

This idea makes him twist with laughter for a moment.

Эта идея заставляет его вертеться на месте некоторое время.

And suddenly, his eyes sparkling with a stealthy malice, he asks:

И со сверкающими скрытой злобой глазами он вдруг спросил:

"Why don't you put some smart-weed in their bed?

- А почему бы вам не насыпать щетинки им в кровать?

The dirty creatures!

Пусть бы почесались!

Oh! I would give you a package of it for the purpose.

Честное слово, я вам пакетик дам!

That's an idea!"

Идея!

Then:

Спустя немного времени он опять обратился:

"By the way, you know? Kl?ber? my little ferret?"

Кстати, знаете, Клебер?.. Мой маленький хорек?

"Yes. Well?"

Да... ну?

"Well, I ate him.

Ну, я его съел.

Alas! alas!" "He was not very good, was he?"

Что, не очень вкусно?

"Alas! he tasted like bad rabbit."

Как плохой кролик.

And that was all the funeral sermon that the poor animal got.

Это было все надгробное слово над бедным животным.

The captain tells me also that a week or two ago he caught a hedge-hog under a wood-pile.

Капитан рассказал мне, что на прошлой неделе он поймал под хворостом ежа.

He is engaged in taming him.

Он думает его приучить.

He calls him Bourbaki.

Назвал он его Бурбаки.

Ah! that's an idea!

Это идея!

An intelligent, comical, extraordinary beast that eats everything!

Умное, забавное, необыкновенное животное и все ест!

"Yes, indeed!" he exclaims.

- Верно! - воскликнул он.

"In the same day this confounded hedge-hog has eaten beefsteak, mutton stew, salt bacon, gruy?re cheese, and preserves. He is astonishing.

- В один и тот же день этот еж ел бифштекс, баранину с фасолью, соленое сало, швейцарский сыр, варенье... Поразительно!

It is impossible to satisfy him. He is like me; he eats everything!"

Его не насытишь... Он, как я... он все ест!

Just then the little domestic passes the path, with a wheelbarrow full of stones, old sardine-boxes, and a heap of d?bris, which he is carrying to the refuse-heap.

В этот момент маленький слуга вез по аллее тачку с каменьями, старыми коробками от сардинок и всякими обломками, чтобы выбросить весь этот мусор в яму.

"Come here!" calls the captain.

- Иди сюда! - окликнул его капитан.

And, as, in answer to his question, I tell him that Monsieur has gone hunting, that Madame has gone to town, and that Joseph has gone on an errand, he takes from the wheelbarrow each of the stones, each bit of the d?bris, and, one after another, throws them into the garden, crying in a loud voice:

Узнав от меня, что барин ушел на охоту, что барыня в городе, и что Жозефа тоже нет дома, он начинает бросать в наш сад все эти каменья, обломки, один за другим, выкрикивая при этом:

"There, pig!

- На, свинья!

Take that, you wretch!"

На, мерзавец!

The stones fly, the bits of d?bris fall upon a freshly-worked bed, where Joseph the day before had planted peas.

Все это попадает на свежую гряду, где накануне Жозеф посадил горошек.

"Take that!

- Вот вам!

And this, too!

А вот еще!

And here is another, in the bargain!"

А вот еще впридачу!

The bed, soon covered with d?bris, becomes a confused heap.

Гряда скоро вся была засыпана этим ломом.

The captain's joy finds expression in a sort of hooting and disorderly gestures. Then, turning up his old grey moustache, he says to me, with a triumphant and rakish air:

Радость капитана сопровождается улюлюканьем и беспорядочными жестами... Затем, покручивая свои старые седые усы, он обращается ко мне с видом пошлого волокиты:

"Mademoiselle C?lestine, you are a fine girl, for sure!

- Селестина, вы - красавица, черт возьми!

You must come and see me, when Rose is no longer here, eh?

Что бы вам придти, когда Розы не будет дома, а?..

Ah! that's an idea!"

Это идея!..

Well, indeed!

Право!..

He has no cheek!

Он даже не сомневается.

VIII

VIII

October 28.

28 октября

At last I have received a letter from Monsieur Jean.

Наконец я получила письмо от Жана.

It is very dry, this letter.

Как оно сухо написано!

From reading it, one would think that there never had been any intimacy between us.

Читая его, можно было бы подумать, что между нами никогда ничего интимного не было.

Not a word of friendship, not a particle of tenderness, not a recollection!

Ни одного дружеского слова, ни одной нежности, ни одного воспоминания!

He tells me only of himself.

Он говорит только о самом себе.

If he is to be believed, it seems that Jean has become an important personage.

Если ему верить, он стал важной персоной.

That is to be seen and felt from the patronizing and somewhat contemptuous air which he assumes toward me at the beginning of his letter.

Это видно, это чувствуется по покровительственному, слегка презрительному тону.

In short, he writes to me only to astonish me.

Все письмо как будто написано с целью поразить меня.

I always knew that he was vain,-indeed, he was such a handsome fellow!-but I never realized it so much as to-day.

Я всегда знала его хвастовство - красивый парень был, но никогда я от него ничего подобного не слыхала.

Men cannot stand success or glory.

Мужчины теряют совсем голову от успеха, от славы.

Jean is still first valet de chambre in the house of the Countess Fardin, and at this moment the countess is perhaps the most-talked-of woman in France.

Жан по-прежнему старшим лакеем у графини Фарден, а о графине Фарден теперь говорят во Франции больше, чем о ком-либо.

To his capacity of valet de chambre Jean adds the role of a participant in political manifestations and of royalist conspirator.

Кроме службы в качестве лакея, на долю Жана выпала роль политического манифестанта и роялистского конспиратора.

He manifests with Copp?e, Lemaitre, Quesnay de Beaurepaire; he conspires with General Mercier,-and all to overturn the republic.

Он манифестирует с Коппе, Леметром, Кенэде-Борепером; он конспирирует с генералом Мерсье. Дело идет о низвержении республики.

The other evening he accompanied Copp?e to a meeting of the

Он сопровождал Коппе на собрание

"Patrie Fran?aise."

"Французского отечества".

He strutted on the platform, behind the great patriot, and held his overcoat all the evening.

Он себя чувствовал героем на эстраде позади великого патриота и целый вечер держал в своих руках его пальто.

For that matter, he can say that he has held all the overcoats of all the great patriots of this time.

Впрочем, можно сказать, что он держал в своих руках все пальто всех великих патриотов нашего времени.

That will count for something in his life.

Это что-нибудь да значит.

Another evening, at the exit of a Dreyfusard meeting, to which the countess had sent him to "smash the jaws of the cosmopolitans," he was arrested and taken to the station-house for having spat upon these people without a country, and shouted at the top of his voice:

В другой раз по выходе из дрейфусистского собрания, куда графиня его посылала "посчитать ребра космополитам", он попал в участок, за то что ругал этих людей без отечества и во все горло кричал:

"Death to the Jews!

"Смерть жидам!

Long Live the King!

Да здравствует король!

Long Live the Army!"

Да здравствует армия!"

The countess threatened the government with an interpellation in the chamber, and Monsieur Jean was at once released.

Г рафиня пригрозила правительству интерпелляцией, и Жан был тотчас освобожден.

His mistress even added twenty francs a month to his wages, in compensation for this lofty feat of arms.

За это геройство ему даже увеличили жалование на двадцать франков.

M. Arthur Meyer printed his name in the "Gaulois."

Артур Мейер поместил его имя в Gaulois.

His name figures also opposite the sum of a hundred francs in the "Libre Parole," among the subscribers to the fund for a monument for Colonel Henry.

Его же имя фигурирует в "Libre Parole", среди подписавшихся в пользу полковника Анри.

Copp?e inscribed it there officially.

Подписка эта была предпринята Коппе.

Copp?e also made him an honorary member of the

Благодаря тому же Коппе он состоит членом

"Patrie Fran?aise,"-an astonishing society.

"Французского Отечества". Это знаменитая лига.

All the servants in the great houses belong to it.

Вся прислуга всех знатных домов в ней участвует.

There are also counts, marquises, and dukes.

Ее членами состоят также графы, маркизы, князья.

On coming to breakfast yesterday, General Mercier said to Jean:

Вчера генерал Мерсье, когда пришел к завтраку, сказал Жану:

"Well, my brave Jean?"

"Ну, мой храбрый Жан?"

My brave Jean!

Мой храбрый Жан!

Jules Gu?rin, in the

Жюль Герен в

"Anti-Juif," has written, under the heading,

"Anti-juif", в статье под заглавием

"Another Victim of the Sheenies!" an article beginning:

"Еще одна жертва предателей" написал:

"Our valiant anti-Semitic comrade, M. Jean," etc. And finally, M. Forain, who now is always at the house, has had Jean pose for a design, which is to symbolize the soul of the country.

"Наш доблестный товарищ, антисемит г. Жан и пр..." Наконец, Форен, который не выходит из дома, предложил Жану позировать для картины, которая должна воплощать душу отечества.

M. Forain thinks that Jean has "just the mug for that."

Форен находит, что Жан "гвоздь картины"!

He receives at this moment an astonishing number of illustrious decorations, of serious tips, and of honorary and extremely flattering distinctions.

Поразительно, какие у него знатные знакомства, какие почетные, в высшей степени лестные знаки отличия, какие солидные подарки он получает.

And if, as there is every reason to believe, General Mercier decides to summon Jean for the coming Zola trial, to give false testimony,-the nature of which the staff will decide upon soon,-nothing will be lacking to complete his glory.

И если ему верить до конца, то генерал Мерсье приглашает его в качестве лжесвидетеля в предстоящем процессе Золя, на что больше славы?

This year, in high society, there is nothing so fashionable and effective as false testimony.

Лжесвидетельство в этом году считается каким-то особенным шиком в высшем обществе.

To be selected for a perjurer, besides bringing certain and swift glory, is as good as winning the capital prize in a lottery.

Быть выбранным в качестве лжесвидетеля - это все равно что вытащить самый большой выигрыш в лотерее.

M. Jean clearly perceives that he is making a greater and greater sensation in the neighborhood of the Champs-Elys?es.

Жан замечает, что он производит большую сенсацию в квартале Елисейских полей.

When, in the evening, he goes to the caf? in the Rue Francois I. to play pool for a turkey, or when he takes the countess's dogs out for an airing, he is the object of universal curiosity and respect; so are the dogs, for that matter.

Когда он вечером заходит в кафе на улице Франциска I или выводит собак графини, то делается объектом всеобщего внимания, собаки, впрочем, также.

That is why, in view of a celebrity which cannot fail to spread from the neighborhood over Paris, and from Paris over France, he has become a subscriber to a clipping-bureau, just as the countess has done.

Ввиду такой славы, которая может распространиться из этого квартала на весь Париж, а из Парижа на всю Францию, он подписался на газету "Argus de la Presse", как и графиня.

He will send me the smartest things that are written about him.

Он мне будет присылать все, что о нем там напишут.

This is all that he can do for me, for I must understand that he has no time to attend to my affairs.

Это все, что он для меня может сделать. Я должна понять, что ему некогда заниматься моими делами.

He will see, later,-"when we shall be in power," he writes me, carelessly.

Он после посмотрит, "когда мы будем у власти", -замечает он вскользь.

Everything that happens to me is my fault; I have never known how to conduct myself; there has never been any sequence in my ideas; I have wasted the best places, without profit.

- Во всех моих неудачах я сама виновата. Я никогда не умела вести себя, никогда не было никакой последовательности в моих мыслях, я не умела пользоваться своими хорошими местами.

If I had not been such a hot-head, I, too, perhaps, would be on the best terms with General Mercier, Copp?e, D?roul?de; and perhaps, although I am only a woman, I should see my name sparkling in the columns of the

Если бы у меня была голова на плечах, я, может быть, также была бы в хороших отношениях с генералом Мерсье, Коппе, Деруледом и, может быть, несмотря на то, что я женщина, я увидела бы свое имя на столбцах

"Gaulois," which is so encouraging for all sorts of domesticity. Etc., etc.

"Gaulois", который так покровительствует всякого рода прислуге.

To read this letter almost made me cry, for I felt that Monsieur Jean is quite gone from me, and that I can no longer count on him,-on him or on anybody!

Я едва не расплакалась, читая это письмо. Я почувствовала, что Жан совсем отказался от меня, что мне нечего больше рассчитывать на него... Ни на него, ни на кого другого!

He does not tell me a word of my successor.

Он ничего не упоминает о той, которая заменила ему меня.

Ah! I see her from here, I see them from here, both of them, in the chamber that I know so well, kissing and caressing each other, and making the round of the public balls and the theatres together, as we used to do so prettily.

Но я ее вижу отсюда, я вижу отсюда их обоих в этой комнате, которая мне так знакома, в объятиях друг друга, во взаимных ласках, бегающими вместе по общественным балам, по театрам. Как мило мы с ним все это проделывали!

I see him, in his putty-colored overcoat, returning from the races, after having lost his money, and saying to her, as so many times he has said to me: "Lend me your jewels and your watch, that I may hang them up."

Я вижу, как он, возвратившись с бегов и проиграв свои деньги, обращается к этой другой, как он много раз обращался ко мне, и говорит: "одолжи мне твои драгоценности, твои часы, мне нужно заложить их!"

Unless his new role of participant in political manifestations and of royalist conspirator has filled him with new ambitions, and he has abandoned the loves of the servants' hall for the loves of the salon.

Пусть его новое положение политического манифестанта и роялистского конспиратора не внушит ему по крайней мере новых честолюбивых замыслов и пусть не меняет он любовь в лакейской на любовь в салоне!

He will come back to them.

А он дойдет до этого.

Is all that happens to me really my fault?

Неужели в самом деле я сама повинна во всех своих несчастьях?

Perhaps.

Может быть!

And yet it seems to me that a fatality of which I have never been the mistress has weighed upon my entire existence, and has prevented me from ever staying more than six months in the same place.

Но мне все-таки кажется, что какой-то рок висел надо мной и не давал мне никогда прослужить больше шести месяцев на одном месте.

When they did not discharge me, I left, disgusted beyond endurance.

Если меня не рассчитывали, то я сама уходила.

It is funny, and it is sad,-I have always been in a hurry to be "elsewhere," I have always entertained a mad hope of "those chimerical elsewheres," which I invest with the vain poesy, the illusory mirage of far-away distances, especially since my stay at Houlgate with poor M. Georges.

Смешно и печально. Я всегда спешила быть "в другом месте" и всегда питала какие-то безумные надежды на эти "химерические другие места", меня всегда преследовали несбыточные миражи чего-то далекого, в особенности после пребывания в Ульгате, у бедного Жоржа.

That stay has left me with a certain anxiety, a certain torturing necessity of reaching fruitlessly after unattainable ideas and forms.

И с тех пор у меня осталось какое-то беспокойство, какое-то томительное и беспомощное стремление к недосягаемому идеалу.

I really believe that this too short and sudden glimpse of a world which I had better never have known at all, being unable to know it better, has been very harmful to me.

Я прекрасно понимаю, что мое случайное и короткое общение с этим миром, лучше которого я никогда не видела, было пагубно для меня.

Oh! how disappointing are these ways leading to the unknown!

Как обманчивы эти пути к неизвестному!

One goes on and on, and it is always the same thing.

Идешь, идешь, и все одно и то же.

See that sparkling horizon yonder.

Посмотрите на этот горизонт, затянутый дымкой, там внизу.

It is blue, it is pink, it is fresh, it is as light and luminous as a dream.

Какие чудесные краски, голубые, розовые, как там свежо, светло, легко, словно в мечте.

It must be fine to live there.

Как хорошо, должно быть, жить там, внизу.

You approach, you arrive. There is nothing.

Вы приближаетесь, вы приходите - и ничего не находите.

Sand, pebbles, hills as dismal as walls.

Песок, камни, скучные берега, как стены.

There is nothing else.

Ничего больше.

And above this sand, these pebbles, these hills, there is a gray, opaque, heavy sky,-a sky which kills the day, and whose light weeps dirty tears.

А над этим песком, над этими камнями, над этими берегами висит серое небо и сокрушенно плачет.

There is nothing,-nothing of that which one is looking for.

Ничего больше, ничего того, за чем пришли.

Moreover, I do not know what I am looking for; and neither do I know who I am.

Впрочем, я и не знаю, чего я ищу, и не знаю, кто я сама.

A domestic is not a normal being, a social being.

Прислуга - не нормальное существо в нашем обществе.

He is an incongruous personage, made up of pieces and bits that cannot fit into one another, that can only lie next one another.

Она как бы состоит из разнообразных кусков, которые никак нельзя склеить вместе, это какой-то чудовищный выродок.

He is something worse,-a monstrous human hybrid.

Она отстала от народа, из которого она вышла, и не пристала к буржуазии, у которой она живет.

He is no longer of the people, whence he came; neither is he of the bourgeoisie, among whom he lives and toward whom he tends.

Она потеряла благородную и наивную силу той среды, от которой она отреклась.

He has lost the generous blood and the artless strength of the people that he has denied, and has gained the shameful vices of the bourgeoisie, without having succeeded in acquiring the means of satisfying them,-the vile sentiments, the cowardly fears, the criminal appetites, without the setting, and consequently without the excuse, of wealth.

А от буржуазии она приобрела только одни пороки без тех средств, которые необходимы для их проявления, похотливость, трусость, преступные аппетиты без декоративной обстановки, которая служит оправданием для богатых людей.

With a soiled soul, he traverses this respectable bourgeois world, and, simply from having breathed the mortal odor that rises from these putrid sinks, he loses forever the security of his mind, and even the very form of his personality.

От общения с честным буржуазным обществом прислуга уходит с загрязненной душой, и от одного только вдыхания ядовитых паров, которые поднимаются из этих смрадных клоак, она теряет свою собственную голову, теряет даже свое внешнее обличив.

At the bottom of all these recollections, amid this host of figures among whom he wanders, a phantom of himself, he finds nothing to work upon but filth,-that is, suffering.

Обо всех бесчисленных лицах, среди которых она блуждает, как призрак, остаются самые низменные воспоминания, одни страдания.

He laughs often, but his laugh is forced.

Слуга часто смеется, но это вынужденный смех.

This laugh does not come from joy found or from hope realized, and it shows the bitter grimace of rebellion, the hard and contracted curve of sarcasm.

Это не смех искренней радости, исполнившихся надежд, это горькая усмешка возмущенного человека, это жесткая саркастическая гримаса.

Nothing is more sorrowful and ugly than this laugh; it burns and withers.

В этом смехе так много грубости и печали, он жжет и сушит.

It would have been better, perhaps, if I had wept.

Уж лучше бы плакать, чем так смеяться!

And then, I do not know.

И затем, я не знаю.

And then, zut!

И затем черт с ним!

Come what will.

Будь, что будет.

But nothing comes at all,-never anything.

Но тут ничего не бывает, никогда ничего.

And I cannot accustom myself to that.

И я не могу привыкнуть к этому.

It is this monotony, this absolute fixity in life, that is the hardest thing for me to endure.

Труднее всего переносить неподвижность, монотонность жизни.

I should like to go away from here.

Я хотела бы уехать отсюда.

Go away?

Уехать?

But where and how?

Но куда и как?

I do not know, and I stay.

Я не знаю и остаюсь!

Madame is always the same; distrustful, methodical, severe, rapacious, without an impulse, without a caprice, without a particle of spontaneity, without a ray of joy upon her marble face.

Хозяйка по-прежнему та же; недоверчивая, требовательная, грубая, жадная, без порывов, без фантазии, без чуткости, без луча радости на этом мраморном лице.

Monsieur has resumed his habits, and I imagine, from certain sullen airs, that he has a spite against me because of my severity; but his spites are not dangerous.

Барин живет по-прежнему, и по его угрюмому виду я догадываюсь, что он злится на меня за мою неуступчивость, но это не страшно.

After breakfast, armed and gaitered, he starts off on a hunting expedition, returns at night, asks me only to help him in taking off his boots, and goes to bed at nine o'clock.

После обеда он с ружьем уходит на охоту, возвращается вечером, не просит уже меня больше помочь стащить ему сапоги и в девять часов ложится спать.

He is still awkward, comical, and irresolute.

Он все такой же неуклюжий, смешной, рассеянный.

He is growing fat.

Он толстеет.

How can people as rich as they are be resigned to so dismal an existence?

Как могут богатые люди довольствоваться такой скучной жизнью?

Sometimes I question myself regarding Monsieur.

Иногда, бывает, подумаешь о нем.

What should I have done with him?

Но что мне с ним было делать?

He has no money, and would have given me no pleasure.

Денег у него нет, удовольствия от него тоже никакого.

And especially as Madame is not jealous!

Да и барыня не ревнива!

The terrible thing about this house is its silence.

Эта ужасная тишина в доме меня больше всего донимает.

I cannot get used to it. Yet, in spite of myself, I am beginning to glide, to "walk in the air," as Joseph says.

Я и сама привыкаю неслышно скользить по полу, "ходить по воздуху", как говорит Жозеф.

Often in these dark passage-ways, alongside these cold walls, I seem to myself like a spectre, like a ghost.

В этих темных коридорах с холодными стенами я сама себе часто кажусь каким-то привидением.

And I am stifling in it all.

Мне душно здесь.

And I stay.

Но я остаюсь!

My sole diversion is to go on Sunday, after mass, to call on Mme. Gouin, the grocer.

Мое единственное развлечение - мои посещения госпожи Гуэн, к которой я захожу по воскресеньям после обедни.

Disgust holds me back, but ennui, stronger than disgust, takes me there. There at least we are ourselves again,-all of us together.

Скука берет верх над отвращением; там по крайней мере мы все вместе.

We gossip, we laugh, we tell stories as we sip our little black-currant cocktails.

Мы болтаем, шутим, шумим и попиваем небольшими стаканчиками настойку.

There we find a little of the illusion of life.

Тут есть хоть какая-то иллюзия жизни.

The time passes.

И время проходит.

A few Sundays ago I missed a little woman, with running eyes and a rat-like nose, whom I had seen there previously.

В прошлое воскресенье я не видела маленькой девушки со слезящимися глазами и кошачьей мордочкой.

I inquire about her.

Я стала справляться.

"It is nothing; it is nothing," said the grocer, in a tone to which she tried to impart a certain mystery.

Ничего, ничего, - сказала мне лавочница каким-то таинственным тоном.

"She is sick, then?"

Она больна?

"Yes, but it is nothing.

Да, но это пустяки.

In two days it will be all gone."

В два дня она будет здорова.

And Mam'zelle Rose looks at me with confirmatory eyes, which seem to say:

Глаза Розы как бы подтверждают слова лавочницы:

"Ah, you see, this is a very skilful woman."

Вы сами видите! Это очень ловкая женщина.

To-day I have learned at the grocer's that a party of hunters found yesterday, in the forest of Raillon, among the briers and dead leaves, the body of a little girl, horribly outraged.

Сегодня я у лавочницы узнала, что охотники нашли вчера в районском лесу под листьями страшно изуродованный труп девочки.

It seems that she was the daughter of a road-laborer.

Это, кажется, дочь землекопа.

She was known in the neighborhood as the little Claire.

Ее звали маленькой Кларой.

She was a little bit simple, but sweet and pretty, and she was not twelve years old!

Простодушная, добрая и милая девочка лет двенадцати.

A rich windfall, as you can imagine, for a place like the grocer's shop, where they had to content themselves with telling the same stories week after week.

Можете себе представить, что это была за находка для компании, которая каждое воскресенье пережевывала старые истории.

Consequently the tongues rattled famously.

Языки быстро развязались.

According to Rose, always better informed than the others, the little Claire had been cut open with a knife, and her intestines were protruding through the wound.

По словам Розы, всегда лучше всех осведомленной, у маленькой Клары живот был распорот ножом, и внутренности вышли наружу.

Her neck and throat still bore visible marks of strangling fingers.

На шее и на горле были ясные следы пальцев, которыми ее душили.

There was still to be seen in the short heather the trampled and trodden spot where the crime had been committed.

Огромная рана, безобразно распухшая, свидетельствовала о каком-то совершенно невероятном, зверском изнасиловании. В кустах еще теперь можно видеть утоптанное место, где преступление было совершено.

It must have happened at least a week ago, for the body was almost entirely decomposed.

Это произошло дней восемь назад, потому что труп почти совсем разложился. Несмотря на искреннее негодование по поводу этого убийства, для всех почти моих собеседниц, как мне кажется, самое насилие и все чувственные образы, которое оно вызывает, служат если и не совершенно оправдывающими, то по крайней мере смягчающими вину обстоятельствами, ведь насилие связано с любовью.

The assembled domestics relate a heap of things; they remember that the little Claire was always in the woods.

Тут же рассказывается много подробностей, припоминают, что маленькая Клара целые дни проводила в лесу.

In the spring she gathered there jonquils and lilies of the valley and anemones, of which she made pretty bouquets for the ladies of the town; she also went there to look for morels, which she sold on Sunday at the market.

Весной она там собирала ландыши, анемоны, из которых делала букеты для городских дам.

In summer there were mushrooms of all sorts, and other flowers.

Летом были грибы и другие цветы.

But at this time of year why did she go to the woods, where there was nothing left to pick?

Но что ей было делать в лесу в это время, когда там нечего собирать?

One says, discreetly:

Одна из собеседниц основательно замечает:

"Why had the father shown no anxiety regarding the child's disappearance?

- Почему же это отец не выразил никакого беспокойства, что дочь пропала?

Perhaps he did it himself?"

Может быть, он сам и совершил это насилие?

To which another no less discreetly replies:

Другая не менее основательно на это отвечает:

"But, if he had wanted to do it himself, he had no need to take his daughter to the woods; come now."

- Но если бы он это хотел сделать, зачем ему нужно было бы уводить свою дочь в лес!

Mlle. Rose intervenes:

Тут Роза вмешивается в разговор:

"It all looks very suspicious to me."

- Это, конечно, очень темная история! Я...

With knowing airs, the airs of one who is in possession of terrible secrets, she goes on in a lower voice, a voice of dangerous confidence:

У нее появляется какое-то многозначительное выражение на лице, она говорит очень тихо, как будто хочет посвятить нас в страшную тайну:

"Oh! I know nothing about it; I make no assertions.

- Я... я ничего не знаю. Я ничего не хочу утверждать.

But...."

Но...

And she leaves our curiosity hanging on this "but."

Наше любопытство становится еще напряженнее от этого "но".

"What then? what then?" they cry from all sides, with outstretched necks and open mouths. "But ...

Шеи вытягиваются, рты раскрываются. Со всех сторон слышны голоса: - Но что? Но что?

I should not be astonished ... if it were...."

- Но... я не стала бы удивляться, если бы это оказался...

We are breathless.

Мы все замираем в ожидании.

"Monsieur Lanlaire. There, that is what I think, if you want to know," she concludes, with an expression of base and atrocious ferocity.

- Господин Ланлер, вот, если хотите знать, что я думаю, - заканчивает она с выражением грубой и низкой жестокости в голосе.

Several protest; others reserve judgment.

Одни протестуют, другие воздерживаются.

I declare that Monsieur Lanlaire is incapable of such a crime, and I cry:

Я утверждаю, что Ланлер не способен на такое преступление:

"He, Lord Jesus?

- Он? Боже мой!

Oh, the poor man! He would be too much afraid."

Да, у него, бедного и храбрости не хватило бы на это.

But Rose, with still more hatred, insists:

Но Роза с еще большей ненавистью в голосе настаивает на своем:

"Incapable?

Не способен?

Ta, ta, ta!

Та-та-та!

And the little J?zureau?

А маленькая Жезюро?

And Valentin's little girl?

А девочка из Валентена?

And the little Doug?re?

А маленькая Дужер?

Do you remember them?

Вспомните-ка?

Incapable?"

Не способен?

"It is not the same thing; it is not the same thing."

Это другое дело, это другое дело.

In their hatred of Monsieur they do not, like Rose, go so far as to make a formal charge of murder.

В своей ненависти к Ланлеру другие не идут так далеко, как Роза, до формального обвинения в убийстве.

That he outrages little girls who consent to be outraged,-yes, that is possible.

Он сожительствует с маленькими девочками, которые соглашаются на это? Что же! Еще куда ни шло.

That he kills them,-that is scarcely credible.

Но чтобы он их стал убивать? Нет, невероятно.

But Rose stormily insists.

Роза упорно стоит на своем.

She froths at the mouth; she pounds the table with her soft, fat hands; she cries, with excited gestures:

С пеной у рта, стуча по столу, она волнуется, кричит:

"Do I not tell you yes? I am sure of it."

- Да говорю же я вам, что так, да я положительно уверена в этом.

Mme. Gouin, who has been listening in a dreamy fashion, finally declares, in her meaningless voice:

Молчавшая до сих пор госпожа Гуэн, своим бесцветным голосом заявляет:

"Oh! indeed, young women, in these matters one can never tell.

- Барышни мои, в таких делах трудно сказать что-нибудь.

As for the little J?zureau, it was a famous bit of luck, I assure you, that he did not kill her."

Для маленькой Жезюро это было неслыханное счастье, что он ее не убил, уверяю вас.

In spite of the authority of the grocer, in spite of the obstinacy of Rose, who will not consent to change the subject, they pass in review, one after another, all the people in the neighborhood who could have done the deed.

Несмотря на авторитет лавочницы и на упрямство Розы, которая не хочет, чтобы вопрос был отложен, все начинают перебирать подходящих людей, которые могли бы быть виновниками этого преступления.

They find heaps of them,-all those whom they detest, all those of whom they have any jealousy, against whom they have any spite.

Таких оказывается очень много, это все те, против которых у них имеется какое-нибудь неприязненное чувство, злоба, ревность.

Finally the pale little woman with the rat-like nose remarks:

Наконец, тщедушная, бледная женщина с крысиной физиономией высказывает свое предположение:

"You know that last week there were two capuchins begging around here, who did not present a very inviting appearance, with their dirty beards.

- Знаете, на прошлой неделе появились у нас двое капуцинов. Вид у них подозрительный. Они повсюду расхаживают и милостыню собирают.

May it not have been they?"

Не они ли это?

A cry of indignation arises:

Все возмущаются:

"Worthy and pious monks?

- Честные, благочестивые монахи!

The good God's holy souls!

Святые люди!

It is abominable!"

Это ужасно.

And, as we take our departure, after laying everybody under suspicion, Rose, bent on establishing her theory, repeats:

Когда мы уже расходимся, высказав всевозможные предположения, Роза с ожесточением повторяет:

"Do I not tell you that it is he? It is he, be sure!"

- Я вам говорю, я вам говорю, что это он.

Before re-entering the house, I stop a moment in the harness-room, where Joseph is polishing his harnesses.

Прежде чем войти в дом, я остановилась у сарая, где Жозеф чистил свою сбрую.

Above a dresser, on which bottles of varnish and boxes of blacking are symmetrically arranged, I see flaming on the pine wainscoting the portrait of Drumont.

Над столиком, на котором были симметрично расставлены бутылки с лаком и ящики с мазью, сверкал своей оправой портрет Дрюмона.

To give him greater majesty, undoubtedly, Joseph has recently adorned him with a crown of laurel.

Чтобы придать ему больше величия, должно быть, Жозеф украсил его венком из лавровых листов.

Opposite, the portrait of the pope is almost entirely hidden by a horse-blanket hung upon a nail.

Напротив висел портрет папы, который весь почти был закрыт конской попоной, повешенной на гвоздь.

Anti-Jewish pamphlets and patriotic songs are piled up on a shelf, and in a corner Joseph's club stands lonely among the brooms.

Тут же на полке лежала пачка антиеврейских брошюр и патриотических песен.

Suddenly I say to Joseph, solely from a motive of curiosity:

Из любопытства я неожиданно спросила:

"Do you know, Joseph, that the little Claire has been found in the woods, murdered and outraged?"

- А вы знаете, Жозеф, что в лесу нашли маленькую Клару убитой и изнасилованной?

At first Joseph cannot suppress a movement of surprise,-is it really surprise?

В первый момент Жозеф сделал какое-то движение от неожиданности - от неожиданности ли?

Rapid and furtive as this movement was, it seems to me that, at the sound of the little Claire's name, a sort of strange shock, something like a shudder, passed through him.

Мне показалось, что при имени маленькой Клары какая-то дрожь пробежала по нему.

He recovers very quickly.

Но он быстро оправился.

"Yes," he says, in a firm voice,

- Да, - сказал он твердым голосом.

"I know it.

- Я знаю.

I was told so in the neighborhood this morning."

Мне сегодня утром в деревне рассказали.

Now he is indifferent and placid.

Он совершенно равнодушен и спокоен.

He rubs his harnesses methodically with a thick, black cloth.

Большой черной тряпкой он аккуратно чистит свою сбрую.

I admire the muscular development of his bare arms, the harmonious and powerful suppleness of his biceps, the whiteness of his skin.

Я любуюсь могучими мускулами на его руках, белизной его кожи.

I cannot see his eyes under the lowered lids,-his eyes so obstinately fixed upon his work.

Из-за опущенных ресниц не видно его глаз, которые прикованы к работе.

But I see his mouth, his large mouth, his enormous jaw, the jaw of a cruel and sensual beast.

Но я вижу его рот, весь его огромный рот, огромную пасть хищного, чувственного животного.

And I feel a sort of light tremor at my heart.

И у меня слегка сердце сжимается.

I ask him further:

Я продолжаю его спрашивать:

"Do they know who did it?"

- А известно кто это сделал?

Joseph shrugs his shoulders.

Жозеф пожимает плечами.

Half jesting, half serious, he answers:

Не то шутя, не то серьезно, он отвечает:

"Some vagabonds, undoubtedly; some dirty sheenies."

- Бродяги какие-нибудь, негодяи.

Then, after a short silence:

После короткого молчания он продолжает:

"Puuutt! you will see that they will not pinch them.

- Вот увидите, что их не поймают.

The magistrates are all sold."

В магистрате ведь все продажные люди сидят.

He hangs up the finished harnesses, and, pointing to Drumont's portrait, in its laurel halo, he adds:

Он вешает вычищенную сбрую на место и, указывая на портрет Дрюмона, прибавляет:

"If we only had him?

- Вот если бы он тут был!

Oh, misfortune!"

А!

I know not why I left him with a singular feeling of uneasiness in my soul.

Когда я ушла от него, я почувствовала, не знаю почему, какое-то особенное беспокойство.

At any rate, this story is going to give us something to talk about, something to divert us a little.

Эта история даст материал для разговоров; можно будет, наконец, немного развлечься.

Sometimes, when Madame is out, and I cannot stand the ennui, I go to the iron fence by the roadside, where Mlle. Rose comes to meet me.

Иногда, когда хозяйки нет дома и становится очень скучно, я выхожу на дорогу к калитке, где меня встречает Роза.

Always on the watch, nothing that goes on in our place escapes her. She sees all who come in and go out.

Она вечно следит и видит все, что у нас происходит, кто приходит и уходит от нас.

She is redder, fatter, flabbier than ever.

Она все больше жиреет, толстеет и краснеет.

Her lips hang more than they did, and she is more and more haunted by obscene ideas.

Губы у нее висят, а корсаж не может сдержать бушующих волн ее груди. Непристойные мысли все более овладевают ею. Она только это и видит, только об этом и думает, только этим и живет.

Every time that we meet, her first look is at my person, and her first words, uttered in her thick voice, are:

При каждой нашей встрече она первый свой взгляд бросает на мой живот, первое ее слово всегда одно:

"Remember my advice.

- Помните же, что я вам советовала.

As soon as you notice anything, go straight to Mme. Gouin; straight."

Как только что-нибудь заметите, сейчас же идите к госпоже Гуэн, сейчас же.

It is a veritable obsession, a mania.

Она помешалась на этом, это стало у нее настоящей манией.

A little annoyed, I reply:

С некоторым раздражением в голосе я отвечаю ей:

"But why do you expect me to notice anything?

Откуда мне это заметить?

I know nobody here."

Ведь я здесь никого не знаю.

"Ah!" she exclaims, "a misfortune comes so quickly!

Ах! - восклицает она. - Долго ли до беды.

A moment of forgetfulness,-it is very natural,-and there you are! Sometimes one does not know how it happens.

Забылась на минуту. Очень просто и готово.

I have seen some who were as sure as you are, and then it happened all the same.

Много я таких, как вы, видела, были уверены, что у них ничего нет, а затем оказывалось.

But with Mme. Gouin one can rest easy.

Но с госпожой Гуэн можно быть спокойной.

So expert a woman is a real blessing to a town.

Это настоящее благословение для нашего края -такая умная женщина.

Why, formerly, my dear little one, you saw nothing but children around here.

Она воодушевляется, и ее отвратительная, толстая кожа двигается оъ волнующих ее страстей. -Раньше, моя дорогая, здесь только детей и встречаешь бывало.

The town was poisoned with children.

Город был переполнен детьми.

An abomination!

Одна мерзость!

They swarmed in the streets, like chickens in a hen-yard. They bawled on the door-steps, and made a terrible hullaballoo.

Они кишели на улицах, как куры на птичном дворе, сколько от них было визгу, шуму!

One saw nothing else.

Все было усеяно ими!

Well, I don't know whether you have noticed it, but to-day there are no more to be seen, almost none at all."

А теперь, не знаю, обратили ли вы внимание, теперь их не видно стало, их почти больше нет.

With a more slimy smile, she continues:

С какой-то слюнявой улыбкой на губах она продолжает:

"Not that the girls amuse themselves any less.

- И это не потому, что девицы меньше шалить стали.

Oh! heavens, no!

Нет, Боже мой.

On the contrary.

Напротив.

You never go out in the evening; but, if you were to take a walk at nine o'clock under the chestnut trees, you would see.

Вы никогда по вечерам не выходите, но попробуйте прогуляться в девять часов, под каштанами, вы увидите.

Everywhere couples on the benches, kissing and caressing.

Везде на скамейках парочки, обнимаются, целуются.

It is a very pretty spectacle.

Это очень мило.

Oh! to me, you know, love is so pretty.

Мне, знаете ли, любовь очень нравится.

I perfectly understand that one cannot live without love.

Я понимаю, что без любви жить нельзя.

Yes, but it is very annoying also to have a lot of children tagging at one's heels.

Да противно иметь дело с этой детворой.

Well, they have none now; they have no more.

Но их не бывает теперь, их не бывает больше.

And it is to Mme. Gouin that they owe that.

И все благодаря госпоже Гуэн.

Just a disagreeable moment to pass through; after all, it is not like having to swallow the sea.

Всего каких-нибудь несколько неприятных минут, ведь не целое же море, наконец, придется выпить.

In your place I would not hesitate.

На вашем месте я и задумываться не стала бы.

A pretty girl like you, so distinguished, and who must have so good a figure,-a child would be a murder."

Такая красивая девушка, как вы, такая изящная и, наверно, очень красиво сложенная и ребенок, это было бы убийственно.

"Reassure yourself. I have no desire to have one."

- Успокойтесь, у меня нет никакого желания иметь ребенка.

"Yes, I know; nobody has any desire to have one.

Да. Да, никто этого не хочет.

Only ... But, tell me, has Monsieur never made advances to you?"

Только... А скажите, Ваш хозяин никогда вам не делал предложение?

"Why, no."

Нет.

"That is astonishing, for he has a great reputation for that.

Удивительно. Ведь он известный.

Not even that morning in the garden?"

А в саду, утром, когда он около вас так близко стоял?

"I assure you."

Уверяю вас...

Mam'zelle Rose shakes her head.

Роза недоверчиво качает головой.

"You are unwilling to say anything. You distrust me. Well, that is your business.

- Вы ничего не хотите говорить, вы мне не доверяете, это ваше дело.

Only, we know what we know."

Только шила в мешке не утаишь. Она выводит меня, наконец, из терпения. - Послушайте! -крикнула я ей, - вы, должно быть, воображаете, что я готова спать с кем угодно, даже с отвратительными стариками? Она ответила холодным тоном: - Э! Моя милая, не задирайте нос, пожалуйста. Другие старики стоят молодых. Это верно, что ваши дела меня не касаются. Ведь я же так и сказала. В заключение она ядовито замечает, заменив свой мед уксусом: - Наконец, это вполне возможно. Очевидно, ваш Ланлер предпочитает более зеленые плоды. У каждого свой вкус, моя милая.

Peasants pass in the road, and salute Mam'zelle Rose, with respect.

По дороге проходят крестьяне и почтительно кланяются Розе:

"How do you do, Mam'zelle Rose? And the captain,-is he well?"

- Здравствуйте, Роза, как капитан, по-прежнему здоров?

"Very well, thank you.

Благодарю вас, здоров.

He is drawing some wine just now."

Вино, поди, попивает.

Bourgeois pass in the road, and salute Mam'zelle Rose with respect.

По дороге проходят горожане и кланяются Розе:

"How do you do, Mam'zelle Rose?

Здравствуйте, Роза.

And the captain?"

Как капитан?

"Always vigorous, thank you; you are very good."

По-прежнему, благодарю, вы очень любезны.

The priest passes in the road, with a slow step, wagging his head.

По дороге медленным шагом, наклонив голову, идет священник.

At the sight of Rose, he bows, smiles, closes his breviary, and stops.

Увидев Розу, он останавливается, кланяется, улыбается, закрывая свой требник.

"Ah! it is you, my dear child?

- Это вы, мое дорогое дитя?

And the captain?"

Как поживает капитан?

"Thank you, Father, things are going very nicely.

Благодарю вас, батюшка, живем понемногу.

The captain is busy in the cellar."

Капитан занят чем-то у погреба.

"So much the better, so much the better!

Очень хорошо. Очень хорошо.

I hope that he has planted some beautiful flowers, and that next year, on Corpus Christi day, we shall have again a superb street altar."

Он, надеюсь, красивые цветы посадил, и в будущем году у нас во время крестного хода будут красивые алтари.

"You may be sure of it, Father."

Непременно, батюшка.

"All my friendships to the captain, my child."

Всего хорошего, мое дитя, привет капитану.

"And the same to you, Father."

И вам также, батюшка.

And, as he goes away, his breviary again open:

Он открывает свой требник и уходит.

"Au revoir! au revoir!

- До свидания, до свидания.

All that a parish needs is parishioners like you."

Лучших прихожан, чем вы, и желать нельзя.

And I go back, a little sad, a little discouraged, a little hateful, leaving this abominable Rose to enjoy her triumph, saluted by all, respected by all, fat, happy, hideously happy.

И я ухожу, немного опечаленная, обескураженная, озлобленная. Я покидаю эту мерзкую, толстую Розу с ее отвратигельным счастьем, торжествующей, приветствуемой всеми, почитаемой всеми.

Soon, I am sure, the priest will place her in a niche in his church, between two candles, with a nimbus of gold about her, like a saint.

Скоро, я уверена, священник водрузит ее в нише своей церкви с двумя восковыми свечами по бокам, разукрасив золотом, как святую.

IX

IX

October 25.

25 октября

Joseph puzzles me.

Единственный человек, который меня интригует здесь, это Жозеф.

His ways are really mysterious, and I do not know what goes on in this silent and furious soul.

Он окружен какой-то тайной, и я не знаю, что происходит в глубине этой молчаливой и неистовой души.

But surely something extraordinary.

Но я уверена, что в ней происходит что-то необыкновенное.

His look sometimes is difficult to endure,-so difficult that mine avoids its intimidating fixity.

Его упорный взгляд трудно иногда выдерживать, и я отвожу свои глаза.

He has a slow and gliding gait, that frightens me.

У него какая-то медленная, скользящая походка, которая мне внушает страх.

One would say that he was dragging a ball riveted to his ankle, or, rather, the recollection of a ball.

Как будто он волочит за собой колодку на ногах или, вернее, у него воспоминание об этой колодке сохранилось.

Is this a relic of a prison or of a convent? Both, perhaps.

Что у него там в прошлом было, каторга, монас-. тырь или и то и другое вместе?..

His back, too, frightens me, and also his large, powerful neck, tanned by the sun till it looks like old leather, and stiffened with sinews that stretch and strain like ropes.

Мне жутко смотреть на его спину и на его толстую могучую шею с крепкими сухожилиями и потемневшую от загара.

I have noticed on the back of his neck a collection of hard muscles that stand out in an exaggerated fashion, like those of wolves and wild beasts which have to carry heavy prey in their jaws.

На затылке у него выступает большой клубок отвердевших мускулов, как у волков и у диких животных, которые таскают в своей пасти тяжелую добычу.

Apart from his anti-Semitic craze, which indicates in Joseph a great violence and a thirst for blood, he is rather reserved concerning all matters.

Помимо бешеной ненависти к евреям, которая обнаруживает в Жозефе большую жестокость и кровожадность, он абсолютно равнодушен ко всем другим явлениям жизни.

It is even impossible to know what he thinks.

Никак не поймешь, о чем он думает.

He has none of the swagger, and none of the professional humility, by which true domestics are to be recognized. Never a word of complaint, never the slightest disparagement of his masters.

У него нет ни хвастовства, ни профессиональной лести, по которым узнаешь настоящую прислугу; никогда от него не услышишь ни недовольного слова, ни жалобы на хозяев.

He respects his masters, without servility, and seems to be devoted to them, without ostentation.

Он уважает своих хозяев, но без всякой угодливости, по-видимому, предан им, но не выставляет это на показ.

He does not sulk at his work, even when it is most repulsive.

Работа, даже самая отталкивающая, не вызывает в нем неудовольствия.

He is ingenious; he knows how to do everything, even the most difficult and different things, not a part of his regular work.

Он смышлен и умеет делать самые разнообразные и трудные вещи, которые даже не относятся к его службе.

He treats the Priory as if it were his own, watches it, guards it jealously, defends it.

Приере он считает как бы своим имением, заботится о нем всегда и ревниво охраняет.

He drives away the poor, the vagrant, and the unfortunate, sniffing and threatening like a bull-dog.

Как настоящий дог, он выслеживает и прогоняет от дома нищих, бродяг и других назойливых посетителей.

He is a type of the old-time servant, of the domestic of the days before the revolution.

Это тип слуги доброго старого времени.

Of Joseph they say in the neighborhood:

О Жозефе в округе говорят:

"There is nobody like him.

"Такого не сыщешь.

A pearl!"

Золотой человек!"

I know that they try to get him away from the Lanlaires.

Я знаю, что его хотят отбить у Ланлеров.

From Louviers, from Elbeuf, from Rouen, he receives the most flattering offers.

Он получает самые выгодные предложения из Лувье, Эльбефа и Руана.

He refuses them, and does not boast of having refused them.

Он всем отказывает и делает это без всякого хвастовства.

Oh, no, indeed! He has been here for fifteen years, and he considers this house as his own.

Он уже пятнадцать лет здесь служит и на этот дом смотрит, как на свой собственный.

As long as they want him, he will stay.

Сколько захотят, столько он и служить будет.

Madame, suspicious as she is, and seeing evil everywhere, places a blind confidence in him.

Несмотря на всю свою подозрительность, хозяйка ему слепо доверяет.

She, who believes in nobody, believes in Joseph, in Joseph's honesty, in Joseph's devotion.

Она верит в его честность, верит в его преданность.

"A pearl!

- Золотой человек!

He would throw himself into the fire for us," she says.

Он в огонь и воду пойдет за нас, - говорит она.

And, in spite of her avarice, she overwhelms him with petty generosities and little gifts.

И при всей своей скупости она его осыпает мелкими подарками.

Nevertheless, I distrust this man.

Однако я не доверяю этому золотому человеку.

He disturbs me, and at the same time he interests me prodigiously.

Он меня беспокоит и в то же время удивительно интересует.

Often I have seen frightful things passing in the troubled water, in the dead water of his eyes.

Часто я замечала какое-то страшное выражение в его темных мертвых глазах.

Since I have been observing him, I have changed the opinion that I formed of him when I first entered this house,-the opinion that he is a gross, stupid, and clumsy peasant. I ought to have examined him more attentively.

С тех пор, как я внимательно рассматриваю его, он не кажется мне таким грубым, глупым и неуклюжим мужиком, каким казался в начале моей службы здесь.

Now I think him singularly shrewd and crafty, and even better than shrewd, worse than clever; I know not how to express myself concerning him.

Теперь я его нахожу, напротив, тонким и хитрым человеком и даже более... мне это трудно выразить.

And then-is it because I am in the habit of seeing him every day?-I no longer find him so ugly or so old.

И, должно быть, в силу привычки, потому что каждый день вижу его, он не кажется мне больше ни противным, ни старым.

Habit, like a fog, tends to palliate things and beings.

Привычка смягчает вид, окутывает его какой-то дымкой.

Little by little it obscures the features of a face and rubs down deformities; if you live with a humpback day in and day out, after a time he loses his hump.

Она мало-помалу стирает и затушевывает резкие черты; горбатый при ежедневных встречах по истечении некоторого времени перестает казаться горбатым.

But there is something else; I am discovering something new and profound in Joseph, which upsets me.

Но, кроме того, я в Жозефе открываю много нового... и глубокого, и это меня волнует.

It is not harmony of features or purity of lines that makes a man beautiful to a woman.

Не гармония в чертах лица и не совершенство линий делают мужчину красивым в глазах женщины.

It is something less apparent, less defined, a sort of affinity, and, if I dare say so, a sort of sexual atmosphere, pungent, terrible, or intoxicating, to the haunting influence of which certain women are susceptible, even in spite of themselves.

Здесь влияет нечто менее ясное, менее определенное... какое-то сродство и, осмелюсь так выразиться, какая-то половая атмосфера, жгучая, страшная или опьяняющая, которая увлекает некоторых женщин помимо их воли.

Well, such an atmosphere emanates from Joseph.

И Жозеф эту атмосферу распространяет вокруг себя.

The other day I admired him as he was lifting a cask of wine.

Я однажды залюбовалась, как он поднимал бочку с вином.

He played with it like a child with its rubber ball.

Он играл ею, как мальчик своим резиновым мячом.

His exceptional strength, his supple skill, the terrible leverage of his loins, the athletic push of his shoulders, all combined to make me dreamy.

Его необыкновенная сила, его ловкость, гибкость, поразительная легкость ног, могучие плечи атлета - все это голову кружит мне.

The strange and unhealthy curiosity, prompted by fear as much as by attraction, which is excited in me by the riddle of these suspicious manners, of this closed mouth, of this impressing look, is doubled by this muscular power, this bull's back.

И эта мощная мускулатура и богатырские плечи еще усиливают болезненное любопытство, которое вызвано во мне его загадочной походкой, этими сжатыми губами и выразительным взглядом.

Without being able to explain it to myself further, I feel that there is a secret correspondence between Joseph and me,-a physical and moral tie that is becoming a little more binding every day.

Не могу себе объяснить, но я чувствую, что между мною и Жозефом установилось какое-то таинственное общение... какая-то физическая и моральная связь, которая с каждым днем все более крепнет.

From the window of the linen-room where I work, I sometimes follow him with my eyes in the garden.

Из окна прачечной, где я работаю, я иногда слежу за ним.

There he is, bending over his work, his face almost touching the ground, or else kneeling against the wall where the espaliers stand in line. And suddenly he disappears, he vanishes. Lower your head, and, before you can raise it again, he is gone.

Он стоит, нагнувшись над работой или на коленях у стены... И вдруг пропал... исчез... Не успеешь повернуть голову, а его и след простыл.

Does he bury himself in the ground? Does he pass through the walls?

Сквозь землю он провалился или сквозь стену прошел?

From time to time I have occasion to go to the garden to give him an order from Madame.

Время от времени случается пойти в сад передать ему поручение от хозяйки.

I do not see him anywhere, and I call him:

Я его нигде не нахожу и зову:

"Joseph!

Жозеф!

Joseph! where are you?"

Жозеф! Где вы!

Suddenly, without a sound, Joseph arises before me, from behind a tree, from behind a vegetable-bed.

Никакого ответа. Я снова кричу: Жозеф! Жозеф! Где вы? Вдруг Жозеф бесшумно появляется из-за дерева или из-за гряды с овощами.

He rises before me in the sunlight, with his severe and impenetrable mask, his hair glued to his skull, and his open shirt revealing his hairy chest. Where does he come from? From what hole does he spring? From what height has he fallen?

Он появляется предо мной, освещенный лучами солнца, со своим суровым угрюмым лицом, со своими гладко причесанными волосами, расстегнутым воротом рубашки и открытой волосатой грудью... Словно с неба свалился...

"Oh! Joseph, how you frightened me!"

- Ах, Жозеф, как вы меня напугали!

And over Joseph's lips, and in his eyes, there plays a terrifying smile, which really has the swift, short flashes of a knife.

И на губах и в глазах его мелькает страшная улыбка, светятся быстрые и короткие блики острой стали.

I believe that this man is the devil.

Мне кажется тогда, что передо мной стоит сам дьявол...

The murder of the little Claire continues to be the all-absorbing topic, and to excite the curiosity of the town.

Убийство Клары служит постоянно предметом для разговоров и вызывает всеобщее любопытство.

They fight for the local and Paris newspapers that give the news.

Местные и парижские газеты, переполненные описанием этого случая, покупаются нарасхват.

The "Libre Parole" accuses the Jews squarely and by wholesale, and declares that it was a "ritual murder."

"Libre Parole" определенно обвиняет всех евреев и утверждает, что это "ритуальное убийство".

The magistrates have visited the spot, made inquiries and examinations, and questioned many people.

Власти побывали на месте преступления, проводили следствие, собирали справки, переспросили много народу.

Nobody knows a thing. Rose's charge, which has been circulating, has been met everywhere with an incredulous shrug of the shoulders.

Никто ничего не знает... Циркулировало обвинение Розы, но нигде доверия не встретило, все пожимали только плечами.

Yesterday the police arrested a poor peddler, who had no trouble in proving that he was not in the vicinity at the time of the crime.

Вчера жандармы арестовали бедного разносчика, но ему легко удалось доказать, что его не было в этих краях в тот момент, когда преступление было совершено.

The father, to whom public rumor pointed, has been exonerated.

Оправдан был также и отец, на которого указывала молва.

Moreover, he bears an excellent reputation.

Впрочем, о нем все дали самые лучшие отзывы.

So nowhere is there any clue to put justice on the track of the guilty.

Нигде никакого указания, которое могло бы навести суд на следы виновника.

It seems that this crime excites the admiration of the magistrates, and was committed with a surprising skill,-undoubtedly by professionals, by Parisians.

Это преступление вызывает удивление у властей. По-видимому, оно было совершено с удивительной ловкостью, без сомнения, профессионалами... из Парижа.

It seems also that the prosecuting attorney is pushing the affair in a very tame fashion and for the sake of form.

Видно, что прокурор ведет дело очень вяло, только для формы.

The murder of a poor little girl is not a very interesting matter. So there is every reason to believe that no clue will ever be found, and that the case will soon be pigeon-holed, like so many others that have not told their secret.

Убита маленькая бедная девочка, нечего особенно стараться... Имеются все основания думать, что ничего никогда не найдут и что дело будет прекращено, как и многие другие, тайна которых осталась нераскрытой.

I should not wonder if Madame believed her husband guilty.

Я не удивилась бы, если бы барыня заявила, что ее муж виновен в преступлении.

That is really comical, and she ought to know him better.

Это смешно, но кому же лучше знать, как не ей.

She has behaved very queerly ever since the news.

После этой новости она какая-то странная стала.

She has ways of looking at Monsieur that are not natural.

Она бросает на барина необыкновенные взгляды.

I have noticed that during meals, whenever the bell rings, she gives a little start.

За столом, я заметила, она вздрагивает, когда раздается звонок.

After breakfast to-day, as Monsieur manifested an intention of going out, she prevented him.

Сегодня после завтрака барин заявил, что хочет уйти. Она его удержала.

"Really, you may as well remain here.

- Ладно, можешь дома посидеть.

Why do you need to be always going out?"

И чего тебе все носиться?

She even walked with Monsieur for a full hour in the garden.

Она даже целый час прогуляла с ним по саду.

Naturally Monsieur perceives nothing; he does not lose a mouthful of food or a puff of tobacco-smoke. What a stupid blockhead!

Понятно, тот ни о чем и не догадывается... Вот простофиля!

I had a great desire to know what they could be saying to each other when they were alone,-the two of them.

Мне захотелось узнать, о чем они говорят, когда бывают одни.

Last night, for more than twenty minutes, I listened at the door of the salon.

Вчера вечером я минут двадцать простояла за дверью, когда они сидели в зале.

I heard Monsieur crumpling a newspaper. Madame, seated at her little desk, was casting up her accounts.

У барина, я слышала, шуршала газета в руках, барыня за маленьким столиком писала свои счета.

"What did I give you yesterday?" Madame asked.

Сколько я тебе дала вчера? - спросила барыня.

"Two francs," answered Monsieur.

Два франка, - ответил барин.

"You are sure?"

Ты уверен?

"Why, yes, my pet."

Ну да, моя милая.

"Well, I am short thirty-eight sous."

У меня не хватает тридцати восьми су.

"It was not I who took them."

Я не брал.

"No, it was the cat."

Нет... это кошка...

Of the other matter they said not a word.

Ни о чем больше они не говорили.

In the kitchen Joseph does not like to have us talk about the little Claire.

Жозеф не любит, чтобы говорили на кухне о маленькой Кларе.

When Marianne or I broach the subject, he immediately changes it, or else takes no part in the conversation.

Когда мы с Марианной поднимаем этот вопрос, он тотчас меняет разговор или не принимает в нем участия.

It annoys him. I do not know why, but the idea has come to me-and it is burying itself deeper and deeper in my mind-that it was Joseph who did it.

Ему скучно становится... Я не знаю почему, но меня все более и более преследует мысль, что Жозеф совершил это убийство.

I have no proofs, no clues to warrant my suspicion,-no other clues than his eyes, no other proofs than the slight movement of surprise that escaped him when, on my return from the grocer's, I suddenly, in the harness-room, threw in his face for the first time the name of the little Claire murdered and outraged.

У меня нет никаких доказательств, никаких указаний, которые могли бы дать повод к таким подозрениям... никаких указаний, кроме его глаз, никаких других доказательств, кроме того легкого движения, которое он сделал, как будто от неожиданности, когда я, вернувшись от лавочницы, в первый раз внезапно назвала ему имя убитой и изнасилованной маленькой Клары.

And yet this purely intuitive suspicion has grown, first into a possibility, and then into a certainty.

Однако это подозрение, подсказанное мне исключительно моим чутьем, разрастается и превращается в возможный и затем в действительный факт.

Undoubtedly I am mistaken.

Я ошибаюсь, наверное.

I try to convince myself that Joseph is a "pearl."

Я стараюсь убедить себя, что Жозеф "золотой человек".

I say to myself over and over again that my imagination takes mad flights, obedient to the influence of the romantic perversity that is in me.

Я повторяю себе, что это плод расстроенного воображения, моей романтической фантазии.

But all in vain; the impression remains, in spite of myself, never leaves me for a moment, and is assuming the tormenting and grimacing form of a fixed idea.

Но ничего не помогает. Против моей воли это впечатление остается, не покидает меня ни на одну минуту и преследует, как неотвязная мысль.

And I have an irresistible desire to ask Joseph:

И у меня является неодолимое желание спросить Жозефа:

"Say, Joseph, was it you who outraged the little Claire in the woods?

- Скажите, Жозеф, это вы изнасиловали маленькую Клару в лесу?

Was it you, old pig?"

Это вы, старая свинья?

The crime was committed on a Saturday. I remember that Joseph, at about that date, went to the forest of Raillon to get some heath mould.

Преступление было совершено в субботу... Я вспоминаю, что Жозеф приблизительно в этот день ходил в Районский лес за землей из-под вереска.

He was absent all day, and did not return to the Priory with his load till late in the evening.

Его не было целый день. Вернулся он в Приере поздно вечером.

Of that I am sure.

В этом я уверена.

And-an extraordinary coincidence-I remember certain restless movements, certain troubled looks, that he had that evening, when he came back.

И - удивительное совпадение - я вспоминаю, что в этот вечер, когда он вернулся, у него были какие-то беспокойные жесты и какие-то тревожные глаза.

I took no notice of them then. Why should I have done so?

Тогда я на это не обратила внимания.

But to-day these facial details come back to me forcibly. But was it on the Saturday of the crime that Joseph went to the forest of Raillon?

Сегодня я вспоминаю выражение его лица до мельчайших подробностей... Но в ту ли именно субботу ходил Жозеф в Районский лес?

I seek in vain to fix the date of his absence.

Я никак не могу точно установить день его отсутствия.

And then, had he really the restless movements, the accusing looks, that I attribute to him, and which denounce him to me? Is it not I who am bent upon suggesting to myself the unusual strangeness of those movements and those looks?

И затем действительно ли у него были эти беспокойные жесты, эти подозрительные взгляды, которые я ему приписываю и которые его уличают в моих глазах?

Am I not determined, without reason and against all probability, that it shall be Joseph-a pearl-who did it? It irritates me, and at the same time confirms me in my apprehensions, that I cannot reconstruct before my eyes the tragedy of the forest.

Не сама ли я стараюсь внушить себе, что у Жозефа были тогда такие странные, непривычные для него жесты и взгляды и что это он - золотой человек - совершил преступление... И мое неумение восстановить эту драму в лесу раздражает меня и еще больше укрепляет в моих подозрениях.

If only the judicial examination had revealed fresh tracks of a cart on the dead leaves and on the heather in the neighborhood? But no; the examination revealed nothing of the kind; it revealed the outrage and murder of a little girl, and that is all.

Если бы судебное следствие открыло хотя бы свежие следы колес на листьях и на вереске вблизи места преступления... Но нет... следствие ничего подобного не установило, оно устанавливает только факт изнасилования и убийства маленькой девочки, вот и все.

Well, it is precisely that which so excites me.

И это меня больше всего волнует.

This cleverness of the assassin in leaving not the slightest trace of his crime behind him, this diabolical invisibility,-I feel in it and see in it the presence of Joseph. Enervated, I make bold suddenly, after a silence, to ask him this question:

В этом ловком убийце, который не оставляет после себя ни малейшего доказательства своего преступления, в этом дьяволе-невидимке я чувствую, я вижу Жозефа... В таком нервном возбуждении я осмеливаюсь после долгого молчания предложить ему вопрос:

"Joseph, what day was it that you went to the forest of Raillon to get heath mould?

- Жозеф, в какой день вы ходили в Районский лес за землей для вереска?

Do you remember?"

Не помните ли?

Without haste, without a start, Joseph puts down the newspaper that he was reading.

Не спеша, без малейшего волнения Жозеф опускает свою газету.

Now his soul is steeled against surprises.

Его душа теперь уже бронзовым щитом защищена от всяких неожиданностей.

"Why do you ask?" he says.

Зачем вам? - спрашивает он.

"Because I want to know."

Хочу знать.

Joseph looks at me with his heavy, searching gaze.

Жозеф устремляет на меня свой тяжелый и глубокий взгляд.

Then, without affectation, he seems to be ransacking his memory in search of recollections that are already old.

Затем он без всякой натянутости принимает вид человека, который роется в своей памяти, отыскивая старые воспоминания.

And he answers: "Indeed, I do not remember exactly; I think, though, that it was on a Saturday."

Право... не припомню, - отвечает он, - пожалуй, что это было в субботу.

"The Saturday when the body of the little Claire was found in the woods?" I go on, giving to this inquiry, too quickly uttered, an aggressive tone.

В ту субботу, когда нашли труп маленькой Клары в лесу? - продолжаю я спрашивать с вызывающим видом.

Joseph does not take his eyes from mine.

Жозеф не отводит своих глаз от моих.

His look has become so sharp and so terrible that, in spite of my customary effrontery, I am obliged to turn away my head.

Его взгляд становится таким острым, таким страшным, что, несмотря на всю свою обычную дерзость, я должна отвернуться.

"Possibly," he says again; "indeed, I really think that it was that Saturday."

- Пожалуй, и так... - говорит он... - Пожалуй, что это было в ту самую субботу.

And he adds:

И затем прибавляет:

"Oh! these confounded women!

- Вы проклятые бабы!

You would do much better to think of something else.

Что бы вам о чем-нибудь другом думать.

If you read the newspaper, you would see that they have been killing Jews again in Algeria.

Почитали бы газету... вот в Алжире опять били евреев.

That at least is something worth while."

Это, по крайней мере, стоит того...

Apart from his look, he is calm, natural, almost good-natured.

Взгляд у него спокойный, естественный, почти добродушный.

His gestures are easy; his voice no longer trembles.

Жесты у него свободные, голос не дрожит.

I become silent, and Joseph, picking up the newspaper that he had laid on the table, begins to read again, in the most tranquil fashion in the world.

Я умолкаю... Жозеф берет опять газету, которую он положил на стол и удивительно спокойно приступает к чтению.

For my part, I have begun to dream again.

А я опять погружаюсь в свои думы.

Now that I am about it, I should like to find in Joseph's life some act of real ferocity. His hatred of the Jews, his continual threats to torture, kill, and burn them,-all this, perhaps, is nothing but swagger, and political swagger at that.

Мне хочется вспомнить из жизни Жозефа какой-нибудь факт, который свидетельствовал бы о его жестокости... Его ненависть к евреям, его постоянные угрозы пытать их, убивать, жечь - все это, может быть, только одно хвастовство, к тому же это из области политики.

I am looking for something more precise and formal, some unmistakable evidence of Joseph's criminal temperament.

Я ищу более точных и определённых проявлений с его стороны, в которых я могла бы безошибочно обнаружить преступную натуру.

And I find nothing but vague and moral impressions, hypotheses to which my desire or my fear that they may be undeniable realities gives an importance and a significance which undoubtedly they do not possess. My desire or my fear? I do not know which of these two sentiments it is that moves me.

Но мне припоминаются только какие-то неопределенные впечатления, предположения, которым мое желание или мое опасение, что они окажутся недействительными, придают несоответствующую им важность и значение.

But yes. Here is a fact, a real fact, a horrible fact, a revealing fact. I do not invent it; I do not exaggerate it; I did not dream it; it is exactly as I state it.

Но... вот факт... факт действительный, страшный, обличительный... Это не продукт моей изобретательности, моей фантазии. Он на самом деле таков, как он есть.

It is one of Joseph's duties to kill the chickens, rabbits, and ducks.

На Жозефе лежала обязанность убивать цыплят, кроликов, уток.

He kills the ducks by the old Norman method of burying a pin in their head.

Он убивает уток по какому-то старому нормандскому способу, прокалывая им голову булавкой.

He could kill them with a blow, without giving them pain.

Он мог бы убивать их одним ударом, не заставляя их мучиться.

But he loves to prolong their suffering by skilful refinements of torture. He loves to feel their flesh quiver and their heart beat in his hands; he loves to follow, to count, to hold in his hands, their suffering, their convulsions, their death. Once I saw Joseph kill a duck.

Но он любит удлинять время их страданий всякими тонкими пытками; он любит чувствовать дрожь, пробегающую по их коже, и биение их сердца в своих руках; своими руками он как бы следит, считает и собирает их мучения, судороги, смерть... Я раз была при том, как Жозеф убил утку.

He held it between his knees.

Он держал ее между колен.

With one hand he grasped it by the neck, with the other he buried a pin in its head; and then he turned and turned the pin in the head, with a slow and regular movement.

Одной рукой он обхватил ее шею, а другой всадил ей в голову булавку и каким-то медленным, рассчитанным движением долго поворачивал эту булавку в голове.

One would have thought he was grinding coffee. And, as he turned the pin, Joseph said, with savagejoy:

Как будто он кофе перемалывал... И, поворачивая булавку, Жозеф с какой-то дикой радостью приговаривал:

"It is necessary to make it suffer.

- Пусть помучается.

The more it suffers, the better its blood will taste."

Чем больше мучается, тем вкуснее кровь бывает...

The animal had freed its wings from Joseph's knees; they were beating, beating. Its neck, in spite of Joseph's grasp, twisted into a frightful spiral, and beneath its feathers its flesh heaved. Then Joseph threw the animal upon the stone floor of the kitchen, and, with elbows on his knees and chin in his joined palms, he began to follow, with a look of hideous satisfaction, its bounds, its convulsions, the mad scratching of its yellow claws upon the floor.

Птица высвободила из колен Жозефа свои крылья и долго била ими... Ее шея делала невероятные изгибы в его руках... и под перьями скрючивалась ее кожа... Тогда Жозеф бросил утку на пол и, опершись локтями на свои колени и обняв ладонями подбородок, с каким-то отвратительным наслаждением в глазах стал следить, как птица подпрыгивала, билась в предсмертной агонии и безумно царапала пол своими желтыми лапами.

"Stop then, Joseph," I cried.

Довольно, Жозеф, - закричала я.

"Kill it at once; it is horrible to make animals suffer."

- Убейте ее сейчас. же, ведь это ужасно так мучить животных.

And Joseph answered: "That amuses me.

Это забавно, - ответил Жозеф.

I like to see that."

- Я люблю это...

I recall this memory; I evoke all its sinister details; I hear all the words that were spoken.

Я вспоминаю тот случай, я вызываю в своей памяти все ужасные подробности, я слышу все слова, которые сказаны были при этом.

And I have a desire, a still more violent desire, to cry to Joseph:

И у меня является желание... страстное желание крикнуть Жозефу:

"It was you who outraged the little Claire in the woods. Yes, yes; I am sure of it now; it was you, you, you, old pig."

- Это вы изнасиловали маленькую Клару в лесу... Да... да... я в этом уверена теперь... это вы, вы, вы, старый кабан!

There is no longer any doubt of it; Joseph must be a tremendous scoundrel.

Нечего больше сомневаться. Жозеф, должно быть, страшный преступник.

And this opinion that I have of his moral personality, instead of driving me from him, far from placing a wall of horror between us, causes me, not to love him perhaps, but to take an enormous interest in him.

Но вопреки этому убеждению я не чувствую ни страха, ни неприязни к нему, я его, может быть, еще не люблю, но в высшей степени заинтересована им.

It is queer, but I have always had a weakness for scoundrels.

Странно, у меня всегда была какая-то слабость к преступникам.

There is something unexpected about them that lashes the blood,-a special odor that intoxicates you,-something strong and bitter that attracts you sexually.

В них есть что-то неожиданное, волнующее вашу кровь... какой-то особенный запах, который вас опьяняет, что-то острое и жгучее, воспламеняющее вашу страсть.

However infamous scoundrels may be, they are never as infamous as the respectable people.

Худшие преступники никогда не бывают так ужасны, как честные люди.

What annoys me about Joseph is that he has the reputation, and, to one who does not know his eyes, the manners, of an honest man.

Мне досадно, что у Жозефа репутация и манеры честного человека.

I should like him better if he were a frank and impudent scoundrel.

Мне он больше бы нравился, если бы был откровенным, нахальным преступником.

It is true that he would lose that halo of mystery, that prestige of the unknown, which moves and troubles and attracts me-yes, really, attracts me-toward this old monster.

Но тогда у него не было бы этого ореола тайны, этой заманчивой неизвестности, которая меня волнует, смущает и влечет - да - влечет к этому старому чудовищу.

Now I am calmer, because I am certain, and because nothing henceforth can remove the certainty from my mind, that it was he who outraged the little Claire in the woods.

Теперь я более спокойна, потому что уверена и потому что никто не может меня лишить этой уверенности, что это он изнасиловал маленькую Клару в лесу.

For some time I have noticed that I have made a considerable impression upon Joseph's heart.

С некоторого времени я замечаю, что Жозеф неравнодушен ко мне.

His bad reception of me is at an end; his silence toward me is no longer hostile or contemptuous, and there is something approaching tenderness in his nudges.

Его нерасположение ко мне исчезло. В его молчании я не вижу больше ни вражды, ни презрения, в его упреках звучит какое-то нежное чувство.

His looks have no more hatred in them,-did they ever have any, however?-and, if they are still so terrible at times, it is because he is seeking to know me better, always better, and wishes to try me.

В его взглядах я не замечаю ненависти, и если они бывают иногда страшными, то это происходит от его желания лучше меня узнать, проверить.

Like most peasants, he is extremely distrustful, and avoids trusting himself to others, for he thinks that they are planning to "take him in."

Как большинство крестьян, он крайне недоверчив, избегает раскрывать свою душу перед другим, боится, что его "проведут".

He must be in possession of numerous secrets, but he hides them jealously, under a severe, scowling, and brutal mask, as one locks treasures in a strong-box equipped with solid bars and mysterious bolts.

У него, должно быть, много тайн, но он их ревниво оберегает под маской суровости и жесткости, как хранят драгоценности в железных сундуках с крепкими обручами и потайными замками.

However, his distrust of me is lessening.

Однако по отношению ко мне его скрытность ослабевает.

He is charming toward me, in his way.

В своем роде он великолепно обращается со мной.

He does all that he can to show his friendship for me, and to please me.

Врем, чем только может, он старается подчеркнуть свое расположение и понравиться мне.

He relieves me of my most painful duties; takes upon himself the heavy work that is given me to do; and all without roguishness, without any underlying gallantry, without seeking to provoke my gratitude, without trying to get any profit from it whatsoever.

Самую трудную и неприятную мою работу он делает за меня, и притом без всякой задней мысли и не ожидая благодарности.

On my side, I keep his affairs in order, mend his stockings and his pantaloons, patch his shirts, and arrange his closet with much more care and coquetry than I do Madame's.

Я со своей стороны поддерживаю порядок в его вещах, штопаю ему носки, починяю штаны, рубашки и укладываю все это в его шкапу с большей заботливостью и большим вкусом, чем я это делаю для хозяйки.

And he says to me, with a look of satisfaction:

Он бывает очень доволен и говорит в таких случаях:

"That is very well, C?lestine.

- Очень хорошо, Селестина.

You are a good woman,-an orderly woman.

Вы добрая женщина и любите порядок.

Order, you see, means fortune.

Порядок, знаете ли, лучше богатства.

And, when one is pretty besides,-when one is a beautiful woman, there is nothing better."

А если к тому да еще милая и красивая, то лучше и не нужно.

Hitherto we have talked together only for brief moments.

До сих пор мы только случайно говорили с ним наедине.

At night, in the kitchen, with Marianne, the conversation has to be general.

По вечерам на кухне разговор из-за Марианны мог быть только общий.

No intimacy is permissible between us two.

Никакими интимными словами мы обмениваться с ним не могли.

And, when I see him alone, nothing is more difficult than to make him talk.

А наедине с ним нет ничего труднее, как вызвать его на разговор.

He refuses all long conversations, fearing, undoubtedly, to compromise himself.

Он уклоняется от длинных бесед, очевидно боится скомпрометировать себя.

A word here, a word there, amiable or crusty, and that is all. But his eyes speak, though his lips are silent. And they prowl around me, and they envelop me, and they descend into me, into my very depths, in order to turn my soul inside out and see what is in it.

Два слова о том, два слова о другом, любезно или грубо... и все... Но его глаза говорят за него.

For the first time we had a long talk yesterday. It was at night.

Впервые мы с ним наедине долго поговорили только вчера вечером.

The masters had gone to bed; Marianne had gone to her room earlier than usual.

Г оспода уже спали, а Марианна раньше обыкновенного ушла в свою комнату.

Not feeling disposed to read or write, it was tiresome for me to remain alone.

Я не была расположена ни читать, ни писать, и мне было скучно одной.

Still obsessed by the image of the little Claire, I went to find Joseph in the harness-room, where, seated at a little white-wood table, he was sorting seeds by the light of a dark lantern.

Постоянно преследуемая образом маленькой Клары, я пошла к Жозефу, в сарай. Он сидел там за маленьким деревянным столиком и при свете фонаря перебирал семена.

His friend, the sacristan, was there, standing near him, holding under his two arms packages of little pamphlets, red, green, blue, tricolor.

Его друг пономарь стоял рядом с ним и держал под мышкой две пачки брошюр, красных, зеленых, голубых, трехцветных.

With big round eyes surpassing the arch of the eyebrows, flattened skull, and wrinkled, yellow, and cross-grained skin, he looked like a toad.

Своими большими, круглыми и выпуклыми глазами, плоским черепом и изношенной желтоватой морщинистой кожей он был похож на жабу.

He had also the bounding heaviness of a toad.

Так же неповоротлив и так же подпрыгивал, как жаба.

Under the table the two dogs, rolled into a ball, were sleeping, with their heads buried in their shaggy skins.

Под столом лежали две собаки, свернувшись в клубок и спрятав голову в своей шерсти.

"Ah! it is you, C?lestine?" exclaimed Joseph.

- Это вы, Селестина! - сказал Жозеф.

The sacristan tried to hide his pamphlets, but Joseph reassured him.

Пономарь хотел спрятать брошюры. Жозеф его успокоил:

"We can talk before Mademoiselle.

- При ней можно говорить.

She is an orderly woman."

Это надежная женщина.

And he gave him directions.

И он продолжал:

"So, old man, it is understood, isn't it?

- Так-то, старина, понял?..

At Bazoches, at Courtain, at Fleur-sur-Tille. And let them be distributed to-morrow, in the day-time. And try to get subscriptions. And let me tell you again; go everywhere, into all the houses,-even the houses of republicans. Perhaps they will show you the door, but that makes no difference.

В Базош... в Куртен... в Флер-сюр-Тиль... И чтобы это завтра же, за день было все роздано... И старайся приобрести абонентов... И еще раз скажу тебе... побывай везде... заходи во все дома... даже к республиканцам... Тебе, может быть, достанется от них?

Keep right on.

Ничего, крепись.

If you win one of these dirty pigs, it is always so much gained.

Хоть одну грязную свинью приобретешь, и то хорошо.

And then, remember that you get five francs for every republican."

И помни: за каждого республиканца ты получаешь пять франков...

The sacristan nodded his head approvingly.

Пономарь покачивал головой в знак согласия.

Having tucked the pamphlets under his arms, he started off, Joseph accompanying him as far as the iron fence.

Наконец, он ушел с брошюрами под мышкой. Жозеф проводил его до калитки,

When the latter returned, he noticed my curious face, my inquisitive eyes.

Заметив мое любопытство, Жозеф стал мне объяснять:

"Yes," he said, carelessly, "some songs, and some pictures, and some pamphlets against the Jews, which are being distributed for propagandism.

- Да, - говорил он небрежно. - Песни, портреты, брошюры против евреев... Это раздают для пропаганды.

I have made an arrangement with the priests; I work for them.

Я устроился с попами,, на них работаю.

It is in the line of my own ideas, surely; but I must say also that I am well paid."

Что же! Я и сам за это стою... нужно сказать, что и платят хорошо.

He sat down again at the little table where he was sorting his seeds.

Он опять сел за маленький столик, за которым перебирал семена.

The two dogs, awakened, took a turn about the room, and went to lie down again farther off.

Разбуженные собаки отошли от стола и легли подальше.

"Yes, yes," he repeated,

- Да... да... - повторял он.

"I get good pay. Oh! the priests have money enough."

- Недурно платят... То-то денег поди много у попов...

And, as if fearing that he had said too much, he added:

И как бы боясь, не сказал ли он лишнего, прибавил:

"I tell you this, C?lestine, because you are a good woman and an orderly woman, and because I have confidence in you. It is between ourselves, you know."

- Я вам это сказал, Селестина, потому что вы хорошая женщина, надежная женщина... и я вам доверяю... Это останется между нами?

After a silence:

После некоторого молчания он добавил:

"What a good idea it was of yours to come out here to-night!" he thanked me; "it is very nice of you; it flatters me."

- Вот хорошо придумали, что пришли сюда сегодня. Это очень мило, очень мило с вашей стороны.

Never had I seen him so amiable, so talkative.

Я его никогда не видела таким любезным, таким разговорчивым.

I bent over the little table very near him, and, stirring the sorted seeds in the plate, I answered coquettishly:

Я наклонилась над столиком совсем близко около него и, откладывая в тарелку отобранные семена, ответила с кокетством:

"It is true, too; you went away directly after dinner; we had no time to gossip.

- Еще бы, вы сегодня уехали сейчас же после обеда. И словом некогда было перемолвиться.

Shall I help you sort your seeds?"

Хотите, я вам помогу семена перебирать?

"Thank you, C?lestine, I have finished."

- Благодарю, Селестина. Уже готово.

He scratched his head.

Он почесал себе голову:

"Sacristi!" he exclaimed, with annoyance,

- Черт побери! - сказал он с досадой.

"I ought to go and see to my garden-frames.

- Нужно бы пойти посмотреть парники.

The field-mice do not leave me a salad, the vermin!

Эти проклятые мыши у меня весь салат пожрут.

But then, no, indeed, I must talk with you, C?lestine."

А, нет, право, нужно с вами поговорить, Селестина.

Joseph rose, closed the door, which had been left half open, and led me to the back of the harness-room.

Жозеф встал, закрыл дверь и увел меня в глубину сарая.

For a minute I was frightened.

В первый момент мне стало жутко.

The little Claire, whom I had forgotten, appeared before my eyes on the forest heath, frightfully pale and bleeding.

Маленькая Клара, про которую я забыла, вдруг предстала пред моими глазами, страшно бледная и окровавленная.

But there was nothing wicked in Joseph's looks; they were timid, rather.

Но взгляд Жозефа не был злой, он скорее казался робким.

We could scarcely see each other in this dark room, lighted by the dull and hazy gleams of the lantern.

При этом неприятном, мрачном освещении фонаря мы едва видели друг друга.

Up to this point Joseph's voice had trembled.

До сих пор голос у Жозефа был какой-то дрожащий.

Now it suddenly took on assurance, almost gravity.

Но теперь он стал более уверенным, почти твердым.

"For some days I have been wanting to confide this to you, C?lestine," he began; "well, here it is.

- Я уже вот несколько дней хочу с вами откровенно поговорить, Селестина, - начал он. -Вот, видите ли.

I have a feeling of friendship for you.

У меня к вам дружеское чувство.

You are a good woman, an orderly woman.

Вы хорошая женщина, надежная женщина.

Now I know you very well."

Теперь-то я вас хорошо знаю!

I thought it my duty to assume an archly mischievous smile, and I replied:

Я сочла нужным лукаво и мило вместе с тем улыбнуться:

"You must admit that it has taken you some time.

- У вас на это немало времени ушло, согласитесь,- прервала я его.

And why were you so disagreeable with me?

- И почему вы были такой неприветливый со мной?

You never spoke to me; you were always rough with me.

Никогда вы со мной не разговаривали, всегда неприятности делали.

You remember the scenes that you made me when I went through the paths that you had just raked?

Вспомните, какую вы мне сцену устроили, когда я проходила по аллее, которую вы только что вычистили?

Oh! how crusty you were!"

О, бука!

Joseph began to laugh, and shrugged his shoulders:

Жозеф рассмеялся и пожал плечами.

"Oh! yes; why, you know, one cannot get acquainted with people at the very start.

Да, конечно. С первого раза человека не узнаешь.

And women especially,-it takes the devil to know them.

Да еще женщину, черт ее узнает.

And you came from Paris!

А вы еще из Парижа приехали!

Now I know you very well."

Теперь-то я вас хорошо знаю.

"Since you know me so well, Joseph, tell me, then, what I am."

Если вы меня хорошо знаете, Жозеф, то скажите, что я такое.

With set lips and serious eyes, he said:

Процеживая слова сквозь зубы, он серьезно произнес:

"What you are, C?lestine?

Что вы такое, Селестина?

You are like me."

Вы такая же, как я.

"I am like you, I?"

Я такая же, как вы, я?

"Oh! not in your features, of course.

О! Не лицом, конечно.

But you and I, in the very depths of the soul, are the same thing.

Но душа, даже тонкие изгибы души у нас одинаковые.

Yes, yes, I know what I say."

Да, да, я знаю, что я говорю.

Again there was a moment of silence. Then he resumed, in a voice that was less stern:

После короткого молчания он опять начал менее твердым голосом:

"I have a feeling of friendship for you, C?lestine.

У меня к вам дружеское чувство, Селестина.

And then...."

И затем...

"And then?..."

И затем?

"I have some money, too,-a little money."

- У меня есть деньги, немного денег.

"Ah?"

- А?

"Yes, a little money.

Да, немного денег.

Why, one does not serve forty years in good houses without saving something.

Недаром служишь сорок лет в богатых домах, что-нибудь и накопишь.

Is it not so?"

Не так ли?

"Surely," I answered, more and more astonished by Joseph's words and manner.

Конечно, - ответила я, все более и более удивляясь словам и манерам Жозефа.

"And you have much money?"

- И много у вас денег?

"Oh! only a little."

О! Немного, только...

"How much?

- Сколько?

Let me see."

Покажите-ка!

Joseph gave a slight chuckle.

Жозеф слегка усмехнулся:

"You may know well that it is not here.

Вы, конечно, понимаете, что их здесь нет.

It is in a place where it is making little ones."

Они лежат в таком месте, где они детей выводят.

"Yes, but how much?"

Да, но сколько?

Then in a low voice, almost a whisper:

Понизив голос, почти шепотом он ответил:

"Perhaps fifteen thousand francs; perhaps more."

Может быть, пятнадцать тысяч, может быть, больше.

"My! but you are well fixed, you are!"

Ваши дела в порядке!

"Oh! perhaps less, too. One cannot tell."

Может быть, и меньше, как знать.

Suddenly the two dogs lifted their heads simultaneously, bounded to the door, and began to bark.

Вдруг собаки одновременно подняли головы, бросились к двери и залаяли.

I made a movement of fright.

Я испугалась.

"That's nothing," said Joseph, reassuringly, giving each of them a kick in the side; "simply people passing in the road.

- Это ничего, - успокоил меня Жозеф, дав каждой собаке по пинку ногой. - Это народ проходит по дороге.

Why, it is Rose, going home.

Вот, слышите, Роза домой возвращается.

I know her step."

Я ее по шагам узнаю.

And, in fact, a few seconds later I heard a sound of dragging steps in the road, and then a more distant sound of a closing gate.

Действительно, через несколько секунд я услышала шум щагов на дороге и затем вдали стук захлопнувшейся калитки.

The dogs became silent again.

Собаки замолкли.

I had sat down on a stool in a corner of the harness-room. Joseph, with his hands in his pockets, walked back and forth in the narrow room, his elbows hitting against the pine wainscoting from which leather straps were hanging.

Я сидела на скамье в углу сарая, Жозеф, спрятав руки в карманы, прохаживался по узкой комнате, задевая локтями сосновые доски и сбрую.

We did not speak, I being horribly embarrassed and regretting that I had come, and Joseph being plainly tormented by what he had still to say to me.

Мы молчали. Я была страшно смущена и сожалела, что пришла. Жозефа, очевидно, мучило то, что он еще хотел мне сказать.

After some minutes he made up his mind.

Через несколько минут он, наконец, решился:

"There is another thing that I must confide to you, C?lestine.

- Мне нужно еще одну вещь вам сказать, Селестина.

I am from Cherbourg.

Я родом из Шербурга.

And Cherbourg is a tough town, full of sailors and soldiers, of jolly lascars who do not deny themselves pleasure; business is good there.

Это шумный город, много моряков, солдат, все не дураки покутить, Торговый город.

Well, I know a fine opportunity just now at Cherbourg.

И вот теперь как раз в Шербурге очень подходящее дело подвернулось.

It is a matter of a little caf? near the water. A little caf? in a first-rate location.

Это небольшое кафе, на великолепном месте, недалеко от порта.

The army is drinking a great deal these days; all the patriots are in the street; they shout and bawl and get thirsty.

Солдаты теперь много пьют, патриоты все на улице, кричат, горло дерут, пьют.

Now is the time to get it.

Время как раз подходящее.

One could make hundreds and thousands, I promise you.

Тысячи можно зарабатывать, ручаюсь вам.

Only, you see, there must be a woman there,-an orderly woman, a pretty woman, well equipped, and not afraid of slang and smut.

Только вот! Туда нужно женщину, женщину, которая порядок знает, хорошенькую, хорошо одетую, и которая шуток не боялась бы.

The sailors and soldiers are good-natured and gay and full of fun. They get drunk on the slightest provocation, and they are fond of women, and spend much for them.

Моряки, солдаты - это все насмешники, забавники, добрые малые, любят выпить, любят женщин и много денег на них тратят.

What do you think about it, C?lestine?"

Что вы на это скажете, Селестина?

"I?" I exclaimed, stupefied.

- Я? - воскликнула я, как бы не понимая.

"Yes; just suppose the case.

Да, к примеру только?

Would you like it?"

Нравится это вам?

"I?"

Мне?

I did not know what he was coming at.

Я не знала, чего он собственно хочет.

I trembled from surprise to surprise.

Я терялась в догадках.

Utterly upset, I could think of no answer to make.

От волнения ничего не могла ответить.

He insisted:

Он настаивал:

"You, of course.

Конечно, вы.

And who, then, do you expect to come to the little caf??

Кому же еще, по-вашему, быть в этом кафе?

You are a good woman; you are orderly; you are not one of those affected creatures who do not know even how to take a joke; and you are patriotic!

Вы хорошая женщина, знаете порядок, вы не из тех жеманниц, которые и шутки вынести не могут, вы патриотка, наконец!

And then you are pretty, very nice to look at; you have eyes to drive the whole Cherbourg garrison crazy.

И потом, вы хорошенькая, миленькая, ваши глаза могут вскружить голову всему шербургскому гарнизону.

Just the cheese!

Хорошее дело было бы, что и говорить!

Now that I know you well, now that I know all that you can do, this idea keeps continually running through my head."

С тех пор, как я вас узнал, с тех пор, как я узнал, на что вы способны, эта мысль у меня из головы не выходит.

"Well? And you?"

Ну а вы?

"I, too, of course!

Я также, конечно!

We would marry, like good friends."

При большой дружбе можно и пожениться.

"Then," cried I, with sudden indignation, "you want me to prostitute myself to make money for you?"

Значит, вы хотите, - воскликнула я оскорбленным тоном, - вы хотите, чтобы я сделалась проституткой и зарабатывала вам деньги?

Joseph shrugged his shoulders, and said tranquilly:

Жозеф пожал плечами и спокойно сказал:

"All depends on the intention, C?lestine.

- По-хорошему, честь-честью, Селестина!

That is understood, is it not?"

Это само собой разумеется.

Then he came to me, took my hands, pressed them so tightly that I screamed with pain, and stammered:

Затем он подошел ко мне, взял меня за руки, стиснув их так сильно, что я чуть не взвыла от боли, и прошептал:

"I dream of you, C?lestine; I dream of you in the little caf?.

- Вы стали моей мечтой, Селестина, я мечтаю, как вы будете жить в этом кафе.

I am crazy over you."

Вы мне голову вскружили.

And, as I stood in amazement, a little frightened by this confession, and without a gesture or a word, he continued:

Я стояла без движения, без слов, смущенная этим неожиданным признанием. Он продолжал:

"And then, perhaps there are more than fifteen thousand francs. Perhaps more than eighteen thousand francs.

- Затем, там должно быть теперь больше пятнадцати тысяч франков, может быть, даже больше восемнадцати тысяч.

One never knows how many little ones this money makes.

Как знать, сколько там наросло этих денег.

And then, things ... things ... jewels ... you would be tremendously happy in the little caf?."

И много вещей, драгоценностей. Вы счастливо зажили бы в этом кафе.

He held my waist clasped in the powerful vise of his arms. And I felt his whole body against me, trembling with desire.

Он держал мою талию своими могучими руками, и я чувствовала, как его тело трепетало от страсти ко мне.

If he had wished, he could have taken me and stifled me without the slightest resistance on my part.

Если бы он захотел, он овладел бы мною без малейшей попытки к сопротивлению с моей стороны.

And he continued to unfold his dream:

Но он продолжал описывать свою мечту:

"A little caf?, very pretty, very clean, very shining. And then, at the bar, before a large mirror, a beautiful woman, dressed in the costume of Alsace-Lorraine, with a beautiful silk waist and broad velvet ribbons.

- Небольшое кафе, очень красивое, очень чистое, светлое, а за кассой, у большого зеркала, красивая женщина, одетая по-эльзасски, в красивый бархатный корсаж с большими шелковыми лентами.

Hey, C?lestine?

Ну, Селестина?

Think of that!

Подумайте об этом.

I will talk with you about it again one of these days; I will talk with you about it again."

Мы еще поговорим на этих днях, мы еще поговорим об этом.

I found nothing to say,-nothing, nothing, nothing.

Я ничего не могла сказать ему, ни одного слова!

I was stupefied by this thing, of which I had never dreamed; but I was also without hatred, without horror, of this man's cynicism.

Я была поражена, потому что никогда об этом не думала, но у меня не было ни страха, ни ненависти к этому циничному человеку.

Clasping me with the same hands that had clasped, stifled, strangled, murdered the little Claire in the woods, Joseph repeated:

Теми самыми устами, которыми он целовал кровавые раны маленькой Клары, обнимая меня теми же руками, которыми он обнимал, душил и убивал маленькую Клару в лесу, Жозеф повторял:

"I will talk with you about it again. I am old; I am ugly. Possibly.

- Мы поговорим, я стар, некрасив, это возможно.

But to fix a woman, C?lestine,-mark this well,-there is nobody like me.

Но запомните, Селестина, не найдется такого человека, который мог бы устроить женщину так, как я.

I will talk with you about it again." To fix a woman! How he fills one with forebodings! Is it a threat? Is it a promise?

Мы поговорим об этом.

To-day Joseph has resumed his customary silence.

Сегодня Жозеф по обыкновению молчалив.

One would think nothing had happened last night between us.

Можно было бы сказать, что между нами вчера ничего не произошло.

He goes, he comes, he works, he eats, he reads his paper, just as usual.

Он приходит, уходит, работает, ест, читает свою газету, как и всегда.

I look at him, and I should like to detest him. I wish that his ugliness would fill me with such immense disgust as to separate me from him forever.

Я смотрю на него, и мне хотелось бы, чтобы его безобразие вызвало во мне сильнейшее отвращение и оттолкнуло меня от него навсегда.

Well, no.

Но нет.

Ah! how queer it is!

Ах, как это странно!

This man sends shivers through me, and I feel no disgust.

У меня дрожь пробегает по коже при виде этого человека, но я не питаю к нему отвращения.

And it is a frightful thing that I feel no disgust, since it was he who killed and outraged the little Claire in the woods.

И как это ужасно, что он не вызывает у меня отвращения. Ведь это тот самый человек, который убил и изнасиловал маленькую Клару в лесу!

X

Х

November 3. Nothing gives me so much pleasure as to find in the newspapers the name of a person in whose house I have served.

Ничто не доставляет мне такого удовольствия, как натолкнуться в газетах на имя человека, у которого я служила.

This pleasure I felt this morning more keenly than ever before, in learning from the

Это удовольствие я ощутила живее, чем когда бы то ни было, сегодня утром, прочитавши в

"Petit Journal" that Victor Charrigaud has just published a new book, which has met with much approval and of which everybody speaks in admiration.

"Petit Journal", что Виктор Шариго только что выпустил в свет новую книгу, имеющую большой успех и вызывающую всеобщий восторг.

This book is entitled,

Она озаглавлена

"From Five to Seven," and is a howling success.

"От пяти до семи".

It is, says the article, a series of brilliant and cutting society studies, which, beneath their light exterior, hide a profound philosophy. Yes, rely upon it!

Эта книга, говорится в статье, есть целый ряд блестящих сатирических очерков из светской жизни, которые под своей внешней легкостью скрывают глубокую философию.

At the same time that they praise Victor Charrigaud for his talent, they also compliment him highly on his elegance, on his distinguished social position, on his salon.

В этой же статье говорится не только о таланте Виктора Шариго, но также о его изяществе, изысканных знакомствах и о салоне.

Ah! let us say a word of his salon.

Кстати, о его салоне!

For eight months I was the Charrigauds' chambermaid, and I really believe that I have never met such boors.

В продолжении восьми месяцев я служила у Шариго и, мне кажется, никогда не встречала подобных типов.

God knows, however!

А насмотрелась я их достаточно!

Everybody is familiar with the name Victor Charrigaud.

Все знают по имени Виктора Шариго.

He has already published a series of books that have made a sensation.

Он уже написал целый ряд книг, имевших шумный успех.

"Their Little Garters,"

"Их подвязки",

"How They Sleep,"

"Как они спят",

"The Sentimental Bigoudis," "Humming-Birds and Parrots," are among the most celebrated.

"Колибри и Попугай" - наиболее известны.

He is a man of infinite wit, a writer of infinite talent; unhappily, success and wealth have come to him too quickly.

Это человек бесконечно умный, писатель с громадным талантом, все несчастье которого заключалось в том, что к нему слишком скоро пришел успех вместе с богатством.

His beginnings aroused the greatest hopes.

В начале своей деятельности он подавал самые блестящие надежды.

Everybody was struck with his great faculty of observation, with his powerful gift of satire, with his implacable and just irony that penetrated so deeply humanity's ridiculous side.

Все были поражены его огромной наблюдательностью, его могущественным сатирическим даром, его неумолимой и справедливой иронией, которая видела так глубоко смешное в человеке.

A well-informed and free mind, to which social conventions were nothing but falsehood and servility, a generous and clear-sighted soul, which, instead of bending under the humiliating level of prejudice, bravely directed its impulses toward a pure and elevated social ideal.

Свободный и образованный ум, для которого все светские условности были ложью и рабством, великодушная и чуткая душа, которая вместо того, чтобы подчиняться унизительным предрассудкам, стремилась смело к возвышенному и чистому социальному идеалу.

At least so Victor Charrigaud was described to me by one of his friends, a painter, who was stuck on me, and whom I used sometimes to go to see, and from whom I got the opinions just expressed and the details that are to follow regarding the literature and the life of this illustrious man.

Так по крайней мере отзывался о Викторе Шариго один из его друзей - художник, который увлекался мной и у которого я иногда бывала. От него я и слышала вышеупомянутые суждения и подробности о жизни и писательской деятельности этого знаменитого человека.

Among the ridiculous things that Charrigaud had lashed so severely, there was none that he had treated so harshly as snobbishness.

Среди всех смешных сторон светской жизни, которые Виктор Шариго бичевал так жестоко, он чаще и сильнее всего осмеивал снобизм.

In his lively conversation, well supported by facts, even more than in his books, he branded its moral cowardice and its intellectual barrenness with a bitter precision in the picturesque, a comprehensive and merciless philosophy, and sharp, profound, terrible words, which, taken up by some and passed on by others, were repeated at the four corners of Paris, and at once became classics, in a way.

В своих интересных и богатых фактами и наблюдениями разговорах еще больше, чем в своих произведениях, он обрисовывал нравственную низость, убожество снобизма в образных и метких выражениях, свойственных его широкой и суровой философии; глубокие и сильные, как бы отточенные, слова, подхваченные одними, распространяемые другими, повторялись во всех концах Парижа и очень скоро становились в некотором роде классическими.

A complete and astonishing psychology of snobbishness is contained in the impressions, the traits, the concise profiles, the strangely-outlined and life-like silhouettes, of which this prodigal and never-wearying originality was an ever-flowing source.

Можно было бы составить целую удивительную психологию снобизма из тех впечатлений, черточек, резких профилей, причудливо нарисованных живых силуэтов, которые его оригинальный талант постоянно воспроизводил вновь, никогда не уставая.

It seems, then, that, if any one should have escaped that sort of moral influenza which rages so violently in the salons, it was Victor Charrigaud, better protected than anybody else against contagion by that admirable antiseptic-irony.

Казалось бы, что если кто-нибудь должен был избежать этого рода моральной инфлуэнцы, так жестоко свирепствующей в салонах, - так это именно Виктор Шариго, лучше чем кто-либо предохраненный от заразы этим прекрасным антисептическим средством - иронией.

But man is nothing but surprise, contradiction, incoherence, and folly.

Но душа человека вся состоит из неожиданностей, противоречий, нелогичностей и безумия.

Scarcely had he felt the first caresses of success, when the snob that was in him-and that was the reason why he was able to paint the snob with such force of expression-revealed itself, exploded, one might say, like an engine that has just received an electric shock.

Как только он испытал первые ласки успеха, сноб, который всегда жил в нем, - вот почему он его описывал с такой силой и выразительностью, -проснулся и дал яркую вспышку, как снаряд, получивший электрический толчок.

He began by dropping those friends that had become embarrassing or compromising, keeping only those who, some by their recognized talent, others by their position in the press, could be useful to him, and bolster his young fame by their persistent puffery.

Он начал покидать старых друзей, которые стали для него лишними и стесняющими, и поддерживал связи с теми, которые повсюду были приняты благодаря своему таланту, или с такими, которые благодаря своему положению в прессе могли быть ему полезны и поддерживать своими постоянными похвалами его молодую репутацию.

At the same time he made dress and fashion a subject of most careful consideration.

В то же самое время он стал усиленно заниматься туалетами.

He was seen in frock coats of an audacious Philippism, wearing collars and cravats of the style of 1830 much exaggerated, velvet waistcoats of irresistible cut, and showy jewels; and he took from metal cases, inlaid with too precious stones, cigarettes sumptuously rolled in gilt paper.

Его сюртуки были необыкновенно смелого покроя, воротники и галстуки - стиля 1830 года, сильно преувеличенного, бархатные жилетки - с чересчур причудливыми, неотразимыми изгибами, брильянты - слишком блестящи, и из металлических портсигаров, украшенных слишком драгоценными камнями, он вынимал папироски, завернутые в золотые бумажки.

But, heavy of limb and awkward of movement, he retained, in spite of everything, the unwieldy gait of the Auvergne peasants, his compatriots.

Но со своей неуклюжей фигурой, неловкими жестами, грубыми и вульгарными движениями, он сохранил, несмотря на все, тяжеловесный вид овернских крестьян - своих земляков.

Too new in a too sudden elegance in which he did not feel at home, in vain did he study himself and the most perfect models of Parisian style; he could not acquire that ease, that supple, delicate, and upright line which he saw in the young swells at the clubs, at the race-courses, at the theatres, and at the restaurants, and which he envied them with a most violent hatred.

Новичок в так скоро свалившейся на него роскоши, он чувствовал себя в ней не на месте; напрасно он изучал и себя, и наиболее совершенные образцы парижского шика! Ему не удавалось достигнуть той непринужденности, того мягкого, гибкого, тонкого изящества в движениях, которые он видел - и с каким сильным чувством зависти - у светской молодежи клубов, скачек, театров и ресторанов.

It astonished him, for, after all, he patronized only the most select furnishing houses, the most famous tailors, memorable shirt-makers, and what shoemakers! what shoemakers!

Он удивлялся, потому что ведь одевался он у самых лучших портных, рубашки у него были из самых известных магазинов, а ботинки, ботинки какие он носил!..

Examining himself in the glass, he threw insults at himself, in his despair.

Оглядывая себя в зеркале, он приходил в отчаяние от своей наружности.

"In vain do I cover myself with velvets, silks, and satin; I always look like a boor.

"Напрасно я одеваюсь в шелка и бархат! - говорил он.

There is always something that is not natural."

Все это имеет на мне какой-то неестественный вид".

As for Madame Charrigaud, who previously had dressed very simply and with discreet taste, she, too, sported showy and stunning costumes, with hair too red, jewels too big, silks too rich, giving her the air of a laundry queen, the majesty of a Mardi-Gras empress. They made a great deal of sport of her, sometimes cruelly.

Что касается мадам Шариго, то она, одевавшаяся раньше очень просто и со вкусом, тоже в свою очередь совершенно изменилась в этом отношении. Она начала носить блестящие, кричащие туалеты. Волосы свои выкрасила в слишком рыжий цвет; ее брильянты были чересчур велики - и вся она имела величественный вид королевы, которую прачки выбирают из своей среды каждый год во вторник на масленице, над ними много смеялись, и подчас жестоко.

Old comrades, at once humiliated and delighted by so much luxury and so much bad taste, avenged themselves by saying jestingly of this poor Victor Charrigaud:

Товарищи, завидовавшие его роскоши и радовавшиеся поэтому его дурному вкусу, мстили ему, насмехаясь над этим бедным Виктором Шариго.

"Really, for an ironist, he has no luck."

Как сатирику ему положительно не везет, говорили они.

Thanks to fortunate manoeuvres, incessant diplomacy, and more incessant platitudes, they were received into what they called-they too-real society, in the houses of Jewish bankers, Venezuelan dukes, and vagrant arch-dukes, and in the houses of very old ladies, crazed over literature, panderism, and the Academy.

Благодаря удачным хлопотам, непрестанным дипломатическим и пошлым уловкам они были приняты в настоящем свете, как они это называли: у еврейских банкиров, у венесуэльских князей, у странствующих герцогов и у очень старых дам, которые бредили литературой, романами и академией.

They thought of nothing but cultivating and developing these new relations, and of acquiring others more desirable and more difficult of attainment,-others, others, and always others.

Они думали только о том, чтобы поддерживать и развивать эти новые отношения, завязывать другие знакомства, менее доступные и еще более желанные, и все искали еще и еще новых знакомств.

One day, to free himself from an obligation which he had stupidly assumed by accepting an invitation to the house of a friend who was not a conspicuous personage, but whom he was not yet ready to drop, Charrigaud wrote him the following letter:

Однажды, желая отказаться от неудачно принятого им приглашения побывать у одного из своих прежних скромных друзей, которого он хотел еще сохранить, Шариго написал ему следующее письмо:

My Dear Old Friend:

"Мой дорогой старый друг!

We are disconsolate.

Мы в отчаянии.

Excuse us for not keeping our promise for Monday.

Прости, что не можем сдержать слова быть у тебя в понедельник.

But we have just received, for that very day, an invitation to dine at the Rothschilds.

Но мы только что получили приглашение на обед от Ротшильдов, и именно на понедельник.

It is the first.

Это приглашение - первое.

You understand that we cannot refuse. It would be disastrous.

Ты понимаешь, что мы не можем отказаться, это было бы для нас разорением.

Fortunately, I know your heart. Far from being angry with us, I am sure that you will share our joy and our pride.

К счастью, я знаю твое сердце и знаю, что ты на нас не обидишься, а, напротив, разделишь с нами наше счастье и гордость".

Another day he was telling of the purchase that he had just made of a villa at Deauville:

В другой раз он рассказывал о покупке виллы, которую он только что приобрел в Довилле:

"I really don't know for whom these people took us.

"Я не знаю в самом деле, за кого эти люди нас приняли там!

They undoubtedly took us for journalists, for Bohemians.

Они нас приняли сначала, должно быть, за журналистов, за богему!

But I quickly let them see that I had a notary."

Но я им дал понять, что у меня есть свой нотариус!.."

Gradually he eliminated all that remained of the friends of his youth,-those friends whose simple presence in his house was a constant and disagreeable reminder of the past, and a confession of that stain, of that social inferiority,-literature and labor.

Постепенно он прекратил сношения со всеми оставшимися у него еще друзьями молодости, друзьями, одно присутствие которых у него в доме было постоянным и неприятным напоминанием о прошлом, признанием его недавно еще невысокого общественного положения, которое было связано с литературой и трудом.

And he contrived also to extinguish the flames that sometimes kindled in his brain, and to finally stifle that cursed wit whose sudden revival on certain occasions it frightened him to feel, supposing it to be dead forever.

И он старался также потушить пламя, которое иногда загоралось в его мозгу, и задушить окончательно эти проклятые мысли, присутствие которых он в некоторые дни с ужасом чувствовал, а ведь он думал, что они в нем умерли навсегда!

Then, it was no longer enough for him to be received in the houses of others; he desired, in turn, to receive others in his own house.

Потом ему стало мало того, что он бывал у других; ему захотелось этих других в свою очередь принимать у себя.

His occupancy of a residence of some pretension, which he had just bought in Auteuil, was made the pretext for a dinner.

Освящение маленького отеля, который он только что купил в Отейле, могло быть подходящим предлогом для званого обеда.

I entered their service at the time when the Charrigauds had at last resolved to give this dinner.

Я поступила в дом в то время, когда Шариго решили, что они дадут его наконец этот обед.

Not one of those private dinners, gay and without pose, such as they had been in the habit of giving, and which for some years had made their house so charming, but a really elegant, really solemn dinner, a stiff and chilly dinner, a select dinner, to which should be ceremoniously invited, together with some correct celebrities of literature and art, some society personalities, not too difficult to reach, not too regularly established, but sufficiently decorative to shed a little of their brilliancy upon their hosts.

Не один из интимных, веселых и непринужденных обедов, которые они имели обыкновение давать раньше и которые делали их дом в продолжении нескольких лет таким очаровательным, но настоящий светский, торжественный обед, холодный и натянутый, обед "избранных", где наряду с несколькими корректными знаменитостями искусства и литературы были бы торжественно приглашены и несколько светских гостей, не очень строгих и чопорных, но достаточно представительных для того, чтобы немного их блеска падало и на хозяев.

"For the difficult thing," said Victor Charrigaud, "is not to dine in the city, but to give a dinner at home."

"Потому что самое трудное, - говорил Виктор Шариго, - это не обедать у других, а давать обед у себя".

After thinking over the plan for a long time, Victor Charrigaud made this proposition:

Долго раздумывая над этим проектом, Виктор Шариго предложил:

"Well, I have it.

Итак, вот что!

I think that at first we can have only divorced women-with their lovers.

Я думаю, что вначале мы можем рассчитывать иметь у себя на обеде только разведенных жен... с их любовниками.

We must begin somewhere.

Надо же начинать с чего-нибудь!

There are some who are very suitable, and whom the most Catholic newspapers speak of with admiration.

Есть между ними некоторые очень приличные и о которых самые католические газеты говорят с восторгом.

Later, when our connections shall have become more extensive, and at the same time more select,-why, we can let the divorced people slide."

Позже, когда наши знакомства станут более обширными и более избранными, мы их выбросим, этих разводок!

"You are right," approved Mme. Charrigaud.

Это справедливо, - одобрила m-me Шариго.

"For the moment, the important thing is to get the best people among those who are divorced.

- В настоящий момент нам важно иметь все, что есть лучшего между разведенными.

Say what you will, the time has come when a divorce gives a person a certain position."

Что ни говори, а развод - это тоже положение.

"It has at least the merit of abolishing adultery," chuckled Charrigaud.

Он имеет по крайней мере ту заслугу, что уничтожает адюльтер, - насмешливо сказал Шариго.

"Adultery is now very old-fashioned. Nobody but friend Bourget now believes in adultery,-Christian adultery,-and in English furniture."

- Адюльтер - это такая старая игра... Только приятель Бурже верит еще в адюльтер -христианский адюльтер - и английскую мебель...

To which Mme. Charrigaud replied, in a tone of nervous vexation:

На что m-me Шариго возразила тоном нервного раздражения:

"How you tire me, with your maliciously wicked remarks!

"Как ты несносен со своими злыми остротами.

You will see, you will see that, because of them, we shall never be able to establish a desirable salon."

Ты увидишь... ты увидишь, что у нас никогда не будет настоящего салона только из-за тебя".

And she added:

И она прибавила:

"If you really wish to become a man of society, you must learn first either to be an imbecile or to hold your tongue."

"Если ты действительно хочешь сделаться светским человеком, то должен или поглупеть, или научиться молчать".

They made, unmade, and remade a list of guests, which, after laborious combinations, was finally settled upon as follows:

Написали, переделали и переписали список приглашенных, который после различных комбинаций определился следующим образом.

The Countess Fergus, divorced, and her friend, the economist and deputy, Joseph Brigard.

Графиня Ферпоз, разведенная, и ее друг, экономист и депутат Жозеф Бригарь.

The Baroness Henri Gogsthein, divorced, and her friend, the poet, Th?o Crampp.

Баронесса Анри Гохштейн, разведенная, и ее друг, поэт Тео Крампт.

The Baroness Otto Butzinghen, and her friend, the Viscount Lahyrais, clubman, sportsman, gambler, and trickster.

Баронесса Отто Буцинген и ее друг виконт Лаирэ, посетитель клубов, спортсмен, игрок и шулер.

Mme. de Rambure, divorced, and her friend, Mme. Tiercelet, suing for divorce.

M-me де-Рамбур, разведенная, и ее подруга m-me Тирсе-лэ, намеревающаяся развестись.

Sir Harry Kimberly, symbolist musician, and his young friend, Lucien Sartorys, as beautiful as a woman, as supple as a peau de Su?de glove, as slender and blonde as a cigar.

Сэр Г арри Кимберлей, музыкант-символист, страстный педераст, и его молодой друг Люсьен Сартори, прекрасный, как женщина, гибкий и эластичный, как шведская перчатка, тоненький и белокурый.

The two academicians, Joseph Dupont de la Brie, collector of obscene coins, and Isidore Durand de la Marne, author of gallant memoirs in private and severe student of Chinese at the Institute.

Два академика - Жозеф Дюлон, отчаянный нумизмат, и Исидор Дюран, любезный составитель мемуаров у себя дома и строгий знаток китайского языка в Институте.

The portrait-painter, Jacques Rigaud.

Портретист Жак Риго.

The psychological novelist, Maurice Fernancourt.

Романист-психолог Морис Фернанкур.

The society reporter, Poult d'Essoy.

Светский хроникер Пуль д'Эсуа.

The invitations were sent out, and, thanks to the mediation of influential persons, all were accepted.

Приглашения были посланы и благодаря деятельным хлопотам приняты все.

The Countess Fergus alone hesitated:

Только графиня Фергюз колебалась.

"The Charrigauds?" said she.

Шариго? - сказала она.

"Is theirs really a proper house?

- Действительно ли это приличный дом?

Has he not been engaged in all sorts of pursuits on Montmartre, in the past?

Не тот ли это Шариго, который в былые времена испробовал все роды занятий на Монмартре?

Do they not say that he sold obscene photographs, for which he had posed, with an artificial bust?

Не про него ли рассказывают, что он продавал неприличные фотографии, для которых он сам позировал?

And are there not some disagreeable stories afloat regarding her?

А про его жену разве не рассказывают неприличные истории?

Did she not have some rather vulgar experiences before her marriage?

Ведь у нее были довольно вульгарные приключения до замужества!

Is it not said that she has been a model,-that she has posed for the altogether?

Разве не про нее говорят, что она была натурщицей и что позировала она во весь рост.

What a horror!

Какой ужас!

A woman who stripped before men who are not even her lovers?"

Женщина, стоящая совсем голая перед мужчинами, которые даже не были ее любовниками!

Finally she accepted the invitation, on being assured that Mme. Charrigaud had posed only for the head, that Charrigaud, who was very vindictive, would be quite capable of disgracing her in one of his books, and that Kimberly would come to this dinner.

Наконец, она приняла приглашение, когда ее уверили, что m-me Шариго позировала только для головы, и что Шариго был бы способен в отместку за ее отказ выставить ее в неприличном свете в одном из своих произведений, и что, наконец, Кимберлей будет на этом обеде.

Oh! if Kimberly had promised to come! Kimberly, such a perfect gentleman, and so delicate and so charming, really charming!

О, если Кимберлей обещал быть... Кимберлей, такой "настоящий джентльмен" и такой изящный, деликатный, очаровательный!

The Charrigauds were informed of these negotiations and these scruples.

Шариго узнали об этих переговорах и сомнениях.

Far from taking offence, they congratulated themselves that they had successfully conducted the former and overcome the latter.

Далекие от того, чтобы обидеться, они были довольны, что переговоры велись искусно, а сомнения были побеждены.

It was now a matter only of watching themselves, and, as Mme. Charrigaud said, of behaving themselves like real society people.

- Теперь нужно только быть настороже и вести себя, как настоящие светские люди, - так говорила m-me Шариго.

This dinner, so marvelously prepared and planned, so skilfully negotiated, was really their first manifestation in the new avatar of their elegant destiny, of their social ambitions.

- Этот обед, столь прекрасно подготовленный и ловко устроенный, являлся в действительности их первым выступлением на новом поприще светской жизни, венцом их светского честолюбия.

It must, then, be an astonishing affair.

И было необходимо, чтобы он удался!

For a week beforehand everything was topsy-turvy in the house.

За неделю до обеда все в доме было перевернуто вверх дном.

It was necessary that the apartments should be made to look like new, and that there should be no hitch.

Следовало многое обновить в нем, но чтобы это вместе с тем не бросалось в глаза.

They tried various lighting arrangements and table decorations, that they might not be embarrassed at the last moment.

Проводили репетицию освещения и убранства стола для того, чтобы не быть занятыми этим в последнюю минуту.

Over these matters M. and Mme. Charrigaud quarreled like porters, for they had not the same ideas, and their aesthetic views differed on all points, she inclining to sentimental arrangements, he preferring the severe and "artistic."

Г осподин и m-me Шариго ругались, как извозчики, потому что они коренным образом расходились в своих эстетических вкусах: она склонялась к сентиментальному, он же хотел, чтобы все было устроено со строгим артистическим вкусом.

"It is idiotic," cried Charrigaud. "They will think that they are in a grisette's apartments. Ah! what a laughing-stock we shall be!"

"Это по-идиотски, - кричал Шариго, - они будут себя чувствовать, как в квартире какой-нибудь гризетки... Ах, как они будут хохотать над нами".

"You had better not talk," replied Mme. Charrigaud, her nervousness reaching the point of paroxysm. "You are still what you used to be, a dirty tavern bum.

"Я тебе советую помолчать, - возражала m-me Шариго, нервное раздражение которой достигло наивысшей степени, - ты остался прежним прощелыгой, грязным посетителем пивных.

And besides, I have enough of it; my back is broken with it."

И, наконец, с меня довольно, я не желаю больше терпеть". -

"Well, that's it; let us have a divorce, my little wolf, let us have a divorce.

"И прекрасно! Разведемся, моя милая кошечка, разведемся!

By that means we at least shall complete the series, and cast no reflection on our guests."

Таким образом мы по крайней мере завершим серию и не будем выделяться между нашими гостями".

They perceived also that there would not be enough silverware, glassware, and plates.

Увидели, что не хватает серебра, мало также посуды и хрусталя.

They must rent some, and also rent some chairs, for they had only fifteen, and even these were not perfect.

Они должны были "зять все это напрокат, равно как и стулья, которых у них было только пятнадцать, да и то разрозненных.

Finally, the menu was ordered of one of the grand caterers of the Boulevard.

Наконец, меню было заказано одному из лучших рестораторов.

"Let everything be ultra-stylish," ordered Mme. Charrigaud, "and let no one be able to recognize the dishes that are served.

Чтобы все было ультра-шик, - поясняла m-me Шариго, - и главное, чтобы ничего нельзя было узнать из того, что будет подаваться.

Shrimp hash, goose-liver cutlets, game that looks like ham, ham that looks like cake, truffles in whipped cream, and mashed potatoes in branches,-cherries in squares and peaches twisted into spirals. In short, have everything as stylish as possible."

Раки, нарезанные ломтиками, котлеты из гусиной печенки; трюфели взбиты, а пюре расположены в виде веток... вишни четырехугольные, а персики зигзагами, одним словом, все самое шикарное!

"Rest easy," declared the caterer.

Будьте спокойны, - уверял ресторатор.

"I know so well how to disguise things that I defy anybody to know what he is eating.

- Я так умею изменять вид блюд, что многие не отдают себе отчета в том, что они едят.

It is a specialty of the house."

Это специальность нашей фирмы.

At last the great day arrived.

Наконец великий день настал.

Monsieur rose early,-anxious, nervous, agitated.

Шариго встал рано, беспокойный, нервный, взволнованный.

Madame, who had been unable to sleep all night, and weary from the errands of the day before and the preparations of all sorts, could not keep still.

Мадам Шариго, которая не спала всю ночь, утомленная беготней накануне и различными приготовлениями, не могла усидеть на месте.

Five or six times, with wrinkled brow, out of breath, trembling and so weary that, as she said, she felt her belly in her heels, she made a final examination of the house, upset and rearranged bric-?-brac and furniture without reason, and went from one room to another without knowing why and as if she were mad.

Пять или шесть раз, взволнованная, запыхавшаяся, с нахмуренным лбом, страшно усталая, она производила последний осмотр дома, расставляла и переставляла без всякого смысла мебель и безделушки, шла из одной комнаты в другую, сама не зная зачем, как сумасшедшая.

She trembled lest the cooks might not come, lest the florist might fail them, and lest the guests might not be placed at table in accordance with strict etiquette.

Она боялась, что повара не придут, что поставщик цветов не сдержит слова и что гости за столом не разместятся согласно строгому этикету.

Monsieur followed her everywhere, clad only in pink silk drawers, approving here, criticising there.

Ее муж следовал за ней повсюду в одном нижнем белье из розового шелка, одобряя одно, критикуя другое.

"Now that I think about it again," said he, "what a queer idea that was of yours to order centauries for the table decoration!

Я все думаю, - говорил он, - что это была у тебя за странная идея заказать васильки для украшения стола.

I assure you that blue becomes black in the light.

Я тебя уверяю, что при свете их синий цвет кажется черным.

And then, after all, centauries are nothing but simple corn-flowers.

И потом ведь это же простые васильки!

It will look as if we had been to the fields to gather corn-flowers."

Будет похоже на то, что мы собирали эти васильки во ржи.

"Oh! corn-flowers! how provoking you are!"

Ах, как ты возмутителен!

"Yes, indeed, corn-flowers.

Ну да!

And the corn-flower, as Kimberly said very truly the other evening at the Rothschilds, is not a society flower.

И о васильках Кимберлей сказал на днях на вечере у Ротшильдов, что это не светский цветок.

Why not also corn poppies?"

И почему же ты уже кстати не украсила стол и маком?

"Let me alone," answered Madame. "You drive me crazy with all your stupid observations.

Оставь меня в покое, - отвечала m-me, - я теряю голову из-за твоих глупых замечаний.

A nice time to offer them, indeed!"

И это как раз подходя щий момент, действительно!

But Monsieur was obstinate:

Но Шариго упорствовал.

"All right, all right; you will see, you will see. Provided, my God, that everything goes off tolerably well, without too many accidents, without too many delays.

- Хорошо, хорошо... ты увидишь, увидишь... Лишь бы только, боже мой, все обошлось без особых помех и неприятностей.

I did not know that to be society people was so difficult, so fatiguing, and so complicated a matter.

Я не знал, что быть светскими людьми - такая трудная, утомительная и сложная вещь.

Perhaps we ought to have remained simple boors."

Может быть, мы бы лучше сдела ли, если бы остались простыми смертными, как прежде.

And Madame growled:

На это m-me прошипела:

"Oh! for that matter, I see clearly that nothing will change you. You scarcely do honor to a woman."

- Я вижу, что ничто тебя не меняет... Ты совсем не считаешься со мной.

As they thought me pretty, and very elegant to look at, my masters had allotted to me also an important role in this comedy.

Так как они находили меня красивой и очень приличной на вид, то возложили на меня тоже очень важную роль в этой комедии.

First I was to preside over the cloak-room, and then to aid, or rather superintend, the four butlers, four tall lascars, with immense side-whiskers, selected from several employment-bureaus to serve this extraordinary dinner.

Я должна была сначала распоряжаться в гардеробной, а потом помогать или, вернее, руководить действиями четырех метрдотелей, четырех громадных верзил с огромными бакенбардами, набранных в нескольких специальных конторах, чтобы прислуживать за этим необыкновенным обедом.

At first all went well.

Сначала все шло хорошо.

Nevertheless, there was a moment of alarm. At quarter before nine the Countess Fergus had not yet arrived.

Была только одна тревога: в три четверти девятого графини Фергюз еще не было.

Suppose she had changed her mind, and resolved at the last moment not to come?

Что если она раздумала и решила в последнюю минуту не приезжать?

What a humiliation! What a disaster!

Какое унижение, какое несчастье!

The Charrigauds were in a state of consternation.

У Шариго были очень печальные физиономии.

Joseph Brigard reassured them.

Жозеф Бригар их успокаивал.

It was the day when the countess had to preside over her admirable

Это был день, в который графиня председательствовала на заседании благотворительного общества

"Society for the Collection of Cigar-Stumps for the Army and Navy."

"Обрезков сигар для сухопутных и морских армий".

The sessions sometimes did not end till very late.

Заседание кончалось иногда очень поздно.

"What a charming woman!" said Mme. Charrigaud, ecstatically, as if this eulogy had the magic power to hasten the coming of "this dirty countess," whom, at the bottom of her soul, she cursed.

Какая очаровательная женщина! - восторгалась m-me Шариго, как будто бы эта похвала имела магическую силу ускорить приход этой "мерзкой графини", которую она в глубине своей души проклинала.

"And what a brain!" said Charrigaud, going her one better, though really entertaining the same feeling.

И какая голова, - подхватил Шариго, движимый тем же чувством.

"The other day at the Rothschilds I felt that it would be necessary to go back to the last century to find such perfect grace and such superiority."

- На днях у Ротшильдов я подумал, что только в истекшем столетии можно было найти такую редкую грацию, такой возвышенный ум.

"And even then!" said Joseph Brigard, capping the climax. "You see, my dear Monsieur Charrigaud, in democratic societies based upon equality...."

И еще вот что, - продолжал Жозеф Бригар, - мой дорогой господин Шариго, в демократических обществах, где существует равенство... - И он начал было одну из тех полусветских, полунаучных социологических речей, которые он любил произносить в салонах.

He was about to deliver one of those semi-gallant, semi-sociological discourses which he was fond of retailing in the salons, when the Countess Fergus entered, imposing and majestic, in a black gown embroidered with jet and steel that showed off the fat whiteness and soft beauty of her shoulders.

В эту минуту вошла графиня Фергюз, импозантная и величественная в черном туалете, вышитом стальным стеклярусом, очень выгодно выделявшем белизну и мягкую красоту ее полных плеч.

And it was amid murmurs and whispers of admiration that they made their way ceremoniously to the dining-room.

И под шепот восхищения, вызванный ее появлением, все церемонно вошли в столовую.

The beginning of the dinner was rather cold.

Начало обеда было довольно холодное.

In spite of her success, perhaps even because of her success, the Countess Fergus was a little haughty, or, at least, too reserved.

Несмотря на свой успех или, может быть, именно благодаря ему графиня Фергюз держала себя немного высокомерно или, во всяком случае, очень сдержанно.

She seemed to wear an air of condescension at having honored with her presence the humble house of "these little people."

Казалось, она хотела показать, что снизошла до того, чтобы почтить своим присутствием скромный дом этих "маленьких людей".

Charrigaud thought he noticed that she examined with a discreetly but visibly contemptuous pout the rented silverware, the table decoration, Mme.

Шариго показалось, что она рассматривала со скрытой, но явно презрительной миной серебро, взятое напрокат, убранство стола, зеленый туалет

Charrigaud's green costume, and the four butlers whose too long side-whiskers dipped into the dishes.

m-me Шариго, четырех метрдотелей, слишком длинные бакенбарды которых попадали в блюда.

He was filled with vague terrors and agonizing doubts as to the proper appearance of his table and his wife.

Его охватили смутный страх и мучительное сомнение насчет убранства стола и туалета его жены.

It was a horrible minute!

Это была ужасная минута.

After some commonplace and laborious replies, exchanged apropos of trivial topics then current, the conversation gradually became general, and finally settled down upon the subject of correctness in society life.

После нескольких банальных и тягостных реплик по поводу незначительных текущих интересов разговор мало-помалу стал общим и остановился, наконец, на том, что должно считать корректным в светской жизни.

All these poor devils, all these poor wretches, male and female, forgetting their own social irregularities, showed a strangely implacable severity toward persons whom it was allowable to suspect, not even of stains or blemishes, but simply of some formal lack of respect for society laws,-the only ones that ought to be obeyed.

Все эти ничтожные мужчины и женщины, забывая о фальши своего собственного общественного положения, являлись неумолимо строгими по отношению к тем людям, у которых не то чтобы можно было заподозрить какой-либо порок, а которые просто не хотели подчиняться светским законам, единственным, которым должно повиноваться.

Living, in a certain sense, outside of their social ideal, thrown back, so to speak, to the margin of that existence whose disgraced correctness and regularity they honored as a religion, they undoubtedly hoped to get into it again by driving out others.

Живя в некотором роде вне своего общественного идеала, отброшенные, так сказать, за границу этой жизни, в которой они почитали, как религию, потерянное ими общественное положение, они думали, без сомнения, войти в нее опять, изгоняя оттуда других.

The comicality of this was really intense and savory.

Это было в самом деле достойно смеха.

They divided the universe into two great parts: on the one side, that which is regular; on the other, that which is not; here the people that one may receive; there the people that one may not receive.

Весь мир они разделяли на две большие части: на одной стороне все, что корректно и допустимо, на другой - все противоположное этому; здесь -люди, которых можно принимать, там - такие, которых нельзя принимать.

And these two great parts soon became pieces, and the pieces became thin slices, the subdivision going on ad infinitum.

И эти две большие части становились скоро кусочками, маленькими ломтиками, которые в свою очередь разделялись до бесконечности.

There were those in whose houses one may dine, and also those to whose houses one may go only for the evening. Those in whose houses one may not dine, but to which one may go for the evening. Those whom one may receive at his table, and those to whom one may accord only admission to his salon,-and even then only under certain circumstances, clearly defined.

Были такие, у которых можно было бывать только на обедах, и опять другие, у которых дозволялось бывать только на вечерах; некоторых можно было принимать у себя за столом, другим же только дозволялось посещение своего салона, и то при строго определенных условиях.

There were also those in whose houses one may not dine and whom one should not receive at one's house, and those whom one may receive at one's house and in whose houses one may not dine; those whom one may receive at breakfast, and never at dinner; and those in whose country houses one may dine, but never in their Paris residences, etc.

Были также такие, у которых нельзя было ни обедать, ни принимать их у себя; некоторых допускалось приглашать только к завтраку, но никогда к обеду; у иных можно было обедать на даче, но не в Париже, и т. д., и т. д.

The whole being supported with demonstrative and peremptory examples, well-known names being cited by way of illustration.

Все это подтверждалось известными именами.

"Shades," said the Viscount Lahyrais, sportsman, clubman, gambler, and trickster.

- Оттенок, - говорил виконт Лаирэ, посетитель клубов, спортсмен, игрок и шулер, - это все.

"The whole thing lies there. It is by the strict observance of shades that a man is really in society, or is not."

Только строго соблюдая все тончайшие оттенки в отношениях, можно стать настоящим светским человеком.

I believe that I never heard such dreary things. As I listened to them, I really felt a pity for these unfortunates.

Никогда, кажется, мне не приходилось слышать таких скучных речей; слушая их, я проникалась искренним сожалением к этим людям.

Charrigaud neither ate or drank, and said nothing.

Шариго не ел, не пил, не разговаривал.

Although he was scarcely in the conversation, he nevertheless felt its enormous and forbidding stupidity like a weight upon his skull.

Хотя он не принимал никакого участия в разговоре, но все-таки чувствовал, как эта бесконечная пошлость и глупость давят ему мозг.

Impatient, feverish, very pale, he watched the service, tried to catch favorable or ironical impressions of the faces of his guests, and mechanically, with movements more and more accelerated, and in spite of the warnings of his wife, rolled big pellets of bread-crumb between his fingers.

С лихорадочным нетерпением, очень бледный, он наблюдал за порядком за столом, стараясь уловить на лицах своих гостей впечатления, благоприятные для него или иронические, и все более ускоряющимся движением он вертел меж пальцами большие хлебные шарики, несмотря на укоризненные знаки своей жены.

When a question was put to him, he answered in a bewildered, distracted, far-away voice:

На обращенные к нему вопросы он отвечал испуганным и рассеянным тоном:

"Certainly ... certainly ... certainly."

"Конечно, ну да, конечно"...

Opposite him, very stiff in her green gown, upon which spangles of green steel glittered with a phosphorescent brilliancy, and wearing an aigrette of red feathers in her hair, Mme. Charrigaud bent to right and to left, and smiled, without ever a word,-a smile so eternally motionless that it seemed painted on her lips.

Против него, туго стянутая и неподвижная в своем зеленом платье, на котором сверкал фосфорическим блеском зеленовато-стальной стеклярус, с эгреткой из красных перьев в волосах, госпожа Шариго наклонялась направо и налево и улыбалась, не произнося ни одного слова, неподвижной улыбкой, которая казалась застывшей на ее губах.

"What a goose!" said Charrigaud to himself; "what a stupid and ridiculous woman!

- Какая гусыня! - говорил себе Шариго, - какая глупая и смешная женщина!

And what a carnival costume!

И какой туалет она надела на себя!

To-morrow, because of her, we shall be the laughing-stock of Parisian society."

Из-за нее мы завтра же сделаемся посмешищем всего Парижа.

And on her side Mme. Charrigaud, beneath the fixity of her smile, was thinking:

Г-жа Шариго, со своей стороны, тая мысли под неподвижной улыбкой, думала:

"What an idiot this Victor is!

- Какой он идиот, этот Виктор!

And what a bad appearance he makes!

И как он себя скверно держит!

To-morrow we shall catch it on account of his pellets."

Достанется нам завтра из-за его хлебных шариков.

The topic of correctness in society being exhausted, there followed an embarrassing lull in the conversation, which Kimberly broke by telling of his last trip to London.

Истощивши спор о светских приличиях, начали после краткого отступления на любовные темы говорить о древностях и редкостях. В таких разговорах всегда одерживал верх молодой Люсьен Сартори, владевший сам прелестными вещами. У него была репутация очень знающего и удачного собирателя редкостей; его коллекции славились. Но где вы находите все эти чудеса? -спросила m-me де Реамбюр. В Версале, -отвечал Сартори, - у вдов поэтов и сентиментальных канонис. Трудно себе представить, сколько сокровищ скрыто у этих старых дам. M-me де Рамбюр продолжала настаивать: - А что вы делаете для того, чтобы заставить их продавать вам эти вещи? Циничный и красивый, выгибая свой стройный стан, он отвечал, видимо, желая удивить общество: "Я за ними ухаживаю, а потом я отдаюсь их противоестественным наклонностям". Сначала ужаснулись смелости темы, но так как Сартори все прощалось, то предпочли все превратить в шутку. - Что вы называете противоестественными наклонностями? -спросила насмешливым тоном и, видимо, желая пошалить, баронесса Гохштейн, очень любившая скабрезные разговоры. Но тут, поймав взгляд Кимберлея, Люсьен Сартори вдруг замолчал. Тогда Морис Фернанкур, наклонившись к баронессе, сказал серьезным тоном: "Это зависит от того, на какой стороне Сартори помещает естественное". Все лица снова озарились весельем... Ободренная этим успехом, г-жа Шариго, обращаясь непосредственно к Сартори, протестовавшему с очаровательной миной, спросила очень громко: "Значит, это правда? Вы действительно этим занимаетесь?" Ее слова произвели на всех впечатление холодного душа. Графиня Фергюз стала усиленно обмахиваться веером. Все переглядывались, смущенные и шокированные, но вместе с тем всем неудержимо хотелось смеяться. Опершись обеими руками на стол, с сжатыми губами, еще более побледневший и с крупными каплями пота на лбу, Шариго катал хлебные шарики и комично вращал глазами. Не знаю, что произошло бы дальше, если бы Кимберлей не прервал этой тяжелой минуты опасного молчания, начавши рассказывать о своем последнем путешествии в Лондон.

"Yes," said he, "I spent in London an intoxicating week; and, ladies, I witnessed a unique thing. I attended a ritual dinner which the great poet, John-Giotto Farfadetti, gave to some friends to celebrate his betrothal to the wife of his dear Frederic-Ossian Pinggleton."

Да, - говорил он, - я провел упоительную неделю в Лондоне и присутствовал при событии, единственном в своем роде, - на обеде, который давал нескольким друзьям великий поэт Джон-Джиото Фарфадетти, чтобы отпраздновать свою помолвку с женой своего любимого друга -Фридриха Оссиана Пинглетона.

"How exquisite that must have been!" minced the Countess Fergus.

О, как это должно было быть восхитительно! -умилилась графиня Фергюз.

"You cannot imagine," answered Kimberly, whose look and gestures, and even the orchid that adorned the button-hole of his coat, expressed the most ardent ecstasy.

Вы даже представить себе не можете, отвечал Кимберлей, у которого глаза, жесты и даже орхидея, украшавшая бутоньерку его фрака, выражали сильнейший экстаз.

And he continued:

И он продолжал!

"Fancy, my dear friends, in a large hall, whose blue walls, though scarcely blue, are decorated with white peacocks and gold peacocks,-fancy a table of jade, inconceivably and delightfully oval. On the table some cups, in which mauve and yellow bonbons harmonized, and in the centre a basin of pink crystal, filled with kanaka preserves ... and nothing more. Draped in long white robes, we slowly passed in turn before the table, and we took, upon the points of our golden knives, a little of these mysterious preserves, which then we carried to our lips ... and nothing more."

- Вообразите себя, мой дорогой друг, в большой зале. Голубые, чуть-чуть голубые стены которой украшены белыми и золотыми павлинами. Представьте себе дальше стол из нефрита странной и очаровательной овальной формы... На столе несколько чаш, в которые положены были в гармоническом сочетании желтые и лиловые конфеты, а посредине стояла ваза из розового хрусталя, наполненная каким-то не обыкновенным вареньем, - и больше ничего... Поочередно, задрапированные в длинные белые одежды, мы медленно проходили мимо стола, и каждый из нас брал на кончик своего золотого ножа немного этого мистического варенья, подносил его затем, к своим губам... и больше ничего...

"Oh! I find that moving," sighed the countess, "so moving!"

О, я нахожу это трогательным, - томно вздыхала графиня, - очень трогательным.

"You cannot imagine. But the most moving thing-a thing that really transformed this emotion into a painful laceration of our souls-was when Frederic-Ossian Pinggleton sang the poem of the betrothal of his wife and his friend.

Вы не можете себе вообразить... Но самое трогательное, от чего действительно наши сердца разрывались от боли, это было, когда Фридрих Оссиан Пинглетон пропел поэму об обручении своей жены с его другом.

I know nothing more tragically, more superhumanly beautiful."

Я ничего не знаю более трагического, более сверхчеловечески прекрасного.

"Oh! I beg of you," implored the Countess Fergus, "repeat this prodigious poem for our benefit, Kimberly."

О, я вас прошу, - умоляла графиня Фергюз, -прочтите нам эту дивную поэму.

"The poem, alas! I cannot. I can give you only its essence."

Прочесть поэму? Увы, я этого не могу; я сумею вам только передать квинтэссенцию ее содержания.

"That's it, that's it!

- Ну хорошо, прекрасно!

The essence." In spite of his morals, in which they cut no figure, Kimberly filled women with mad enthusiasm, for his specialty was subtle stories of transgression and of extraordinary sensations. Suddenly a thrill ran round the table, and the flowers themselves, and the jewels on their beds of flesh, and the glasses on the table-cloth, took attitudes in harmony with the state of souls. Charrigaud felt his reason departing. He thought that he had suddenly fallen into a mad-house. Yet, by force of will, he was still able to smile, and say: "Why, certainly ... certainly."

Хоть квинтэссенцию.

The butlers finished passing something that resembled a ham, from which, in a flood of yellow cream, cherries poured like red larvae.

Метрдотели оканчивали разносить какое-то блюдо, похожее на ветчину. Между взбитыми желтыми сливками другого блюда виднелись вишни, которые были похожи на красных червяков.

As for the Countess Fergus, half swooning, she had already started for extra-terrestrial regions.

Что касается графини Ферпоз, то она, наполовину потеряв ощущение окружающего, уже умчалась в заоблачные сферы.

Kimberly began:

Кимберлей начал:

"Frederic-Ossian Pinggleton and his friend, John-Giotto Farfadetti, were finishing their daily tasks in the studio which they occupied in common.

"Фридрих Оссиан Пинглетон и его друг Джон-Джиотто Фарфадетти оканчивали в общей мастерской свою повседневную работу.

One was the great painter, the other the great poet; the former short and stout, the latter tall and thin; both alike clad in drugget robes, their heads alike adorned with Florentine BONNETS, both alike neurasthenics, for they had, in different bodies, like souls and lily-twin spirits.

Один был великим художником, другой - великим поэтом; первый - маленький и полный, второй -высокий и худой; оба одинаково одетые в шерстяные костюмы с одинаковыми флорентийскими шапочками на головах. Оба были неврастениками, потому что в разных телах у них были совершенно одинаковые души и родственные умы.

John-Giotto Farfadetti sang in his verses the marvelous symbols that his friend, Frederic-Ossian Pinggleton, painted on his canvases, so that the glory of the poet was inseparable from that of the painter, and that their works and their immortal geniuses had come to be confounded in one and the same adoration."

Джон-Джиотто Фарфадетти воспевал в стихах чудесные символы, которые его друг Фридрих Оссиан Пинглетон изображал на своих картинах, и слава поэта была нераздельна со славой художника, и наконец стали смешивать и их произведения и их бессмертные гениальные таланты.

Kimberly stopped for a moment. The silence was religious. Something sacred hovered over the table.

Кимберлей остановился... Кругом царило торжественное, религиозное молчание, что-то священное носилось в воздухе.

He continued:

Кимберлей продолжал:

"The day was nearing its end.

- День уходил.

A very soft twilight was enveloping the studio in a pallor of fluid and lunar shade.

Мягкие прозрачно-бледные сумерки окутали мастерскую.

Scarcely could one still distinguish on the mauve walls the long, supple, waving, golden algae that seemed to move in obedience to the vibration of some deep and magic water.

Едва еще можно было различить на лиловых стенах длинные, тонкие и извилистые золотые водоросли, которые, казалось, двигались, колеблемые какой-то таинственной волшебной волной.

John-Giotto Farfadetti closed the sort of antiphonary on the vellum of which, with a Persian reed, he wrote, or rather engraved, his eternal poems; Frederic-Ossian Pinggleton turned his lyre-shaped easel against a piece of drapery, placed his heart-shaped palette upon a fragile piece of furniture, and the two, facing one another, stretched themselves, with august poses of fatigue, upon a triple row of cushions, of the color of sea-weed."

Джон-Джиотто Фарфадетти закрыл похожую на старинное Евангелие книгу, на пергаменте которой он палочкой из персидского тростника писал или, скорее, чертил свои вечные поэмы. Фридрих Оссиан Пинглетон задернул драпировкой свой мольберт, имевший форму лиры, положил свою палитру, сделанную в виде арфы, на хрупкую мебель, и оба они растянулись в утомленных и вместе с тем величественных позах друг против друга на тройном ряде подушек цвета морских водорослей...

"Hum!" said Mme. Tiercelet, with a slightly warning cough.

Г-жа Тирселэ предостерегающе кашлянула.

"No, not at all," said Kimberly, reassuringly; "it is not what you think."

- Нет, нет, это не то, что вы думаете, - успокоил ее Кимберлей.

And he continued:

И он продолжал:

"In the centre of the studio, from a marble basin in which the petals of roses were bathing, a violent perfume was rising. And on a little table long-stemmed narcissuses were dying, like souls, in a narrow vase whose neck opened into the calyx of a lily, strangely green and distorted."

- Посредине мастерской из мраморного бассейна, в котором купались розовые лепестки, подымался сильный аромат; а на маленьком столике в узкой вазе странно-зеленого цвета и похожей на причудливую лилию, прощались с жизнью нарциссы на своих длинных стеблях...

"Impossible to forget," said the countess, in a quivering voice, so low that it could scarcely be heard.

- Неподражаемо! - прошептала еле слышным голосом графиня.

And Kimberly, without stopping, went on with his narration:

И Кимберлей продолжал, не останавливаясь:

"Outside, the street became more silent, because deserted.

Снаружи улица зачахла и почти опустела.

From the Thames came, muffled by the distance, the distracted voices of sirens, the gasping voices of marine boilers.

С Темзы доносились заглушаемые расстоянием отчаянные звуки сирен и как бы задыхающиеся свистки пароходных котлов.

It was the hour when the two friends, giving themselves over to dreaming, preserved an ineffable silence."

Это был тот час, когда друзья, предавшись мечтам, всегда неизменно молчали...

"Oh!

О!

I see them so clearly!" said Madame Tiercelet, in a tone of admiration.

Как я хорошо представляю их себе! - восхищалась г-жа Тирселэ.

"And that 'ineffable,' how evocative it is!" applauded the Countess Fergus, "and so pure!"

И это молчание, как оно многозначительно и вместе с тем как чисто! - прибавила графиня Фергюз.

Kimberly profited by these flattering interruptions to take a swallow of champagne. Then, feeling that he was listened to with more passionate attention than before, he repeated:

Кимберлей воспользовался этим лестным для него перерывом, чтобы выпить глоток шампанского; потом, чувствуя вокруг себя еще более страстное внимание, он повторил:

"Preserved an ineffable silence. But on this special evening John-Giotto Farfadetti murmured:

Итак, они молчали... Но в этот вечер Джон-Джиотто Фарфадетти прошептал:

'I have a poisoned flower in my heart.' To which Frederic-Ossian Pinggleton answered:

"В моем сердце я ношу отравленный цветок..." На что Фридрих Оссиан Пинглетон отвечал:

'This evening a sorrowful bird has been singing in my heart.' The studio seemed moved by this unusual colloquy.

"В этот вечер птичка пропела в моей душе грустную песню..." Казалось, мастерская была тронута и взволнована этим необыкновенным разговором.

On the mauve wall, which was gradually losing its color, the gold algae seemed to spread and contract, and to spread and contract again, in harmony with the new rhythms of an unusual undulation, for it is certain that the soul of man communicates to the soul of things its troubles, its passions, its fervors, its transgressions, its life."

На лиловой стене, которая бледнела все больше и больше, золотые водоросли вытягивались и опять как будто сжимались от непривычного волнения - потому что, несомненно, душа человека сообщает душам окружающих его предметов свои сомнения, свои страсти, свой жар, свои грехи, свою жизнь...

"How true that is!"

О, как это верно!

This cry, coming from several mouths at once, did not prevent Kimberly from going on with the recital, which thenceforth was to unfold itself amid the silent emotion of his hearers.

Этот крик, сорвавшийся со многих уст, не помешал Кимберлею продолжать свой рассказ, который с этой минуты продолжался при молчаливом волнении слушателей.

His voice became even more mysterious.

Только голос его стал еще таинственнее.

"This minute of silence was poignant and tragic.

- Эта минута молчания была мучительно трагична.

'Oh! my friend!' implored John-Giotto Farfadetti, 'you who have given me everything, you whose soul is so marvelously twin with mine, you must give me something of yourself that I have not yet had, and from the lack of which I am dying.'

О, мой друг! - взмолился Джон-Джиотто Фарфадетти, - ты, который мне отдал все! О ты, чья душа так чудесно родственна моей душе, ты должен мне дать еще нечто от себя, чего я еще не имел, и я умру, если не буду иметь этого!

'Is it, then, my life that you ask?' said the painter; 'it is yours; you can take it.'

Может быть, тебе нужна моя жизнь? - спросил художник. - Она твоя, ты можешь ее взять...

'No, it is not your life; it is more than your life; it is your wife!'

- Нет, это не твоя жизнь... это больше, чем твоя жизнь... это твоя жена!..

' Botticellina!' cried the poet.

- Боттичедлина!.. - воскликнул поэт.

'Yes, Botticellina; Botticellinetta; flesh of your flesh, the soul of your soul, the dream of your dream, the magic sleep of your sorrows!'

- Да, Боттичеллина, Боттичеллинетта, плоть от твоей плоти, душа твоей души, мечта твоей мечты, волшебное успокоение твоих страданий.

'Botticellina!

- Боттичеллина!

Alas! Alas! It was to be. You have drowned yourself in her, she has drowned herself in you, as in a bottomless lake, beneath the light of the moon.

Увы, увы - это должно было случиться... Ты потонул в ней, она потонула в тебе, как тонут в бездонном озере при лунном свете.

Alas! Alas!

Увы!..

It was to be.'

Это должно было случиться!..

Two tears, phosphorescent in the penumbra, rolled from the eyes of the painter.

Две слезы, заблестевшие в темноте, выкатились из глаз художника.

The poet answered:

Поэт отвечал:

'Listen to me, oh! my friend!

- О, слушай, мой друг!

I love Botticellina, and Botticellina loves me, and we shall both die of loving one another, and of not daring to tell one another, and of not daring to unite.

Я люблю Боттичеллину, а Боттичеллина меня любит, и мы умираем оба от любви и от того, что не смеем себе в этом признаться, не смеем соединиться друг с другом.

She and I are two fragments, long ago separated, of one and the same living being, which for perhaps two thousand years have been seeking and calling one another, and which meet at last to-day.

Мы, я и она - это две половины одного живого существа, разлученные когда-то, еще в древности, и которые, может быть, в течение уже двух тысячелетий ищут, призывают и наконец только сегодня нашли друг друга.

Oh! my dear Pinggleton, unknown life has these strange, terrible, and delicious fatalities.

О, мой дорогой Пинглетон, в этой неведомой для нас жизни есть странные, ужасные и вместе с тем счастливые случайности.

Was there ever a more splendid poem than that which we are living to-night?'

Была ли когда-нибудь более пленительная поэма, чем та, которую мы переживаем сегодня вечером?

But the painter kept on repeating, in a voice more and more sorrowful, this cry: 'Botticellina! Botticellina!'

Но художник продолжал восклицать все более и более горестным голосом: Боттичеллина, Боттичеллина.

He rose from the triple row of cushions upon which he was lying, and walked back and forth in the studio, feverishly.

Он поднялся с тройного ряда подушек, на которых возлежал, и начал лихорадочно шагать по мастерской.

After some minutes of anxious agitation, he said: 'Botticellina was Mine. Henceforth must she be Thine?'

После нескольких минут мучительного волнения он сказал: Боттичеллина была моей, неужели она отныне должна стать твоею?

'She shall be Ours!' replied the poet, imperiously; 'for God has chosen you to be the point of suture for this severed soul which is She and which is I!

- Она будет наша, - величаво ответил поэт. - Бог предначертал тебе быть соединительным звеном между нашими разъединенными душами.

If not, Botticellina possesses the magic pearl that dissipates dreams, I the dagger that delivers from corporeal chains.

Если же нет, то Боттичеллина владеет волшебной жемчужиной, пресекающей мечты, я - кинжалом, освобождающим дух от его ужасных цепей.

If you refuse, we shall love each other in death.'

Если ты нам откажешь, то мы мертвые будем любить друг друга.

And he added, in a deep tone that resounded through the studio like a voice from the abyss: 'Perhaps it would be better so.'

И он прибавил проникновенным голосом, звучавшим как бы из глубины: Это было бы, может быть, еще прекраснее!

'No,' cried the painter, 'you shall live.

Нет, - воскликнул художник, - вы будете жить!

Botticellina shall be Thine, as she has been Mine.

Боттичеллина будет твоею, как она была моею.

I will tear my flesh to shreds, I will tear my heart from my breast, I will break my head against the wall, but my friend shall be happy.

Я буду рвать свое тело на части, я вырву свое сердце из груди, я разобью об стены свой череп. Но мой друг будет счастлив!

I can suffer.

Я умею страдать!

Suffering, too, is voluptuousness, in another form!'

Страдание есть тоже блаженство.

'And a voluptuousness more powerful, more bitter, more fierce than any other!' exclaimed John-Giotto Farfadetti, ecstatically;

И самое могущественное, самое горькое, самое жестокое из всех блаженств! - сказал Джон-Джиотто Фарфадетти в экстазе.

' I envy your fate, do you know?

- Я завидую твоей судьбе!

As for me, I really believe that I shall die either of the joy of my love or of the sorrow of my friend. The hour has come. Adieu!'

Что касается меня, то мне кажется, что я умру или от счастья своей любви, или от горя моего друга... Час пришел, прощай!

He rose, like an archangel. At that moment the drapery moved, opening and closing again on an illuminating apparition.

Он поднялся... В эту минуту драпировка зашевелилась, раздвинулась, и за ней показалось ослепительное создание.

It was Botticellina, draped in a flowing robe, of the color of the moonlight.

Это была Боттичеллина, задрапированная в развевающееся платье цвета лунного сияния.

Her floating hair shone around her like artificial fire.

Ее распущенные волосы блестели, как огненные колосья.

In her hand she held a golden key.

Она держала в руке золотой ключ.

An ecstasy was on her lips, and the night-sky in her eyes.

На ее губах блуждала восторженная улыбка, в ее глазах отражалось ночное небо.

John-Giotto rushed forward, and disappeared behind the drapery.

Джон-Джиотто бросился к ней и исчез за драпировкой.

Then Frederic-Ossian Pinggleton lay down again on the triple row of cushions, of the color of sea-weed.

Тогда Фридрих Оссиан Пинглетон опять лег на тройной ряд подушек цвета морских водорослей.

And, while he buried his nails in his flesh, and while the blood streamed from him as from a fountain, the golden algae, now scarcely visible, gently quivered upon the wall, which was gradually taking on a coating of darkness.

И в то время, как он вонзал ногти в свое тело, так что из него лилась кровь, золотые водоросли чуть-чуть шевелились, едва заметные на стене, которая мало-помалу погружалась в мрак.

And the heart-shaped palette and the lyre-shaped easel resounded long and long, in nuptial songs."

И палитра в форме арфы, и мольберт в форме лиры долго пели свадебные песни.

For some moments Kimberly was silent; then, while the emotion that prevailed around the table was choking throats and compressing hearts, he concluded:

Кимберлей смолк на несколько минут. Волнение давило горло и сжимало сердце у всех сидевших за столом.

"And this is why I have dipped the point of my golden knife in the preserves prepared by kanaka virgins in honor of a betrothal more magnificent than any that our century, in its ignorance of beauty, has ever known."

- Вот почему, - закончил он, - я обмакнул кончик моего золотого ножа в варенье, приготовленное таинственными девами в честь помолвки, какой наш век, вообще не понимающий красоты, еще не видел.

The dinner was over.

Обед кончился.

They rose from the table in religious silence, but thrilled through and through.

Все встали из-за стола в благоговейном молчании, но сильно потрясенные.

In the salon Kimberly was closely surrounded and warmly congratulated.

В гостиной Кимберлея окружили, поздравляли.

The looks of all the women converged radiantly upon his painted face, surrounding it with a halo of ecstasies.

Восторженные взгляды всех женщин были обращены на его накрашенное лицо.

"Ah! I should so like to have my portrait painted by Frederic-Ossian Pinggleton," cried Mme. de Rambure;

О, как бы я хотела, чтобы Фридрих Оссиан Пинглетон написал мой портрет! - воскликнула с жаром госпожа де Рамбюр.

"I would give anything to enjoy such happiness."

- Я бы отдала все за такое счастье!

"Alas! Madame," answered Kimberly, "since the sorrowful and sublime event which I have related, Frederic-Ossian Pinggleton has been unwilling to paint human faces, however charming they may be; he paints only souls."

Увы, - ответил Кимберлей... - Со времени этого великого и горестного события, о котором я только что рассказал, Фридрих Оссиан Пинглетон больше не хочет писать человеческих лиц, как бы прекрасны они ни были; он рисует только души.

"And he is right!

О, он совершенно прав!

I should so like to be painted as a soul!"

Я бы так хотела быть нарисованной в виде бесплотного духа!

"Of what sex?" asked Maurice Fernancourt, in a slightly sarcastic tone, visibly jealous of Kimberly's success.

Какого пола? - спросил слегка саркастическим тоном Морис Фернанкур, видимо, завидовавший успеху Кимберлея.

The latter said, simply:

Последний сказал просто:

"Souls have no sex, my dear Maurice. They have...."

Души не имеют пола, у них есть...

"Hair on their paws," said Victor Charrigaud, in a very low voice, so as to be heard only by the psychological novelist, to whom he was just then offering a cigar.

Шерсть... на лапах, - прошептал Виктор Шариго так тихо, чтобы быть услышанным только романистом-психологом, которому он в это время предлагал сигару.

And, dragging him into the smoking-room, he whispered: "Ah! old man!

И, увлекая его в курительную комнату, он продолжал: - О, старый дружище!

I wish I could shout the most filthy things, at the top of my voice, in the faces of all these people.

О, как бы мне хотелось выругаться как следует, полной грудью, перед всеми этими людьми.

I have enough of their souls, of their green and perverse loves, of their magic preserves.

Надоели мне их души, их извращенная любовь, их чудодейственное варенье!..

Yes, yes, to say the coarsest things, to besmear one's self with good black fetid mud for a quarter of an hour,-oh! how exquisite that would be, and how restful!

Да, да... гово рить грубости, окунуться хоть на четверть часа в эту милую, черную, зловонную грязь, ах, как бы это было хорошо, с каким удовольствием я бы отдохнул в ней немножко!

And how it would relieve me of all these nauseating lilies that they have put into my heart!

И как бы это облегчило мое сердце от всех тошнотворных лилий!

And you?"

Ну а ты как себя чувствуешь?

But the shock had been too great, and the impression of Kimberly's recital remained.

Потрясение, вызванное рассказом Кимберлея, было очень сильно, и все находились еще под впечатлением слышанного.

They could no longer interest themselves in the vulgar things of earth,-in topics of society, art, and passion.

Их не интересовали больше земные, обыкновенные вещи... ни светские, ни эстетические споры.

The Viscount Lahyrais himself, clubman, sportsman, gambler, and trickster, felt wings sprouting all over him.

Даже виконт Лаирэ, посетитель клубов, спортсмен, игрок и шулер, почувствовал, что у него выросли крылья."

Each one felt the need of collecting his thoughts, of being alone, of prolonging the dream, of realizing it.

У каждого было желание сосредоточиться, уединиться, чтобы продлить мечту или осуществить ее.

In spite of the efforts of Kimberly, who went from one to another, asking:

К большой досаде Кимберлея, который употреблял большие усилия, чтобы оживить общество, и ходил от одной дамы к другой, спрашивая:

"Did you ever drink sable's milk?

"Пили ли вы соболье молоко?

Ah! then, drink sable's milk; it is ravishing!" the conversation could not be resumed; so that, one after another, the guests excused themselves, and slipped away.

Ах, пейте соболье молоко, это такая прелесть", -разговор все-таки не клеился, и гости один вслед за другим, извиняясь, прощались и уходили.

At eleven o'clock all had gone.

В 11 часов никого уж не было.

When they found themselves face to face, alone, Monsieur and Madame looked at each other for a long time, steadily and with hostility, before exchanging their impressions.

Оставшись наедине лицом к лицу, господа обменялись сначала долгим, пристальным и враждебным взглядом, прежде чем стали обмениваться впечатлениями.

"For a pretty fizzle, you know, it is a pretty fizzle," declared Monsieur.

Да, это вышло все достаточно неудачно, знаешь... - сказал Шариго.

"It is your fault," said Madame, in a tone of bitter reproach.

По твоей вине, - отвечала язвительно m-me.

"Well, that's a good one!"

Она еще смеет говорить...

"Yes, your fault. You paid no attention to anything; you did nothing but roll dirty pellets of bread in your fat fingers.

Да, да, по твоей вине..: Ты ни о чем не заботился... ты только катал грязные хлебные шарики своими грубыми пальцами.

Nobody could get a word out of you.

От тебя нельзя было добиться ни одного слова.

How ridiculous you were! It is shameful."

О, как ты был смешон, просто позорно...

"Well, you needn't talk," rejoined Monsieur.

Да, я советую тебе еще поговорить, - быстро возразил на это Шариго.

"And your green gown, and your smiles, and your blunders.

- А твой зеленый туалет, твоя идиотская улыбка, твоя выходка с Сартори?

It was I perhaps, it was I undoubtedly, who told of Pinggleton's sorrow, who ate kanaka preserves, who painted souls,-I doubtless am the lily-worshipper."

Это, может быть, все я? И это тоже, без сомнения, я рассказывал о страданиях Пинглетона, я ел чудодейственное варенье, я рисую души, я поклонник всевозможных лилий, я педераст?

"You are not even capable of being," cried Madame, at the height of her exasperation.

Ты даже на это не способен! - воскликнула m-me, страшно взбешенная.

For a long time they hurled insults at one another.

Они еще долго бранились и поносили друг друга.

And Madame, after having arranged the silverware and the opened bottles in the sideboard, took herself off to her room, and shut herself up.

Наконец барыня, убравши серебро и начатые бутылки в буфет, решила удалиться в свою комнату, где она заперлась.

Monsieur continued to roam about the house in a state of extreme agitation.

Шариго продолжал бродить по всему дому, страшно взволнованный.

Suddenly noticing me in the dining-room, where I was putting things a little to rights, he came to me, and, taking me about the waist, he said:

Вдруг, заметивши меня в столовой, где я приводила понемножку все в порядок, он подошел ко мне и, обнявши меня за талию, сказал: Селестина, хочешь ли ты быть доброй и милой по отношению ко мне? Хочешь ли ты доставить мне большое, большое удовольствие? О да, барин. Хорошо, дитя мое, так крикни же мне прямо в лицо, десять раз, двадцать раз, сто раз: "Дрянь!" Ах, барин, что за странная мысль вам пришла в голову! Да я никогда не посмею... Посмей, Селестина, посмей, я умоляю тебя! И когда я сделала при нашем общем хохоте то, о чем он меня просил, он сказал мне:

"Ah, C?lestine, you do not know the immense delight that you give me.

- Ах, Селестина, ты не понимаешь того удовольствия, той огромной радости, которую ты мне сейчас доставила.

To see a woman who is not a soul! To touch a woman who is not a lily! Kiss me."

И затем, видеть женщину, а не душу, трогать женщину, а не лилию... Обними, поцелуй меня.

You may judge whether I was expecting that. But the next day, when they read in the "Figaro" an article in which their dinner, their elegance, their taste, their wit, and their social connections were pompously celebrated, they forgot everything, and talked of nothing but their great success.

Ожидала ли я чего-нибудь подобного... Но наутро, когда они прочли в "Figaro" статью, где в высокопарных выражениях хвалили их обед, изящество, вкус, ум, их знакомства, - они забыли все и только и говорили, что о своем успехе.

And their soul set sail for more illustrious conquests and more sumptuous snobberies.

Их души стали вместе стремиться к еще более блестящим завоеваниям на поприще светской жизни и снобизма.

"What a charming woman is the Countess Fergus!" said Madame, at lunch, as they were finishing the leavings of the dinner.

- Какая очаровательная женщина графиня Фергюз! - говорила барыня за завтраком, состоявшим из вчерашних остатков.

"And what a soul!" said Monsieur, in confirmation. "And Kimberly, would you believe it?

И какая душа! - поддержал ее Шариго. - А Кимберлей?

There's an astonishing talker for you! And so exquisite in his manners!"

Неправда ли, какой очаровательный собеседник... и какие изысканные манеры!

"It is a mistake to make sport of him.

Напрасно его вышучивают!

After all, his vice concerns no one but himself; it is none of our business."

Ведь его порок никого не касается, что нам за дело до него?

"Certainly not." And she added, indulgently: "Ah! if it were necessary to pick everybody to pieces!"

Конечно, - и она снисходительно прибавила: - у всех можно найти недостатки!

All day long, in the linen-room, I have amused myself in calling up the queer things that happened in that house,-the passion for notoriety with which, from that time, Madame was so filled that she would prostitute herself to all the dirty journalists who would promise her an article on her husband's books or a word about her costumes and her salon, and Monsieur's complacency in letting this vile conduct go on, though perfectly aware of it.

И целый день, сидя за бельем, я вспоминала разные истории из жизни этого дома и страсть к известности, охватившую с этого дня г-жу Шариго до такой степени, что она стала отдаваться всякому грязному журналисту, который обещал ей написать статью о произведениях ее мужа или словечко о ее туалетах и салоне, и снисходительность ее мужа, которому были известны все эти мерзости и который им не препятствовал.

With admirable cynicism he said: "At any rate-it is less expensive than paying by the line at the newspaper offices."

Он говорил с восхитительным цинизмом: Это все-таки дешевле, чем в бюро журналистов.

Monsieur, on his side, fell to the lowest depths of baseness and unscrupulousness.

Со своей стороны Шариго становился все гаже и бессовестнее.

He called that the politics of the salon, and society diplomacy.

Он называл это салонной политикой и светской дипломатией.

I am going to write to Paris to have them send me my old master's new book. But how rotten it must be at bottom!

Я напишу в Париж, чтобы мне прислали новое произведение моего старого хозяина... Представляю себе пикантность его содержания!

XI

XI

November 10.

10 ноября.

Now all talk of the little Claire has ceased.

Теперь уже больше не говорят о маленькой Кларе.

As was expected, the case has been abandoned.

Как и можно было предвидеть, дело заглохло.

So Joseph and the forest of Raillon will keep their secret forever.

Районский лес и Жозеф сохранят, таким образом, навеки свою тайну.

Of that poor little human creature no more will be said henceforth than of the body of a blackbird that dies in the woods, in a thicket.

О той, которая была бедным невинным человеческим созданием, будут говорить отныне только как о трупе дрозда, умершего в лесу под кустами.

The father continues to break stone on the highway, as if nothing had happened, and the town, stirred and roused for a moment by this crime, resumes its usual aspect,-an aspect still more dismal because of the winter.

Как будто бы ничего не произошло; отец ее по-прежнему разбивает булыжники на дороге, а город, на мгновение взбудораженный и взволнованный этим преступлением, принял свой прежний вид, но еще более мрачный благодаря зиме.

The very bitter cold keeps people shut up in their houses.

Очень сильный холод держит людей в их домах.

One can scarcely get a glimpse of their pale and sleepy faces behind the frosty windows, and in the streets one seldom meets anybody except ragged vagabonds and shivering dogs.

Сквозь замерзшие стекла едва можно различить их бледные и сонные лица, а на улицах можно встретить только оборванных бродяг и мерзнущих собак.

To-day Madame sent me on an errand to the butcher's shop, and I took the dogs with me.

Моя барыня послала меня с поручением к мяснику, и я взяла с собой собак.

While I was there, an old woman timidly entered the shop, and asked for meat,-"a little meat to make a little soup for my sick boy."

В то время, когда я была там, робко вошла в лавку какая-то старуха и спросила мяса, "кусочек мяса, чтобы сварить немножко бульону больному сыну".

The butcher selected, from the d?bris piled up in a large copper pan, a dirty bit, half bone, half fat, and, after carefully weighing it, announced: "Fifteen sous."

Мясник выбрал между обрезками мяса, наваленными в широкой медной лохани, грязный кусок, наполовину костлявый, наполовину жирный и, быстро взвесив его, сказал: -пятнадцать су.

"Fifteen sous!" exclaimed the old woman; "but that is impossible!

Пятнадцать су, - воскликнула старуха. - Это невозможно, Боже мой!

And how do you expect me to make soup out of that?"

И каким образом я могу из этого сварить бульон?

"As you like," said the butcher, throwing the piece back into the pan.

Как вам угодно... - сказал мясник, бросая обратно мясо в лохань.

"Only, you know, I am going to send you your bill to-day.

- Только, знаете, сегодня я вам пришлю ваш счет.

If it is not paid by to-morrow, then the process-server!"

Если он завтра не будет оплачен, то судебный пристав...

"Give it to me," said the old woman, then, with resignation.

- Давайте мясо, - покорно сказала тогда старуха.

When she had gone, the butcher explained to me:

Когда она вышла, мясник мне стал объяснять:

"Nevertheless, if we did not have the poor to buy the inferior parts, we really should not make enough out of an animal.

- Да, правда... если бы не было бедняков, которые покупают худшие куски, то никогда нельзя было бы заработать прилично на скотине.

But these wretches are getting to be very exacting nowadays."

Но они стали требовательны, эти канальи!

And, cutting off two long slices of good red meat, he threw them to the dogs. The dogs of the rich,-indeed! they are not poor.

- И, отрезавши два куска хорошего, розового мяса, он бросил их собакам: Да, собаки богачей, черт возьми, это не бедняки...

At the Priory events succeed one another.

В Приерэ события следуют одно за другим.

From the tragic they pass to the comical, for one cannot always shudder.

От трагического они переходят к комическому, потому что ведь нельзя же всегда грустить.

Tired of the captain's mischief-making, and acting on Madame's advice, Monsieur has at last brought suit before a justice of the peace.

Измученный каверзами капитана и по совету жены барин подал на него жалобу мировому судье.

He claims damages and interest for the breaking of his bell-glasses and his frames, and for the devastation of the garden.

Он требует с него вознаграждения за убытки с процентами, и именно за то, что он сорвал колокольчик, разбил оконные рамы, за опустошение сада.

It seems that the meeting of the two enemies in the office of the justice was really something epic.

Говорят, что встреча обоих врагов в камере у судьи представляла собой нечто невообразимое.

They blackguarded one another like rag-pickers.

Они вцепились друг в друга, как два старьевщика.

Of course, the captain denies, with many oaths, that he has ever thrown stones or anything else into Lanlaire's garden; it is Lanlaire who throws stones into his.

Капитан, конечно, отрицает со страшными клятвами, что он бросал когда-нибудь камни или что бы то ни было в сад Ланлера, а вот Ланлер действительно бросает камни в его сад.

"Have you witnesses?

Имеете ли вы свидетелей?

Where are your witnesses?

Где ваши свидетели?

Dare to produce witnesses," screams the captain.

Подавайте сюда ваших свидетелей, - ревет капитан.

"Witnesses?" rejoins Monsieur; "there are the stones, and all the dirty things with which you have been continually covering my land. There are the old hats, and the old slippers, that I pick up every day, and that everybody recognizes as having belonged to you."

Свидетели? - парирует мой хозяин, - это камни... это все грязные вещи, которыми вы не перестаете забрасывать мой сад... это старые шляпы... старые туфли, которые я там подбираю каждый день и которые, все признают, принадлежат вам.

"You lie."

Вы лжете...

"You are a scoundrel, a drunken rake."

Это вы - каналья, пьяница.

But, it being impossible for Monsieur to bring admissible and conclusive testimony, the justice of the peace, who, moreover, is the captain's friend, invites Monsieur to withdraw his complaint.

Но так как мой хозяин не мог представить достаточно убедительных и верных свидетельских показаний, то мировой судья - друг капитана -предлагает Ланлеру взять обратно свою жалобу.

"And for that matter, permit me to say to you," concluded the magistrate, "it is highly improbable, it is quite inadmissible, that a valiant soldier, an intrepid officer, who has won all his stripes on fields of battle, amuses himself in throwing stones and old hats upon your land, like a small boy."

И, наконец, позвольте мне вам это заметить, -говорит в заключение судья, - я этого не допускаю, это невозможно, чтобы храбрый солдат, отважный офицер, который все свои чины получил на поле сражения, забавлялся бросанием камней и старых шляп в ваш сад, как какой-нибудь уличный мальчишка...

"Egad!" vociferates the captain, "this man is an infamous Dreyfusard. He insults the army."

А, черт возьми! - вопит капитан, - этот человек -бесчестный дрейфусар... Он оскорбляет армию...

"I?"

- Я?

"Yes, you!

- Да, вы!

What you are trying to do, you dirty Jew, is to disgrace the army. Long live the army!"

Вы стараетесь, грязный жид, обесчестить армию... Да здравствует армия!..

They came near taking each other by the hair, and the justice had much difficulty in separating them.

Они чуть было не вцепились друг другу в волосы, и судье стоило большого труда разнять их.

Since then Monsieur has stationed permanently in the garden two invisible witnesses, behind a sort of board shelter, in which are pierced, at the height of a man, four round holes, for the eyes.

С этого времени мой хозяин поставил в саду двух постоянных и невидимых свидетелей позади прикрытия из досок, в которых на высоте человеческого роста пробуравлены были четыре круглых отверстия для глаз.

But the captain, being warned, is lying low, and Monsieur is out the cost of his watchers.

Но капитан, предупрежденный об этом, стал вести себя очень тихо, и хозяин только напрасно потратил деньги.

I have seen the captain two or three times, over the hedge.

Я видела капитана два или три раза через забор.

In spite of the frost, he stays in his garden all day long, working furiously at all sorts of things.

Несмотря на мороз, он целый день в саду, где он с увлечением исполняет всевозможные работы.

For the moment he is putting oil-paper caps on his rose-bushes.

В настоящую минуту он занят тем, что покрывает свои розовые кусты промасленной бумагой.

He tells me of his misfortunes. Rose is suffering from an attack of influenza, and then-with her asthma!... Bourbaki is dead. He died of a congestion of the lungs, from drinking too much cognac.

Он мне рассказывает о своих несчастьях... Роза больна инфлуэнцей, и это при ее астме... Бурбаки умер от воспаления легких, потому что пил слишком много коньяку.

Really, the captain has no luck. And surely that bandit of a Lanlaire has cast a spell over him.

Да, ему действительно не везет... И это, несомненно, сглазил его этот разбойник Ланлер!

He wishes to get the upper hand of him, to rid the country of him, and he submits to me an astonishing plan of campaign.

Но он победит его, он избавит страну от Ланлера -и он предлагает мне великолепный план сражения...

"Here is what you ought to do, Mademoiselle C?lestine.

Вот что вы должны были бы сделать, mademoiselle Селестина.

You ought to lodge with the prosecuting attorney at Louviers a complaint against Lanlaire for outrages on morals and an assault on modesty.

Вы должны подать жалобу на Ланлера за оскорбление общественной нравственности и покушение на изнасилование.

Ah! that's an idea!"

Это прелестная идея!

"But, captain, Monsieur has never outraged my morals or assaulted my modesty."

Но, капитан, никогда мой хозяин не оскорблял моих нравов и не покушался на мою чистоту...

"Well, what difference does that make?"

Ну, что ж такое?..

"I cannot."

Но я не могу...

"What! you cannot?

Как это вы не можете?

But there is nothing simpler. Lodge your complaint, and summon Rose and me.

А между тем нет ничего проще... Подайте вашу жалобу, а свидетелями выставите меня и Розу.

We will come to declare, to certify in a court of justice, that we have seen everything, everything, everything. A soldier's word amounts to something, especially just now, thunder of God!

Мы придем и подтвердим перед правосудием, что видели все, все, все... Слово солдата, особенно в настоящее время, значит же что-нибудь, черт возьми!

And remember that, after that, it will be easy to rake up the case of little Claire, and involve Lanlaire in it. Ah! that's an idea! Think it over, Mademoiselle C?lestine; think it over."

И заметьте себе, что после этого нам легко будет возбудить вновь дело об изнасиловании и вкрутить в него Ланлера... Это - прекрасная идея... Подумайте о ней, mademoiselle Селестина, подумайте...

Ah! I have many things, much too many things, to think over just now. Joseph is pressing me for a decision; the matter cannot be postponed. He has heard from Cherbourg that the little caf? is to be sold next week. But I am anxious, troubled.

Ах, у меня есть многое, слишком многое, о чем я должна подумать в настоящую минуту... Жозеф торопит меня с решением вопроса, так как больше ждать нельзя... Он получил письмо из Шербурга, в котором его извещают, что на будущей неделе должна состояться продажа маленького кафе... Но я смущена и очень неспокойна.

I want to, and I don't want to. One day the idea pleases me, and the next it doesn't. I really believe that I am afraid that Joseph wants to drag me into terrible things. I cannot come to a decision.

Я хочу и не хочу... Один день это мне нравится, а на другой перестает нравиться... Главным образом, мне кажется, я боюсь, чтобы Жозеф не втянул меня в какое-нибудь ужасное дело... Я не могу на что-нибудь решиться.

He is not brutal in his method of persuasion; he advances arguments, and tempts me with promises of liberty, of handsome costumes, of secure, happy, triumphant life.

Он меня не насилует, но убеждает меня, искушает обещаниями свободы, прелестных туалетов, обеспеченной, счастливой и веселой жизни...

"But I must buy the little caf?," he says to me. "I cannot let such an opportunity go by. And if the Revolution comes?

Мне необходимо купить это маленькое кафе, -говорит он мне... - Я не могу упустить подобного случая... А если наступит революция?..

Think of it, C?lestine; that means fortune right away. And who knows?

Подумайте, Селестина, ведь это - богатство, сейчас же... и кто знает?

The Revolution-ah! bear that in mind-is the best thing possible for the caf?s."

Заметьте себе, что нет ничего лучше для кафе, как революция...

"Buy it, at any rate.

Купите его на всякий случай.

If it is not I, it will be somebody else."

Если там не будет меня, то будет другая.

"No, no, it must be you. Nobody else will do. I am crazy over you. But you distrust me."

Нет, нет, это должны быть вы, никто другой, кроме вас... Я без ума от вас... Но вы мне не доверяете...

"No, Joseph, I assure you."

Нет, Жозеф, уверяю вас...

"Yes, yes; you have bad ideas about me."

Да, да, вы скверно думаете обо мне...

I do not know, no, really, I do not know, where, at that moment, I found the courage to ask him:

В эту минуту, я не знаю, каким образом, я действительно не понимаю, как во мне нашлось мужество спросить у него:

"Well, Joseph, tell me that it was you who outraged the little Claire in the woods."

- Ну хорошо, Жозеф, так скажите мне, ведь это вы изнасиловали маленькую Клару в лесу?

Joseph received the shock with extraordinary tranquillity.

Жозеф принял удар с необыкновенным спокойствием.

He simply shrugged his shoulders, swayed back and forth a few seconds, and then, giving a hitch to his pantaloons, which had slipped a little, he answered, simply:

Он только пожал плечами, покачался несколько секунд на каблуках и, поправляя свои брюки, которые немножко соскользнули, он ответил просто:

"You see? Did I not tell you so? I know your thoughts; I know everything that goes on in your mind."

- Вы видите, ведь я вам говорил... Я знаю ваши мысли... Я знаю все, что у вас на уме...

His voice was softer, but his look had become so terrifying that it was impossible for me to articulate a word.

Он понизил голос, но его взгляд стал так страшен, что я не могла произнести ни слова.

"It is not a question of the little Claire; it is a question of you."

Дело не в маленькой Кларе, речь идет о вас...

He took me in his arms, as he did the other evening.

На днях также, вечером, он обнял меня:

"Will you come with me to the little caf??"

Поедете ли вы со мной в маленькое кафе?

Shuddering and trembling, I found strength to answer:

Вся дрожа, я едва нашла силы в себе, чтобы пролепетать:

"I am afraid; I am afraid of you, Joseph. Why am I afraid of you?"

- Я боюсь, я вас боюсь, Жозеф... Почему я вас боюсь?

He held me cradled in his arms. And, disdaining to justify himself, happy perhaps at increasing my terrors, he said to me, in a paternal tone:

Он меня укачивал в своих объятиях и, не желая себя оправдывать, а желая, может быть, даже увеличить мои страхи, он мне сказал отеческим тоном:

"Well, well, since that is the case, I will talk with you again about it to-morrow."

- Ну хорошо, хорошо... Если это так, то поговорим об этом завтра.

A Rouen newspaper is circulating in town, in which there is an article that is creating a scandal among the pious.

В городе ходит по рукам одна руанская газета, в которой есть статья, производящая сенсацию между местными святошами.

It is a true story, very droll, and somewhat risqu?, which happened lately at Port-Lan?on, a pretty place situated three leagues from here. And it gains in piquancy from the fact that everybody knows the personages.

Это - истинное происшествие, и очень забавное, которое произошло совсем недавно в Порт-Лансоне, красивом месте, расположенном в трех лье отсюда; самое пикантное в нем это то, что всем знакомы действующие лица.

Here again is something for people to talk about, for a few days. The newspaper was brought to Marianne yesterday, and at night, after dinner, I read the famous article aloud.

Вот что опять будет занимать людей в течение нескольких дней... Марианне вчера принесли эту газету, и вечером после обеда я стала читать знаменитую статью вслух.

At the first phrases Joseph rose, with much dignity, very severe and even a little angry. He declared that he does not like dirty stories, and that he cannot sit and listen to attacks on religion.

С первых же фраз Жозеф поднялся и с большим достоинством, строго, даже немножко сердито, заявил, что не любит сальностей вообще и, кроме того, не может допустить, чтобы при нем смеялись над религией...

"You are not behaving well in reading that, C?lestine; you are not behaving well." And he went off to bed.

- Вы нехорошо делаете, Селестина, нехорошо, очень нехорошо... И он ушел спать.

To-day, November 10, it took us all day to clean the silver service.

Сегодня, 10-го ноября, мы провели весь день за чисткой серебра.

That is an event in the house,-a traditional epoch, like the preserve-canning season.

Это - целое событие, традиционная эпоха, как эпоха приготовления варенья, например.

The Lanlaires possess a magnificent silver service, containing old pieces, rare and very beautiful.

У Ланлеров есть великолепное серебро, много старинных, редких и необыкновенно красивых вещей.

It comes from Madame's father, who took it, some say on deposit, others say as security for money lent to a neighboring member of the nobility.

Оно досталось барыне от ее отца, который получил его, одни говорят, на хранение, а другие -как залог за крупную сумму, одолженную им одному соседнему дворянину.

Young people for military service were not all that this blusterer bought.

Этот господин занимался не больше не меньше, как покупкою и продажею молодых людей для рекрутчины...

Everything was fish that came to his net, and one swindle more or less made no difference to him.

Он ничем не пренебрегал и принимал участие не в одном мошенничестве.

If the grocer is to be believed, the story of this silver service is one of the most doubtful, or one of the clearest, as you choose to look at it.

Если верить лавочнице, то история этого серебра или самая темная, или, наоборот, очень понятная, как смотреть на дело.

It is said that Madame's father got his money back, and then, thanks to some circumstance the nature of which I do not know, succeeded in keeping the silver service in the bargain.

Отец барыни вернул будто бы все одолженные им деньги и, благодаря какому-то неизвестному мне обстоятельству оставил у себя, кроме всего, все серебро.

An astonishing piece of sharp practice!

Великолепная мошенническая проделка!..

Of course, the Lanlaires never use it.

Ланлеры, конечно, никогда его не употребляют.

It remains locked up at the back of a closet in the servants' hall, in three great boxes lined with red velvet and fastened to the wall by solid iron clamps.

Оно спрятано под замком в буфетной в трех больших сундуках, обитых красным бархатом и прибитых к стене крепкими железными крюками.

Every year, on the tenth of November, it is taken from the boxes, and cleaned under Madame's supervision.

Каждый год 10 ноября его вынимают из сундуков и чистят под наблюдением хозяйки.

And it is never seen again until the following year. Oh! Madame's eyes in presence of her silver service,-her silver service in our hands!

И до следующего года его больше никто не видит... Ну и глаза у барыни, когда она смотрит на это серебро, которое мы оскверняем нашим прикосновением!

Never have I seen in a woman's eyes such aggressive cupidity.

Никогда я не видела в глазах женщины такой противной жадности!

Are they not curious,-these people who hide everything, who bury their silver, their jewels, all their wealth, all their happiness, and who, being able to live in luxury and joy, persist in living a life of ennui bordering on deprivation?

Разве не смешны эти люди, которые прячут все, которые прячут свои деньги, свои бриллианты, свои богатства и которые, будучи в состоянии жить в роскоши и в веселии, стараются жить почти в нужде и в скуке?

The work done, the silver service locked up for a year in its boxes, and Madame having gone away after satisfying herself that none of it has stuck to our fingers, Joseph said to me, with a queer air:

Когда работа была окончена, серебро заперто под замок опять на целый год в свои сундуки и хозяйка наконец ушла с уверенностью, что нам к пальцам ничего не прилипло из него, Жозеф мне сказал со странным видом:

"That is a very beautiful silver service, you know, C?lestine. Especially 'the cruet of Louis XVI.' Ah! sacristi! and how heavy it is!

- Это великолепное серебро, вы знаете, Селестина... в особенности этот судок в стиле Людовика XVI... А, черт возьми, какой он тяжелый!

The whole business is worth perhaps twenty-five thousand francs, C?lestine; perhaps more. One does not know what it is worth."

Все это стоит, может быть, 25 тысяч франков, Селестина, а может быть, и больше... Неизвестно, сколько оно стоит...

And, looking at me steadily and heavily, piercing the very depths of my soul, he asked:

И, смотря на меня тяжелым, пристальным, проникающим до глубины души взглядом, он мне сказал:

"Will you come with me to the little caf??"

- Поедете ли вы со мной в маленькое кафе?

What relation can there be between Madame's silver service and the little caf? at Cherbourg?

Какое отношение существует между серебром моей хозяйки и маленьким кафе в Шербурге?

Really, I don't know why, but Joseph's slightest words make me tremble.

Я в самом деле не знаю почему, но самые незначительные слова Жозефа приводят меня в содрогание!..

XII

XII

November 12.

12 ноября.

I have said that I would speak of M. Xavier.

Я обещала рассказать о господине Ксавье.

The memory of this boy pursues me, runs continually through my head.

Воспоминание об этом юноше часто пробегает в моей голове, меня преследует.

Among so many faces his is one of those that come back most frequently to my mind.

Между столькими виденными мною фигурами его фигура - одна из тех, которые чаще всего мне приходят на ум.

Sometimes with regret, sometimes with anger.

Я думаю о нем иногда с сожалением, иногда с гневом.

All the same, he was prettily droll and prettily vicious, M. Xavier, with his irregular features and his blonde and brazen face. Ah! the little rascal! Really one may say of him that he belonged to his epoch.

Он был во всяком случае очень забавен и достаточно испорчен, этот господин Ксавье со своим нахальным, измятым лицом и совершенно белокурой головой... Ах, маленький негодяй! про него можно сказать, что он был вполне сын своего века.

One day I was engaged as chambermaid by Mme. de Tarves, in the Rue de Varennes.

Однажды я нанялась к госпоже де Тарв, на Вареннской улице.

A nickel-plated establishment, an elegant retinue, and handsome wages. A hundred francs a month, with washing, and wine, and everything, included.

Прекрасный дом, светский образ жизни и прекрасное жалованье: 100 франков в месяц с вином, со стиркой моего белья и т. д.

The morning that I arrived at the house, in a highly satisfied state of mind, Madame had me shown into her dressing-room.

Утром, когда я пришла, очень довольная, на свое новое место, барыня позвала меня в свою туалетную комнату.

An astonishing room, hung with cream silk, and Madame, a tall woman, extremely made up, her skin too white, her lips too red, her hair too blonde, but nevertheless pretty, rustling,-with an imposing presence, and style! So much was not to be gainsaid.

Комната прелестная, вся обитая кремовым шелком, а сама хозяйка - крупная женщина, немножко измятая, со слишком белой кожей, с чересчур красными губами и слишком белокурыми волосами, но еще очень красивая, роскошно одетая, представительная и шикарная... Против этого ничего нельзя было возразить, и с этой стороны она удовлетворяла всем требованиям!

I already possessed a very keen eye. Even from rapidly passing through a Parisian interior, I was able to judge of its habits and morals, and, although furniture lies as well as faces, I was rarely mistaken.

У меня уже был тогда очень верный взгляд... Быстро оглядев какую-нибудь парижскую обстановку, я умела по ней угадывать привычки и нравы ее хозяев, и хотя мебель так же лгала, как и лица, я редко ошибалась.

In spite of the sumptuous and decent appearance of this establishment, I felt at once the disorganization that prevailed there, the broken ties, the intrigue, the haste, the feverish life, the private and hidden filth,-not sufficiently hidden, however, to prevent me from detecting the odor, always the same!

Смотря на вполне приличную и даже роскошную обстановку этого дома, я сейчас же почувствовала неблагоустройство жизни в доме, спешность, лихорадочность ее, интимную и скрытую грязь, недостаточно скрытую, во всяком случае для того, чтобы я не почувствовала ее запаха, так сказать, всегда и везде одинакового!..

Moreover, in the first looks exchanged between new and old servants there is a sort of masonic sign, generally spontaneous and involuntary, which immediately informs you regarding the general spirit of the establishment.

Кроме того, старые слуги в доме при первой же встрече с новыми глазами говорят им - часто неожиданно и невольно, - какой дух и направление царит в доме. Это нечто вроде масонского знака, которым обмениваются при первом же знакомстве старые и новые слуги.

As in all other professions, servants are very jealous of each other, and they defend themselves ferociously against new-comers.

Как и во всех профессиях, слуги сильно завидуют друг другу и яро защищаются против всякого вторжения.

Even I, who am so easy in my ways, have suffered from these jealousies and hatreds, especially on the part of women who were enraged at my beauty.

И я также, хотя вообще очень уживчива, много перенесла от этой зависти. Особенно я страдала от женщин, которых приводила в ярость моя миловидность.

But, for the contrary reason, men-I must do them this justice-have always welcomed me cordially.

Зато мужчины - надо им отдать справедливость -меня всегда прекрасно принимали...

In the look of the valet de chambre who had opened the door for me at the house of Mme. de Tarves I had clearly read these words:

Во взгляде лакея, открывшего мне дверь, я ясно прочла следующее:

"This is a queer box ... with ups and downs ... nothing like security ... but plenty of fun, all the same.

"Здесь забавно в доме, и верхи, и низы... обеспеченности ты здесь не найдешь, но повеселиться все-таки можно.

You can come in, my little one."

Ты можешь поступить в дом, моя милая!"

So, in making my way to the dressing-room, I was prepared, to the extent of these uncertain and summary impressions, for something peculiar.

Войдя в туалетную комнату, я была, таким образом, приготовлена - в силу этих смутных впечатлений - к чему-то особенному.

But I must confess that I had no idea of that which really awaited me.

Но, я должна в этом признаться, ничто не указывало мне на то, что ожидало меня здесь на самом деле.

Madame was writing letters at a little jewel of a desk.

Барыня писала письмо за прелестным маленьким письменным столом.

A large skin of white astrachan served as a carpet for the room.

Весь пол был покрыт белым мехом вместо ковра.

On the cream silk walls I was astonished to see engravings of the eighteenth century, more than licentious, almost obscene, not very far from the very old enamels representing religious scenes.

На шелковых стенах меня поразили гравюры XVIII столетия неприличного, почти непристойного содержания рядом с картинами на религиозные темы.

In a glass cabinet a quantity of old jewels, ivories, miniature snuff-boxes, and gallant little Saxon porcelains, deliciously fragile.

Под стеклом масса старинных безделушек из слоновой кости, миниатюрных табакерок, статуэток из саксонского фарфора, хрупких и восхитительных.

On a table, toilet articles, very rich, of gold and silver. A little yellow dog, a ball of silky and shiny hair, was asleep on a long chair, between two mauve silk cushions.

На столе туалетные принадлежности, очень богатые, все золото и серебро... Маленькая собачка, комок шелковой блестящей шерсти светло-коричневого цвета, спала на кушетке между двумя лиловыми шелковыми подушками.

Madame said to me:

Барыня обратилась ко мне:

"C?lestine, is it not?

- Селестина, ведь так?

Ah! I do not like that name at all. I will call you Mary, in English. Mary, you will remember?

Ах, как я не люблю этого имени... Я вас буду звать Мери, на английский манер... Мери, вы будете помнить?

Mary, yes; that is more suitable."

Мери... да, это приличнее...

That is in the order of things.

Это тоже в обычае.

We servants have not a right even to a name of our own, because in all the houses there are daughters, cousins, dogs, and parrots that have the same name that we have.

Мы даже не имеем права иметь своего собственного, принадлежащего нам имени, потому что во всех домах есть девушки, кузины, собачки, попугаи, носящие то же имя, что и мы.

"Very well, Madame," I answered.

Хорошо, барыня, - ответила я.

"Do you know English, Mary?"

Вы говорите по-английски, Мери?

"No, Madame. I have already told Madame so."

Нет, барыня... Я вам это уже говорила.

"Ah! to be sure. I regret it. Turn a little, Mary, that I may look at you."

Ах, правда... это очень жаль... Повернитесь немного, чтобы я вас лучше видела...

She examined me from every point of view, front, back, and profile, murmuring from time to time:

Она осмотрела меня со всех сторон, спереди, сзади, в профиль, бормоча время от времени:

"Well, she is not bad; she is rather good-looking."

- Нет, она недурна... она довольна мила...

And suddenly:

И внезапно:

"Tell me, Mary, have you a good figure ... a very good figure?"

- Скажите мне, Мери, сложены вы хорошо... вы очень хорошо сложены?

This question surprised and disturbed me.

Этот вопрос меня поразил и смутил.

I did not grasp the connection between my service in the house and the shape of my body.

Я никак не могла уловить связи между моей службой в доме и моим сложением.

But, without waiting for my reply, Madame said, talking to herself, and surveying my entire person from head to foot, through her face-?-main:

Но, не ожидая моего ответа, хозяйка сказала сама себе, осматривая с головы до ног всю мою особу в лорнетку:

"Yes, she seems to have a good figure enough."

- Кажется, вы довольно хорошо сложены.

Then, addressing me directly, she exclaimed, with a satisfied smile:

Потом, обращаясь прямо ко мне, она объяснила мне с довольной улыбкой:

"You see, Mary, I like to have about me only women with good figures. It is more suitable."

- Видите ли, Мери, я люблю видеть возле себя только хорошо сложенных женщин... это приличнее...

I was not at the end of my surprises.

Но моему удивлению не суждено было скоро кончиться.

Continuing to examine me minutely, she cried, suddenly:

Продолжая меня тщательно осматривать, она вдруг вскричала:

"Oh! your hair!

- Ах, какие у вас волосы!..

I desire you to do your hair otherwise. Your hair is not done with elegance. You have beautiful hair; you should make the most of it.

Я хочу, чтобы вы иначе причесывались... Ваша прическа не изящна... а между тем у вас прелестные волосы, и нужно причесываться так, чтобы это видно было.

A fine head of hair is a very important matter.

Это очень важно - прическа!..

See, like that; something in that style."

Подождите, вот так, в этом роде...

She dishevelled a little the hair on my forehead, repeating:

Она взбила мне немножко волосы на лбу, повторяя:

"Something in that style. She is charming. See, Mary, you are charming. It is more suitable."

- Вот так, в этом вкусе... Она очаровательна... Посмотрите, Мери, вы очаровательны... И это приличнее...

And, while she was patting my hair, I asked myself if Madame was not a little off.

И в то время как она поправляла мою прическу, я спрашивала себя, не спятила ли немножко моя хозяйка и нет ли у нее каких-нибудь противоестественных наклонностей. Поистине, мне только этого недоставало.

When she had finished, being satisfied with my hair, she asked:

Когда она окончила, удовлетворенная моей прической, она меня спросила:

"Is that your prettiest gown?"

А это самое нарядное ваше платье?

"Yes, Madame."

Да, барыня.

"It is not much, your prettiest gown.

Оно некрасиво, ваше самое нарядное платье.

I will give you some of mine which you can make over. And your underwear?"

Я вам дам из своих, которые вы приладите для себя... А ваши нижние юбки?

She raised my skirt, and turned it up slightly.

Она подняла мою нижнюю юбку и слегка встряхнула ее.

"Yes, I see," said she; "that will not do at all.

- Да, я вижу, - сказала она. - Это совсем не то.

And your linen, is it suitable?"

А ваше белье... Приличное оно?

Vexed by this invasive inspection, I answered, in a dry voice:

Раздраженная этим насильственным осмотром, я ответила очень сухо:

"I do not know what Madame means by suitable."

Я не знаю. Что вы подразумеваете под словом "приличное"?

"Show me your linen; go and get me your linen. And walk a little ... again ... come back ... turn round ... she walks well, she has style."

Покажите мне ваше белье. Подите, принесите его... И походите немножко. Еще... идите сюда... обернитесь...У нее красивая походка... в ней есть шик...

As soon as she saw my linen, she made a face:

Как только она увидела мое белье, она скорчила гримасу...

"Oh, this cotton cloth, these stockings, these chemises,-horrible!

- О, это понятно... эти чулки... эти рубашки... Какой ужас!..

And this corset! I do not wish to see that in my house. I do not wish you to wear that in my house. Wait, Mary; help me."

И этот корсет!., я этого не хочу видеть у себя... Я не хочу, чтобы вы все это носили, служа у меня... Подождите, Мери, помогите мне...

She opened a pink lacker wardrobe, pulled out a large drawer full of fragrant garments, and emptied its contents, pell-mell, on the carpet.

Она отворила розовый лакированный шкаф, выдвинула из него большой ящик, наполненный пахучими нарядами, и выбросила все его содержимое в кучу на ковер.

"Take that, Mary; take it all. You will see there are some stitches to be taken, some repairs to be made, some little places to be mended.

- Возьмите это, Мери... возьмите все это... Вы посмотрите... тут надо кое-что переделать, приладить, нужны маленькие починки.

You will attend to that.

Вы это сделаете.

Take it all; there is a little of everything; there is enough there to fit you out with a pretty wardrobe, a suitable trousseau.

Возьмите все это. Тут есть всего понемножку. Тут есть из чего устроить для вас красивые туалеты, приличное приданое.

Take it all."

Возьмите все это...

Indeed, there was everything,-silk corsets, silk stockings, silk and fine linen chemises, loves of drawers, delicious ruffs, and ornamented petticoats. A strong odor, an odor of peau d'Espagne, of jasmine, of well-groomed woman, in short, an odor of love, rose from these piled-up garments whose soft, faded, or violent colors glistened on the carpet like a basket of flowers in a garden. I could not get over it; I stood thoroughly stupefied, contented and embarrassed at once, before this pile of pink, mauve, yellow, and red stuffs, in which there still were ribbons of brighter shades and delicate bits of lace. And Madame stirred up these old things that were still so pretty, these undergarments that were scarcely worn, showed them to me, selected for me, and advised me, indicating her preferences.

Тут в самом деле было полно всего, шелковые корсеты и шелковые чулки, рубашки из шелка и тончайшего батиста, прелестные панталоны, очаровательные косыночки... изящные юбки... Сильный аромат, запах Peau d'Espagne, аромат женщины, которая лелеет свое тело, аромат любви, наконец, подымался от этой кучи нарядов, нежные или яркие цвета которых выделялись на ковре, как корзина цветов в саду... Я не могла прийти в себя... Я стояла довольная и вместе с тем сконфуженная перед этой кучей розовых, лиловых, желтых и красных тканей, на которых оставались еще кое-где куски лент более ярких цветов, остатки тонких кружев... А хозяйка перебирала эти все еще красивые наряды, это белье, чуть-чуть поношенное, показывала их мне, выбирала, давала мне советы, объясняла мне свои вкусы.

"I like the women in my service to be coquettish, elegant; I like to have them smell good. You are a brunette; here is a red skirt that will become you marvelously. Moreover, all these things will become you very well. Take them all."

- Я люблю, чтобы женщины, которые служат у меня, были кокетливы, изящны, чтобы от них хорошо пахло... Вы брюнетка, вот красная юбка, которая вам дивно пойдет... Впрочем, вам все прекрасно пойдет... Возьмите все...

I was in a state of profound stupefaction. I knew not what to do; I knew not what to say. Mechanically, I repeated:

Я стояла в совершенном оцепенении... Я не знала, что делать... что сказать... Машинально я повторила:

"Thank you, Madame.

- Спасибо, барыня!..

How good Madame is!

О, как вы добры!..

Thank you, Madame."

Благодарю!..

But Madame did not leave me time to get a clear idea of my own thoughts. She talked and talked, by turns familiar, shameless, maternal, pandering, and so strange!

Но хозяйка не давала мне времени на размышления... Она говорила, говорила и становилась то фамильярно-бесстыдной, то матерински-благожелательной, но все, что она говорила, было так странно, необычно!..

"It is like cleanliness, Mary, care of the body, private toilets. Oh! I insist upon that, above all things. On this point I am exacting,-exacting to the point of mania."

- Потом относительно чистоты, Мери... ухаживания за своим телом... маленьких секретов туалета... О, на это я обращаю больше внимания... в этом отношении я требовательна... это у меня какая-то мания!..

She entered into intimate details, insisting always on this word "suitable," that came back continually to her lips apropos of things that were scarcely so,-at least, to my thinking.

И она сначала мне объясняет самые интимные подробности, настаивая все время на том, что это "прилично", слово, которое беспрестанно было на ее устах и по поводу вещей, совсем неприличных, на мой взгляд, по крайней мере.

As we finished our sorting of the garments, she said to me:

Когда мы покончили с нарядами, хозяйка мне сказала:

"A woman, no matter what woman, should always be well kept. For the rest, Mary, you will do as I do; this is a point of capital importance. You-will take a bath to-morrow. I will show you."

- Женщина, все равно, кто бы она ни была, должна всегда за собой ухаживать... Впрочем, Мери, вы будете делать так, как я это делаю: это важный пункт... Завтра вы примете ванну... я вам укажу, как...

Then Madame took me to her room, showed me her closets, her hangings, the place for everything, familiarized me with the service, all the time making remarks that seemed to me queer and not natural.

После этого хозяйка показала мне свою комнату, шкафы, вешалки, место каждой вещи, объяснила мне обязанности моей службы и все это с рассуждениями, которые показались мне сарайными и необычными.

"Now," said she, "let us go to M. Xavier's room. That, too, will be in your charge. M. Xavier is my son, Mary."

Теперь, сказала она, - пойдем к господину Ксавье... Вы будете также услуживать г-ну Ксавье... Это мой сын, Мери...

"Very well, Madame."

Хорошо, барыня!

M. Xavier's room was situated at the other end of the vast apartment. A coquettish room, hung in blue cloth with yellow trimmings.

Комната господина Ксавье находилась в другом конце этой большой квартиры; кокетливая комната, обитая голубым сукном с желтыми кистями и позументами.

On the walls colored English engravings representing hunting and racing scenes, teams, ch?teaux.

На стенах - раскрашенные английские гравюры, изображающие сцены из охотничьей жизни, скачки, лошадей, замки.

A cane-holder stood in front of a panel,-a real panoply of canes, with a hunting-horn in the middle, flanked by two mail-coach trumpets crossed.

На стене висела целая коллекция тростей с охотничьим рогом посреди, по обеим сторонам которого перекрещивались две трубы.

On the mantel, among many bibelots, cigar-boxes, and pipes, a photograph of a pretty boy, very young and still beardless, with the insolent face of a precocious dude and the uncertain grace of a girl,-the whole producing an effect that pleased me.

На камине между массой безделушек, коробок с сигарами и трубок стояла карточка красивого юноши, совсем молодого, еще без бороды, с нахальным лицом рано развившегося мальчика почти девичьей миловидности. Эта карточка мне ужасно понравилась.

"That is M. Xavier," said Madame.

- Это - господин Ксавье, - сказала хозяйка.

I could not help exclaiming, undoubtedly with too much warmth: "Oh! what a handsome boy!"

Я не могла удержаться, чтобы не вскрикнуть со слишком большим восторгом, без сомнения: какой он красивый!

"Well, well, Mary!" exclaimed Madame.

Ничего, ничего, Мэри! - сказала хозяйка.

I saw that my exclamation had not offended her, for she had smiled.

Я видела, что мое восклицание не рассердило ее, потому что она улыбнулась.

"M. Xavier is like all young people," she said to me.

- Господин Ксавье такой же, как все молодые люди, - сказала она.

"He is not very orderly. You must be orderly for him; and his room must be perfectly kept. You will enter the room every morning at nine o'clock; you will bring him his tea; at nine o'clock, you understand, Mary?

- У него в комнате нет большого порядка, нужно, чтобы он был у вас и чтобы комната содержалась в образцовой чистоте... Вы будете входить к нему каждое утро в 9 часов... Вы будете относить ему чай в 9 часов, вы слышите, Мери?..

Sometimes M. Xavier comes home late. Perhaps he will not receive you well in the morning, but that makes no difference. A young man should be awakened at nine o'clock."

Иногда господин Ксавье возвращается очень поздно домой... Он вас, может быть, плохо примет, но это ничего не значит... Молодой человек должен вставать в 9 часов.

She showed me where M. Xavier kept his linen, his cravats, his shoes, accompanying each detail with some remark like this:

Она мне указала, где лежит белье господина Ксавье, его галстуки, обувь; каждый раз она прибавляла:

"My son is a little sharp, but he is a charming child."

- Мой сын немножко вспыльчив, но это прелестный мальчик!..

Or else:

Или:

"Do you know how to fold pantaloons?

- Умеете ли вы складывать брюки?

Oh! M. Xavier is especially particular about his pantaloons."

О, господин Ксавье дорожит своими брюками больше всего.

As for the hats, it was agreed that I need pay no attention to them, the glory of their daily ironing belonging to the valet de chambre.

Что касается шляп, то было условлено, что это относится не ко мне и что честь разглаживать их ежедневно принадлежит лакею.

I found it extremely odd that, in a house where there was a valet de chambre, Madame should select me to serve M. Xavier.

Я находила чрезвычайно странным то обстоятельство, что в доме, где есть лакей, хозяйка возлагала на меня обязанность услуживать господину Ксавье.

"It is funny, but perhaps it is not very suitable," I said to myself, parodying the word which my mistress was constantly repeating apropos of no matter what.

- Это весело, но это, может быть, не совсем прилично, - говорила я себе, пародируя слово, которое моя хозяйка повторяла беспрестанно и по всякому поводу.

It is true that everything seemed odd to me in this odd house.

И действительно, мне все казалось странным в этом странном доме.

In the evening, in the servants' hall, I learned many things.

Вечером на кухне я узнала многое.

"An extraordinary box," they explained to me.

- Необыкновенный дом, - рассказывали мне там.

"It is very astonishing at first, and then you get used to it.

- Сначала удивляешься, а потом привыкаешь.

Sometimes there isn't a sou in the whole house.

Иногда нет ни одного гроша в целом доме.

Then Madame goes, comes, runs, goes away and comes back again, nervous, tired, her mouth filled with high words.

Тогда барыня уходит, приходит, бегает, уезжает и приезжает, нервная, измученная и все время грубо бранится.

As for Monsieur, he never leaves the telephone.

Барин не отходит от телефона.

He shouts, threatens, begs, and raises the devil through the instrument. And the process-servers! It has often happened that the butler had to give something out of his own pocket, on account, to furious tradesmen who were unwilling to supply anything more.

Он кричит, угрожает, умоляет, бесится у аппарата... А судебные взыскания... часто случалось, что метрдотель должен был из своего кармана уплачивать по счетам разъяренных поставщиков, которые ничего больше не хотели давать в дом...

On one reception day the electricity and gas were cut off. And then, suddenly, there comes a rain of gold. The house is overflowing with wealth. Where does it come from?

Однажды в их приемный день их лишили газа и электричества... А вслед за этим вдруг - золотой дождь... Дом утопает в деньгах... Откуда они являются?

That nobody knows exactly.

Этого, например, никто не знает.

As for the servants, they wait months and months for their wages. But they are always paid at last; only after what scenes, after what insults, after what squabbles!

Что касается слуг, то они ждут целыми месяцами своего жалования... но в конце концов им всегда его уплачивают, но ценой каких сцен, ссор!..

It is incredible."

Это прямо невероятно...

Well, indeed, a nice place I had tumbled into! And such was my luck, for the one time in my life when I had good wages.

Хорошо я попала... Нечего сказать, повезло мне в тот единственный раз, когда я поступила на большое жалование...

"M. Xavier has not yet come in to-night," said the valet de chambre.

Г осподин Ксавье опять не ночевал дома эту ночь, - сказал лакей.

"Oh!" exclaimed the cook, looking at me persistently, "perhaps he will return now."

О, - сказала кухарка, пристально глядя на меня, -сегодня он, может быть, придет домой...

And the valet de chambre related that that very morning a creditor of M. Xavier had come again to raise a row.

А лакей рассказал, что в это самое утро приходил какой-то кредитор господина Ксавье и устроил скандал.

It must have been a very dirty matter, for Monsieur had sung small, and had been obliged to pay a heavy sum,-at least four thousand francs.

Там, вероятно, было что-нибудь очень скверное, потому что хозяин присмирел и должен был уплатить крупную сумму, четыре тысячи франков, по крайней мере.

"Monsieur was in a pretty rage," he added;

Барин страшно рассердился, - прибавил он.

"I heard him say to Madame:

- Я слышал, как он говорил барыне:

'This cannot last; he will disgrace us; he will disgrace us.'"

Это так не может продолжаться... Он нас опозорит... Он нас опозорит...

The cook, who seemed very philosophical, shrugged her shoulders.

Кухарка, которая, казалось, была вообще очень философски настроена, повела плечами.

"Disgrace them?" said she, with a chuckle; "little they care about that. It is the having to pay that bothers them."

- Их опозорить? - сказала она насмешливо. -Плюют они на это... Они возмущаются тем, что нужно платить...

This conversation made me ill at ease.

Этот разговор меня очень расстроил.

I understood vaguely that there might be some relation between Madame's garments, Madame's words, and M. Xavier.

Я смутно стала понимать, что могла быть связь между нарядами барыни, ее речами и господином Ксавье.

But exactly what?

Но какая именно?

"It is having to pay that bothers them!" I did not sleep at all well that night, haunted by strange dreams and impatient to see M. Xavier.

Я спала очень плохо эту ночь... Меня преследовали странные сны... Я горела нетерпением видеть скорее господина Ксавье...

The valet de chambre had not lied. A queer box, indeed!

Лакей не лгал... Действительно, странный, необыкновенный дом...

Monsieur was in the pilgrimages,-I don't know exactly what,-president, director, or something of that sort.

Барин организовывал паломничества к различным святым местам. Я не знаю определенно, но, кажется, он был там чем-то вроде директора или председателя.

He picked up pilgrims where he could, among the Jews, the Protestants, the vagabonds, even among the Catholics; and once a year he took these people to Rome, to Lourdes, to Paray-le-Monial, not without gaining notoriety and profit, of course.

Он вербовал богомольцев где только мог: между евреями, протестантами, бродягами, даже между католиками, и один раз в году он возил всех этих людей в Рим, в Лурд, в Парэ-ле-Моньяль, не без славы и не без выгоды для себя, надо полагать.

The pope didn't see through it, and religion triumphed.

Папа видит в этом только религиозный пыл, значит, религия торжествовала победу.

Monsieur occupied himself also with charitable and political works: "The League against Secular Education," "The League against Obscene Publications," "The Society of Amusing and Christian Libraries," "The Society for the Collection of Congreganist Sucking-Bottles for the Nursing of Working People's Children." And any number of others.

Барин занимался также благотворительными и политическими делами: он участвовал в "лиге против светского воспитания"... в "лиге против непристойных объявлений", в "обществе устройства христианских занимательных и веселых библиотек"... в "конгреганистской ассоциации для вскармливания молоком детей рабочих"... и еще Бог знает в каких лигах и обществах он не принимал участия!..

He presided over orphan asylums, alumnae, convents, clubs, employment-bureaus. He presided over everything. Oh! the trades that he had!

Он председательствовал в сиротских, в рабочих домах, в клубах, в бюро для приискания занятий... Он везде председательствовал... О, у него было много занятий!

He was a plump little man, very lively, very neat, very clean-shaven, whose manners, at the same time sugary and cynical, were those of a shrewd priest full of the devil.

Это был маленький кругленький человечек, очень живой, очень тщательно одетый, всегда чисто выбритый, манеры которого, слащавые и вместе с тем циничные, напоминали собою манеры жизнерадостного и хитрого католического священника.

Sometimes the newspapers contained references to him and his works.

О нем и его благотворительных делах писали иногда в газетах.

Naturally, some of them extolled his humanitarian virtues and his high apostolic sanctity; others treated him as an old rascal and a dirty scoundrel.

Одни, конечно, восхваляли его высокие добродетели, его апостольскую святость, другие ругали его старым мошенником и грязным негодяем.

In the servants' hall we were much amused over these quarrels, although it is rather chic and flattering to be in the service of masters who are talked about in the newspapers.

На кухне мы много смеялись над этими газетными спорами, хотя это ведь очень лестно и считается даже некоторым, шиком служить у господ, о которых пишут в газетах.

Every week Monsieur gave a grand dinner, followed by a grand reception, which were attended by celebrities of all sorts, academicians, reactionary senators, Catholic deputies, recalcitrant priests, intriguing monks, and archbishops. There was one especially to whom they paid especial attention, a very old Assumptionist, Father something or other, a sanctimonious and venomous man, who was always saying spiteful things with a contrite and pious air. And everywhere, in every room, there were portraits of the pope. Ah! he must have seen some tall things in that house, the Holy Father.

Раз в неделю барин давал большой обед, на котором бывали знаменитости всякого рода: академики, реакционные сенаторы, католические депутаты, будирующие священники, интригующие монахи, архиепископы... Выделялся один гость, за которым всегда особенно ухаживали - очень старый ассомицио-нист, лицемерный и язвительный господин, который всегда говорил очень злые и неприятные вещи с печальным и благочестивым видом... И везде, в каждой комнате висел портрет папы... Да, должно быть, недурных вещей насмотрелся Святой Отец в этом доме!

For my part, Monsieur was not to my liking.

Мне барин не нравился.

He did too many things, he loved too many people.

Что-то слишком многими делами он занимался и слишком многим людям он оказывал благодеяние!

And yet nobody knew half the things that he did and half the people that he loved.

И то ведь знали только половину всего того, чем он занимался на самом деле.

Surely he was a sly old dog.

Во всяком случае, он был старым лицемером.

On the day after my arrival, as I was helping him to put on his overcoat in the ante-chamber, he asked me:

На второй день после моего поступления, когда я помогала ему в передней одевать пальто, он меня спросил:

"Do you belong to my society,-the Society of the Servants of Jesus?"

Состоите ли вы членом моего общества "общества служанок Иисуса?"

"No, Monsieur."

Нет, барин!

"You must join it. It is indispensable. I am going to enter your name."

Нужно непременно вам быть там... Это необходимо... Я вас запишу.

"Thank you, Monsieur.

Благодарю вас, барин!

May I ask Monsieur what this society is?"

Могу ли я у вас узнать, барин, что за общество?

"An admirable society, which takes in girl mothers and gives them a Christian education."

Прекрасное общество, которое принимает и дает у себя приют девушкам-матерям...

"But, Monsieur, I am not a girl mother."

Но, барин, ведь я не девушка-мать.

"That makes no difference. There are also women just out of prison; there are repentant prostitutes; there is a little of everything. I am going to enter your name."

- Ничего не значит... Там принимают также женщин, выпущенных из тюрьмы... раскаявшихся проституток... там принимают разных женщин... Я вас запишу...

He took from his pocket some carefully-folded newspapers, and handed them to me.

Он вынул из кармана несколько тщательно сложенных газет и, протянувши их мне, сказал:

"Hide these; read them when you are alone. They are very curious."

- Спрячьте это и прочтите, когда вы будете одни... Это очень любопытно...

And he chucked me under the chin, saying with a slight clack of his tongue:

Он взял меня за подбородок и, прищелкивая слегка языком, сказал:

"Ah! she is a queer little one,-yes, indeed, a very queer little one!"

- Она забавна, эта крошка, ей Богу, очень забавна...

When Monsieur had gone, I looked at the newspapers that he had left with me.

Когда барин ушел, я развернула газеты, которые он мне оставил.

They were the

Это были

"Fin de Si?cle," the

"Fin de Siecle"...

"Rigolo," the

"Rigolo"....

"Petites Femmes de Paris."

"Les petites femmes de Paris".

Dirty sheets, indeed!

Какая грязь!..

Oh! the bourgeois!

Ax, эти буржуа!

What an eternal farce!

Какая вечная комедия!

I have seen many of them, and of the most different kinds. They are all alike. For instance, I was once a domestic in the house of a republican deputy.

Я видела их много и различных, но, в общем, они все одинаковы... Так, например, я служила у одного депутата-республиканца.

He spent his time in railing at the priests. A blower, indeed! you should have seen him.

Он вечно нападал на духовенство, попов... И надо было видеть, с какой резкостью!

He would not hear a word about religion, or the pope, or the good sisters.

Он не мог слышать слов "религия", "папа", "монахини".

If people had listened to him, they would have overturned all the churches and blown up all the convents.

Если его послушать, то надо было бы разрушить все церкви, взорвать все монастыри... И что же?

Well, on Sunday he went to mass, secretly, in far-away parishes. At the slightest ailment he sent for the priests, and all his children were brought up by the Jesuits.

По воскресеньям он ходил украдкой к обедне в самые отдаленные приходы... При малейшем недомогании он звал священника, а дети его воспитывались все у иезуитов.

He would never consent to meet his brother after the latter's refusal to marry in church.

Он ни за что не хотел помириться со своим братом, который венчался со своей женой только гражданским браком, а не в церкви....

All hypocrites, all cowards, all disgusting, each in his own way.

Все лицемеры, все подлы, все отвратительны, каждый в своем роде...

Madame de Tarves was also in the charity line: she too presided over religious committees and benevolent societies, and organized charity sales.

У госпожи де Тарв были свои благотворительные дела; она также председательствовала в религиозных комитетах, в филантропических обществах, устраивала продажи с благотворительной целью.

That is to say, she was never at home, and things in the house went on as they could.

Таким образом, она почти никогда не бывала дома, и все в доме шло само по себе.

Very often Madame returned late, coming from the devil knows where. Oh! I know these returns; they directly acquainted me with the sort of works in which Madame was engaged, and with the queer capers that were cut in her committees. But she was nice with me. Never an abrupt word, never a reproach.

Часто барыня возвращалась домой очень поздно черт знает откуда... Ее белье было в беспорядке, все тело пропитано совсем ей не свойственным посторонним запахом... О, они были мне знакомы, эти поздние возвращения; они сейчас же объяснили мне, какого рода благотворительными делами занималась моя хозяйка, и что делалось в ее комитетах... Но со мной она была очень мила... Никогда ни одного грубого слова. Ни одного выговора.

On the contrary, she treated me familiarly, almost like a comrade; and so far did she carry this that sometimes, she forgetting her dignity and I my respect, we talked nonsense together and said risqu?s things. She gave me advice as to the arrangement of my little affairs, encouraged my coquettish tastes, deluged me with glycerine and peau d'Espagne, covered my arms with cold cream, and sprinkled me with powder.

Напротив... Она обращалась со мной дружески, почти по-товарищески, до такой степени, что иногда она забывала свое хозяйское достоинство, я - свое почтение перед ней и мы вместе болтали разные глупости... Она мне давала советы, как мне лучше устраивать мои маленькие дела, она поощряла мою кокетливость, натирала меня глицерином. Душила своими духами, мазала мои руки кольд-кремом, осыпала меня рисовой пудрой.

And during these operations she was continually saying:

И во время всей этой операции она повторяла:

"You see, Mary, a woman must be well groomed. Her skin must be white and soft. You have a pretty face; you must learn how to set it off. You have a very fine bust; you must give it its full value. Your legs are superb; you must be able to show them. It is more suitable."

- Видите ли, Мери, женщина должна за собой ухаживать, у нее должна быть белая и мягкая кожа... У вас красивое лицо, надо уметь его украсить... У вас прелестный бюст, надо, чтобы это было видно... У вас великолепные ноги, надо уметь их показать... Это приличнее...

I was content. Yet within I still was not free from anxiety and obscure suspicions.

Я была довольна... Все-таки в глубине души я не была спокойна, и во мне шевелились смутные подозрения.

I could not forget the surprising stories that they told me in the servants' hall. There, when I praised Madame and enumerated her kindnesses toward me, the cook said:

Я не могла забыть поразительных историй, которые мне рассказывали на кухне... Когда я там хвалила хозяйку и перечисляла все любезности, которые она мне оказывала, кухарка говорила:

"Yes, yes, that's all right; but wait and see what follows. What she wants of you is to be intimate with her son, that he may be kept in the house more, and thus may cost these curmudgeons less money. She has already tried that with others. She has even induced friends of hers to come here,-married women,-young girls,-yes, young girls, the trollop!

- Да, да, подождите немножко... дождитесь конца... Она хочет, чтобы вы жили с ее сыном. Чтобы он ради этого больше сидел дома и чтобы это им стоило меньше денег этим скаредам... Она уже пробовала это с другими, не думайте... Она пробовала это даже со своими подругами... замужними женщинами, молодыми девушками, эта развратница!..

But M. Xavier does not fall in with this. He prefers to roam elsewhere.

Только господину Ксавье это не нравится... Он предпочитает кокоток, этот мальчишка.

You will see; you will see."

Вы увидите, вы увидите...

And she added, with a sort of hateful regret:

И она прибавила с презрительным сожалением:

"If I were in your place, how I would blackmail them!

- Я на вашем месте заставила бы их раскошелиться немножко.

I would not hesitate, be sure."

Я бы стеснялась только, может быть.

These words made me slightly ashamed of my comrades in the servants' hall.

Мне стало немножко стыдно перед моими товарищами по кухне.

But, to reassure myself, I preferred to believe that the cook was jealous of Madame's evident preference for me.

Но чтобы утешиться, я убедила себя, что кухарка просто завидует тому явному предпочтению, которое оказывала мне барыня.

I went every morning at nine o'clock to open M. Xavier's curtains and carry him his tea.

Каждое утро в девять часов я входила в комнату господина Ксавье, чтобы поднять в ней шторы и подать ему чай.

It is queer; I always entered his room with my heart beating and a strong feeling of apprehension.

Странное дело... я всегда входила к нему в комнату с сильным сердцебиением и боязнью.

It was a long time before he paid any attention to me.

Долгое время он не обращал на меня никакого внимания.

I turned this way and that, prepared his things for him, arranged his garments, trying to look pretty and show myself off to advantage.

Я вертелась около него со всех сторон, приготовляла ему его вещи, туалет, стараясь быть любезной и показаться ему с самой лучшей стороны.

He spoke to me only to complain, in the growling voice of one who is half awake, of being disturbed too early.

Он же только жаловался мне недовольным и еще сонным голосом, что его слишком рано разбудили.

I was put out by this indifference, and I redoubled the silent tricks of coquetry which I had carefully planned.

Меня злило его равнодушие ко мне, и я удвоила свое молчаливое и изощренное кокетство.

I was expecting every day something that did not happen; and this silence on the part of M. Xavier, this disdain for my person, irritated me to the last degree.

Каждый день я ожидала чего-то - и бесплодно... И это равнодушие господина Ксавье, это пренебрежение к моей особе раздражали меня в высшей степени.

What should I have done, if that which I expected had happened?

Что бы я сделала, если бы случилось то, чего я ожидала?

I did not ask myself.

Этого вопроса я себе не задавала.

I simply wanted it to happen. M. Xavier was really a very pretty boy, even prettier than his photograph.

Но факт тот, что я хотела, чтобы это случилось... Г осподин Ксавье был действительно очень красивый юноша, еще красивее, чем на карточке.

A light blonde moustache-two little arcs of gold-set off his lips better than in his portrait, their red and fleshy pulp inviting a kiss.

Тонкие белокурые усы обрисовывали лучше, чем на карточке, полные красные губы, которые как бы манили к поцелуям.

His light blue eyes, dusted with yellow, were strangely fascinating, and his movements were characterized by the indolence, the weary and cruel grace, of a girl or young deer.

Его светло-голубые глаза с золотистым блеском имели какое-то скрытое обаяние, во всех его движениях была лень, вялая и жестокая грация девушки или зверя.

He was tall, slender, very supple, ultra-modern in his elegance, and wonderfully seductive through his evident cynicism and corruption.

Он был высокого роста, строен, очень гибок, необыкновенно изящен, а испорченность и цинизм, которые чувствовались в нем, делали его еще привлекательнее.

In addition to the fact that he had pleased me from the first, his resistance, or, rather, his indifference, caused my desire to quickly ripen into love.

Независимо от того, что он мне понравился с первого дня и что я желала его ради него самого, его сопротивление или, вернее, его равнодушие сделали то, что это желание очень скоро превратилось в любовь.

One morning I found M. Xavier awake, and sitting on the edge of the bed.

Однажды утром я застала господина Ксавье уже вставшим с постели, с голыми ногами.

I remember that he wore a white silk shirt with blue dots.

На нем была, я помню, белая шелковая рубашка с голубыми горошинками. Одну ногу он держал на краю кровати, другую на ковре, от чего получилась поза вполне откровенная, но далеко не скромная.

I modestly started to withdraw, but he called me back:

Я хотела уйти, но он меня позвал обратно:

"Oh! what is the matter?

- Что такое?

Come in.

Войди же!

You are not afraid of me, are you?"

Разве ты меня боишься?.. Ты, значит, никогда не видела мужчины?

With his two hands clasped over his leg, and his body swaying to and fro, he surveyed me for a long time with the utmost effrontery, while I, with slow and graceful movements, and blushing a little, placed a tray on the little table near the mantel.

Он прикрыл свои ноги рубахой и, скрестивши обе руки на коленях, раскачиваясь всем телом, стал рассматривать меня долго, настойчиво, в то время как я гармоническими и медленными движениями, краснея немножко, ставила поднос с чаем на маленький столик возле камина.

And, as if he then really saw me for the first time, he said:

И как будто он действительно видел меня в первый раз, он мне сказал:

"Why, you are a very stylish girl.

Да ведь ты прелестная женщина!

How long, then, have you been here?"

Сколько времени ты здесь служишь?

"Three weeks, Monsieur."

Три недели, барин.

"Well, that's astonishing!"

Это великолепно!

"What is astonishing, Monsieur?"

Что такое великолепно, барин?

"That I have never noticed that you were so beautiful.

Великолепно то, что я до сих пор не заметил, что ты такая прелестная девушка! Он спустил свои ноги на ковер, хлопнул себя по бедрам, которые были у него так же крупны и белы, как у женщины, и сказал мне:

Come here!" said he.

- Поди сюда!

I approached, trembling a little.

Я подошла, немножко взволнованная.

Without a word he took me by the waist, and forced me to sit down beside him.

Не говоря ни слова, он взял меня за талию и заставил сесть возле себя на краю постели.

"Oh! Monsieur Xavier," I sighed, struggling, but not very vigorously.

- О, господин Ксавье! - прошептала я, слабо отбиваясь.

"Stop, I beg of you. If your parents were to see you?"

- Оставьте, я вас прошу... Если бы ваши родители видели вас?

But he began to laugh:

Тогда он начал смеяться.

"My parents! Oh! my parents, you know,-I have supped on them."

- Мои родители... Ну, знаешь, я ими сыт по горло...

This was a phrase that he was continually using.

Это у него было любимое слово.

When one asked him anything, he answered: "I have supped on that."

Когда у него о чем-нибудь спрашивали, он отвечал: я этим сыт по горло.

And he had supped on everything.

И всем он был сыт по горло.

To gain a little time I asked him:

Для того, чтобы отдалить немножко решительный момент, так как его руки скользили по моей кофточке все нетерпеливее и смелее, я спросила:

"There is one thing that puzzles me, Monsieur Xavier. How does it happen that one never sees you at Madame's dinners?" "You certainly don't expect me, my dear ... oh! no, you know, Madame's dinners tire me too much."

Есть одна вещь, которая меня интригует, господин Ксавье... Почему вы никогда не присутствуете на обедах вашей матери? Знаешь, они мне скучны, обеды мамы.

"And how is it," I insisted, "that your room is the only one in the house in which there is not a picture of the pope?"

И как это случилось, что ваша комната единственная, в которой нет портрета папы?

This observation flattered him.

Это замечание ему польстило.

He answered:

Он ответил:

"Why, my little baby, I am an Anarchist, I am.

- Ведь я анархист, дитя мое.

Religion, the Jesuits, the priests,-oh! no, I have enough of them. I have supped on them. A society made up of people like papa and mamma?

Религия, иезуиты, священники... Ах, нет, я достаточно на них насмотрелся... Они мне надоели... Общество, составленное из таких людей, как мой отец и моя мать?..

Oh! you know ... none of that in mine, thank you!"

Таких мне больше не надо!

Now I felt at ease with M. Xavier, in whom I found, together with the same vices, the drawling accent of the Paris toughs.

Теперь я чувствовала себя хорошо с господином Ксавье... в котором я находила те же пороки, тот же жаргон, что у всех парижских шалопаев.

It seemed to me that I had known him for years and years.

Мне казалось, что я его знаю уже многие годы.

In his turn he asked me:

В свою очередь он меня спросил:

"Tell me, are you intimate with papa?"

Скажи мне, ты в связи с моим отцом?

"Your father!" I cried, pretending to be scandalized.

С вашим отцом! - воскликнула я, притворяясь возмущенной.

"Oh! Monsieur Xavier! Such a holy man!"

- Ах, господин Ксавье... с таким святым человеком?!

His laugh redoubled, and rang out loudly:

Его смех усилился:

"Papa!

Папа!..

Oh! papa!

Ах! Папа!

Why, he is intimate with all the servants here.

Но ведь он живет со всеми горничными в доме, мой отец. Это - его слабость, горничные. Только горничные и способны еще возбудить в нем желание!

Then you are not yet intimate with papa?

Значит, ты еще не сошлась с моим отцом?

You astonish me."

Ты меня восхищаешь...

"Oh! no," I replied, laughing also. "Only he brings me the

Ах, нет, - возразила я, тоже смеясь... Пока он мне только приносит

'Fin de Si?cle,' the

"Fin de siecle",

'Rigolo,' the

"Gigolo",

'Petites Femmes de Paris'."

"Les petites femmes de Paris"...

That set him off in a delirium of joy, and, shaking more than ever with laughter, he cried:

Это его еще больше развеселило и, задыхаясь от смеха, он повторял:

"Papa! Oh! he is astonishing!"

- Нет, он великолепен, папа!

And, being now well started, he continued in a comical tone:

И, увлекшись, он начал рассказывать, все время смеясь:

"He is like mamma. Yesterday she made me another scene. I am disgracing her,-her and papa. Would you believe it? And religion, and society, and everything!

- Это все равно как мать... Вчера она мне опять устроила сцену... Я их позорю, видишь ли, ее и отца... И, конечно, здесь говорилось и о религии, об обществе, обо всем!

It is twisting.

Это прелестно!..

Then I declared to her:

Тогда я ей заявил:

'My dear little mother, it is agreed; I will settle down to a regular life on the day when you shall have given up your lovers.'

"Хорошо, моя дорогая мамочка, согласен, я исправлюсь... с того самого дня, когда ты откажешься иметь любовников".

That was a hot one, eh?

Что, хорошо сказано?

That shut her up. Oh! no, you know, they make me very tired, these authors of my being.

Это заставило ее замолчать... Ах, нет, знаешь... я ими сыт по горло, моими дорогими родителями.

I have supped on their lectures. By the way, you know Fumeau, don't you?"

Мне надоели все их штуки... А, кстати... Ты, конечно, знаешь Фюмо?

"No, Monsieur Xavier."

Нет, господин Ксавье...

"Why, yes ... why, yes ... Anthime Fumeau?"

Нет, ты, наверное, знаешь... Антим Фюмо?

"I assure you that I do not."

Но я вас уверяю...

"A fat fellow, very young, very red-faced, ultra-stylish, the finest teams in Paris. Fumeau ... an income of three millions. Tartlet the Kid?

Такой, знаешь, толстый... совсем молодой... всегда красный... и очень-очень шикарный, у него самый красивый выезд в Париже... Ну, Фюмо, у которого три миллиона годового дохода... Тот, который с Тартелетт Кабри?..

Why, yes, you know him."

Но ты его, наверно, знаешь...

"But I tell you that I do not know him."

Но я вам говорю, что я его не знаю.

"You astonish me!

Ты меня восхищаешь!..

Why, everybody knows him. Don't you know the Fumeau biscuit? The young fellow who had a judicial adviser appointed for him two months ago?

Ведь все решительно его знают... Тот, у которого два месяца тому назад был еще известный процесс?..

Don't you remember?"

И этого ты не знаешь?

"Not at all, I swear to you, Monsieur Xavier."

Совершенно не знаю, клянусь вам, господин Ксавье!

"Never mind, little turkey.

Ну все равно, моя прелесть!..

Well, I played a good one on Fumeau last year,-a very good one.

Итак, я устроил хорошую штуку с Фюмо в прошлом году, очень хорошую.

Guess what?

Угадай, какую?

You do not guess?"

Ты не догадываешься?

"How do you expect me to guess, since I do not know him?"

Каким образом я могу угадать, когда я его не знаю?

"Well, it was this, my little baby. I introduced Fumeau to my mother. Upon my word! What do you think of that for a discovery?

Ну так слушай, дитя мое... Я свел Фюмо с моей матерью... честное слово... Недурно, что?

And the funniest part of it is that in two months mamma succeeded in blackmailing Fumeau to the tune of three hundred thousand bones.

И самое интересное то, что в течение двух месяцев он потратил на нее 300000!

What a godsend that, for papa's works! Oh! they know a thing or two; they are up to snuff! But for that, the house would have gone up. We were over head and ears in debt. The priests themselves were refusing to have anything to do with us. What do you say to that, eh?"

А сколько у него взял отец для своих благотворительных целей!.. Да, у них есть размах! Они это умеют!.. Не будь этих денег, был бы конец всему!.. Долги были ужасные, никто, даже священники не хотели больше давать денег... Что ты на все это скажешь?

"I say, Monsieur Xavier, that you have a queer way of treating the family."

Я могу на это только одно сказать, что у вас странная манера говорить о своих родителях!

"What do you expect, my dear? I am an Anarchist, I am. I have supped on the family."

Ну чего же ты хочешь, моя птичка... Я ведь анархист... Семья... я ею сыт по горло... В это время он расстегнул мой корсаж - старый корсаж барыни, который мне был необыкновенно к лицу. О, господин Ксавье... господин Ксавье... вы маленький шалун... Это очень дурно. Я попробовала для вида защищаться. Вдруг он тихонько закрыл мне рот своей рукой: - Тише, молчи! - сказал он. И опрокинувши меня на кровать, он прошептал: - О как от тебя хорошо пахнет, моя милая девочка, совсем как от мамы...

That morning Madame was even nicer than usual with me.

В это утро барыня была особенно мила со мной...

"I am well satisfied with your service," she said to me.

Я очень довольна вашей службой, - сказала она мне.

"Mary, I raise your wages ten francs."

- Мери, я вам прибавляю десять франков жалованья...

"If she raises me ten francs every time," thought I to myself, "that will not be bad. It is more suitable." Oh! when I think of all that!

Если каждый раз она мне будет прибавлять по десяти франков, подумала я, тогда это будет хорошо... Это прилично... Ах! когда я думаю обо всем этом!..

I, too, have supped on it.

Я тоже всем этим сыта по горло.

M. Xavier's fancy did not last long; he had quickly "supped on me."

Страсть или, вернее, прихоть господина Ксавье продолжалась недолго. Я ему скоро надоела.

Not for a moment, moreover, was I able to keep him in the house.

У меня, впрочем, никогда, и в самом начале его увлечения, не было власти удержать его дома.

Several times, on entering his room in the morning, I found the bed undisturbed and empty.

Много раз, входя по утрам в его комнату, я находила одеяло нетронутым и постель пустой.

M. Xavier had been out all night.

Господин Ксавье не пришел ночью домой.

The cook knew him well, and she had told the truth when she said: "He prefers to roam elsewhere."

Кухарка его знала хорошо и говорила правду, что "он предпочитает кокоток, этот ребенок".

He pursued his old habits, and went in search of his customary pleasures, as before. On those mornings I felt a sudden pain in my heart, and all day long I was sad, sad!

Он вернулся к своим старым привычкам, к своим обычным удовольствиям, к прежнему разврату... В эти утра у меня болезненно сжималось сердце и целый день мне было томительно-грустно!

The unfortunate part of it all is that M. Xavier had no feeling.

Все несчастье заключалось в том, что у господина Ксавье отсутствовала душа...

He was not poetical, like M. Georges.

Он не был так поэтичен, как господин Жорж.

He did not vouchsafe me the slightest attention. Never did he say to me a kind and touching word, as lovers do in books and plays. Moreover, he liked nothing that I liked; he did not like flowers, with the exception of the big carnations with which he adorned the buttonhole of his coat.

Вне самого "главного" я не существовала для него, и когда самое "главное" было совершено... я могла убираться... Он мне не оказывал ни малейшего внимания. Никогда он мне не сказал ни одного теплого, ласкового, милого слова, какие обыкновенно говорят влюбленные в романах и в драмах... Он, впрочем, не любил ничего из того, что любила я... Он не любил, например, цветов, кроме крупных гвоздик, которыми он украшал петлицу своего фрака. А между тем это так приятно - не думать всегда об одной стороне любви, только чувственной!

Yet it is so good to whisper to each other things that caress the heart, to exchange disinterested kisses, to gaze for eternities into one another's eyes. But men are such coarse creatures; they do not feel these joys,-these joys so pure and blue. And it is a great pity. M. Xavier knew nothing but vice, found pleasure only in debauchery. In love all that was not vice and debauchery bored him.

Шептать друг другу слова, которые ласкают сердце, обмениваться нежными, почти братскими поцелуями, смотреть друг другу подолгу в глаза... Но мужчины слишком грубые создания... они не понимают этих радостей, чистых, ясных радостей... И это очень жаль... Господин Ксавье знал только порок, удовольствие находил только в разврате... и в любви все, что не было пороком и развратом, было ему скучно...

"Oh! no, you know, that makes me very tired. I have supped on poetry. The little blue flower ... we must leave that to papa."

- Ах нет, знаешь... это скучно... Мне надоела поэзия... голубые цветочки... оставим это отцу...

To him I was always an impersonal creature, the domestic to whom he gave orders and whom he maltreated in the exercise of his authority as master, and with his boyish cynical jests.

После того как он удовлетворял свою страсть, я сейчас же становилась для него безличным существом, прислугой, которой он отдавал приказания или с суровостью настоящего хозяина, или с циничной мальчишеской наглостью... Я становилась непосредственно из рабыни любви рабынею службы...

And he often said to me, with a laugh in the corner of his mouth,-a frightful laugh that wounded and humiliated me:

И он мне часто говорил с усмешкой в углах рта, с ужасной, ямштельной усмешкой, которая меня оскорбляла, унижала:

"And papa?

- А отец?

Really, you are not yet intimate with papa?

В самом деле ты еще не сошлась с отцом?..

You astonish me."

Ты меня удивляешь...

Once I had not the power to keep back my tears; they were choking me.

Один раз я не могла больше скрыть своих слез... они меня душили.

M. Xavier became angry at once:

Господин Ксавье рассердился.

"Oh! no, you know, that is the most tiresome thing of all. Tears, scenes?

- Ах, нет... знаешь... Это уж слишком скучно... Слезы, сцены?..

You must stop that, my dear; or else, good evening! I have supped on all that nonsense."

Чтобы этого не было, моя дорогая, иначе до свиданья... Мне надоели эти глупости...

For my part I feel an immense and imperative need of that pure embrace, of that chaste kiss, which is no longer the savage bite of the flesh, but the ideal caress of the soul. I need to rise from the hell of love to the paradise of ecstasy, to the fullness, the delicious and candid silence, of ecstasy. But M. Xavier had supped on ecstasy. Nothing pained me so much as to see that I had not left the slightest trace of affection, not the smallest tenderness, in his heart.

Я же наоборот... Когда я еще все трепещу от счастья и блаженства, я люблю удерживать в своих объятиях долго, долго того милого мне человека, который дал мне это блаженство... После лихорадки страсти у меня является непреодолимое желание чистого объятия, нежного поцелуя, который является уже не диким криком плоти, а нежной лаской души... Я стремлюсь уйти от ада любви, от бешенства страсти в рай искренних, очаровательных и молчаливых восторгов любви... Господину Ксавье надоели эти любовные восторги... Он сейчас же вырывался из моих объятий, уклонялся от моих поцелуев, которые становились для него физически невыносимыми. Казалось, на самом деле, что мы соединяли только наши тела вместе, что никогда наши губы, наши души не сливались в одном крике, в одном чувстве блаженства и чудного забвения... И когда я хотела удержать его на своей груди - он вырывался из моих объятий, грубо меня отталкивал, вскакивал с кровати, говоря: - Ах нет, знаешь, это скучно... И закуривал папироску... Я страшно страдала от того, что в его сердце не оставалось ни малейшего следа любви, нежности ко мне, несмотря на то, что я подчинялась всем капризам его пресыщенной развратности, что я заранее соглашалась, даже предупреждала все его желания и фантазии!.. И как он был испорчен, этот юнец!.. Хуже старика... изобретательнее и ужаснее в разврате, чем страдающий половым бессилием старик или самый развратный католический священник.

Yet I believe that I could have loved the little scoundrel,-that I could have devoted myself to him, in spite of everything, like a beast. Even to-day I think regretfully of his impudent, cruel, and pretty phiz, and of his perfumed skin. And I have often on my lips, from which, since then, so many lips ought to have effaced it, the acid taste, the burning sensation of his kiss. Oh! Monsieur Xavier! Monsieur Xavier!

Все-таки мне кажется, я способна была любить этого маленького негодяя, я была бы ему предана, несмотря на все, как животное... Еще и сегодня я вспоминаю с сожалением его нахальную, жестокую и вместе с тем хорошенькую мордочку... его надушенную кожу... все то, что было ужасного и вместе с тем привлекательного и возбуждающего в его развращенности... И очень часто еще до сих пор я ощущаю на своих губах огонь его поцелуев, хотя они уже давно должны бы были быть стерты многими другими поцелуями... Ах, господин Ксавье... господин Ксавье!..

One evening, before dinner, when he had returned to dress,-my! but how nice he looked in evening dress!-and as I was carefully arranging his affairs in the dressing-room, he asked me, without embarrassment or hesitation, and almost in a tone of command, precisely as he would have asked me for hot water:

Однажды вечером перед обедом, когда он вернулся домой, чтобы переодеться - как он был очарователен во фраке! - когда я ему заботливо приготовляла все его вещи в его уборной, он мне сказал без всякого замешательства и без колебания, почти повелительным тоном, все равно, как если бы он попросил у меня горячей воды:

"Have you five louis?

- Есть у тебя 5 луидоров?

I am in absolute need of five louis to-night.

Мне необходимо иметь сегодня вечером 5 луидоров.

I will return them to you to-morrow."

Я тебе завтра их отдам...

That very morning Madame had paid me my wages. Did he know it?

Как раз утром барыня заплатила мне жалованье... Знает ли он об этом?

"I have only ninety francs," I answered, a little ashamed,-ashamed of his question, perhaps, but more ashamed, I think, at not having the entire sum that he asked.

У меня есть только 90 франков, - ответила я, немножко сконфуженная как его просьбой, так и, кажется, главным образом тем, что у меня не было всей суммы, которую он просил.

"That makes no difference," said he; "go and get me the ninety francs. I will return them to you to-morrow."

Это ничего не значит, - сказал он. Иди, принеси мне эти 90 франков... Я тебе их завтра отдам.

He took the money, and, by way of thanks, said in a dry, curt tone that froze my heart: "That's good!"

Он взял деньги и поблагодарил меня таким коротким и сухим "хорошо", что у меня сжалось сердце.

Then, putting out his foot with a brutal movement, he commanded insolently:

Потом, протянувши грубым движением мне свою ногу, он сказал:

"Tie my shoes. And be quick about it; I am in a hurry."

- Завяжи мне ботинки, только поскорее, я тороплюсь...

I looked at him sadly, imploringly:

Я посмотрела на него печальными, умоляющими глазами:

"Then you are not to dine here this evening, Monsieur Xavier?"

- Значит, вы не обедаете дома сегодня вечером, господин Ксавье?

"No, I dine in town.

- Нет, я обедаю в гостях.

Make haste."

Ну скорее...

As I tied his shoes, I moaned:

Завязывая ему ботинки, я прошептала:

"And you will not return to-night?

- Значит, вы опять будете развратничать с этими грязными мерзкими женщинами? И вы опять не придете домой?..

I shall cry all night long. It is not nice of you, Monsieur Xavier."

А я, я буду плакать всю ночь, опять... Это нехорошо с вашей стороны, господин Ксавье!

His voice became hard and thoroughly wicked.

Его голос стал жестким, злым:

"If you lent me your ninety francs that you might say that, you can take them back. Here, take them!"

Если ты одолжила мне эти 90 франков только затем, чтобы иметь право мне это сказать, то можешь взять их обратно... Возьми их...

"No, no," I sighed. "You know very well that it was not for that."

Нет, нет... - вздохнула я, - вы отлично знаете, что не поэтому...

"Well, then, don't bother me."

Ну хорошо, оставь же меня в покое!

He had quickly finished dressing, and he started off without kissing me and without saying a word.

Он скоро оделся и уехал, не поцеловавши меня и не сказавши мне ни одного слова на прощанье.

The next day nothing was said about returning the money; and I did not wish to claim it.

На другой день и разговора не было об отдаче взятых у меня денег, а я не хотела их просить.

It gave me pleasure to think that he had something of me. And now I understand the women who kill themselves with toil, the women who sell themselves to passers-by, at night, on the sidewalks, the women who steal, and the women who kill, in order to get a little money with which to procure indulgences for the little man whom they love.

Наоборот, сознание, что у него есть что-нибудь от меня, доставляло мне удовольствие... И я понимаю, что есть женщины, которые убиваются за работой, женщины, которые продают себя ночью на улице всякому прохожему, женщины, которые крадут, убивают... и все это для того, чтобы добыть деньги и доставить удовольст-ние любимому человеку.

That is what has happened to me, in fact. Or has it really happened to me in the degree that I say?

И так чувствовала и я тогда, например... Было ли это на самом деле, так, как я теперь описываю?

Alas! I do not know. There are moments when, in presence of a man, I feel so soft, so soft, without will, without courage, so yielding ... yes, so yielding!

Увы, я ничего не знаю... Но есть моменты, когда я чувствую себя перед мужчиной такой мягкой, слабой, безвольной и такой глупой... ах, да... такой глупой!..

Madame was not slow in changing her manner toward me. Instead of treating me nicely, as she had done before, she became severe, exacting, fault-finding. I was only a blockhead; I never did anything right; I was awkward, unclean, ill-bred, forgetful, dishonest. And her voice, which at first had been so sweet, so much like the voice of a comrade, now became as sour as vinegar.

Барыня не замедлила изменить свое обращение со мною... Из милой и любезной, какой она была со мной до сих пор, она стала жесткой, требовательной, раздражительной... И я стала уже и глупой... Я никогда ничего, хорошо не делала... Я стала неловкой, грязной, плохо воспитанной, забывчивой, даже воровкой... И ее тон, такой мягкий, дружеский в начале, стал теперь резким и язвительным.

She gave me orders in a blunt and humiliating tone. No more gifts of underwear, no more cold cream and powder, no more of the secret counsels and private confidences that had so embarrassed me at first. No more of that suspicious comradeship which at bottom I felt not to be kindness, and which caused me to lose my respect for this mistress who raised me to the level of her own vice. I snapped at her sharply, strong in my knowledge of all the open or hidden infamies of the house.

Приказания она мне отдавала зло, унизительно... Кончились подарки, кольд-крем, рисовая пудра, доверительные беседы, интимные советы, такие странные, что в первые дни я спрашивала себя, да и теперь еще, нет ли у моей хозяйки противоестественных наклонностей... Кончена эта двусмысленная нечистая дружба, в которой, я хорошо это чувствовала, не было ни капли доброты и благодаря которой я потеряла уважение к моей хозяйке, приблизившей меня к себе настолько, что я ясно видела всю ее порочность и испорченность... И я стала груба с ней под влиянием всех явных и скрытых мерзостей этого дома.

We got to quarreling like fish-wives, hurling our week's notice at each other's heads, like dirty rags.

Дошло до того, что мы стали ссориться, как торговки, ругаясь самым грубым и грязным образом...

"What, then, do you take my house for?" she cried. "Do you think you are working for a fast woman?"

- За что вы принимаете мой дом? - кричала она... -Разве вы находитесь у публичной женщины?

Think of her cheek!

Нет, как вам нравится эта дерзость?!

I answered:

Я отвечала:

"Oh! your house is a clean one, indeed! You can boast of it. And you?

- Он хорош, ваш дом... Вы можете им похвастать... А вы сами?..

Let us talk about it; yes, let us talk about it! You are clean, too! And what about Monsieur?

Вы тоже хороши... А барин?

Oh! la! la! And do you think they don't know you in the neighborhood, and in Paris?

О-о, ведь вас знают во всем квартале, во всем Париже!

Why, you are notorious, everywhere. Your house? A brothel. And, in fact, there are brothels which are not as dirty as your house."

Везде говорят одно и то же о вашем доме... что это - публичный дом... И то... еще есть публичные дома, которые не так грязны и мерзки, как ваш дом...

And so these quarrels went on; we exchanged the worst insults and the lowest threats; we descended to the vocabulary of the street-walkers and the prisons.

Эти ссоры доходили до самых ужасных оскорблений, до самых пугающих угроз; это был словарь публичных домов и его обитательниц!..

And then, suddenly, everything quieted down. M. Xavier had only to show signs of a reviving interest in me,-fleeting, alas!-when straightway began again the suspicious familiarity, the shameful complicities, the gifts of garments, the promises of doubled wages, the washing with Simon cream,-it is more suitable,-and the initiations into the mysteries of refined perfumes. M. Xavier's conduct toward me was the thermometer by which Madame regulated her own.

И вдруг все эти сцены кончились, все успокоилось... Господин Ксавье опять вернулся ко мне, увы, ненадолго... Тогда возобновилась старая двусмысленная дружба; возобновилось постыдное сообщничество, подарки, обещания удвоить жалованье, всякие косметические советы, посвящение в тайны самых утонченных духов... Барыня, точно по термометру, меняла свое поведение со мной сообразно с отношением ко мне господина Ксавье.

The latter's kindness immediately followed the former's caresses. Abandonment by the son was accompanied by insults from the mother. I was the victim, continually tossed back and forth, of the enervating fluctuations to which the intermittent love of this capricious and heartless boy was subject. One would have thought that Madame must have played the spy with us, must have listened at the door, must have kept tabs for herself on the different phases of our relations. But no. She simply had the instinct of vice, that's all. She scented it through walls and souls, as a dog inhales in the breeze the far-away odor of game.

Ее доброта следовала непосредственно за его ласками: холодность сына сопровождалась грубостью матери... Я была жертвой мучающих меня колебаний перемежающейся любви этого капризного и бессердечного мальчика... Можно было подумать, что барыня шпионит за нами, подслушивает у двери, так хорошо она знала все фазы, через которые проходили наши отношения... Но нет... В ней просто был силен порочный инстинкт, вот и все... Она чуяла порок сквозь стены, она угадывала его в людских душах... Так охотничья собака чует в воздухе отдаленный запах дичи...

As for Monsieur, he continued to dance about among all these events, among all the hidden dramas of this house, alert, busy, cynical, and comical.

Что касается барина, то он продолжал порхать посреди всех этих событий, всех этих скрытых домашних драм, всегда живой, веселый, очень занятый делами, циничный и забавный.

In the morning he disappeared, with his face of a little pink and shaven faun, with his documents, with his bag stuffed with pious pamphlets and obscene newspapers.

По утрам он исчезал из дому со своим вечно розовым чисто выбритым лицом, своими бумагами и портфелями, наполненными благочестивыми, душеспасительными брошюрами и скабрезными газетами.

In the evening he reappeared, cravated with respectability, armored with Christian Socialism, his gait a little slower, his gestures a little more oily, his back slightly bent, doubtless under the weight of the good works done during the day. Regularly every Friday he gave me the week's issues of indecent journals, awaiting just the right occasion for making his declaration, and contenting himself with smiling at me with the air of an accomplice, caressing my chin, and saying to me, as he passed his tongue over his lips:

По вечерам он опять появлялся, полный почтения к своей собственной особе, во всеоружии христианского социализма. С замедленной походкой, с более округленными мягкими жестами, со слегка согнутой спиной - согнутой, без сомнения, под бременем добрых дел, совершенных им за день... Аккуратно, каждую пятницу повторялась почти без вариантов одна и та же забавная сцена. Что здесь есть? -спрашивал он меня, указывая на свой портфель. Гадости... - отвечала я со смехом. Ну нет, просто забавные штуки... И он мне их давал, поджидая, очевидно, подходящего момента, когда я буду хорошо подготовлена для объяснения. Пока же он довольствовался тем, что улыбался мне с плутовским видом, брал меня за подбородок и говорил, облизываясь:

"Ho, ho, she is a very queer little one, indeed!"

- Прелесть, что за девочка!

As it amused me to watch Monsieur's game, I did not discourage him, but I promised myself to seize the first exceptionally favorable opportunity to sharply put him where he belonged.

Не отнимая надежды у барина, я забавлялась его маневрами и обещала себе воспользоваться первым же подходящим случаем, чтобы указать ему его место и проучить его хорошенько.

One afternoon I was greatly surprised to see him enter the linen-room, where I sat alone, musing sadly over my work.

Однажды после обеда я была очень удивлена, когда в комнату, где я сидела за починкой белья, вошел барин. Я была одна и очень грустно настроена.

In the morning I had had a painful scene with M. Xavier, and was still under the influence of the impression it had left on me.

Утром произошла тяжелая сцена с господином Ксавье, и впечатление о ней у меня еще далеко не изгладилось.

Monsieur closed the door softly, placed his bag on the large table near a pile of cloth, and, coming to me, took my hands and patted them.

Барин тихо притворил дверь, положил свой портфель на большой стол возле кучи сложенных простынь и, подойдя ко мне, взял мои руки и стал их гладить.

Under his blinking eyelid his eye turned, like that of an old hen dazzled by the sunlight.

Под полуопущенными веками его глаза блестели, как у старой курицы, нежащейся на солнце.

It was enough to make one die of laughter.

Можно было умереть со смеху, глядя на него.

"C?lestine," said he, "for my part, I prefer to call you C?lestine. That does not offend you, does it?"

- Селестина, - сказал он... - мне больше нравится называть вас Селестина... это вас не оскорбляет?

I could hardly keep from bursting.

Мне стоило большого труда не расхохотаться.

"Why, no, Monsieur," I answered, holding myself on the defensive.

Конечно нет, барин, - отвечала я, держась настороже.

"Well, C?lestine, I think you charming! There!"

Итак, Селестина, я вас назову очаровательной... вот что!

"Really, Monsieur?"

В самом деле, барин?

"Adorable, in fact; adorable, adorable!"

Божественной даже... божественной... божественной!..

"Oh! Monsieur!"

О, барин!

His fingers had left my hand, and were caressing my neck and chin with fat and soft little touches.

Его пальцы оставили мою руку. Они придвинулись к моему корсажу, полные желаний. Потом он стал ласкать мою шею, подбородок, затылок мягкими, тихими, щекочущими движениями.

"Adorable, adorable!" he whispered.

- Божественна... божественна!.. - шептал он.

He tried to embrace me.

Он хотел меня поцеловать.

I drew back a little, to avoid his kiss.

Я немножко отодвинулась, чтобы избежать этого поцелуя.

"Stay, C?lestine, I beg of you. I do not annoy you, do I?"

Останьтесь, Селестина... я вас прошу... я тебя прошу... Это тебя не обижает, что я говорю тебе ты?

"No, Monsieur; you astonish me."

Нет, барин, но это меня удивляет...

"I astonish you, you little rogue.

Это тебя удивляет, маленькая плутовка?

I astonish you?

Так это тебя удивляет?

Oh! you don't know me."

Ах, ты меня не знаешь!..

His voice was no longer dry.

Его голос не был уже сух.

A fine froth moistened his lips.

На губах у него показалась слюна...

"Listen to me, C?lestine.

- Послушай меня, Селестина.

Next week I am going to Lourdes; yes, I conduct a pilgrimage to Lourdes. Do you wish to come to Lourdes?

На будущей неделе я еду в Лурд... Да, я еду туда с помощниками... Хочешь ли ты поехать в Лурд?..

I have a way of taking you to Lourdes.

Я могу повезти тебя туда!

Will you come?

Хочешь ли ты поехать?

Nobody will notice anything. You will stay at the hotel; you will take walks, or do what you like. And I will meet you in the evening."

Никто ничего не будет знать... Ты будешь жить в гостинице, ты будешь там гулять, будешь делать все, что захочешь. А я по вечерам буду приходить в твою комнату... в твою комнату, к тебе в кровать, маленькая плутовка! А, ты меня еще не знаешь... ты не знаешь всего того, что я в состоянии делать... С опытом старика я соединяю пыл и страсть молодого человека... Ты увидишь, ты увидишь... Что за плутовские глаза!

What stupefied me was not the proposition in itself,-for I had been expecting it a long time,-but the unforeseen form which Monsieur gave it.

Меня страшно поразило не предложение само по себе - я его ожидала уже давно - меня поразила непредвиденная форма, в которой оно было сделано.

Yet I preserved all my self-possession.

Между тем я сохранила полное хладнокровие.

And, desirous of humiliating this old rake, of showing him that I had not been the dupe of Madame's dirty calculations and his own, I lashed him squarely in the face with these words:

И желая унизить этого старого сластолюбца и показать, что ни ему, ни его жене не удалось меня одурачить своими грязными планами и расчетами, я бросила ему прямо в лицо следующие слова:

"And M. Xavier?

- А господин Ксавье?

Say, it seems to me that you are forgetting M. Xavier?

Мне кажется, что вы забыли о господине Ксавье?

What is he to do while we are amusing ourselves in Lourdes, at the expense of Christianity?"

Что же он будет делать в то время, когда мы с вами будем наслаждаться в Лурде на деньги добрых христиан?

An indirect and troubled gleam, the look of a surprised deer, lighted in the darkness of his eyes.

Скрытый, мрачный свет... взгляд пойманного зверя загорелся в глубине его глаз.

He stammered:

Он пробормотал:

"M. Xavier?"

Господин Ксавье?

"Why, yes!"

Ну да!

"Why do you speak to me of M. Xavier?

Зачем вы говорите мне о господине Ксавье?..

There is no question of M. Xavier?

Тут дело совершенно не в господине Ксавье!..

M. Xavier has nothing to do with this."

Господин Ксавье здесь ни при чем...

I redoubled my insolence.

Я удвоила свою дерзость...

"On your word?

- Честное слово?

Oh! don't pretend to be ignorant. Am I hired, yes or no, to be company for M. Xavier?

Ну не прикидывайтесь же дураком... Ведь наняли же меня, да или нет, чтобы я жила с господином Ксавье?..

Yes, am I not?

Да, ведь так?

Well, I am company for him. But you?

Ну хорошо, я и живу с ним... Но вы?..

Oh! no, that is not in the bargain. And then, you know, my little father, you are not my style."

Э, нет!.. Это не было условлено... А потом, знаете что, мой милый папаша, вы не в моем вкусе...

And I burst out laughing in his face.

И я расхохоталась ему прямо в лицо.

He turned purple; his eyes flamed with anger.

Он весь побагровел, глаза его метали молнии от гнева.

But he did not think it prudent to enter into a discussion, for which I was terribly armed.

Но он счел неосторожным затевать со мной ссору, для которой я была так прекрасно вооружена.

He hastily picked up his bag, and slunk away, pursued by my laughter.

Он быстро забрал свой портфель и убежал, преследуемый моим хохотом.

The next day, apropos of nothing, Monsieur made some gross remark to me.

На другой день барин сделал мне по поводу какого-то пустяка грубое замечание.

I flew into a passion. Madame happened along. I became mad with anger. The scene that ensued between us three was so frightful, so low, that I cannot undertake to describe it.

Я вспылила... Барыня вмешалась... Я обезумела от гнева... Сцена, которая произошла затем между нами тремя, была гак ужасна, так гнусна, что я отказываюсь ее описать.

In unspeakable terms I reproached them with all their filth and with all their infamy. I demanded the return of the money that I had lent M. Xavier.

Я им бросила в лицо в непередаваемых выражениях все их подлости, все их мерзости, я требовала от них денег, которые одолжил у меня господин Ксавье.

They foamed at the mouth.

Они задыхались от злости.

I seized a cushion, and hurled it violently at Monsieur's head.

Я схватила подушку и с силой швырнула ее в голову барину.

"Go away!

Убирайтесь вон!..

Get out of here, at once, at once!" screamed Madame, threatening to tear my face with her nails.

Уходите отсюда сейчас же, сейчас же, - ревела барыня. - Иначе я вам выцарапаю глаза своими собственными руками...

"I erase your name from the membership of my society; you no longer belong to my society, lost creature, prostitute!" vociferated Monsieur, stuffing his bag with thrusts of his fists.

Я вас исключаю из моего общества. Вы больше не член моего общества, потерянная женщина, проститутка! - кричал барин, стуча кулаками по своему портфелю.

Finally Madame withheld my week's wages, refused to pay the ninety francs that I had lent M. Xavier, and obliged me to return all the rags that she had given me.

В конце концов барыня не заплатила мне за неделю жалованья, отказалась возвратить девяносто франков, взятые господином Ксавье, заставила меня отдать ей все тряпки, которые она подарила...

"You are all thieves," I cried; "you are all pimps!"

- Вы все воры, вы все мерзавцы! - кричала я.

And I went away, threatening them with the commissary of police and the justice of the peace.

Я ушла, угрожая им полицией и мировым судьей.

"Oh! you are looking for trouble?

- Вы этого хотите, - кричала я.

Yes, well, you shall have it, scoundrels that you are!"

- Ну хорошо, встретимся там, шайка мошенников!

Alas! the commissary of police pretended that the affair did not concern him.

Увы, полицейский комиссар сказал мне, что это его не касается.

The justice of the peace advised me to let it drop.

Мировой судья посоветовал мне замять дело.

He explained:

Он мне объяснил:

"In the first place, Mademoiselle, you will not be believed. And that is as it should be. What would become of society if a servant could be right against a master?

- Во-первых, барышня, вам не поверят... Потом заметьте себе хорошенько... Что стало бы с обществом, если бы слуги получили возможность отстаивать свои права против своих господ?

There would be no more society, Mademoiselle.

Не было бы больше общества, барышня!..

That would be anarchy." I consulted a lawyer; he demanded two hundred francs.

Была бы анархия... Я посоветовалась с адвокатом: он с меня запросил 200 франков за ведение дела.

I wrote to M. Xavier; he did not answer me.

Я написала господину Ксавье; он мне не ответил.

Then I counted up my resources. I had three francs fifty left-and the street pavement.

Тогда я сосчитала свои наличные ресурсы... У меня осталось три с половиной франка и...

XIII

XIII

November 13.

13 ноября.

And I see myself again at Neuilly, with the sisters of Our Lady of Thirty-Six Sorrows, a sort of house of refuge, and also an employment-bureau for housemaids.

Я вижу себя опять в Нелли, у сестер в общине Скорбящей Божьей Матери. Это нечто вроде убежища и в то же время бюро для найма женской прислуги.

My! but it is a fine establishment, with a white front, and at the rear of a large garden.

Это прекрасное заведение с белым фасадом расположено в глубине большого сада.

In the garden, which is ornamented, at intervals of fifty steps, with statues of the Virgin, there is a little chapel, very new and sumptuous, built from the proceeds of the collections.

В саду, в котором через каждые 50 шагов стоят статуи Святой Девы, находится маленькая, совсем новая и очень красивая часовня, построенная на собранные деньги.

Large trees surround it.

Она окружена большими деревьями.

And every hour one hears the tolling of the bells.

И каждый час звонят колокола...

It is so nice to hear the bells toll. It stirs in one's heart memories of things so old and long forgotten.

А это так приятно - слышать звон колоколов: он будит в сердце забытые и такие старые воспоминания!..

When the bells toll, I close my eyes and listen, and I see again landscapes which perhaps I never saw before, and which I recognize all the same,-very peaceful landscapes, imbued with all the transformed recollections of childhood and youth,... and bagpipes,... and, on the moor bordering on the beaches, the slowly-moving panorama of holiday crowds. Ding ... dinn ... dong! It is not very gay; it is not the same thing as gaiety; it is even sad at bottom,-sad, like love.

Когда звонят колокола, я закрываю глаза, я слушаю и вижу картины, которых я, может быть, никогда не видела, но которые я все-таки узнаю, картины, полные воспоминаний детства и юности, и поля... и степи... и песчаные берега - и идущую праздничную толпу... Динь... динь... динь... Это не весело... Это совсем не весело... Это даже грустно... грустно, как грустна любовь....

But I like it. In Paris one never hears anything but the fountaineer's horn, and the deafening trumpet of the tramway.

Но я люблю это - в Париже слышишь только оглушительные гудки конок.

In the establishment of the sisters of Our Lady of Thirty-Six Sorrows, you sleep in attic dormitories; you are fed meagrely on scraps of meat and spoiled vegetables, and you pay twenty-five sous a day to the institution.

У сестер общины Скорбящей Божьей Матери мы жили в мансардах под самой крышей; кормили нас очень скудно, скверным мясом и испорченными овощами, а платили мы учреждению по 25 су в день.

That is to say, the sisters withhold twenty-five sous from your wages, when they have secured a place for you. They call that getting you a place for nothing. Further, you have to work from six o'clock in the morning until nine in the evening, like the inmates of prisons. You are not allowed to go out. Meals and religious exercises take the place of recreation.

То есть сестры удерживают, когда вас помещают на место, эти 25 су из вашего жалованья... А называется это у сестер бесплатным помещением на места... А сверх этого приходится работать с 6 часов утра до 9 часов вечера, как содержащимся в работных домах... Никогда нельзя выходить из дома... Вместо отдыха - религиозные упражнения... Да!

Ah! the good sisters do not bore themselves, as M. Xavier would say; and their charity is a famous trap. They rope you in finely!

Они не остаются внакладе, добрые сестры, и их благотворительность - очень выгодное дело.

But there it is,-I shall be stupid all my life.

Но вот я... я буду дурой всю мою жизнь...

The stern lessons of experience, the succession of misfortunes, never teach me anything, are of no use to me. I am always crying out and raising a row, but in the end I am always victimized by everybody.

Суровые уроки жизни, несчастья не послужили мне ни к чему, не научили меня ничему... Это по виду только я кричу, я возмущаюсь, а в конце концов меня эксплуатируют все и повсюду... мною вертят все...

Several times comrades had spoken to me of the sisters of Our Lady of Thirty-Six Sorrows.

Несколько раз подруги мне говорили о сестрах общины Скорбящей Божьей Матери:

"Yes, my dear, it seems that only very swell people come to the box,... countesses,... marchionesses. One may chance on astonishing places."

- Да, дорогая, говорят, что туда приезжает только знать... графини, маркизы... Оттуда можно попасть на великолепное место.

I believed it. And then, in my distress, I remembered with some feeling, booby that I am, the happy years that I spent with the little sisters of Pont-Croix.

Я поверила этому... И кроме того, в моем бедственном положении я вспомнила с нежностью - глупая я - о счастливых годах, проведенных мною у милых сестер Пон-Круа.

Moreover, I had to go somewhere.

Впрочем, ведь нужно же было куда-нибудь деваться.

Beggars cannot be choosers.

А когда нет в кармане ни копейки, то очень выбирать не приходится...

When I arrived, there were forty housemaids there. Many came from a great distance,-from Brittany, from Alsace, from the south, girls who had never yet had a place,-awkward, clumsy, with livid complexions, sly airs, and singular eyes that looked over the walls of the convent at the mirage of Paris lying beyond.

Когда я пришла в общину, там было уже около сорока служанок... Многие приехали издалека, из Британии, Эльзаса, с юга, нигде еще не служили, неловкие, неуклюжие, с бледными лицами, с угрюмым, замкнутым видом и особенным выражением глаз, которые старались проникнуть через монастырские стены и увидеть открывающийся им там, далеко, Париж.

Others, not as green, were just out of a place, like myself.

Другие, более опытные, только что ушли с мест, как я.

The sisters asked me whence I came, what I knew how to do, whether I had good references, and whether I had any money left.

Сестры спросили у меня, откуда я пришла, что я умею делать, есть ли у меня хорошие аттестаты, есть ли у меня деньги.

I told them all sorts of things, and without further inquiry they welcomed me, saying:

Я им рассказала разные небылицы, и они приняли меня без дальнейших расспросов, говоря:

"This dear child!

О, дорогое дитя!..

We will find her a good place."

Мы вам найдем хорошее место.

We all were their "dear children."

Мы все были их "дорогими детьми".

While waiting for the promised good place, each of these dear children was put at some work, according to her faculties.

А в ожидании этого обещанного "хорошего места" всякая из нас была занята какой-нибудь работой сообразно со своими способностями.

Some did cooking and housework; others worked in the garden, digging in the soil, like navvies. I was promptly put at sewing, having, said Sister Boniface, supple fingers and a distinguished air.

Одни работали на кухне и по хозяйству, другие - в саду, копали землю, как землекопы... Меня сейчас же приставили к шитью, так как у меня были, по словам сестры Бонифации, гибкие пальцы и изящная наружность.

I began by mending the chaplain's pantaloons and the drawers of a sort of monk who was just then preaching a retreat in the chapel. Oh! those pantaloons!

Для начала мне дали починить брюки нашего священника и кальсоны одного капуцина, который в это время проповедовал в часовне... Ах, эти брюки!..

Oh! those drawers!

Ах, эти кальсоны!..

Surely they did not resemble M. Xavier's.

Я вас уверяю, что они совсем не были похожи на брюки и кальсоны господина Ксавье!

Then they intrusted to me tasks less ecclesiastical,-quite profane, in fact,-the making of fine and delicate linen garments, among which I again found myself in my element. I participated in the making of elegant bridal trousseaux, of rich baby-linen, ordered of the good sisters by charitable and wealthy ladies who were interested in the establishment.

После этого мне дали менее духовную работу, а, наоборот, совсем светскую - шить тонкое и изящное белье, и тогда я снова очутилась в своей сфере... Я принимала участие в приготовлении элегантных свадебных приданых, роскошных приданых для новорожденных, которые богатые дамы-благотворительницы заказывали этому учреждению.

At first, after so many shocks, in spite of the bad food, the chaplain's pantaloons, the lack of liberty, in spite of all the fierce exploitation that I could plainly see, I felt a sense of real relief amid this calm and silence. I did not reason much; I felt rather a need of prayer.

В самом начале моей жизни там после стольких потрясений, несмотря на скверную пищу, на брюки священника, на недостаток свободы, несмотря на то, что чувствовала, как меня здесь эксплуатировали, я наслаждалась окружающей тишиной и покоем... Я старалась не думать, не рассуждать много... Во мне явилось желание молиться.

Remorse over my past conduct, or, rather, the weariness resulting from it, prompted me to fervent repentance. Several times in succession I confessed to the chaplain. He was a queer man, this chaplain, very round and red, a little rude in manner and in speech, and afflicted with a disagreeable body-smell.

Угрызения совести или, вернее, усталость от моего прежнего поведения вызвали во мне горячее раскаяние... Несколько раз подряд я исповедовалась перед священником, перед тем самым, которому я починяла грязные брюки, что невольно вызывало во мне, несмотря на всю искренность моего благочестия, непочтительные и шаловливые мысли... Этот священник был забавный кругленький розовый человечек с грубоватым голосом и языком, и от него пахло всегда старой овчиной.

He asked me strange questions, and insisted on knowing my favorite authors.

Он мне задавал странные вопросы и настаивал главным образом на том, какого рода книги надо читать.

"Armand Silvestre?

Арман Сильвестр?..

Yes. To be sure, he is dirty. I would not give you his works instead of the 'Imitation.' No, not that; yet he is not dangerous.

Это, вероятно, гадости... Но это не опасно... Только вот чего нельзя читать - нечестивых книг!..

But you must not read impious books, books against religion,-Voltaire, for instance. No, never; never read Voltaire,-that is a mortal sin,-or Renan, or Anatole France. They are dangerous."

Книг, которые направлены против религии... вот, например, Вольтер... Боже вас сохрани... Этого никогда не читайте... Ни Вольтера - это смертный грех... Ни Ренана, ни Анатоля Франса... Вот что опасно...

"And Paul Bourget, Father?"

А Поль Бурже, мой отец?..

"Paul Bourget!

Поль Бурже!..

He is entering on the right path; that I do not deny. But his Catholicism is not sincere,-not yet; at least, it is much mixed. Your Paul Bourget makes upon me the impression of a wash-basin,-yes, that is it,-of a wash-basin, in which no matter what has been washed, and in which olives from Calvary are swimming amid hair and soapsuds.

Он вступает на хорошую дорогу... Я не говорю нет, я не говорю нет... Но его католицизм еще недостаточно искренен, нет еще; во всяком случае он какой-то смешанный у него... Ваш Поль Бурже на меня производит впечатление умывальной чашки... да, умывальной чашки, где мылся бог знает кто и мыли бог знает что и где плавают среди мыльной пены волосы и рядом с ними маслины с Голгофы.

You should wait a little before reading him! Huysmans! Well, he is a little stiff in his expressions,-yes, indeed, very stiff,-but he is orthodox."

Нужно еще подождать... Вот Гюйсманс... он резок... черт возьми, он очень резок... но он правоверный католик...

And he said to me further:

И еще говорил он мне следующее:

"Yes ... Ah! you do mad things with your body! That is not good.

- А вы грешите телесно... это нехорошо, Боже мой!..

No, indeed, that is always bad. But, sin for sin, it is better to sin with your masters, when they are pious persons, than with people of your own condition. It is less serious, less irritating to the good God. And perhaps these people have dispensations. Many have dispensations."

Это, конечно, скверно... Но если уже грешить, то уже лучше со своими господами, когда это благочестивые люди... чем грешить одной или с равными себе людьми... Тогда это не такой большой грех... это меньше сердит Господа Бога...

As I named M. Xavier and his father, he cried:

Когда я ему назвала господина Ксавье и его отца, он воскликнул:

"No names. I do not ask you for names. Never tell me names. I do not belong to the police. Besides, those are rich and respectable people whom you have just named,-extremely religious people. Consequently you are wrong; you are rebellious against morality and against society."

- Пожалуйста, без имен... я у вас не спрашиваю имен, не называйте мне никогда имен... я не полицейский... И кроме того, вы назвали мне богатых и уважаемых людей... очень религиозных людей... следовательно, вы во всем виноваты... вы восстаете против нравственности и общества.

These ridiculous conversations considerably cooled my religious zeal, my ardor for repentance.

Эти смешные разговоры и особенно эти брюки, такие противные, воспоминание о которых не изглаживалось в моей памяти, несмотря на все мои старания, значительно охладили мое религиозное усердие и пыл моего раскаяния.

The work, too, annoyed me.

Работа также меня раздражала.

It made me homesick for my own calling.

И я тосковала по своим прежним занятиям.

I felt impatient desires to escape from this prison, to return to the privacies of dressing-rooms.

У меня явилось нетерпеливое желание убежать из этой тюрьмы, вернуться к милым тайнам туалетных комнат и уборных.

I sighed for the closets full of sweet-smelling linen, the wardrobes stuffed with silks, satins, and velvets, so smooth to the touch, and the bath-rooms where white flesh is lathered with oily soaps.

Я скучала по комодам, полным пахучего белья, по шкафам, где пышно возвышается тафта, где шуршат шелк и бархат, которые так приятно трогать руками... и по ваннам, в которых я душистым мылом обмывала белое тело.

And the stories of the servants' hall, and the unforeseen adventures, and the evenings on the stairs and in the chambers!

А затем разные истории, которые рассказываются на кухне, непредвиденные приключения по вечерам на лестнице и в комнатах!..

It is really curious; when I have a place, these things disgust me, but, when I am out of a place, I miss them.

Вот что странно: когда я на месте, все эти вещи мне противны; когда я без места, их мне недостает.

I was tired also, excessively tired, sickened in fact, from having eaten for a week nothing but preserves made out of spoiled currants, of which the good sisters had purchased a large quantity in the Levallois market.

И устала я также, страшно устала... И надоело мне есть в продолжение недели все одно и то же варенье из испорченного, прокисшего крыжовника, который добрые сестры покупали на рынке в Левалуа.

Anything that the holy women could rescue from the refuse-heap was good enough for us.

Все, что эти святые женщины могли, они покупали на грязных базарных телегах - и все это было достаточно хорошо для нас...

What completed my irritation was the evident, the persistent effrontery with which we were exploited.

Что меня окончательно возмутило - это было то очевидное и постепенное бесстыдство, с которым нас эксплуатировали.

Their game was a very simple one, and they took little pains to conceal it.

Их расчет был простой, и они его почти не скрывали.

They found places only for those girls of whom they could make no use themselves.

Они помещали на места только тех девушек, которые не могли быть им лично полезны чем-нибудь.

Those from whom they could reap any profit whatever they held as prisoners, taking advantage of their talents, of their strength, and of their simplicity.

Тех же, от которых они могли иметь хоть какую-нибудь выгоду, они оставляли у себя узницами, эксплуатируя их таланты, силы, наивность.

As the height of Christian charity, they had found a way of having servants who paid for the privilege of working, and whom they stripped, without remorse and with inconceivable cynicism, of their modest resources and their little savings, after making a profit out of their labor. And the costs kept running on.

Стоя на высоте христианского милосердия, они нашли средство иметь служанок, работниц, которые им еще платили и у которых они отбирали без всяких угрызений совести, с невообразимым цинизмом их скромные средства, их маленькие сбережения, помимо того, что они зарабатывали на их работе... А расходы шли своим чередом.

I complained, at first feebly, and then more forcibly, that they had not once summoned me into the reception-room, but to all my complaints the hypocrites answered:

Сначала я жаловалась тихо, а потом более резко на то, что они ни разу не позвали меня в залу, где происходили переговоры с нанимателями. Но на все мои жалобы они всегда отвечали, эти святые лицемерки:

"A little patience, my dear child! We are planning to get you an excellent place, my dear child; for you we desire an exceptional place.

- Немножко терпения, дорогое дитя... Мы думаем о вас, дорогое дитя... И мы ищем для вас особенного, исключительного места.

We know what sort of a place you should have.

Мы знаем, что вам подходит.

As yet not one has offered itself such as we wish for you, and such as you deserve."

Но до сих пор еще не представилось ни одного такого места, какого мы хотим для вас, какого вы заслуживаете.

Days and weeks passed. The places were never good enough, never exceptional enough for me. And the costs kept running on.

Проходили дни, недели; все еще не находилось хорошего, исключительно хорошего места для меня... А счет мой за содержание у сестер все увеличивался...

Although there was a watcher in the dormitory, the things that went on every night were enough to make one shudder.

Несмотря на то, что в дортуаре, где мы все спали, была надзирательница, там происходили каждую ночь ужасные вещи.

As soon as the watcher had finished her round, and every one seemed to be asleep, you could see white forms arise and glide about among the beds.

Как только надзирательница кончала свой обход и все казалось заснувшим, начинали скользить по комнате белые тени, которые скрывались затем в кроватях за спущенными занавесками... И оттуда слышны были шум заглушённых поцелуев, тихий смех, шепот... О, они не стеснялись, мои товарки... При смутном и дрожащем свете лампы, висевшей посредине потолка в дортуаре, я видела много раз сцены дикого, ужасного разврата...

The good sisters, holy women, closed their eyes that they might see nothing, stopped up their ears that they might hear nothing. Wishing to avoid scandal, they tolerated horrors of which they feigned ignorance. And the costs kept running on.

Благочестивые сестры - эти святые женщины -закрывали глаза, чтобы ничего не видеть, затыкали себе уши, чтобы ничего не слышать... Не желая скандала у себя - так как они принуждены были бы выгнать виновных, - они терпели эти ужасы, делая вид, что ничего не знают...

Fortunately, when I was at the very depth of my ennui, I was delighted by the entrance into the establishment of a little friend, Cl?mence, whom I called Cl?cl?, and whom I had known in a place where I had worked in the Rue de l'Universit?. Cl?cl? was a charming pink blonde, extremely gay and lively, and very fly.

К счастью, в самое грустное для меня время у меня явилась большая радость: в это заведение поступила одна моя подруга, Клеманс, которую я называла Клэ-Клэ и с которой я когда-то познакомилась на одном месте, на Университетской улице... Клэ-Клэ была очаровательна: вся белокурая, вся розовая... и необыкновенно живая и веселая...

She laughed at everything, accepted everything, and was contented everywhere.

Она смеялась над всем, примирялась со всем, всюду чувствовала себя хорошо.

Devoted and faithful, she knew but one pleasure,-that of being useful to others.

Добрая и преданная по характеру, она любила больше всего оказывать всем услуги.

Vicious to the marrow of her bones, her vice had nothing repugnant about it, it was so gay, artless, and natural.

Испорченная до мозга костей, она не была противна своей порочностью, потому что была наивна, весела, непосредственна.

She bore vice as a plant bears flowers, as a cherry-tree bears cherries.

Порок к ней шел, как цветы к растению, как вишни к вишневому дереву.

Her pretty, bird-like chatter sometimes made me forget my feeling of weariness, and put to sleep my tendency to rebel.

Ее милое птичье щебетанье заставило забыть меня на несколько дней мои неприятности, успокоило на время мое возмущение.

Our two beds were next to each other; and one night she told me, in a funny sort of whisper, that she had just had a place in the house of a magistrate at Versailles.

Так как наши кровати стояли рядом, то мы стали спать вместе со второй же ночи. А затем... может быть, пример окружающих, а может быть, также желание удовлетворить, наконец, любопытство, которое уже давно бродило в моей голове... Это, впрочем, была страсть Клэ-Клэ... с тех пор, как она была развращена 4 года тому назад одной из своих хозяек, женой генерала. Однажды ночью, когда мы спали вместе, она рассказала мне тихим голосом, забавно шепча, про место, с которого она только что ушла, у одного судьи в Версале.

"Fancy, there were nothing but animals in the den,-cats, three parrots, a monkey, and two dogs. And they all had to be taken care of. Nothing was good enough for them. We were fed on old scraps, the same as in this box here. But they had what was left over of the poultry; they had cream, and cakes, and mineral water, my dear! Yes, the dirty beasts drank nothing but Evian water, because of an epidemic of typhoid fever that was raging at Versailles. In the winter Madame had the cheek to take the stove out of my chamber, and put it in the room where the monkey and the cats slept. Would you believe it? I detested them, especially one of the dogs, a horrible old pug, that was always sniffing at my skirts, in spite of the kicks that I gave it. The other morning Madame caught me whipping it. You can imagine the scene. She showed me the door in double-quick time." Oh! this Cl?cl?! how agreeable and amusing she was!

- Представь себе, в доме были только животные... кошки, три попугая... одна обезьяна... две собаки... И нужно было за всеми ими ухаживать... И чего только мне не давали... Нас кормили старыми, разогретыми остатками: им же давали птицу, крем, пирожное и эвианскую воду, моя дорогая... Да, они пили только эвианскую воду, эти грязные животные, потому что в это время в Версале свирепствовала тифозная эпидемия... А в эту зиму хозяйка имела нахальство взять печку из моей комнаты и поставить ее в комнату, где спали собаки и обезьяна... И таким образом, ты же понимаешь, как я их всех ненавидела, этих животных, особенно одну собаку... противную старую моську, которая всегда пряталась под мои юбки, хотя я всегда отталкивала ее пинками ноги... На днях утром хозяйка увидела, как я ее колотила... Ты понимаешь, какая сцена произошла... Она меня вышвырнула в пять минут... Если бы ты знала, моя дорогая, какой там был пес один... И, заглушая свой смех на моей груди, она закончила: - И знаешь... у этого пса были страсти, как у мужчины... Нет! эта Клэ-Клэ, как она мила и забавна!..

People have no idea of all the annoyances to which domestics are subjected, or of the fierce and eternal exploitation under which they suffer.

Нельзя себе и представить тех неприятностей, которые приходится переживать прислугам, той ужасной и постоянной эксплуатации, которая вечно висит над ними.

Now the masters, now the keepers of employment-bureaus, now the charitable institutions, to say nothing of the comrades, some of whom are capable of terrible meanness.

Их эксплуатируют все: и хозяева, и посредники, устраивающие их на местах, и благотворительные учреждения, уже не говоря о собственных товарищах, так как и между ними попадаются достаточно подлые.

And nobody takes any interest in anybody else.

И никто не интересуется друг другом.

Each one lives, grows fat, and is entertained by the misery of some one poorer than himself.

Каждый живет, жиреет, наслаждается за счет несчастья другого, более бедного, чем он сам.

Scenes change, settings are shifted, you traverse social surroundings that are different and even hostile, but everywhere you find the same appetites and passions.

Сцены и декорации меняются: меняется социальная среда, но страсти и аппетиты везде остаются те же.

In the cramped apartments of the bourgeois and in the elegant mansion of the banker you meet the same filth, and come in contact with the inexorable.

В скромной мещанской квартире так же, как и в роскошном отеле банкира, вы неизбежно натолкнетесь на грязь и мерзость.

The result of it all, for a girl like me, is that she is conquered in advance, wherever she may go and whatever she may do.

И из всего этого следует, что такая девушка, как я, заранее обречена на падение, куда бы она ни пошла и что бы она ни предприняла.

The poor are the human manure in which grow the harvests of life, the harvests of joy which the rich reap, and which they misuse so cruelly against us. They pretend that there is no more slavery. Oh! what nonsense? And what are domestics, then, if not slaves?

Говорят, что не существует больше рабства. Какая это неправда... А слуги? Что же они такое, как не рабы?

Slaves in fact, with all that slavery involves of moral vileness, inevitable corruption, and hate-engendering rebellion. Servants learn vice in the houses of their masters.

Рабы на деле, со всем тем, что приносит с собой рабство, нравственной низостью, неизбежной испорченностью, порождающими возмущение и ненависть... Слуги перенимают пороки у своих господ.

Entering upon their duties pure and innocent,-some of them,-they are quickly made rotten by contact with habits of depravity.

Поступая на службу чистыми и наивными - есть же такие, - они очень скоро портятся, соприкасаясь с развращенными нравами своих господ.

They see nothing but vice, they breathe nothing but vice, they touch nothing but vice. Consequently, from day to day, from minute to minute, they get more and more used to it, being defenceless against it, being obliged, on the contrary, to serve it, to care for it, to respect it.

Ведь видишь, дышишь, ощущаешь кругом только порок... Так они и привыкают к нему с каждым днем, с каждой минутой, не имея против него никакой защиты, будучи обязаны, наоборот, служить ему, пестовать его, уважать.

And their revolt arises from the fact that they are powerless to satisfy it, and to break down all the obstacles in the way of its natural expansion.

И возмущение является оттого, что они не могут удовлетворить его, не могут разорвать тех оков, которые мешают его естественному проявлению.

Oh! it is extraordinary. They demand of us all the virtues, complete resignation, all the sacrifices, all the heroisms, and only those vices that flatter the vanity of the masters, and which yield them a profit. And all this in return for contempt and wages ranging from thirty-five to ninety francs a month. No, it is too much!

О, это удивительно... От нас требуют добродетелей, покорности, жертв, героизма и только тех пороков, которые льстят тщеславию наших господ и выгодны им: и все это за презрительное отношение и за жалованье, которое колеблется между 35 и 90 франками в месяц... Нет, это слишком!

Add that we live in perpetual distress of mind, in a perpetual struggle between the ephemeral semi-luxury of the places that we fill, and the anguish which the loss of these places causes us. Add that we are continually conscious of the wounding suspicions that follow us everywhere,-bolting doors, padlocking drawers, marking bottles, numbering cakes and prunes, and continually putting us to shame by invasive examination of our hands, our pockets, and our trunks.

Прибавьте к этому, что мы живем и постоянной борьбе, в постоянном страхе, между эфемерной полуроскошью нашей службы и перспективой завтра же очутиться в нужде, без места, на улице, что мы живем с постоянным сознанием оскорбительной подозрительности, которая преследует нас повсюду, которая повсюду закрывает перед нами двери, запирает ящики на тройные замки, делает пометки на бутылках, наклеивает номера, считает печенья и сливы, и что по нашим рукам, нашим карманам и сундукам скользят беспрестанно полицейские взгляды наших хозяев.

For there is not a door, not a closet, not a drawer, not a bottle, not an article, that does not cry out to us: "Thief! thief! thief!"

Потому что ведь нет-двери, нет шкафа, нет ящика, нет бутылки, нет ни одного предмета, который не кричит нам: воровка, воровка, воровка!

And also the continuous vexation caused by that terrible inequality, that frightful disproportion in our destinies, which, in spite of familiarities, smiles, and presents, places between our mistresses and ourselves an impassable abyss, a whole world of sullen hatreds, suppressed desires, and future vengeances,-a disproportion which is rendered every minute more perceptible, more humiliating, more disgracing, by the caprices, and even by the kindnesses, of those beings that know no justice and feel no love,-the rich. Did you ever think for a moment of the mortal and legitimate hatred, of the murderous-yes, murderous-desires with which we must be filled when we hear one of our masters, in trying to describe something base and ignoble, cry out in our presence, with a disgust that casts us so violently outside the pale of humanity:

Прибавьте еще к этому постоянную горечь, порождаемую страшным неравенством, этим ужасным неравномерным распределением житейских благ, которое, несмотря на фа-, мильярности, на улыбки и подарки, вырывает между нами и нашими господами непроходимую пропасть, создает целый мир глухой ненависти, скрытой зависти, будущей мести... неравенством, которое с каждой минутой становится чувствительнее и унизительнее благодаря капризам или даже доброте этих бессердечных, не имеющих никакого чувства справедливости существ, какими всегда являются богатые... Подумали ли вы хоть одну минуту о том, какое чувство смертельной и вполне законной ненависти, доходящей до желания убить тут же на месте, да, убить, испытываем мы, когда хозяева наши, желая выразить что-нибудь низкое, бесчестное, говорят в нашем присутствии с отвращением, как будто бы мы составляем совсем отдельную породу людей:

"He has the soul of a domestic; that is the sentiment of a domestic." Then what do you expect us to become in these hells?

"У него лакейская душа... Это лакейское чувство"... Какими же мы должны делаться в том аду?..

Do these mistresses really imagine that I should not like to wear fine dresses, ride in fine carriages, have a gay time with lovers, and have servants of my own?

Или они думают, в самом деле, что я не предпочла бы носить красивые платья, кататься в роскошных каретах, наслаждаться с любовниками и держать также слуг?

They talk to us of devotion, of honesty, of fidelity. Why; but it would choke you to death, my little chippies!

Они нам говорят о преданности, о честности, о верности...

Once, in the Rue Cambon ... how many of these places I have had!... the masters were marrying their daughter.

Однажды, это было на Комбонской улице... и было же у меня мест, слава тебе, Господи, -господа выдавали замуж свою дочь.

They gave a grand reception in the evening, at which the wedding-presents were exhibited,-enough of them to fill a furniture-van.

Они давали большой бал, и невеста получила кучу подарков, которые заполнили бы целый воз для перевозки мебели.

By way of jest I asked Baptiste, the valet de chambre:

Я спросила у Баптиста, лакея, в шутку, конечно:

"Well, Baptiste, and you? What is your present?"

А вы, Баптист... А ваш подарок?

"My present?" exclaimed Baptiste, with a shrug of his shoulders.

Мой подарок? - переспросил он, пожав плечами.

"Yes, tell me, what is it?"

Да... назовите его!

"A can of petroleum lighted under their bed. That is my present."

Банка керосина, который я зажег бы у них под кроватью... Вот мой подарок!

It was a smart answer.

Это был хороший ответ.

Moreover, this Baptiste was an astonishing man in politics.

Впрочем, этот Баптист был человеком, сильно интересующимся политикой.

"And yours, C?lestine?" he asked, in his turn.

А ваш подарок, Селестина? - спросил он меня в свою очередь.

"Mine?"

Мой?

I contracted my two hands into the shape of talons, and, pretending to claw a face ferociously, I answered:

Я придала своим пальцам вид когтей и сделала жест, как будто собиралась вцепиться в чье-нибудь лицо.

"My nails, in their eyes!"

- Вот - выцарапала бы ей глаза! - ответила я.

The butler, without being asked, remarked quietly, while arranging flowers and fruits in a glass dish with his fastidious fingers:

Метрдотель, которого никто ни о чем не спрашивал и который осторожно укладывал цветы и фрукты в хрустальную вазу, сказал спокойным тоном:

"I would be satisfied to sprinkle their faces in church with a bottle of good vitriol."

- А я удовольствовался бы тем, что залил бы им их рожи в церкви бутылкой хорошей серной кислоты...

And he stuck a rose between two pears.

И он воткнул розу между двумя грушами.

Oh! yes, how we love them!

Ах, да, любить их!..

The extraordinary thing is that these revenges are not taken more frequently.

Что меня удивляет, так это только то, что подобные катастрофы не случаются чаще.

When I think that a cook, for instance, holds her masters' lives in her hands every day; a pinch of arsenic instead of salt, a little dash of strychnine instead of vinegar, and the thing is done.

Когда я думаю о том, что кухарка каждый день держит в руках жизнь своих господ... щепотку мышьяку вместо соли... немножко стрихнину вместо уксуса и - готово! А, как видите, этого нет.

Well, no, it must be that we have servitude in our very blood!

У нас, должно быть, все-таки рабство в крови!..

I have no education, and I write what I think and what I have seen. Well, I say that all this is not beautiful. I say that from the moment when any one installs another under his roof, though he were the last of poor devils, or the lowest of disreputable girls, he owes them protection, he owes them happiness.

Я необразованна и пишу то, что думаю и что мне приходится видеть... Ну так я вам говорю, что все это нехорошо... Я говорю, что с того момента, когда кто-нибудь берет в свой дом прислугу, кто бы она ни была, он должен относиться к ней хорошо, бережно, покровительствовать ей.

I say also that, if the master does not give it to us, we have a right to take it, even from his strong-box, even from his blood.

Я говорю также, что если хозяева так не поступают, мы имеем право брать все, имеем право посягать на их сундуки, даже на их жизнь...

But enough of this! I do wrong to think of things that make my head ache and turn my stomach. I come back to my little stories.

Ну и довольно на этот раз, напрасно я думаю обо всех этих вещах, от которых у меня начинает болеть голова и становится скверно на душе... Я возвращаюсь к моему рассказу.

I had much difficulty in leaving the sisters of Our Lady of Thirty-Six Sorrows.

Мне стоило большого труда уйти из обители, от сестер Скорбящей Божьей Матери.

In spite of Cl?cl?'s companionship, I was growing old in the box, and beginning to be hungry for liberty.

Несмотря на любовь Клэ-Клэ и на то, что эта любовь давала мне новые и очень приятные ощущения, я чувствовала, что я старею в этом учреждении, и я очень стосковалась по свободе.

When they understood that I had made up my mind to go, then the worthy sisters offered me places and places. There were places only for me.

Когда честные сестры поняли, что я твердо решила уехать, они стали предлагать мне массу мест... Все места стали вдруг хороши и как раз подходящи для меня.

But I am not always a fool, and I have a keen eye for rascalities. All these places I refused. In all of them I found something that did not suit me. You should have seen the heads of these holy women. It was laughable. They had calculated on finding me a place in the house of some old bigot, where they could get back out of my wages the cost of my board with usury, and I enjoyed playing them a trick in my turn.

Но я не всегда тупа и понимаю плутни - и потому я от всех этих мест отказывалась; в каждом месте находила что-нибудь, что мне не подходило... Надо было видеть их физиономии, этих святых женщин... Это было комично... Они рассчитывали, что поместивши меня у каких-нибудь старых ханжей, они с лихвой смогут вернуть себе расходы по моему содержанию из моего жалованья, конечно... А я наслаждалась тем, что я теперь получила возможность в свою очередь надуть их.

One day I notified Sister Boniface that it was my intention to go that very evening.

Однажды я сообщила сестре Бонифации, что намерена уехать сегодня же вечером.

She had the cheek to answer me, raising her arms to heaven:

У нее хватило дерзости сказать мне, подымая руки к небу:

"But, my dear child, it is impossible."

Но, мое дорогое дитя, это невозможно...

"How so? Why is it impossible?"

Как невозможно?..

"Why, my dear child, you cannot leave the house like that.

Дорогое дитя, вы не можете оставить этот дом таким образом.

You owe us more than seventy francs. You will have to pay us first these seventy francs."

Вы нам должны больше 70 франков... Вы должны нам сначала заплатить эти семьдесят франков.

"And with what?" I replied.

Чем же я вам заплачу? - возразила я.

"I have not a sou; you can search me."

- Ведь у меня нет ни гроша... Вы можете меня обыскать...

Sister Boniface gave me a hateful look, and, then declared, with severe dignity:

Сестра Бонифация бросила на меня взгляд, полный ненависти, а потом сказала строго и с достоинством:

"But, Mademoiselle, do you know that this is a robbery?

- Но знаете ли вы, сударыня, что это воровство?

And to rob poor women like us is worse than robbery; it is a sacrilege, for which the good God will punish you. Reflect."

А обкрадывать таких бедных женщин, как мы, это больше, чем воровство... это святотатство, за которое вас накажет Бог... Подумайте об этом.

Then anger got the better of me, and I cried: "Say, then, who is it that steals here,-you or I? No, but you are astonishing, my little mothers."

Тогда я вспыхнула от злости: Скажите, пожалуйста! - закричала я. - Кто здесь кого обкрадывает, это еще вопрос... Вы положительно восхитительны, милые сестрицы!

"Mademoiselle, I forbid you to speak in this way."

Я вам запрещаю говорить со мной таким образом...

"Oh! don't talk to me.

Ах, да перестаньте же пожалуйста!

What?

Как?..

One does your work, one toils like a beast for you from morning to night, one earns enormous money for you, you give us food which dogs would refuse, and then we must pay you into the bargain!

Работают для вас, работают, как животные, с утра до вечера, зарабатывают для вас огромные деньги... Кормите вы нас такой пищей, от которой собаки бы отказались... И кроме всего этого вам следует еще платить!..

Indeed, you have no cheek!"

Да!.. Вы ничем не брезгуете...

Sister Boniface had turned very pale. I felt that coarse, filthy, furious words were on her lips, and ready to leave them; but, not daring to let them go, she stammered:

Сестра Бонифация страшно побледнела... Я чувствовала, что с ее губ готовы были сорваться ужасные, грубые ругательства... Но она не посмела их произнести и пробормотала:

"Silence!

- Замолчите!..

You are a girl without shame, without religion. God will punish you. Go, if you will; but we keep your trunk."

Вы девушка без стыда, без религии... Бог вас накажет... Уезжайте, если хотите, мы задержим ваши вещи...

I planted myself squarely before her, in an attitude of defiance, and, looking her full in the face, I said:

Я выпрямилась перед ней во весь рост и в вызывающей позе, смотря ей прямо в глаза, сказала:

"Well, I should like to see you try it. Just try to keep my trunk, and you will have a visit from the commissary of police in short order.

- Ну мы еще это посмотрим... Попробуйте только задержать мои вещи... и вы сейчас же увидите у себя полицейского комиссара.

And, if religion consists in patching the dirty pantaloons of your chaplains, in stealing bread from poor girls, in speculating on the horrors that go on every night in the dormitory...."

И если религия состоит в том, чтобы починять грязные брюки вашим священникам, красть хлеб у бедных девушек, закрывать глаза на все те ужасы, которые творятся каждую ночь в нашем дортуаре...

The good sister was fairly white.

Добрая сестра помертвела.

She tried to cover my voice with her own. "Mademoiselle, Mademoiselle!"

Она попробовала заглушить своим криком мой голос:

"Oh! don't pretend ignorance of the dirty things that go on every night in the dormitory!

- Вы ничего не знаете о тех мерзостях, которые творятся каждую ночь в вашем дортуаре?!

Do you dare to tell me, in my face, your eyes looking into mine, that you are ignorant of them?

Посмейте мне это сказать в лицо, прямо глядя мне в глаза, что вы этого не знаете?

You encourage them because they are profitable to you,-yes, because they are profitable to you."

Вы их поощряете, потому что они вам приносят доходы!..

And trembling, panting, with dry throat, I completed my accusation.

И, вся дрожа, задыхаясь, с пересохшим горлом, я закончила свою обвинительную речь:

"If religion is all that; if it is religious to keep a prison and a brothel,-well, then, I have enough of religion. My trunk, do you hear?

- Если религия состоит в том, чтобы устраивать из этой общины тюрьму и публичный дом, ну так хорошо, с меня довольно вашей религии... Мои вещи, слышите!

I wish my trunk. You will give me my trunk at once."

Я хочу получить мои вещи... вы сейчас отдадите мне мои вещи.

Sister Boniface was frightened.

Сестра Бонифация испугалась.

"I do not wish to discuss with a lost creature," said she, in a voice of dignity.

Я не хочу спорить с потерянной женщиной, -сказала она с достоинством.

"All right; you shall go."

- Хорошо, вы уедете...

"With my trunk?"

С моими вещами?

"With your trunk."

С вашими вещами.

"Very well; but it takes tall talk to get one's rights here. It is worse than at the custom-house."

Ну и пришлось же мне потрудиться, чтобы получить свои вещи... Хуже, чем на таможне...

I went, in fact, that very evening.

Я действительно уехала в тот же вечер.

Cl?cl?, who was very nice, and who had saved something, lent me twenty francs.

Клэ-Клэ, которая была очень мила со мной при прощании и имела маленькие сбережения, одолжила мне двадцать франков.

I went to engage a room in a lodging-house in the Rue de la Sourdi?re, and I bought a seat among the gallery-gods at the Porte-Saint-Martin.

Я наняла комнату на Сурдьерской улице. И я пошла в театр у Сент-Мартинских ворот.

The play was "The Two Orphans."

Там играли "Двух подростков".

How true it is! Almost my own story.

Как это похоже, ведь это почти моя история!

I passed there a delightful evening, weeping, weeping, weeping.

Я провела там восхитительный вечер, и я плакала, плакала, плакала...

XIV

XIV

November 18.

18 ноября.

Rose is dead.

Роза умерла.

Decidedly, misfortune hangs over the captain's house.

Решительно, несчастье преследует дом капитана.

Poor captain!

Бедный капитан!..

His ferret dead ... Bourbaki dead ... and now it is Rose's turn!

Его хорек околел, Бурбаки умер, а теперь пришел черед и Розе умереть!..

After a sickness of some days, she was carried off day before yesterday, in the evening, by a sudden attack of congestion of the lungs.

Она была больна уже несколько дней; болезнь ее неожиданно осложнилась воспалением легких, от которого она и умерла третьего дня вечером.

She was buried this morning. From the windows of the linen-room I saw the procession pass in the road. The heavy coffin, borne by six men, was covered with crowns and with bunches of white flowers, like that of a young virgin.

Сегодня утром ее похоронили... Из окон я видела погребальное шествие... Тяжелый гроб, который несли на руках шесть человек, был весь покрыт венками и букетами из белых цветов, как фоб молодой девушки.

A considerable crowd, in long, dark, babbling files,-all Mesnil-Roy-followed Captain Mauger, who, wearing a tightly-fitting black frock-coat, and holding himself very stiffly, led the mourners, in thoroughly military fashion.

Значительная толпа - весь Мениль-Руа - в трауре и болтая между собой, следовала за капитаном Може, который, туго затянутый в форменный военный сюртук, шел за гробом.

And the church bells, tolling in the distance, responded to the sound of the rattle waved by the beadle.

И далекий звон церковных колоколов вторил звуку маленьких колокольчиков, которыми звонил церковный служка.

Madame had warned me that I was not to go to the funeral.

Барыня предупредила меня, чтобы я не смела идти на похороны.

However, I had no desire to go.

Я, впрочем, и не имела никакого желания пойти.

I did not like this fat and wicked woman; her death leaves me very calm and indifferent.

Я не любила эту толстую злую женщину и отнеслась очень спокойно и равнодушно к ее смерти.

Yet perhaps I shall miss Rose; perhaps I shall miss my occasional conversations with her in the road. But what a source of gossip this event must be at the grocer's!

Все-таки мне, может быть, будет недоставать Розы, и иногда я пожалею, может быть, что не буду больше встречать ее на улице... Но какое волнение происходит, должно быть, по этому поводу в лавке!..

I was curious to know what impression this sudden death had made upon the captain.

Мне интересно было знать, какое впечатление произвела на капитана эта внезапная смерть.

And, as my masters were visiting, I took a walk in the afternoon along the hedge.

И так как мои хозяева уехали в гости, то я пошла пройтись после обеда в сад и подошла к забору.

The captain's garden is sad and deserted. A spade stuck in the ground indicates abandoned work.

В саду у капитана пустынно и печально... Воткнутая в землю лопата свидетельствует о заброшенной работе.

"The captain will not come into the garden," said I to myself; "he is undoubtedly weeping in his chamber, among the souvenirs." And suddenly I perceive him.

Капитан не выйдет, вероятно, в сад, говорила я себе. Он плачет, убитый горем, в своей комнате, среди воспоминаний... И вдруг я его увидела.

He has taken off his fine frock-coat, and put on his working-clothes again, and, with his old foraging-cap on his head, he is engaged in manuring his lawns. I even hear him humming a march in a low voice.

На нем нет уже его красивого, парадного сюртука, на нем опять его рабочее платье, старая фуражка на голове, и... он с увлечением разбрасывает навоз по своим грядам... Я слышу даже, как он тихо напевает какой-то марш.

He leaves his wheelbarrow, and comes toward me, carrying his fork on his shoulder.

Он оставляет свою тачку и подходит ко мне с вилами на плечах.

"I am glad to see you, Mademoiselle C?lestine."

- Я очень рад видеть вас, мадемуазель Селестина,- сказал он мне.

I should like to offer him consolation or pity. I search for words, for phrases. But how can one find a touching word in presence of such a droll face?

Я хотела бы его утешить или пожалеть... Я ищу слов, фраз... Но подите, найдите какие-нибудь подходящие для этого слова перед такой комичной физиономией.

I content myself with repeating:

Я довольствуюсь тем, что говорю:

"A great misfortune, captain, a great misfortune for you!

Большое несчастье, господин капитан, большое несчастье для вас.

Poor Rose!"

Бедная Роза!

"Yes, yes," he says, tamely.

Да, да, - отвечал он тихо.

His face is devoid of expression.

Его лицо не выражает ничего.

His movements are uncertain. He adds, jabbing his fork into a soft spot in the ground near the hedge:

Его жесты неопределенны... Он прибавляет, втыкая вилы в мягкую землю возле забора:

"Especially as I cannot get along without anybody."

Тем более что я не могу же оставаться один...

I insist upon Rose's domestic virtues.

Я перечисляю домашние добродетели Розы:

"You will not easily replace her, Captain."

Вам не легко будет найти ей замену, капитан.

Decidedly, he is not touched at all.

Положительно, он совсем не расстроен.

One would say even, from looking at his eyes that have suddenly become brighter and from watching his movements, now more alert, that he has been relieved from a great weight.

Можно было бы даже сказать, глядя на его вдруг оживившиеся глаза, на его движения, которые стали как будто быстрее и живее, что он освободился от большой тяжести.

"Bah!" says he, after a short silence, "everything can be replaced."

- Ба! - говорит он после короткого молчания. -Все на свете можно заменить...

This resignation astonishes me, and even scandalizes me a little.

Эта философия покорности перед совершившимся меня удивляет и даже немножко возмущает.

To amuse myself, I try to make him understand all he has lost in losing Rose.

Я пытаюсь, чтобы немножко позабавиться, дать ему понять, что он потерял в Розе.

"She knew so well your habits, your tastes, your manias! She was so devoted to you!"

Она знала так хорошо ваши привычки, ваши вкусы, ваши прихоти... Она была вам так предана!..

"Well, if she had not been, that would have been the last straw," he growled.

Было бы недурно, если бы еще этого не было, -говорит он сквозь зубы.

And, making a gesture by which he seems to put aside all sorts of objections, he goes on:

И делая жест, которым заранее хочет предупредить все мои возражения, он говорит:

"Besides, was she so devoted to me?

- И потом, была ли она мне уж так предана?..

Oh! I may as well tell you the truth. I had had enough of Rose. Yes, indeed!

Постойте, я предпочитаю вам это сказать: мне надоела Роза... Ей-богу, надо ела!..

After we took a little boy to help us, she attended to nothing in the house, and everything went badly, very badly. I could not even have an egg boiled to my taste. And the scenes that went on, from morning to night, apropos of nothing.

С тех пор, как мы взяли мальчика в помощь ей, она ни к чему не прикасалась в доме... и все шло очень плохо... очень плохо... Я не мог получить даже яйца всмятку, сваренного по-моему вкусу... А сцены с утра до вечера по поводу всяких пустяков!..

If I spent ten sous, there were cries and reproaches. And, when I talked with you, as I am doing now,-well, there was a row, indeed; for she was jealous, jealous.

Если я истратил десять су, сыпались упреки... крики... И когда я разговаривал с вами когда-нибудь, вот, как теперь... вот были сцены... потому что она была ревнива, ужасно ревнива... Нет, надо было слышать, как она вас отделывала!..

Oh! no. She went for you; you should have heard her. In short, I was no longer at home in my own house."

Ах, нет, нет... Наконец, я перестал быть хозяином в своем доме, черт возьми!

He breathes deeply, noisily, and, with the new and deep joy that a traveler feels on returning from a long journey, he contemplates the sky, the bare grass-plots in the garden, the violet interlacings of the branches of the trees against the light, and his little house.

Он шумно вздыхает всей грудью и, как путешественник, который возвратился из далекого и долгого путешествия, с новой и глубокой радостью смотрит на небо, на голые лужайки своего сада, на фиолетовые тени, которые отбрасывают ветви деревьев на снег, на свой маленький дом.

This joy, so offensive to Rose's memory, now seems to me very comical.

Эта радость, такая оскорбительная для памяти Розы, мне кажется теперь ужасно комичной.

I stimulate the captain to further confidences. And I say to him, in a tone of reproach:

Я старалась вызвать капитана на доверчивые признания... И я ему говорю тоном упрека:

"Captain, I think you are not just to Rose."

Капитан, мне кажется, вы несправедливы к Розе.

"Egad!" he rejoins, quickly.

Подождите, черт возьми! - возражает он живо.

"You do not know; you don't know anything about it. She did not go to tell you of all the scenes that she made, her tyranny, her jealousy, her egoism. Nothing belonged to me here any longer. Everything in my house was hers.

- Вы не знаете... вы ничего не знаете... Ведь она вам не рассказывала про все сцены, которые она мне делала, про свою тиранию... свою ревность... про свой эгоизм... Здесь мне ничего больше не принадлежало... Все в моем доме принадлежало ей...

For instance, you would not believe it, my Voltaire arm-chair was never at my disposition. She had it all the time. She had everything, for that matter. To think that I could no longer eat asparagus with oil, because she did not like it!

Например, вы этому даже не поверите, я никогда не имел своего вольтеровского кресла... никогда... Она сидела на нем постоянно... Она пользовалась всем, впрочем... это очень просто... Когда я думаю о том, что я не мог никогда есть спаржи с прованским маслом, потому что она этого не любила!..

Oh! she did well to die. It was the best thing that could happen to her, for, in some way or other, I should have gotten rid of her. Yes, yes, I should have gotten rid of her. She was becoming too much for me.

О, она хорошо сделала, что умерла... Это самое лучшее, что с ней могло случиться... потому что так или иначе, но я бы не держал ее больше у себя... нет, нет - черт возьми, я бы не держал ее больше у себя... О... Она выводила меня из терпения!

I had had enough. And let me tell you; if I had died before her, Rose would have been prettily trapped. I had a bitter pill in store for her. My word for it!"

Надоела она мне страшно... И я вам скажу... если бы я умер раньше ее, то она бы ловко попалась впросак... Я для нее готовил пилюлю, которую она нашла бы очень горькой, я вас уверяю...

His lip curls in a smile that ends in an atrocious grimace.

Его губы складываются в улыбку, которая больше похожа на странную гримасу.

He continues, chopping each of his words with moist little puffs of laughter:

И он продолжает, прерывая каждое свое слово смехом:

"You know that I made a will, in which I gave her everything,-house, money, dividends, everything.

- Вы знаете, что я составил завещание, в котором завещал ей все... дом, деньги, процентные бумаги... все?

She must have told you; she told everybody.

Она должна была вам это сказать, потому что она говорила об этом всем.

Yes, but what she did not tell you, because she did not know it, is that, two months later, I made a second will, cancelling the first, in which I did not leave her anything,-not a sou."

Но она сама не знала, что два месяца спустя я сделал второе завещание, которым уничтожалось первое и в котором я ей ничего не завещал... черт возьми... решительно ничего...

Unable to contain himself longer, he bursts out laughing, a strident laugh that scatters through the garden like a flight of scolding sparrows.

Он не мог больше удержаться и разразился громким хохотом... пронзительным хохотом, который рассыпался по саду, как крик летающих воробьев.

And he cries: "Ah! that's an idea, hey?

- Недурная идея, не правда ли?

Oh! her head,-you can see it from here,-on learning that I had left my little fortune to the French Academy. For, my little C?lestine, it is true; I had left my fortune to the French Academy. Ah! that's an idea!"

О, ее лицо, - вы можете представить его себе, когда бы она узнала о том, что я свое маленькое состояние завещал Французской Академии... Потому что, дорогая мадемуазель Селестина, это действительно так... я завещал свое состояние Французской Академии... Да, это была хорошая идея.

I allow his laughter to become quieter, and then I gravely ask him:

Я дала ему время успокоиться от своего хохота, а потом спросила серьезно:

"And now, Captain, what are you going to do?"

- А теперь, капитан, что вы намерены предпринять?

The captain gives me a long, sly, amorous look, and says:

Капитан смотрел на меня долго веселыми, влюбленными глазами... И наконец произнес:

"Well, that depends on you."

Вот это зависит от вас...

"On me?"

От меня?

"Yes, on you; on you alone."

Да, от вас, от вас одной.

"And how is that?"

Каким это образом?

A moment of silence follows, during which, straightening up and twisting his pointed beard, he seeks to envelop me in a seductive fluid.

Следует короткое молчание, во время которого капитан, выпрямившись во весь рост, с вытянутой ногой и своей острой эспаньолкой старается окончательно пленить меня.

"Come," he says, suddenly, "let us go straight to the point. Let us speak squarely,-soldier-fashion. Do you wish to take Rose's place?"

- Пойдем, - говорит он вдруг... - пойдем прямо к цели... Будем говорить напрямик... по-солдатски... хотите ли вы занять место Розы?.. Оно к вашим услугам...

I was expecting the attack.

Я ожидала этого.

I had seen it coming from the depth of his eyes. It does not surprise me. I receive it with a serious and unmoved expression.

По его глазам я видела, что он это готовил... и он не застает меня врасплох... в ответ на это предложение я делаю серьезное, бесстрастное лицо.

"And the wills, Captain?"

- А завещание, капитан?

"Oh! I tear them up."

Я его уничтожу, черт возьми!

I object:

Я замечаю:

"But I do not know how to cook."

Но ведь я не знаю кухни...

"Oh! I will do the cooking; I will make my bed; I will do everything."

- Я буду готовить, я... я буду сам стелить мою постель... нашу... черт возьми... я буду все делать сам...

He becomes gallant, sprightly; his eye sparkles.

Он становится любезен, весел; его глаза загораются... Счастье для моей добродетели, что нас разделял забор: иначе она наверное пострадала бы, так как он, без сомнения, бросился бы на меня... - Есть разные кухни... кричит он хриплым и вместе с тем оглушительным голосом... Я уверен, что вы прекрасно знаете ту кухню, которая мне нужна... что вы особенно хорошо умеете приправлять все пряностями... А, черт возьми... Я иронически улыбаюсь и, грозя ему пальцем, как маленькому ребенку, говорю: Капитан, капитан, вы - маленький негодяй! Нет, не маленький, а большой, очень большой! -заявляет он с гордостью! - А потрм еще одна вещь... Надо вам сказать...

He leans towards the hedge, stretching out his neck. His eyes become bloodshot.

Он наклоняется к забору, вытягивает шею... Его глаза наливаются кровью.

And in a lower voice he says:

И пониженным тоном он говорит:

"If you came to me, C?lestine,-well...."

Если бы вы перешли ко мне, Селестина, то...

"Well, what?"

То что?

"Well, the Lanlaires would die of rage.

А то, что Ланлеры околели бы от ярости, а!..

Ah! that's an idea!"

Вот это идея!

I lapse into silence, and pretend to be profoundly dreaming. The captain becomes impatient. He digs the heels of his shoes into the sandy path.

Я молчу и делаю вид, что размышляю об очень серьезных вещах... Капитан становится нетерпелив, нервен... Каблуками своих сапогов он нетерпеливо бьет по песку аллеи.

"See, C?lestine, thirty-five francs a month; the master's table; the master's room; a will; does that suit you?

Подумайте, Селестина... Тридцать пять франков в месяц, стол господский... комната тоже... черт возьми... завещание в вашу пользу... Подходят ли вам эти условия?..

Answer me."

Отвечайте...

"We will see later. But, while waiting, take another."

Это мы увидим позже немножко... Но пока возьмите другую, черт возьми!..

And I run away that I may not blow into his face the tempest of laughter that is roaring in my throat.

И я убегаю, чтобы не прыснуть ему прямо в лицо, так как смех уже давно сжимает мне горло.

I have, then, only the embarrassment of choice.

Как видите, у меня теперь богатый выбор.

The captain or Joseph?

Капитан или Жозеф?

To live as a servant-mi stress, with all the contingencies that such a position involves,-that is, to remain still at the mercy of a stupid, coarse, changeable man, and dependent upon a thousand disagreeable circumstances and a thousand prejudices; or else to marry, and thus acquire a sort of regular and respected liberty, in a situation free from the control of others, and liberated from the caprice of events?

Жить на положении полу-служанки, полу-хозяйки, в зависимости от всех случайностей, с которыми сопряжено подобное положение, т. е. зависеть от прихоти грубого, глупого и изменчивого человека, от тысячи неприятных условий, тысячи предрассудков?.. Или лучше выйти замуж и приобрести таким образом положение, уважаемое всеми, быть свободной от чужого контроля, не бояться разных случайностей?..

Here at last a portion of my dream promises to be realized.

Вот, наконец, моя мечта осуществляется хоть отчасти...

It is very evident that I should have liked a realization on a grander scale. But, when I think how few chances present themselves, in general, in the existence of a woman like me, I must congratulate myself that something is coming to me at last other than this eternal and monotonous tossing back and forth from one house to another, from one bed to another, from one face to another face.

Понятно, я желала бы, чтобы это осуществление было иное, более грандиозное... Но когда я подумаю о том, как мало даже таких случаев представляется вообще в жизни таких женщин, как я, то я еще должна считать особенной удачей, что мне выпала наконец возможность устроиться иначе, чем это вечное и однообразное 1 странствование из одного дома в другой, из одной кровати в другую, от одной физиономии к другой...

Of course, I put aside at once the captain's plan. Moreover, I had no need of this last conversation with him to know the sort of grotesque and sinister mountebank, the type of odd humanity, that he represents.

Я, конечно, сейчас же отвергаю комбинацию капитана... Мне, впрочем, не нужно было этого последнего разговора с ним, чтобы знать, какой это грубый и несимпатичный человек.

Beyond the fact that his physical ugliness is complete,-for there is nothing to relieve and correct it,-he gives one no hold on his soul. Rose believed firmly in her assured domination over this man, and this man tricked her. One cannot dominate nothing; one can have no influence over emptiness. I cannot, without choking with laughter, think of myself for an instant in the arms of this ridiculous personage and caressing him. Yet, in spite of this, I am content, and I feel something akin to pride. However low the source from which it comes, it is none the less an homage, and this homage strengthens my confidence in myself and in my beauty.

Кроме его полного физического уродства - потому что в нем нет решительно ничего красивого или приятного - и его душа не способна подвергнуться никакому хорошему влиянию... Роза была твердо убеждена, что этот человек весь в ее власти, а между тем он обманывал ее... Нельзя господствовать над ничтожеством, нельзя действовать в пустоте... Я не могу также ни на одну минуту без смеха подумать о том, что этот смешной человек будет держать меня в своих объятиях или что я буду ласкать его... Это даже не отвращение, потому что отвращение предполагает возможность совершения... У меня же есть уверенность, что это вообще не может случиться. Если бы каким-нибудь чудом случилось так, что я очутилась бы у него в кровати, то я уверена, что никогда не могла бы поцеловать его от неудержимого смеха... Из-за любви или для удовольствия, по слабости или из жалости, из-за тщеславия или ради выгоды - но я спала со многими мужчинами. Это мне кажется, впрочем., нормальным, естественным, необходимым актом... Я в этом совсем не раскаиваюсь, и очень редко случалось, чтобы я при этом не испытывала какого-нибудь удовольствия... Но с таким необыкновенно смешным человеком, как капитан, я уверена, это не могло бы случиться, физически не могло бы случиться... Мне кажется, что это было бы нечто противное природе... нечто еще худшее, чем собака Клэ-Клэ... И все-таки, несмотря на все это, я довольна... и я немножко даже горжусь... Откуда бы она ни исходила, но это все-таки победа, и эта победа мне дает большую уверенность в себе самой и моей красоте...

Quite different are my feelings toward Joseph. Joseph has taken possession of my mind. He retains it, he holds it captive, he obsesses it. He disturbs me, bewitches me, and frightens me, by turns. Certainly, he is ugly, brutally, horribly ugly; but, when you analyze this ugliness, you find something formidable in it, something that is almost beauty, that is more than beauty, that is above beauty,-something elemental.

К Жозефу я испытываю совсем другие чувства... Жозеф овладел моей мыслью... Он ее занимает, привлекает, властвует над ней... Жозеф меня смущает, восхищает, пугает... Конечно, он некрасив, грубо, ужасно некрасив, но если разобрать его наружность, то в нем есть что-то крупное, сильное, что граничит с красотой, что выше красоты.

I do not conceal from myself the difficulty, the danger, of living, whether married or not, with such a man, of whom I am warranted in suspecting everything, and of whom, in reality, I know nothing. And it is this that draws me to him with a dizzy violence. At least he is capable of many things in crime, perhaps, and perhaps also in the direction of good. I do not know. What does he want of me?

Я не скрываю от себя трудности, даже опасности жить, замужем или нет, с таким человеком, которого я считаю способным на все, и о котором я в действительности ничего не знаю... И это есть именно то, что влечет меня к нему со страшной головокружительной силой... Этот, по крайней мере, способен на многое, в преступлении, может быть, а может быть, и в добре... Я не знаю... Чего он хочет от меня?..

What will he do with me?

Что он сделает из меня?..

Should I be the unscrupulous instrument of plans that I knew nothing of, the plaything of his ferocious passions?

Буду ли я бессознательным орудием его неведомых мне планов... игрушкой его диких страстей?..

Does he even love me? And why does he love me?

Любит ли он меня действительно и за что он меня любит?..

For my beauty; for my vices; for my intelligence; for my hatred of prejudices,-he who makes parade of all the prejudices?

За мою красоту, за мои пороки... за мою интеллигентность... за мою ненависть к предрассудкам, он, который мне поклоняется?..

I do not know. In addition to this attraction which the unknown and mysterious has for me, he exercises over me the bitter, powerful charm of force.

Я не знаю... Помимо того, что меня привлекает в нем неизвестное и таинственное, я поддаюсь могущественному, властному очарованию его силы.

And this charm, yes, this charm acts more and more on my nerves, conquers my passive and submissive flesh.

И это очарование - да, это очарование - действует все сильнее на мои нервы, покоряет все больше мою пассивную, покорную плоть. В присутствии Жозефа мои чувства кипят, воспламеняются, как они никогда не возбуждались от близости других мужчин.

It is something which I cannot define exactly, something that takes me wholly, by my mind and by my sex, revealing in me instincts of which I was unaware, instincts that slept within me without my knowledge, and that no love, no thrill of voluptuousness had before awakened. And I tremble from head to foot when I remember the words of Joseph, saying to me:

Он возбуждает во мне желание, более сильное, темное и ужасное, чем даже то, которое довело меня до убийства в моих поцелуях с господином Жоржем... Это что-то такое, чего я не могу точно определить... Оно меня охватывает всю, мой ум и мою чувственность... Оно будит во мне инстинкты, которых я в себе не знала, которые, скрытые, спали во мне и которых никакая любовь, никакое потрясение страсти не пробуждали еще до сих пор... И я дрожу с головы до ног, когда вспоминаю слова Жозефа:

"You are like me, C?lestine. Oh! not in features, of course. But our two souls are alike; our two souls resemble each other."

- Вы похожи на меня, Селестина... Ах, конечно, не лицом, наверное нет... Но наши души похожи друг на друга...

Our two souls!

Наши души похожи друг на друга!

Is that possible?

Возможно ли это?

These sensations that I feel are so new, so imperious, so strongly tenacious, that they do not leave me a minute's rest, and that I remain always under the influence of their stupefying fascination. In vain do I seek to occupy my mind with other thoughts. I try to read and walk in the garden, when my masters are away, and, when they are at home, to work furiously at my mending in the linen-room. Impossible! Joseph has complete possession of my thought. And not only does he possess it in the present, but he possesses it also in the past.

Эти чувства, которые я испытываю, так новы, так сильны и властны, что они не дают мне ни минуты покоя... и я нахожусь постоянно под их исключительным очарованием... Напрасно я стараюсь занять свой ум другими мыслями... Я стараюсь читать, гулять по саду, когда моих хозяев нет дома, или усердно шить, чинить белье, когда они дома... Невозможно... Жозеф владеет всеми моими помыслами... И не только он владеет ими в настоящем, но он владеет ими также в прошлом... Жозеф стал между мной и моим прошлым... я вижу только его.

Joseph so interposes himself between my entire past and myself that I see, so to speak, nothing but him, and that this past, with all its ugly or charming faces, draws farther and farther from me, fades away, disappears. Cl?ophas Biscouille; M. Jean; M. Xavier; William, of whom I have not yet spoken; M. Georges, himself, by whom I believed my soul to have been branded forever, as the shoulder of the convict is branded by the red iron; and all those to whom, voluntarily, joyously, passionately, I have given a little or much of myself, of my vibrant flesh and of my sorrowful heart,-all of them shadows already!

Это прошлое со всеми своими образами, несимпатичными или очаровательными, отступает, обесцвечивается, стирается... Клеофас Бискуйль, Жан... господин Ксавье... Вильям, о котором я еще не говорила... Даже господин Жорж, который, казалось, навеки оставил след в моей душе, как каленое железо оставляет вечное клеймо на плече у каторжника... и все те, кому я охотно, радостно, страстно отдавала немножко или много от себя самой, от своего трепещущего тела и скорбного сердца - все тени... уже!

Uncertain and ludicrous shadows that fade away until they are hardly recollections, and then become confused dreams ... intangible, forgotten realities ... vapors ... nothing.

Смутные и смешные тени, неуловимые воспоминания, неясные мечты... неосязаемая действительность, забвение... дым... ничто!..

Sometimes, in the kitchen, after dinner, when looking at Joseph and his criminal mouth, and his criminal eyes, and his heavy cheek-bones, and his low, knotty, humpy forehead, upon which the lamplight accumulates hard shadows, I say to myself:

Иногда в кухне, после обеда, глядя на Жозефа, на его преступный рот, преступные глаза, выдающиеся скулы, на его низкий и выпуклый череп, на котором свет лампы сгущает тени, я говорю себе:

"No, no, it is not possible. I am under the influence of a fit of madness; I will not, I cannot, love this man. No, no, it is not possible."

- Нет... нет... это невозможно... это припадок безумия... я не хочу... я не могу любить этого человека... Нет... нет... это невозможно!..

And yet it is possible, and it is true. And I must at last confess it to myself, cry out to myself: "I love Joseph!"

А между тем это возможно... и это правда... Надо наконец признаться себе самой... крикнуть себе самой: Я люблю Жозефа!..

Ah! now I understand why one should never make sport of love; why there are women who rush, with all the consciencelessness of murder, with all the invincible force of nature, to the kisses of brutes and to the embraces of monsters, and who voluptuously sound the death-rattle in the sneering faces of demons and bucks.

А! я понимаю теперь, почему никогда нельзя смеяться над любовью... почему есть женщины, которые бросаются со всей непобедимой силой природного влечения в объятия зверей, чудовищ и которые кричат от страсти в объятиях демонов и сатиров...

Joseph has obtained from Madame six days' leave of absence, and to-morrow he is to start for Cherbourg, pretending to be called by family matters. It is decided; he will buy the little caf?. But for some months he will not run it himself.

Жозеф получил от хозяйки шестидневный отпуск, и завтра, под предлогом устройства некоторых семейных дел, он уезжает в Шербург... Решено... он купит маленькое кафе... Только в продолжение нескольких месяцев он не будет им сам пользоваться.

He has some one there, a trusted friend, who is to take charge of it.

У него там есть один верный друг, который займется этим пока...

"Do you understand?" he says to me. "It must first be repainted, and made to look like new; it must be very fine, with its new sign, in gilt letters:

Понимаете, - говорит он мне... - Надо сначала его перекрасить, обновить... Оно будет очень красиво со своей новой вывеской, на которой золотыми буквами будет написано:

' To the French Army!'

"Французской Армии!"

And besides, I cannot leave my place yet. That I cannot do."

И потом я не могу еще уйти с своего места... Не могу...

"Why not, Joseph?"

Почему так, Жозеф?..

"Because I cannot now."

Потому что теперь это невозможно...

"But when will you go, for good?"

А когда вы совсем уйдете отсюда?

Joseph scratches his neck, gives me a sly glance, and says:

Жозеф почесывает свой затылок, бросает на меня взгляд исподлобья и говорит:

"As to that I do not know. Perhaps not for six months yet; perhaps sooner; perhaps even later. I cannot tell. It depends." I feel that he does not wish to speak. Nevertheless I insist:

Пока я еще не знаю ничего... Может быть, через полгода... может быть, раньше, а может быть, и позже... Еще ничего нельзя знать... Это зависит... -Я чувствую, что он не хочет говорить... Тем не менее я настаиваю:

"It depends on what?"

От чего это зависит?

He hesitates to answer; then, in a mysterious and, at the same time, somewhat excited tone, he says:

Он колеблется; потом говорит таинственным и вместе с тем возбужденным тоном:

"On a certain matter; on a very important matter."

От одного дела... от одного очень важного дела...

"But what matter?"

Но от какого дела?

"Oh! on a certain matter, that's all."

От дела... и конец!

This is uttered in a brusque voice,-a voice not of anger exactly, but of impatience. He refuses to explain further. He says nothing to me of myself. This astonishes me, and causes me a painful disappointment. Can he have changed his mind?

Это произносится уже грубо, голосом, в котором не слышится гнева, нет, но слышится ясно нервное раздражение... И больше говорить об этом он не может... Он не говорит со мной ничего обо мне,, это меня удивляет, и я испытываю горькое разочарование... Может быть, он изменил свои намерения на мой счет?

Has my curiosity, my hesitation, wearied him?

Может быть, ему надоели мое любопытство, мои колебания?..

Yet it is very natural that I should be interested in an event in the success or failure of which I am to share.

Но ведь это только естественно, что я интересуюсь предприятием, в котором и я буду принимать участие и буду делить успех или неудачу.

Can the suspicion that I have not been able to hide, my suspicion of the outrage committed by him upon the little Claire, have caused Joseph to reflect further, and brought about a rupture between us?

Или, может быть, подозрения, которые я высказывала относительно изнасилования маленькой Клары, привели к разрыву между мной и Жозефом?

But I feel from the tremor of my heart that my resolution, deferred out of coquetry, out of a disposition to tease, was well taken. To be free, to be enthroned behind a bar, to command others, to know that one is looked at, desired, adored by so many men!

По тому огорчению, которое я испытываю теперь, я чувствую, что мое решение насчет предложения Жозефа, решение, которое я меняла так часто из кокетства и желания его подразнить - твердо принято... Быть свободной... сидеть в конторе... приказывать другим... знать, что на тебя смотрят, за тобой ухаживают, тебя желают столько мужчин!..

And that is not to be?

И этого не будет?

And this dream is to escape me, as all the others have?

И эта мечта ускользнет от меня, как многие другие?

I do not wish to seem to be throwing myself at Joseph's head, but I wish to know what he has in his mind. I put on a sad face, and I sigh:

Я не хочу показать Жозефу, что я готова броситься ему на шею... но я хочу знать, что у него на уме... Я делаю печальное лицо... и говорю со вздохом:

"When you have gone, Joseph, the house will no longer be endurable to me. I have become so accustomed to you now, to our conversations."

Когда вы уйдете, Жозеф, дом потеряет для меня всякую прелесть... Я так привыкла к вам теперь... к нашим беседам...

"Oh! indeed!"

А, да!..

"I too shall go away."

Я тоже уеду.

Joseph says nothing. He walks up and down the harness-room, with anxious brow and preoccupied mind, his hands nervously twirling a pair of garden-shears in the pocket of his blue apron. The expression of his face is unpleasant. I repeat, as I watch him go back and forth: "Yes, I shall go away; I shall return to Paris." He utters not a word of protest, not a cry; not even an imploring glance does he turn upon me. He puts a stick of wood in the stove, as the fire is low, and then begins again his silent promenade up and down the room. Why is he like this?

Жозеф не говорит ничего... Он ходит взад и вперед по комнатке... с нахмуренным лбом... в глубокой задумчивости... Он кладет полено в потухающую печку... потом он начинает опять молчаливо шагать по маленькой комнатке... Почему он такой?

Does he, then, accept this separation?

Он, значит, примиряется с этой разлукой?..

Does he want it?

Он ее, значит, хочет?

Has he, then, lost his confidence in me, the love that he had for me?

Он, значит, утратил свою любовь ко мне, свою веру в меня.

Or does he simply fear my imprudence, my eternal questions?

Или он просто боится моей неосторожности, моих вечных вопросов?

Trembling a little, I ask him:

Я спрашиваю его с дрожью в голосе:

"Will it cause you no pain, Joseph, if we do not see each other again?"

Разве вам не будет жаль, Жозеф, расстаться со мною? Не видеть меня больше?..

Without halting in his walk, without even glancing at me out of the corner of his eye, in the manner so characteristic of him, he says:

- Не останавливаясь, не глядя на меня даже тем косым взглядом, тем взглядом исподлобья, которым он так часто смотрит на меня, он говорит:

"Of course. But what can you expect?

Конечно... чего же вы хотите?

One cannot oblige people to do what they refuse to do. A thing either pleases, or it does not please."

Ведь нельзя же заставлять людей делать то, чего они не хотят... Всякий волен в своих поступках...

"What have I refused to do, Joseph?"

Что же я отказывалась делать, Жозеф?

"And besides, you are always full of bad ideas about me," he continues, without answering my question.

И затем у вас всегда такие скверные мысли на мой счет... - продолжает он, не отвечая на мой вопрос. У меня?

"Why do you say that?"

Зачем вы мне это говорите?..

"Because...."

Потому что...

"No, no, Joseph; you no longer love me; you have something else in mind now. I have refused nothing; I have reflected, that is all. It is natural enough, isn't it? One does not make a life-contract without reflection. My hesitation, on the contrary, ought to make you think well of me. It proves that I am not light-headed,-that I am a serious woman."

Нет, нет, Жозеф... Вы больше меня не любите... у вас другое и голове теперь... Я цам ни в чем не отказывала. Я только просила времени на размышление, вот и все... И мне кажется, что это вполне естественно... Ведь нельзя же предпринять такое важное решение на всю жизнь, не обдумав его... Напротив, вы мне должны быть благодарны за мои колебания... Они доказывают, что я не ветреница... что я серьезная женшина...

"You are a good woman, C?lestine, an orderly woman."

Вы хорошая женщина, Селестина, вы порядочная женщина...

"Well, then?"

Ну хорошо, а дальше?

At last Joseph stops walking, and, gazing at me with profound and still suspicious, but yet tenderer, eyes, he says, slowly:

Жозеф перестает наконец ходить и смотрит на меня глубоким, еще недоверчивым, но все-таки уже более нежным взглядом:

"It is not that, C?lestine. There is no question of that. I do not prevent you from reflecting. Reflect all you like. There is plenty of time, and we will talk again on my return. But what I do not like, you see, is so much curiosity. There are things that do not concern women; there are things...."

- Это не то, Селестина... - говорит он медленно... -дело не в этом... Я вам не мешаю размышлять... Размышляйте, если хотите... У нас есть время... и мы об этом еще поговорим по моем возвращении... Но, видите ли, чего я не люблю... это - чрезмерного любопытства... Есть вещи, которые не касаются женщин... есть вещи...

And he finishes his phrase with a shake of his head. After a moment's silence he resumes:

И он кончает свою фразу покачиванием головы... И после минутного молчания он продолжает:

"I have nothing else in mind, C?lestine. I dream of you; I am crazy over you. As true as the good God exists, what I have said once I say always. We will talk it over again. But you must not be curious. You do what you do; I do what I do. In that way there is no mistake, no surprise."

- У меня нет ничего другого в голове, Селестина... я брежу вами... я весь полон вами... я вам клянусь истинным Богом, что то, что я сказал, я буду говорить всегда... Мы еще поговорим об этом... Но не нужно быть любопытной... Вы делайте свое, я буду делать свое... Так не будет ни заблуждений, ни сюрпризов...

Approaching me, he grasps my hands.

Подойдя ко мне, он схватывает меня за руки и говорит:

"I have a hard head, C?lestine; yes, indeed! But what is in it stays in it, and cannot be gotten out of it. I dream of you, C?lestine, of you ... in the little caf?."

- У меня крепкая, упрямая голова, Селестина... это правда... И то, что раз вошло туда, останется там навсегда... Нельзя этого потом вытащить оттуда... Я мечтаю только о вас, Селестина... о вас... в маленьком кафе... Рукава его рубашки засучены до локтя: громадные, гибкие мускулы его рук двигаются сильно и ловко под белой кожей. На каждой руке, возле двуглавых мышц я вижу татуировку: пылающие сердца и скрещенные кинжалы над горшком с цветами... Сильный запах мужчины, почти животный запах исходит из его широкой, выпуклой груди... Тогда, опьяненная этой силой и этим запахом, я прислоняюсь к столбу, на котором он только что, при моем приходе, чистил сбрую... Ни господин Ксавье, ни Жан, ни все другие, которые были красивы, элегантны, надушены, не действовали на меня так сильно, как этот почти старик, с узким черепом, с животным лицом... И, обнявши его в свою очередь, стараясь согнуть своей рукой его крепкие, натянутые, стальные мышцы, я говорю ему слабеющим голосом: - Жозеф, будь моим, отдайся мне совсем, сейчас... мой милый Жозеф... Я также брежу тобой... я также вся полна тобой, вся в твоей власти... Но Жозеф отвечает мне серьезным, отеческим тоном: - Теперь это невозможно, Селестина! - О! Сейчас же, мой дорогой, мой милый Жозеф! Он мягким, осторожным движением освобождается из моих объятий. - Если бы это было только для забавы, Селестина... тогда, конечно... Но ведь это серьезно, это навсегда... Надо быть благоразумным... надо вести себя хорошо... Этого нельзя делать, пока нас не повенчала церковь... И мы стоим друг перед другом, с горящими глазами, с бурно вздымающейся грудью... Я с опущенными руками... с помутившейся головой... вся в огне...

XV

XV

November 20.

20-го ноября.

Joseph started for Cherbourg yesterday morning, as had been agreed.

Жозеф, как это было решено, уехал вчера утром в Шербург.

On coming down stairs, I find him already gone.

Когда я сошла в кухню, его уже не было.

Marianne, half awake, with swollen eyes and hawking throat, is pumping water.

Марианна, плохо выспавшаяся, носит воду и постоянно отхаркивается.

The plate from which Joseph has just eaten his soup, and the empty cider-pitcher, are still on the kitchen table. I am anxious, and at the same time I am content, for I feel that, starting from to-day, a new life is at last preparing for me.

На кухонном столе стоит еще тарелка, в которой Жозеф только что ел свой суп, и пустой стакан от сидра... Я не совсем спокойна, но вместе с тем довольна, потому что хорошо сознаю, что только с сегодняшнего дня начинает готовиться для меня новая жизнь.

The sun has scarcely risen; the air is cold.

День едва настает, холодно.

Beyond the garden the country is still sleeping under a curtain of fog, and in the distance, coming from an invisible valley, I hear the very feeble sound of a locomotive whistle.

За садом вся деревня спит еще, окутанная густым туманом. И я слышу доносящийся издали, с невидимой равнины очень слабый шум свистка локомотива.

It is the train that bears Joseph and my destiny.

Это свистит поезд, который уносит Жозефа и мою судьбу.

I can eat no breakfast; it seems to me that something huge and heavy fills my stomach. I no longer hear the whistle. The fog is thickening; it has entered the garden.

Я отказываюсь от завтрака... Мне кажется, что мой желудок переполнен чем-то тяжелым... Я не слышу больше свистка... Туман еще больше сгущается, он добирается до самого сада.

And if Joseph were never to come back?

А если Жозеф никогда больше не вернется?

All day long I have been distracted, nervous, extremely agitated. Never did the house weigh more heavily upon me; never did the long corridors seem more dismal, more icily silent; never have I so much detested the crabbed face and shrill voice of Madame. Impossible to work. I have had with Madame a very violent scene, in consequence of which I really thought that I should be obliged to go.

Весь день я была рассеяна, нервна, страшно взволнована... никогда дом не казался мне таким скучным; длинные коридоры никогда не казались мне такими мрачными, полными ледяного молчания; никогда я не ненавидела так сварливого лица и визгливого голоса барыни... Невозможно работать... У меня произошла очень бурная сцена с ней; мне казалось, что после этой сцены мне придется непременно оставить место.

And I ask myself what I am going to do during these six days, without Joseph. I dread the ennui of being alone, at meals, with Marianne.

И я спращиваю себя, что я буду делать в продолжение этих шести дней без Жозефа... Меня пугает мысль сидеть одной за столом с Марианной.

I really need somebody to talk to.

Мне страшно хотелось бы с кем-нибудь поговорить.

As a rule, as soon as it comes night, Marianne, under the influence of drink, falls into a state of complete stupefaction.

Вообще, как только наступает вечер, Марианна под влиянием винных паров впадает в полное отупление.

Her brain becomes torpid; her tongue becomes thick; her lips hang and shine like the worn brink of an old well; and she is sad, sad to the point of weeping.

Мозг ее спит, язык заплетается, губы отвисают и блестят, и она становится такой грустной, что жаль смотреть на нее.

I can get nothing out of her but little plaints, little cries, something like the puling of a child. Nevertheless, last night, less drunk than usual, she confided to me, amid never-ending groans, that she is afraid she is in trouble.

От нее нельзя добиться ни одного слова; она только тихо жалуется, вскрикивает и по-детски плачет... Все-таки вчера вечером, менее пьяная, чем обыкновенно, она повторяла мне посреди бесконечных жалоб, что она боится, не беременна ли она.

Well, that caps the climax! My first impulse is to laugh. But soon I feel a keen sorrow,-something like the cutting of a lash in the pit of my stomach.

Марианна беременна... Только этого недоставало... Моим первым движением было рассмеяться... но вдруг я испытываю такую боль, как будто бы кто-нибудь хлестнул меня.

Suppose it were through Joseph?

Не от Жозефа ли забеременела Марианна?

I remember that, on the day of my arrival here, I at once suspected them. But since then nothing has happened to justify this stupid suspicion. On the contrary. No, no, it is impossible. It cannot be. I ask:

Я вспоминаю что, как только я поступила на это место, я сейчас же заподозрила, что они живут друг с другом... Но с тех пор ничто не подтверждало этого глупого предположения; напротив... Нет, нет - это невозможно... Если бы у Жозефа была любовная связь с Марианной, я бы это знала... я бы это почувствовала... Нет, этого нет... этого не может быть... И потом Жозеф слишком артист, в своем роде, конечно... Я спрашиваю:

"You are sure, Marianne?"

- Вы уверены, что вы беременны, Марианна? Марианна ощупывает свой живот... ее толстые пальцы погружаются, исчезают в складках живота, как в плохо надутой гуттаперчевой подушке.

"Sure?

Уверена?..

No," she says; "I am only afraid."

Нет... - отвечает она, - но я боюсь...

"And through whom?"

И от кого вы могли бы забеременеть, Марианна?

She hesitates to answer; then, suddenly, with a sort of pride, she declares:

Она колеблется ответить... Потом вдруг заявляет, даже с некоторой гордостью:

"Through Monsieur."

- Ну, от барина!

This time I came near bursting with laughter.

Тут я уж не могу удержаться и начинаю страшно хохотать... Только этого ему недоставало... Он прямо великолепен.

Marianne, mistaking my laugh for one of admiration, begins to laugh, too.

Марианна принимает мой смех как знак удивления и восхищения и тоже начинает хохотать...

"Yes, yes, through Monsieur," she repeats.

- Да, да, от барина! - повторяет она. Но как это случилось, что я ничего не заметила?.. Как?.. Такая курьезная вещь произошла, так сказать, на моих глазах, и я ничего не видела... ничего не подозревала?.. Я расспрашиваю Марианну, я осыпаю, тороплю ее своими вопросами... И Марианна охотно рассказывает, немножко даже чванясь, с гордостью: - Два месяца назад барин вошел в комнатку, где я перемывала посуду после завтрака... это было вскоре после вашего приезда сюда... Подождите... это было именно тогда, когда у барина был с вами разговор на лестнице. Когда он вошел в комнату, он сильно размахивал руками... тяжело дышал... глаза у него были на выкате и налиты кровью... Я думала, что с ним сейчас случится удар, что он сейчас упадет... Не говоря ни слова, он бросился на меня, и я поняла, в чем было дело... Барин, вы понимаете... я не смела защищаться... И потом, знаете, здесь так мало представляется таких случаев!.. Это меня удивило, но это мне доставило удовольствие... После этого он опять приходил, часто... Это очень милый человек... очень ласковый... Очень развратный, Марианна? О да, - вздыхает она, и глаза ее полны восторга... - И красивый мужчина!.. И все!.. Ее толстое лицо продолжало глупо улыбаться. И под голубой, небрежно расстегнутой кофточкой, запачканной жиром и углем, вздымаются ее уродливые, громадные груди. Я ее спрашиваю: Довольны ли вы по крайней мере? Да, я очень довольна... - отвечает она. - То есть я была бы очень довольна, если бы была уверена, что я не забеременею... В моем возрасте... это было бы слишком печально!.. Я ее успокаиваю как могу, а она сопровождает каждое из моих слов покачиванием головы... Потом она говорит:

"I am going to see Madame Gouin to-morrow."

- Все равно... чтобы быть спокойнее, я схожу завтра к мадам Гуэне...

I feel a real pity for this poor woman whose brain is so dark and whose ideas are so obscure. Oh! how melancholy and lamentable she is!

Я испытываю большое сострадание к этому несчастному существу... Какие у нее мрачные мысли, как она грустна, как достойна сожаления!..

And what is going to happen to her now?

И что будет дальше с ней?..

An extraordinary thing,-love has given her no radiance, no grace. She has not that halo of light with which voluptuousness surrounds the ugliest faces. She has remained the same,-heavy, flabby, lumpy.

Странная вещь, любовь не осветила ее лица, не придала ему никакой прелести. В нем совсем не видно того отпечатка, который страсть накладывает на самые некрасивые лица... Она осталась такой же тяжеловесной, неподвижной, забитой, как была... И все-таки я почти счастлива, что то счастье, которое должно было хоть немножко оживить это грубое существо, лишенное так долго мужских ласк, пришло к ней изгза меня... Потому что именно после того, как я возбудила в хозяине страсть к себе, он пошел к этому несчастному созданию, чтобы удовлетворить ее... Я говорю ей ласково, с нежностью: Вам нужно быть очень осторожной, Марианна. Если барыня вас поймает, это будет ужасно. О, с этой стороны нет опасности! -восклицает она. - Барин приходит только в ее отсутствие... Он никогда не остается очень долго... и когда он удовлетворен... он уходит... И потом дверь из моей комнаты открывается в маленький двор, а со двора есть калитка, выходящая в переулок... При малейшем шуме барин может убежать, так что его никто и не увидит... Ну а потом... что же делать? Если барыня нас поймает... ну так что ж! Она вас тогда сейчас же прогонит отсюда, моя бедная Марианна! Ну так что ж! - повторяет она, продолжая бессмысленно покачивать головой... Во время наступившего тяжелого молчания я старалась представить себе эти два существа, эти два жалких существа, соединенных любовью... Потом я спрашиваю: А барин нежен с вами?.. Конечно, нежен... - Говорит он вам когда-нибудь какие-нибудь нежные, ласковые слова? Что он вам говорит?.. И Марианна отвечает: - Барин приходит... сейчас же бросается на меня... и потом говорит: "А, черт возьми!.. А, черт возьми!.." И потом... пыхтит... пыхтит... Ах! Он очень мил!..

I left her with a somewhat heavy heart. Now I laugh no more; I will never laugh at Marianne again, and the pity that I feel for her turns into a real and almost painful emotion.

Я ушла от нее с тяжелым сердцем... Теперь я уже не смеюсь, я никогда больше не буду смеяться над Марианной... И жалость, которую я испытываю к ней, переходит в искреннюю, почти болезненную нежность.

But I feel that my emotion especially concerns myself.

Но и к себе я тоже проникаюсь состраданием.

On returning to my room, I am seized with a sort of shame and great discouragement.

Войдя в свою комнату, я испытываю нечто вроде стыда и большой упадок духа.

One should never reflect upon love.

Никогда не нужно размышлять о любви...

How sad love is at bottom!

Как любовь в сущности печальна!..

And what does it leave behind?

И что остается от нее?

Ridicule, bitterness, or nothing at all. What remains to me now of Monsieur Jean, whose photograph is on parade on the mantel, in its red plush frame?

Смех, горечь или ничего... ничего... Что осталось у меня теперь от любви Жана, карточка которого в красной плюшевой рамке гордо возвышается у меня на камине?

Nothing, except my disappointment at having loved a vain and heartless imbecile. Can I really have loved this insipid beauty, with his white and unhealthy face, his regulation black mutton-chops, and his hair parted down the middle?

Ничего, кроме тяжелого разочарования от сознания, что я любила глупого, бессердечного и тщеславного человека... Неужели я действительно могла любить этого красивого щеголя, с его белым, нездоровым лицом, с его бакенбардами в виде котлеток, с его правильным пробором на голове?

This photograph irritates me. I can no longer have continually before me those two stupid eyes that look at me with the unchangeable look of an insolent and servile flunky.

Эта карточка меня раздражает... Я не хочу больше иметь всегда перед собой эти тупые глаза, которые смотрят на меня всегда одним и тем же дерзким и вместе с тем угодливым, льстивым взглядом.

Oh! no, let it go to keep company with the others, at the bottom of my trunk, pending the time when I shall make of my more and more detested past a fire of joy and ashes.

Нет... Пусть она пойдет к другим карточкам, на дно моего сундука в ожидании, пока я с радостью не предам сожжению все это прошлое, которое я ненавижу все больше и больше...

And I think of Joseph. Where is he at the present moment?

И я думаю о Жозефе... Где он теперь?

What is he doing?

Что он делает?

Is he even thinking of me?

Думает ли он обо мне?

Undoubtedly he is in the little caf?.

Он, без сомнения, находится теперь в кафе.

He is looking, discussing, measuring; he is picturing to himself the effect that I shall produce at the bar, before the mirror, amid the dazzling of the glasses and the multi-colored bottles.

Он осматривает его, спорит, измеряет, думает о том, какое впечатление я буду производить в конторе, за стеклом, между блестящими стаканами и разноцветными бутылками.

I wish that I knew Cherbourg, its streets, its squares, its harbor, that I might represent Joseph to myself going and coming, conquering the city as he has conquered me.

Я бы хотела знать Шербург, его улицы, его площади, гавань, чтобы представить себе Жозефа, расхаживающего по городу и завоевывающего его, как он завоевал меня.

I turn and turn again in my bed, a little feverish.

Я в лихорадке ворочалась в своей постели.

My thought goes from the forest of Raillon to Cherbourg, from the body of Claire to the little caf?.

Моя мысль блуждает из Районского леса в Шербург... от трупа Клары в кафе.

And, after a painful period of insomnia, I finally go off to sleep with the stern and severe image of Joseph before my eyes, the motionless image of Joseph outlining itself in the distance against a dark and choppy background, traversed by white masts and red yards.

И после долгой, мучительной бессонницы я наконец засыпаю со строгим и суровым образом Жозефа в своем воображении; затем неподвижный образ Жозефа исчезает там вдали, на волнующемся фоне темного моря, на котором виднеются белые мачты и красные реи.

To-day, Sunday, I paid a visit in the afternoon to Joseph's room.

Сегодня воскресенье. После обеда я пошла в комнату Жозефа.

The two dogs follow me eagerly. They seem to be asking me where Joseph is. A little iron bed, a large cupboard, a sort of low commode, a table, two chairs, all in white-wood, and a porte-manteau, which a green lustring curtain, running on a rod, protects from the dust,-these constitute the furnishings.

Обе собаки поспешно следуют за мною с таким видом, как будто они спрашивают меня, где Жозеф... Маленькая железная кровать, большой шкаф, нечто вроде низенького комода, стол, два стула - все это белое, деревянное; вешалка, которая закрыта зеленой люстриновой занавеской, чтобы зищитить платье от пыли - вот обстановка этой комнаты.

Though the room is not luxurious, it is extremely orderly and clean.

Если она и не блещет роскошью, то содержится в поразительной, необыкновенной чистоте и порядке.

It has something of the rigidity and austerity of a monk's cell in a convent.

В ней есть что-то строгое, отшельническое, напоминающее монашескую келью.

On the white-washed walls, between the portraits of D?roul?de and General Mercier, holy pictures unframed,-Virgins, an Adoration of the Magi, a Massacre of the Innocents, a view of Paradise. Above the bed a large crucifix of dark wood, serving as a holy-water basin, and barred with a branch of consecrated box.

На выбеленных известкой стенах висят между портретами Дерулэда и Мерсье разные изображения святых, без рамок: Божья Матерь... поклонение волхвов, избиение младенцев... вид рая... Над кроватью висит большое распятие из черного дерева, а над ним какая-то священная ветка...

It is not very delicate, to be sure, but I could not resist my violent desire to search everywhere, in the hope, vague though it were, of discovering some of Joseph's secrets. Nothing is mysterious in this room, nothing is hidden.

Это не очень деликатно, без сомнения, но я не могла устоять против сильного желания всюду пошарить, поискать в надежде, впрочем, очень смутной, открыть где-нибудь хоть часть тайн Жозефа... Но в этой комнате нет ничего таинственного, ничего скрытого.

It is the naked chamber of a man who has no secrets, whose life is pure, exempt from complications and events. The keys are in the furniture and in the cupboards; not a drawer is locked.

Это - комната человека, который не имеет тайн, жизнь которого чиста, чужда осложнений или каких бы то ни было событий... Ключи лежат на мебели и торчат в шкафах; ни один ящик не заперт.

On the table some packages of seeds and a book,

На столе лежат пакеты с различными семенами и книга

"The Good Gardener."

"Хороший садовник".

On the mantel a prayer-book, whose pages are yellow, and a little note-book, in which have been copied various receipts for preparing encaustic, Bordelaise stew, and mixtures of nicotine and sulphate of iron. Not a letter anywhere; not even an account-book.

На камине молитвенник с пожелтевшими страницами и маленькая записная книжка, в которой переписаны различные рецепты приготовления красок, вареного мяса по-бордоски, дозировки никотина, железных сульфатов... Нигде ни одного письма; ни даже счетоводной книги.

Nowhere the slightest trace of any correspondence, either on business, politics, family matters, or love. In the commode, beside worn-out shoes and old hose-nozzles, piles of pamphlets, numerous numbers of the

Нигде ни малейшего следа деловой, политической, семейной или любовной переписки... В комоде, возле старой обуви и ржавых леек - куча брошюр и масса номеров

"Libre Parole."

"Libre Parole".

Under the bed, mouse-traps and rat-traps. I have felt of everything, turned everything upside down, emptied everything,-coats, mattress, linen, and drawers.

Под кроватью - силки для ловли белок и крыс... Я все ощупала, все перевернула, все пересмотрела -платья, матрацы, белье и ящики.

There is nothing else.

Нет ничего!..

In the cupboard nothing has been changed. It is just as I left it a week ago, when I put it in order in Joseph's presence.

В шкафу - никаких изменений; в нем все в том же порядке, в каком я его оставила, когда неделю назад прибирала в присутствии Жозефа.

Is it possible that Joseph has nothing?

Возможно ли, чтобы у Жозефа ничего не было?

Is it possible that he is so lacking in those thousand little intimate and familiar things whereby a man reveals his tastes, his passions, his thoughts, a little of that which dominates his life?

Возможно ли, чтобы у него в комнате совсем не было каких-нибудь мелочей, незначительных предметов, которые есть у каждого человека и в которых отражаются обыкновенно его вкусы, страсти, наклонности, мысли?.. Немножко из того, что его больше всего занимает в жизни?..

Ah! yes, here! From the back of the table-drawer I take a cigar-box, wrapped in paper and strongly tied with string running four times round. With great difficulty I untie the knots, I open the box, and on a bed of wadding I see five consecrated medals, a little silver crucifix, and a rosary of red beads. Always religion!

А! все-таки нашла... Со дна ящика в столе я вытаскиваю коробочку от сигар, завернутую в бумагу, крепко перевязанную несколькими веревочками... С большим трудом я развязываю веревки, открываю коробку и вижу в ней завернутые в вату пять святых образков, маленькое серебряное распятие и красные коралловые четки... Всегда и везде религия!..

My search concluded, I leave the room, filled with nervous irritation at having found nothing of what I was searching for, and having learned nothing of what I wanted to know.

Окончив свой обыск, я выхожу из комнаты, сильно раздраженная тем, что не нашла ничего из того, что я искала, ничего не узнала из того, что я так хотела узнать.

Decidedly, Joseph communicates his impenetrability to everything that he touches. The articles that he possesses are as silent as his lips, as unfathomable as his eyes and brow. The rest of the day I have had before me, really before me, Joseph's face, enigmatical, sneering, and crusty, by turns.

Положительно, Жозеф сообщает всем окружающим его предметам свою непроницаемость... Предметы, которые окружают его, немы как его язык, непроницаемы, как его глаза, как его лоб... Весь остаток дня я видела перед собой, действительно перед собой, то загадочное, то насмешливое, то угрюмое лицо Жозефа.

And it has seemed to me that I could hear him saying to me:

И мне казалось, что я слышу, как он мне говорит:

"And much farther you have got, my awkward little one, in consequence of your curiosity.

- Ты напрасно так любопытна, моя маленькая дурочка!

Ah! you can look again, you can search my linen, my trunks, my soul; you will never find anything out."

Ты можешь еще смотреть, еще искать в моем белье, в моих сундуках и в моей душе... Ты никогда ничего не узнаешь!..

I do not wish to think of all this any more; I do not wish to think of Joseph any more. My head aches too hard, and I believe that I should go mad. Let us return to my memories.

Я не хочу больше думать обо всем этом, я не хочу больше думать о Жозефе... У меня слишком болит голова, и мне кажется, что я от этого с ума сойду... Вернемся к моим воспоминаниям...

Scarcely had I left the good sisters of Neuilly, when I fell again into the hell of the employment-bureaus.

Едва расставшись с добрыми сестрами в Нельи, я попала в ад - бюро для приискания мест.

And yet I had firmly resolved never to apply to them again. But, when one is on the pavements, without money enough to buy even a bit of bread, what is one to do?

А между тем ведь я твердо обещала себе никогда больше не прибегать к ним... Но где же другой выход, когда ты находишься на мостовой и не имеешь даже на что купить себе кусок хлеба?

Friends, old comrades?

Друзья, старые товарищи?

Bah!

Ах, да!..

They do not even answer you. Advertisements in the newspapers?

Они вам даже не отвечают... Объявления в газетах?

They cost a great deal, and involve interminable correspondence,^ great lot of trouble for nothing. And besides, they are very risky. At any rate, one must have something ahead, and Cl?cl?'s twenty francs had quickly melted in my hands. Prostitution?

Но это стоит очень дорого и, кроме того, сопряжено с бесконечной перепиской и вообще с большими хлопотами... И потом это тоже очень сомнительная вещь... Во всяком случае, надо иметь чем жить и ждать, а 20 франков Клэ-Клэ быстро растаяли... Проституция?..

Street-walking?

Прогулка по тротуарам?

To take men home with you who are often more destitute than yourself?

Приводить к себе мужчин, которые зачастую беднее тебя?

Oh! no, indeed.

О, нет!..

For pleasure,-yes, as much as you like. But for money?

Ради удовольствия - сколько угодно... За деньги?

I cannot; I do not know how; I am always victimized. I was even obliged to hang up some little jewels that I had, in order to pay for my board and lodging.

Я не могу этого... я не знаю... но я не могу... Я была даже принуждена заложить несколько мелких драгоценностей, которые еще оставались у меня, чтобы заплатить за свою комнату и стол.

Inevitably, hard luck brings you back to the agencies of usury and human exploitation.

Это фатально, что нужда вас всегда приводит в те места, где эксплуатируют и даже грабят бедных людей.

Oh! the employment-bureaus, what dirty traps they are!

Какая мерзость - эти бюро для найма прислуги!

In the first place, one must give ten sous to have her name entered; and then there is the risk of getting a bad place.

Сначала вы должны дать 10 су за то, что вас записывают; потом начинают вам предлагать места, но какие!

In these frightful dens there is no lack of bad places; and, really, one has only the embarrassment of choice between one-eyed hussies and blind hussies. Nowadays, women with nothing at all, keepers of little fourpenny grocery stores, pretend to have servants and to play the role of countess.

Там нет недостатка в скверных местах, там богатый выбор этих отвратительных мест, и вам остается выбирать только из многих зол -наименьшее... В наши дни всякие женщины, мелкие лавочницы тоже хотят держать слуг и изображать графинь...

What a pity! If, after discussions, and humiliating examinations, and still more humiliating haggling, you succeed in coming to terms with one of these rapacious bourgeoises, you owe to the keeper of the employment-bureau three per cent. of your first year's wages. So much the worse, if you remain but ten days in the place she has procured for you.

Если после споров, унизительных расспросов и еще более унизительного торга вам удается наконец сговориться с одной из этих скупых и жадных мещанок, вы должны заплатить содержательнице бюро три процента с вашего годового жалованья... Тем хуже для вас, если вы остаетесь на этом месте только десять дней.

That does not concern her; her account is good, and the entire commission is exacted. Oh! they know the trick; they know where they send you, and that you will come back to them soon. Once, for instance, I had seven places in four months and a half.

Это ее не касается, ее расчет верен, и требует она всю сумму за комиссию... О, они умеют обделывать дела; они знают, куда они вас посылают и что вы скоро к ним вернетесь... И таким образом у меня в 4 с половиной месяца было 7 мест.

A run on the black; impossible houses, worse than prisons.

Целый ряд невозможных домов, хуже каторги!

Well, I had to pay the employment-bureau three per cent. of seven years' wages,-that is, including the ten sous required for each fresh entrance of my name, more than ninety francs. And nothing had been accomplished, and all had to be begun over again. Is that just, I want to know?

И вот я должна была заплатить содержательнице бюро три процента за семь лет жалованья, то-есть, включая также те 10 су, которые я платила каждый раз при уходе с места за запись в бюро, больше 90 франков... И я ничего не успела сделать для себя, я должна была опять начинать с самого начала... Разве это справедливо?

Is it not abominable robbery?

Разве это не отвратительное воровство?..

Robbery?

Воровство?..

In whatever direction one turns, one sees nothing but robbery anywhere. Of course it is always those who have nothing who are the most robbed, and robbed by those who have all.

В какую сторону вы ни обернетесь, вы повсюду увидите воровство... Конечно, обирают всегда тех, кто ничего не имеет, и обирают всегда те, которые имеют все!..

But what is one to do?

Но что делать?

One rages and rebels, and then ends by concluding that it is better to be robbed than to die like a dog in the street.

Приходишь в ярость, возмущаешься и в конце концов говоришь себе, что лучше все-таки быть обобранным, чем умереть с голоду, как собака, на улице!..

Oh! the world is arranged on a fine plan, that's sure! What a pity it is that General Boulanger did not succeed!

Скверно все устроено на свете, вот что верно... Как жаль, что генерал Буланже потерпел в свое время неудачу!

At least he, it seems, loved domestics.

Про него по крайней мере говорили, что он хорошо относился к слугам...

The employment-bureau in which I was stupid enough to have my name entered is situated in the Rue du Colis?e, at the back of a court-yard, on the third floor of a dark and very old house,-almost a house for working-people.

Бюро, где я имела глупость записаться, расположено на Колизейской улице, в глубине двора, в третьем этаже одного черного и очень старого дома, который по своему виду напоминает дома, где обыкновенно живут рабочие.

At the very entrance the narrow and steep staircase, with its filthy steps that stick to your shoes and its damp banister that sticks to your hands, blows into your face an infected air, an odor of sinks and closets, and fills your heart with discouragement. I do not pretend to be fastidious, but the very sight of this staircase turns my stomach and cuts off my legs, and I am seized with a mad desire to run away. The hope which, on the way, has been singing in your head is at once silenced, stifled by this thick and sticky atmosphere, by these vile steps, and these sweating walls that seem to be frequented by glutinous larvae and cold toads.

У входа узкая и крутая лестница с грязными ступенями, к которым прилипают подошвы, с мокрыми перилами, которые пачкают руки. Отравленный воздух - запах испарений из отхожих мест - ударяет вам прямо в нос и приводит в уныние вашу душу... Я далеко не неженка, но, как только я вижу эту лестницу, меня начинает тошнить, у меня подкашиваются ноги и является безумное желание убежать... Надежда, которая по дороге сюда еще жила в вас, сейчас же исчезает, задушенная этой густой, липкой атмосферой, этими мерзкими ступенями и этими мокрыми стенами, на которых, кажется, должны водиться ящерицы и холодные жабы.

Really, I do not understand how fine ladies dare to venture into this unhealthy hovel.

И в самом деле, я не понимаю, как прекрасные дамы решаются приходить в эту грязную конуру.

Frankly, they are not disgusted. But what is there to-day that disgusts fine ladies?

Откровенно говоря, они не брезгливы... Но чем брезгают в наше время прекрасные дамы?..

They would not go into such a house to help a poor person, but to worry a domestic they would go the devil knows where!

Они не пойдут в такой дом, чтобы помочь бедняку. Но чтобы найти прислугу, они пойдут Бог знает куда!..

This bureau was run by Mme. Paulhat-Durand, a tall woman of almost forty-five years, who, underneath her very black and slightly wavy hair, and in spite of soft flesh crammed into a terrible corset, still preserved remnants of beauty, a majestic deportment,... and such an eye! My! but she must have had fun in her day!

Это бюро содержала г-жа Пола Дюран, большая, крупная женщина, около 45 лет. Со своими слегка волнистыми и очень черными волосами, сильно располневшая и затянутая в ужасный корсет, она сохранила еще следы былой красоты, величественную осанку... и глаза, какие глаза, черт возьми!..

With her austere elegance, always wearing a black watered-silk dress, a long gold chain falling in loops over her prominent bosom, a brown velvet cravat around her neck, and with very pale hands, she seemed the perfection of dignity and even a little haughty.

Одетая всегда со строгим изяществом, в черном шелковом платье, с длинной золотой цепочкой на полной груди и с коричневым бархатным галстуком на шее, с очень бледными руками, она держала себя с большим достоинством и даже немного высокомерно.

She lived, outside of marriage, with a city employee, M. Louis. We knew him only by his Christian name.

Она жила с одним маленьким чиновником, господином Луи, которого мы знали только по имени и фамилии которого никогда не слыхали.

He was a queer type, extremely near-sighted, with mincing movements, always silent, and presenting a very awkward appearance in a grey jacket that was too short for him.

Это был очень странный человек, страшно близорукий, с торопливыми движениями, всегда молчаливый и очень неуклюжий в своем сером, поношенном и слишком коротком сюртуке.

Sad, timid, bent, although young, he seemed, not happy, but resigned.

Грустный, боязливый, слегка сгорбленный, хотя он был еще очень молод, он не имел счастливого вида.

He never dared to speak to us, or even to look at us, for the madame was very jealous.

Только покорность была видна на его лице... Он никогда не смел говорить с нами, ни даже смотреть на нас, так как хозяйка была очень ревнива.

When he came in, with his bag of papers under his arm, he contented himself with slightly lifting his hat in our direction, without turning his head toward us, and, with a dragging step, glided into the hall, like a shadow.

Когда он входил, то довольствовался только тем, что слегка снимал шляпу в нашу сторону, но не поворачивал при этом даже головы; потом, слегка волоча ноги, он, как тень, прошмыгивал в коридор.

And how tired the poor fellow was!

Как он был забит, загнан, бедный мальчик!..

At night M. Louis attended to the correspondence, kept the books,... and did the rest.

Господин Луи по вечерам приводил в порядок корреспонденцию, вел книги... и так далее...

Mme. Paulhat-Durand was named neither Paulhat or Durand; these two names, which go so well together, she acquired, it seems, from two gentlemen, dead to-day, with whom she had lived, and who had supplied her with funds to open her employment-bureau.

Госпожа Пола Дюран не называлась ни Пола ни Дюран; эти два имени, которые так хорошо звучали вместе, она, кажется, присвоила себе от двух господ, теперь уже умерших, с которыми она была в связи и которые ей дали денег для открытия этого бюро.

Her real name was Josephine Carp.

Ее настоящее имя было Жозефина Карп.

Like many keepers of employment-bureaus, she was an old chambermaid.

Как многие содержательницы таких бюро, она была когда-то горничной.

That was to be seen, moreover, in her pretentious bearing, in her manners, modeled upon those of the great ladies in whose service she had been, and beneath which, in spite of her gold chain and black silk dress, one could see the filth of her inferior origin.

Это видно было, впрочем, по ее претенциозным манерам, которые она переняла на службе у светских дам и под которыми, несмотря на золотую цепь и шелковое платье, видно было ее истинное невысокое происхождение.

She showed all the insolence of an old domestic, but she reserved this insolence for us exclusively, showing her customers, on the contrary, a servile obsequiousness, proportioned to their wealth and social rank.

Она была груба, кстати сказать, как бывшая служанка, но эту грубость она проявляла исключительно по отношению к нам одним, будучи, напротив, рабски услужлива со своими клиентками... сообразно, впрочем, их общественному положению и их состоянию.

"Oh! what a set of people, Madame the Countess," said she, with an air of affectation.

- Ах! какие теперь люди, графиня, - говорила она, жеманясь.

"Chambermaids de luxe,-that is, wenches who are unwilling to do anything, who do not work, and whose honesty and morality I do not guarantee,-as many of those as you want!

- Ленивых горничных, то есть распущенных девиц, которые ничего не хотят делать, которые не работают и за честность и нравственность которых я не могу поручиться, сколько угодно!..

But women who work, who sew, who know their trade,-there are no more of them; I have no more of them; nobody has any more of them. That's the way it is."

Но девушек, которые работают, которые шьют, которые вообще знают свое дело - таких нет больше... у меня их нет... нигде их больше нет... Это так...

Yet her bureau was well patronized.

Между тем это бюро имело большую клиентуру.

She had the custom especially of the people in the Champs-Elys?es quarter, consisting largely of foreigners and Jewesses. Ah! the scandals that I know about them!

Его главными клиентами были обитательницы Елисейских полей - большей частью еврейки и иностранки... Я там узнала о них недурные истории!..

The door opens into a hall leading to the salon, where Mme. Paulhat-Durand is enthroned in her perpetual black silk dress.

Дверь открывается в коридор, который ведет к салону, где г-жа Пола Дюран восседает в своем неизменном черном шелковом платье.

At the left of the hall is a sort of dark hole, a vast ante-room with circular benches, and in the middle a table recovered with faded red serge.

Налево от коридора - нечто вроде темной дыры -обширная передняя со скамейками кругом комнаты и столом посредине, покрытым красной полинялой саржей.

Nothing else.

Ничего больше.

The ante-room is lighted only by a narrow strip of glass set in the upper part of the partition which separates the room from the employment-bureau, and running its entire length.

Эта передняя освещается только узким окном, которое расположено очень высоко и во всю длину перегородки, отделяющей переднюю от конторы.

A bad light, a light more gloomy than darkness, comes through this glass, coating objects and faces with something less than a twilight glimmer.

Скупой, печальный свет падает из этого окна и едва освещает предметы и лица.

We came there every morning and every afternoon, heaps of us,-cooks and chambermaids, gardeners and valets, coachmen and butlers,-and we spent our time in telling each other of our misfortunes, in running down the masters, and in wishing for extraordinary, fairy-like, liberating places.

Мы приходили туда каждое утро и после обеда все кучей - кухарки и горничные, садовники и лакеи, кучера и метрдотели. И проводили время в том, что рассказывали друг другу о наших несчастьях, бранили господ, мечтали о необыкновенных, чудных, фантастических местах.

Some brought books and newspapers, which they read passionately; others wrote letters.

Некоторые приносят с собой книги, газеты и читают их с увлечением; другие пишут письма.

Now gay, now sad, our buzzing conversations were often interrupted by the sudden irruption of Mme. Paulhat-Durand, like a gust of wind.

Иногда веселые, иногда грустные, наши шумные разговоры прерывались часто внезапным появлением г-жи Пола Дюран, которая врывалась к нам, как вихрь, с криком:

"Be silent, young women," she cried.

- Да замолчите же!

"It is impossible to hear ourselves in the salon." Or else she called in a curt, shrill voice:

В салоне нельзя разговаривать из-за нас... - Или звала резким, визгливым голосом:

"Mademoiselle Jeanne!"

Мадемуазель Жанна!

Mlle. Jeanne rose, arranged her hair a little, followed the madame into the bureau, from which she returned a few moments later, with a grimace of disdain upon her lips.

Мадемуазель Жанна вставала, поправляла немножко свои полосы и шла за г-жей Пола Дюран в салон, откуда она возвращалась несколько минут спустя, с пренебрежительной гримасой на губах.

Her recommendations had not been found sufficient. What did they require then?

Нашли недостаточно хорошими ее аттестации... Что же им нужно?..

The Monthyon prize?

Монтионовскую премию?..

A maiden's diploma?

Розового венка?..

Or else they had been unable to agree upon wages.

Или не сходились на размере жалованья:

"Oh! no, the mean things!

- Вот мерзавка-то!

A dirty dance hall ... nothing to pinch.

Грязная кабатчица... выцарапать бы ей глаза за это!

She does her own marketing. Oh! la! la!

Как дешево захотела... О, о!

Four children in the house!

Четверо детей в доме...

Think of it!"

Как же!

The whole punctuated by furious or obscene gestures.

И все это сопровождается яростными или неприличными жестами.

We all passed into the bureau by turns, summoned by Mme. Paulhat-Durand, whose voice grew shriller and shriller, and whose shining flesh at last became green with anger. For my part, I saw directly with whom I had to deal, and that the place did not suit me.

Мы все проходили по очереди в контору, вызываемые туда визгливым голосом г-жи Пола Дюран, желтое лицо которой становилось под конец зеленым от гнева... Я сейчас же видела, с кем я имею дело и что место мне не подходит.

Then, to amuse myself, instead of submitting to their stupid questions, I questioned the fine ladies themselves.

Тогда, желая позабавиться, я, вместо того чтобы выслушивать их глупейшие расспросы, сама начинала расспрашивать этих прекрасных дам...

"Madame is married?"

Барыня замужем?

"Undoubtedly."

Конечно.

"Ah!

А!

And Madame has children?"

И дети есть?

"Certainly."

Конечно.

"Dogs?"

И собаки?

"Yes."

- Да

"Madame makes the chambermaid sit up?"

А приходится у вас не спать ночи тоже?

"When I go out in the evening ... evidently."

Да, конечно, когда я выезжаю вечером!

"And Madame often goes out in the evening?"

А барыня часто выезжает по вечерам?

Pursing up her lips, she was about to answer; but I, casting a contemptuous glance at her hat, her costume, and her entire person, said, in a curt and disdainful voice:

Она закусила губы... Она хотела мне ответить... Тогда, осматривая презрительным взглядом ее шляпу, ее костюм, всю ее особу, я говорю кратко и пренебрежительно:

"I regret it, but Madame's place does not please me. I do not go into houses like Madame's."

- Мне очень жаль... но место ваше мне не нравится... Я не беру таких мест...

And I sailed out triumphantly.

И я выхожу... с торжествующим видом...

One day a little woman, with hair outrageously dyed, with lips painted with minium, with enameled cheeks, as insolent as a guinea-hen, and perfumed like a bidet, after asking me thirty-six questions, put a thirty-seventh:

Однажды одна маленькая женщина, с накрашенными волосами, намазанными губами и щеками, надутая и наглая, как цесарка, спросила у меня после 36 вопросов:

"Are you well behaved?

- Приличного ли вы поведения?

Do you receive lovers?"

Принимаете ли вы у себя любовников?

"And Madame?" I answered very quietly, showing no astonishment.

- А барыня? - ответила я, не выказывая никакого удивления и очень спокойно.

Some, less difficult to please, or more weary or more timid, accepted infected places.

Некоторые, менее разборчивые или более усталые, более робкие принимали скверные места.

They were hooted. "Bon voyage!

Тогда мы кричали им вслед: - Счастливого пути!

We shall see you soon again."

И до скорого свиданья!

At the sight of us thus piled up on our benches, with legs spread apart, dreamy, stupid, or chattering, and listening to the successive calls of the madame:

Когда я оглядывала всех, сидящих на скамейках, с согнутыми спинами и расставленными ногами, в задумчивости или болтающими разные глупости... когда я слушала постоянные призывы хозяйки:

"Mademoiselle Victoire!...

"Мадемуазель Виктория!..

Mademoiselle Ir?ne!...

Мадемуазель Ирина!..

Mademoiselle Zulma!" it sometimes seemed to me as if we were in a public house, awaiting the next caller. That seemed to me funny or sad, I don't know which; and one day I remarked upon it aloud. There was a general outburst of laughter.

Мадемуазель Зельма!.." - мне казалось иногда, что мы находимся в публичном доме и что ждем там очереди... Это мне показалось забавным или грустным, сама не знаю, и я сделала однажды такое замечание вслух... Мое замечание вызвало общий взрыв смеха.

Each one immediately delivered herself of all the exact and marvelous information of which she was in possession concerning establishments of that character.

Каждая из нас стала сейчас же рассказывать, что она знала интересного о такого рода учреждениях.

A fat and puffy creature, who was peeling an orange, said:

Одна надутая толстушка, которая чистила апельсин, заявила:

"Surely that would be better. They are sure of a living in those places.

- Конечно, это лучше... Там всегда праздник.

And champagne, you know, young women; and chemises with silver stars; and no corsets!"

А шампанского столько, милые барышни... и рубашки, вышитые серебряными звездочками... и без корсета! Одна высокая, худая женщина с очень черными волосами и с усиками, казавшаяся по виду большой грязнухой, сказала: - И потом... это должно быть менее утомительно... Потому что мне приходилось иногда в один и тот же день иметь дело с хозяином, с сыном хозяина... со швейцаром... с лакеем из первого этажа... с мясником... с мальчиком из мелочной лавки... с железнодорожным посыльным... с рабочим, который проводил газ... с тем, который проводил электричество... а потом еще и с другими... так знаете, на мою долю хватало... О, какая грязь! - закричали со всех сторон. Еще что! А вы, ангельские душеньки?! Ах! какое несчастье!.. -возразила высокая брюнетка, пожимая своими худыми плечами. И она хлопнула себя по бедрам.

I remember that that day I thought of my sister Louise, undoubtedly shut up in one of those houses.

Я вспоминаю, что в этот день я думала о своей сестре Луизе, запертой, без сомнения, в одном из таких домов.

I pictured to myself her life, possibly happy, at least tranquil, in any case exempt from the danger of poverty and hunger.

Я представляла себе ее счастливую, может быть, жизнь, спокойную, по крайней мере обеспеченную, спасенную во всяком случае от нищеты и голода...

And, more than ever disgusted with my dismal and beaten youth, with my wandering existence, with my dread of the morrow, I too dreamed:

В эту минуту мне сильнее, чем когда-либо, опротивела моя грустная, мрачная молодость, мои постоянные скитания, мой вечный страх перед завтрашним днем! И я тоже подумала тогда:

"Yes, perhaps that would be better."

"Да, может быть, там действительно лучше!.."

And evening came, and then night,-a night hardly darker than the day. We became silent, fatigued from having talked too much, from having waited too long. A gas jet was lighted in the hall, and regularly, at five o'clock, through the glass in the door, we could see the slightly-bent outline of M. Louis passing very quickly, and then vanishing. It was the signal for our departure.

Наступал вечер... потом ночь... ночь, которая была немногим темнее, чем ушедший день... В коридоре зажигался газовый рожок... и аккуратно в пять часов мы замечали через стеклянную дверь немножко сгорбленный силуэт господина Луи, который проходил очень быстро и сейчас же исчезал... Это было сигналом к нашему уходу.

Often old women, runners for public houses, pimps with a respectable air, and quite like the good sisters in their honeyed sweetness, awaited us at the exit on the sidewalk.

Часто нас ожидали у выхода, на тротуаре старые женщины - сводни из публичных домов. У них был вполне приличный вид и мягкие, слащавые манеры, как у добрых сестер.

They followed us discreetly, and, in some darker corner of the street, behind the groups of trees in the Champs-Elys?es, out of sight of the police, they approached us.

Они тихо шли за нами и в самом темном углу улицы, позади темной чащи Елисейских полей, вдали от наблюдательных взоров полиции подходили к нам:

"Come, then, to my house, instead of dragging out your poor life from anxiety to anxiety, and from poverty to poverty.

- Идите лучше ко мне, вместо того чтобы влачить это жалкое существование, полное неприятностей и бедствий.

In my house you will find pleasure, luxury, money; you will find liberty."

Уменя вы найдете развлечение, роскошь, деньги... У меня вы найдете свободу...

Dazzled by the marvelous promises, several of my little comrades listened to these love-brokers. With sadness I saw them start.

Очарованные этими чудесными обещаниями, некоторые из моих милых товарок слушались этих торговок любовью... Я с грустью смотрела, как они уходили с ними.

Where are they now?

Где они теперь?..

One evening one of these prowlers, fat and flabby, whom I had already brutally dismissed, succeeded in getting me to go with her to a caf? in the Rond-Point, where she offered me a glass of chartreuse.

Однажды вечером одной из этих дам, которую я уже один раз грубо от себя оттолкнула, удалось увлечь меня в кафе, где она угостила меня рюмкой шартрезу.

I see her still, with her hair turning grey, her severe costume of a bourgeoise widow, her plump and sticky hands, loaded with rings. She reeled off her story with more spirit and conviction than usual, and, as I remained indifferent to all her humbug inducements, she cried:

Я еще до сих пор вижу ее седеющие волосы, ее строгий туалет буржуазки-вдовы, ее жирные, лоснящиеся руки, покрытые кольцами... С большой убедительностью и еще большим увлечением, чем в прежние разы, она мне рассказывала про то, как у нее хорошо. Я оставалась равнодушной ко всем ее хвастливым рассказам. Тогда она воскликнула:

"Oh! if you only would, my little one.

- О, если бы вы только захотели, моя милая!

I do not need to look at you twice to see how beautiful you are in all respects.

Мне не надо вас рассматривать! Я вижу, как вы красивы - во всех отношениях!..

And it is a real crime to let such beauty go to waste, and be squandered in the company of house-servants.

И это настоящее преступление с вашей стороны прятать такую красоту или растрачивать ее с обитателями тех домов, где вы служите!

With your beauty, you would quickly make a fortune.

С такой красотой и игривым умом - я уверена, что вы умны, - вы скоро составили бы себе состояние!

Oh! you would have a bag of money in a very little time.

Накопили бы денежек, и в очень короткое время!

You see, I have a wonderful set of customers,-old gentlemen, very influential, and very, very generous.

Потому что, видите ли, у меня прекрасная клиентура... Старые господа... очень влиятельные... и очень, очень щедрые... Работа иногда тяжелая, я не говорю... Но зарабатываешь такую массу денег!..

All that is best in Paris comes to my house,-famous generals, powerful magistrates, foreign ambassadors."

Все, что есть лучшего в Париже, бывает у меня... знаменитые генералы... влиятельные чиновники... иностранные послы...

She drew nearer to me, lowering her voice.

Она придвинулась ко мне и понизила голос:

"And if I were to tell you that the president of the republic himself ... why, yes, my little one!

- А если я вам скажу, что сам президент республики... Да, моя милая!..

That gives you an idea of what my house is. There is not one like it in the world. Rabineau's is nothing side of my house. And stay! yesterday at five o'clock the president was so well pleased that he promised me the academic palms ... for my son, who is chief auditor in a religious educational institution at Auteuil."

Это вам даст представление о том, что такое мой дом... В мире нет ему равного... Рабино - это ничто в сравнении с моим домом... И вот вчера, в пять часов президент был так доволен, что обещал мне академические пальмы для моего сына, который состоит заведующим одного духовного учебного заведения в Отейле. Итак...

She looked at me a long time, searching me body and soul, and repeated:

Она долго смотрела на меня, стараясь проникнуть в мою душу, и все повторяла:

"Oh! if you would!

- Ах! если бы вы только хотели!

What a success!"

Какой вы имели бы успех! Потом она продолжала конфиденциальным тоном: - Часто бывают также у меня, в большой тайне, конечно, дамы из самого высшего общества... иногда одни, иногда со своими мужьями или любовниками... Вы понимаете, у меня можно встретить все... и всех...

I offered a heap of objections, my lack of fine linen, of costumes, of jewels. The old woman reassured me.

Я отговаривалась под разными предлогами: что я недостаточно знаю науку любв'и, что у меня нет ни богатого белья, ни туалетов, ни брильянтов... Старуха меня успокаивала:

"Oh! if that's all," said she, "you need not worry, because in my house, you understand, natural beauty is the chief adornment."

Об этом вам не надо беспокоиться! - говорила она. - Потому что у меня самый главный туалет, вы понимаете, это - природная красота... красивая пара чулок - вот и весь туалет...

"Yes, yes, I know, but still...."

Да, да, я знаю... но все-таки...

"I assure you that you need not worry," she insisted, with benevolence.

- Я вас уверяю, что вам нечего беспокоиться... -настаивала она ласково. - Так, например, у меня есть некоторые очень знатные клиенты, главным образом посланники, у которых есть фантазии... Черт возьми! в их возрасте и при их богатстве, отчего же нет?

"Listen, sign a contract with me for three months, and I will give you an outfit of the best, such as no soubrette of the Th??tre-Fran?ais ever had. My word for it!"

Они больше всего любят и всегда просят у меня горничных, субреток... черное, плотно обхватывающее, гладкое платье, белый передник, маленький чепчик из белого тонкого полотна -это их вкус... Ну, конечно, при этом богатое нижнее белье... самое лучшее, что только есть в Париже и какого даже субретки из Французского театра никогда не имели... за это я вам ручаюсь...

I asked time to reflect.

Я попросила времени на размышление...

"Well, all right! reflect," counseled this dealer in human flesh.

- Хорошо, подумайте об этом... - посоветовала мне эта торговка человеческим телом.

"Let me give you my address, at any rate. When your heart speaks,-well, you will have only to come. Oh! I am perfectly confident. And to-morrow I am going to announce you to the president of the republic."

- Я вам на всякий случай оставлю свой адрес... Когда ваше сердце вам только подскажет... Приходите ко мне... О, я спокойна... И завтра же я расскажу о вас президенту республики...

We had finished drinking.

Мы окончили наш ликер.

The old woman settled for the two glasses, and took from a little black pocket-book a card, which she slyly slipped into my hand.

Старуха заплатила за обе рюмки и, вынув из маленького черного портмоне визитную карточку, украдкой всунула мне ее в руку.

When she had gone, I looked at the card, and I read:

Когда она ушла, я посмотрела на карточку. На ней было написано:

MADAME REBECCA RANVET

"Г-жа Ревекка Ранве", а внизу:

Millinery

"Моды".

At Mme. Paulhat-Durand's I witnessed some extraordinary scenes.

Я присутствовала у г-жи Пола Дюран при необыкновенных сценах.

As I cannot describe them all, unfortunately, I select one to serve as an example of what goes on daily in this house.

К сожалению, я не могу описывать их все; но я выбрала одну, которая может служить примером того, что происходило каждый день в этом доме.

I have said that the upper part of the partition separating the ante-room from the bureau consists of a strip of glass covered with transparent curtains.

Я уже говорила, что передняя, в которой мы всегда сидели, освещалась окном, расположенным наверху в перегородке, отделяющей переднюю от конторы. Окно было всегда завешено прозрачными занавесками.

In the middle of the strip is a casement-window, ordinarily closed.

В окне была форточка, обыкновенно всегда закрытая.

One day I noticed that, by some oversight, of which I resolved to take advantage, it had been left partly open. Putting a small stool upon the bench, I stood upon it, and thus succeeded in touching with my chin the frame of the casement-window, which I softly pushed. I was thus enabled to look into the room, and here is what I saw.

Однажды я заметила, что по небрежности или забывчивости, которою я решила воспользоваться, она была полуоткрыта... Я придвинула скамейку и взобралась на нее; затем мне удалось достать подбородком до форточки, которую я тихонько толкнула и открыла немножко больше... Я посмотрела в комнату и вот что я там увидела.

A lady was seated in an arm-chair; a chambermaid was standing in front of her; in the corner Mme. Paulhat-Durand was distributing some cards among the compartments of a drawer. The lady had come from Fontainebleau in search of a servant. She may have been fifty years old. In appearance a rich and rough bourgeoise, dressed soberly, provincial in her austerity.

Какая-то дама сидела в кресле; перед ней стояла девушка; в углу г-жа Пола Дюран что-то прибирала в ящике стола... Дама приехала из Фонтенебло за прислугой... На вид ей могло быть лет 50... Наружность богатой и скупой, несимпатичной буржуаз-ки.

The maid, puny and sickly, with a complexion that had been made livid by poor food and lack of food, had nevertheless a sympathetic face, which, under more fortunate circumstances, would perhaps have been pretty.

Одета скромно, с провинциальной строгостью вкуса... Худенькая и болезненная на вид, с бледным, каким-то сероватым цветом лица от частого недоедания, девушка имела все-таки очень симпатичную наружность, и личико ее, освещенное счастьем, могло бы быть красивым.

She was very clean and trim in a black skirt. A black jersey moulded her thin form, and on her head she wore a linen cap, prettily set back, revealing her brow and her curly brown hair.

Она была одета очень чисто и была очень стройна в своей черной юбке и черном жерси, которое плотно обтягивало и обрисовывало ее худенькую талию. Полотняный чепчик, одетый немного назад и открывавший белокурые, слегка вьющиеся волосы на лбу, был ей очень к лицу.

After a detailed, sustained, offensive, aggressive examination, the lady at last made up her mind to speak.

После подробного, настойчивого и оскорбительного осмотра дама решилась наконец заговорить.

"Then," said she, "you offer yourself as ... what? As a chambermaid?"

Значит, вы рекомендуете себя, - сказала она, - как хорошую горничную?

"Yes, Madame."

Да, барыня!

"You do not look like one. What is your name?"

Не похоже на это... Как вас зовут?

"Jeanne Le Godec."

Жанна Ле-Годек.

"What did you say?"

Что вы говорите?

"Jeanne Le Godec, Madame." The lady shrugged her shoulders. "Jeanne," she exclaimed. "That is not a servant's name; that is a name for a young girl. If you enter my service, you do not expect, I suppose, to keep this name Jeanne?" "As Madame likes." Jeanne had lowered her head, and was leaning with her two hands on the handle of her umbrella. "Raise your head," ordered the lady; "stand up straight. Don't you see you are making a hole in the carpet with the point of your umbrella? Where do you come from?" "From Saint-Brieuc." "From Saint-Brieuc!" And she gave a pout of disdain that quickly turned into a frightful grimace. The corners of her mouth and eyes contracted, as if she had swallowed a glass of vinegar. "From Saint-Brieuc!" she repeated. "Then you are a Breton? Oh! I do not like the Bretons. They are obstinate and dirty." "I am very clean, Madame," protested the poor Jeanne. "You say so. However, we haven't reached that yet. How old are you?" "Twenty-six." "Twenty-six? Not counting the nursing months, no doubt? You look much older. It is not worth while to deceive me." "I am not deceiving Madame. I assure Madame I am only twenty-six. If I look older, it is because I have been sick a long time." "Oh! you have been sick?" replied the bourgeoise, in a voice of sneering severity. "Oh! you have been sick a long time? I warn you, my girl, that the place, though not a very hard one, is of some importance, and that I must have a woman of very good health." Jeanne tried to repair her imprudent words. She declared: "Oh! I am cured, quite cured." "That is your affair. Moreover, we haven't reached that yet. You are married or single, which? What are you?" "I am a widow, Madame." "Ah! You have no child, I suppose?" And, as Jeanne did not answer directly, the lady insisted, more sharply: "Say, have you

children, yes or no?" "I have a little girl," she confessed, timidly. Then, making grimaces and gestures as if she were scattering a lot of flies, she cried: "Oh! no child in the house; no child in the

Жанна Ле-Годек, барыня.

house; not under any consideration. Where is your little girl?" "She is with my husband's aunt." "And what is this aunt?" "She keeps a wine-shop in Rouen." "A deplorable calling. Drunkenness and debauchery,-that is a pretty example for a little girl! However, that concerns you, that is your affair. How old is your little girl?" "Eighteen months,

Madame." Madame gave a start, and turned violently in her arm-chair. This was too much for her; she was scandalized. A sort of growl escaped from her lips. "Children! Think of it! Children, when one cannot bring them up, or have them at home! These people are incorrigible; the devil is in their bodies!" Becoming more and more

aggressive, and even ferocious, she addressed herself to Jeanne again, who stood trembling before her gaze.

"I warn you," said she, enunciating each word separately, "I warn you that, if you enter my service, I will not allow you to bring your little girl to my house. No goings and comings in the house; I want no goings and comings in the house. No, no. No strangers, no vagabonds, no unknown people. One is exposed quite enough with the ordinary run of callers. Oh! no, thank you!" In spite of this declaration, which was not very prepossessing, the little servant dared to ask, nevertheless: "In that case, Madame surely will permit me to go and see my little girl, once a year,-just once a year!" "No." Such was the reply of the implacable bourgeoise. And she added: "My servants never go out. It is the principle of the house,-a principle on which I am not willing to compromise. I do not pay domestics that they may make the round of doubtful resorts, under pretence of going to see their daughters. That would be really too convenient. No, no. You have recommendations?" "Yes, Madame."

She drew from her pocket a paper in which were wrapped some recommendations, yellow, crumpled, and soiled; and she silently handed them to Madame, with a trembling hand. Madame, with the tips of her fingers, as if to avoid soiling them, and with grimaces of disgust, unfolded one, which she began to read aloud: "'I certify that the girl J'...." Suddenly interrupting herself, she cast an atrocious look at Jeanne, who was growing more anxious and troubled. "'The girl'? It plainly says 'girl.' Then you are not married? You have a child, and you are not married? What does that mean?" The servant explained. "I ask Madame's pardon. I have been married for three years, and this recommendation was written six years ago. Madame can see the date for herself." "Well, that is your affair." And she resumed her reading of the recommendation.

Она вынула из своего кармана бумагу, в которой были завернуты пожелтевшие, смятые, грязные аттестаты, и протянула их молча даме бледной, дрожащей рукой... Дама взяла их кончиками пальцев, как будто боялась запачкаться и, развернув с гримасой отвращения одну из этих бумаг, стала читать ее вслух:

"... 'that the girl Jeanne Le Godec has been in my service for thirteen months, and that I have no cause of complaint against her, on the score of work, behavior, and honesty.'

"Сим свидетельствую, что девица Жанна Ле-Годек прослужила у меня тринадцать месяцев и была все время хорошей работницей, вела себя прилично и была вполне честной девушкой..."

Yes, it is always the same thing. Recommendations that say nothing, that prove nothing. They give one no information. Where can one write to this lady?"

- Да, всегда одно и то же... Аттестаты, которые ничего не говорят, ничего не доказывают... Это -не справки... этого недостаточно... Куда можно написать этой даме?

"She is dead."

Она умерла.

"She is dead. To be sure, evidently she is dead. So you have a recommendation, and the very person who gave it to you is dead. You will confess that has a somewhat doubtful look."

Она умерла... Черт возьми, ясно, что она умерла... Таким образом, у вас есть аттестат, и как раз особа, которая вам его выдала, умерла... Согласитесь сами, что это довольно-таки подозрительная история...

All this was said with a very humiliating expression of suspicion, and in a tone of gross irony.

Все это было сказано с выражением самого оскорбительного недоверия и тоном грубой иронии.

She took another recommendation.

Она взяла в руки другой аттестат.

"And this person?

А эта особа?

She is dead, too, no doubt?"

Она тоже умерла, без сомнения?

"No, Madame. Mme. Robert is in Algeria with her husband, who is a colonel."

Нет, барыня... Г-жа Робер в Алжире... Она там живет со своим мужем - полковником.

"In Algeria!" exclaimed the lady. "Naturally. How do you expect anybody to write to Algeria?

- В Алжире!.. - воскликнула дама... - Конечно... Ну каким образом я могу списаться с этой дамой в Алжире насчет вас?..

Some are dead, others are in Algeria. The idea of seeking information in Algeria!

Одни умерли... другие в Алжире... Подите, обратитесь за справками в Алжир!..

This is all very extraordinary."

Все это очень странно, необыкновенно!..

"But I have others, Madame," implored the unfortunate Jeanne Le Godec.

Но у меня есть еще аттестаты, барыня! - сказала умоляющим голосом несчастная Жанна Ле-Годек.

"Madame can see for herself. Madame can inform herself."

- Барыня может их прочесть... может навести личные справки...

"Yes, yes!

Да!

I see you have many others. I see that you have been in many places,-much too many places. At your age, that is not very prepossessing!

Я вижу, что у вас есть еще много аттестатов... я вижу, что у вас было много мест... даже слишком много мест... В вашем возрасте как это красиво!

Well, leave me your recommendations, and I will see. Now something else. What can you do?"

Впрочем, оставьте мне ваши аттестаты... я увижу... Теперь о другом... Что вы умеете делать?

"I can do housework, sew, wait on table."

Я умею смотреть за хозяйством... шить... прислуживать за столом...

"Are you good at mending?"

Хорошо ли вы умеете чинить, штопать?

"Yes, Madame."

Да, барыня.

"Do you know how to fatten poultry?"

Умеете ли вы откармливать птицу?

"No, Madame. That is not my business."

Нет, барыня... Это - не мое дело.

"Your business, my girl," declared the lady, severely, "is to do what your masters tell you to do.

Ваше дело, моя милая, - сказала строго дама, -делать все то, что вам велят ваши господа.

You must have a detestable character."

У вас, должно быть, отвратительный характер...

"Why, no, Madame. I am not at all inclined to talk back."

Нет, барыня, уверяю вас... Я совсем не дерзкая... не отвечаю никогда...

"Naturally. You say so; they all say so; and they are not to be touched with a pair of tongs. Well, let me see, I believe I have already told you that the place, while not particularly hard, is of some importance. The servants rise at five o'clock."

Конечно... вы так говорите... Они все так говорят... а к ним и не прикасайся... слова им нельзя сказать... Наконец, увидим... Я вам это уже говорила... что место, не будучи особенно тяжелым, все-таки довольно трудное... Вставать нужно в 5 часов...

"In winter too?"

Зимою тоже?

"In winter too. Yes, certainly. And why do you say:

- Зимою тоже... Да, непременно... И почему вы спрашиваете:

' In winter too'?

"Зимою тоже?.."

Is there less work to be done in winter?

Разве зимой меньше работы?..

What a ridiculous question!, The chambermaid does the stairs, the salon, Monsieur's study, the chamber of course, and attends to all the fires. The cook does the ante-chamber, the halls, and the dining-room. I am very particular on the score of cleanliness. I cannot bear to see a speck of dust in the house. The door-knobs must be well polished, the furniture must shine, and the mirrors must be thoroughly cleaned. The chambermaid has charge of the poultry-yard."

Вот смешной вопрос!.. Горничная убирает лестницу, гостиную, кабинет барина... топит все печи... Кухарка убирает переднюю, коридоры, столовую... Я страшно люблю чистоту... Я не желаю видеть у себя в доме нигде ни пылинки... Замки у дверей должны быть хорошо вычищены, мебель должна сверкать чистотой, зеркала хорошо вытерты... У меня горничная смотрит также за птицей...

"But, Madame, I know nothing about poultry-yards."

Но я этого не умею, барыня.

"Well, you will learn. The chambermaid soaps, washes, and irons, except Monsieur's shirts; she does the sewing,-I have no sewing done outside, except the making of my costumes; she waits on table, helps the cook to wipe the dishes, and does the polishing. There must be order, perfect order. I am a stickler for order and cleanliness, and especially for honesty. Moreover, everything is under lock and key. If anything is wanted, I must be asked for it. I have a horror of waste. What are you accustomed to take in the morning?"

Вы научитесь... Затем горничная стирает и гладит все белье, за исключением рубашек барина. Она шьет все в доме, я ничего не отдаю из дому, кроме своих костюмов... Она прислуживает за столом и помогает кухарке вытирать посуду... Она натирает полы... Везде должен быть порядок... образцовый порядок... Г лавное у меня - это порядок и чистота, а уж особенно честность... Впрочем, у меня все под замком... Когда что-нибудь нужно, надо это спросить у меня, и я выдаю... Я противница всякой роскоши и мотовства... Что вы пьете по утрам?

"Coffee with milk, Madame."

Кофе с молоком, барыня.

"Coffee with milk?

Кофе с молоком?..

You do not stint yourself. Yes, in these days they all take coffee with milk. Well, that is not the custom in my house. You will take soup; it is better for the stomach. What did you say?"

Вы не стесняете себя... Да, они все теперь пьют кофе с молоком... Ну а у меня это не принято... Вы будете получать суп по утрам... это лучше для желудка... Что вы говорите?..

Jeanne had said nothing. But it was evident she was making an effort to say something.

Жанна ничего не сказала... Но видно было, что она делает усилия, чтобы что-то такое сказать.

At last she made up her mind.

Наконец, она решилась:

"I ask Madame's pardon, but what does Madame give us to drink?"

Простите, пожалуйста, барыня... А что пьет у вас прислуга?

"Six quarts of cider a week."

Им выдается шесть литров сидра в неделю...

"I cannot drink cider, Madame. The doctor has forbidden me to."

- Я не могу пить сидра, барыня... Мне это запретил доктор.

"Ah! the doctor has forbidden you to. Well, I will give you six quarts of cider.

- А, вам это запретил доктор... Ну, а я вам буду выдавать шесть литров сидра.

If you want wine, you will buy it.

Если вы захотите вина, вы будете его для себя покупать.

That concerns you. What pay do you expect?"

Это - ваше дело... Какое вы хотите получать жалование?

She hesitated, looked at the carpet, the clock, and the ceiling, rolled her umbrella in her hands, and said, timidly:

Жанна колебалась, смотрела на ковер, на часы, на потолок, беспомощно вертела свой зонтик в руках и наконец робко сказала:

"Forty francs."

Сорок франков.

"Forty francs!" exclaimed Madame.

Сорок франков! - воскликнула дама.

"Why don't you say ten thousand francs, and done with it?

- А почему не десять тысяч франков?

You must be crazy. Forty francs! Why, it is unheard of!

Но это неслыханно!

We used to pay fifteen francs, and got much better service. Forty francs!

В прежние времена платили 15 франков и имели гораздо лучшую прислугу... Сорок франков!

And you do not even know how to fatten poultry!

И вы даже не умеете откармливать птицу!

You do not know how to do anything!

Вы ничего не умеете!

I pay thirty francs, and I think that altogether too much. You have no expenses in my house. I am not exacting as to what you wear. And you are washed and fed.

Я плачу 30 франков и нахожу, что и это слишком дорого... У меня вы не будете иметь никаких расходов... Я нетребовательна насчет туалета... И вас кормят... на вас стирают белье!..

God knows how well you are fed! I give out the portions myself."

И один Бог знает, как хорошо вас кормят... Я сама выдаю пищу.

Jeanne insisted:

Жанна настаивала.

"I have had forty francs in all the places where I have worked."

- Я получала 40 франков на всех местах, где я была...

But the lady had risen. And, in a dry and ugly voice, she exclaimed:

Дама встала и сказала сухо и со злостью:

"Well, you had better go back to them. Forty francs!

- Прекрасно... надо вернуться на эти места... Сорок франков!

Such impudence!

Это бесстыдство!..

Here are your recommendations-your recommendations from dead people. Be off with you!"

Вот ваши аттестаты... аттестаты, выданные вам мертвецами... Убирайтесь...

Jeanne carefully wrapped up her recommendations, put them back into the pocket of her dress, and then said, imploringly, in a timid and sorrowful voice:

Жанна заботливо завернула опять свои аттестаты в бумагу и положила их в карман своего платья. Потом она сказала страдальческим и робким голосом:

"If Madame will go as high as thirty-five francs, we could come to terms."

Если бы барыня могла прибавить еще 5 франков... до 35... можно было бы сговориться...

"Not a sou. Be off with you! Go to Algeria to find again your Mme. Robert. Go where you like. There is no lack of vagabonds like you; there are heaps of them. Be off with you."

Ни одного су... Ступайте... Поезжайте в Алжир к вашей г-же Робер... Идите, куда хотите... Таких бродяг, как вы, можно найти достаточно... их много... Ступайте...

With sad face and slow step Jeanne left the bureau, after curtseying twice.

Медленной походкой и с грустным лицом Жанна вышла из конторы, сделав два реверанса.

I saw from her eyes and lips that she was on the point of crying.

По ее глазам и по тому, как она кусала себе губы, я видела, что она готова была заплакать.

Left alone, the lady shouted furiously:

Оставшись одна, дама в ярости вскричала:

"Ah! these domestics, what a plague! It is impossible to be served these days."

- О, какая язва - эти слуги... Нельзя больше найти прислуги в наше время!

To which Mme. Paulhat-Durand, who had finished sorting her cards, answered, majestic, crushed, and severe:

На это г-жа Пола Дюран, кончившая убирать ящик своего письменного стола, ответила с величественным, удрученным и вместе с тем строгим видом:

"I had warned you, Madame; they are all like that. They are unwilling to do anything, and expect to earn hundreds and thousands. I have nothing else to-day. All the others are worse. To-morrow I will try to find you something.

- Я вас предупреждала, сударыня. Они все таковы... Они ничего не хотят делать, а получать хотят сотни и тысячи... Ничего другого у меня сегодня нет... у меня есть только худшие... Завтра я постараюсь найти для вас что-нибудь подходящее.

Oh! it is very distressing, I assure you."

Это очень прискорбно, уверяю вас...

I got down from my post of observation the very moment that Jeanne Le Godec was re-entering the ante-room, amid an uproar.

Я слезла со своего наблюдательного пункта в ту самую минуту, когда Жанна, взволнованная, входила в переднюю.

"Well?" they asked her.

- Ну что? - спросили у нее товарки.

She went and sat down on her bench at the rear of the room, and there, with lowered head, folded arms, heavy heart, and empty stomach, she remained in silence, her two little feet twitching nervously under her gown.

Она села на скамейку в глубине комнаты и с опущенной головой, скрещенными руками, тяжелым сердцем и пустым желудком сидела и молчала, и только видно было, как ее маленькие ноги нервно двигались под платьем...

But I saw things sadder still.

Но я видела еще более грустные вещи.

Among the girls who came daily to Mme. Paulhat-Durand's I had noticed one especially, in the first place because she wore a Breton cap, and then because the very sight of her filled me with unconquerable melancholy.

Между девушками, которые приходили каждый день к г-же Пола Дюран, я особенно заметила одну, сначала потому, что она но. сила бретонский головной убор, и затем главным образом потому, что вид ее наводил на меня непобедимую грусть.

A peasant girl astray in Paris, in this frightful, jostling, feverish Paris,-I know nothing more lamentable.

Я не могу себе представить ничего более жалкого, чем крестьянку, попавшую в Париж, в этот ужасный Париж, где все и все постоянно толкутся и лихорадочно несутся неизвестно куда.

Involuntarily it invites me to a survey of my own past, and moves me infinitely. Where is she going?

Невольно я вспоминаю себя в таком же положении, и это меня страшно расстраивает... Куда она идет?

Where does she come from?

Откуда она пришла?

Why did she leave her home?

Почему покинула она родной край?

What madness, what tragedy, what tempest has pushed her forth, and stranded her, a sorrowful waif, in this roaring human sea?

Какое безумие, какая драма, какой порыв бури толкнул ее, бросил ее в это бушующее человеческое море, ее - такую печальную, такую затерянную?..

These questions I asked myself every day, as I examined this poor girl sitting in her corner, so frightfully isolated.

Эти вопросы я предлагала себе каждый день, когда смотрела на эту бедную девушку, такую страшно одинокую там, в уголке, посреди всех нас...

She was ugly with that definitive ugliness which excludes all idea of pity and makes people ferocious, because it is really an offence to them.

Она была безобразна тем окончательным безобразием, которое отнимает у людей всякую веселость и делает их жестокими, вероятно, потому, что это безобразие слишком оскорбляет их взор.

However disgraced she may be by nature, a woman rarely reaches the point of total and absolute ugliness, utter degeneracy from the human estate.

Как бедно природа ни одарила бы женщину красотой, редко все-таки случается, чтобы женщина не имела в себе ничего красивого или привлекательного.

Generally she has something, no matter what,-eyes, a mouth, an undulation of the body, a bending of the hips, or less than that, a movement of the arms, a coupling of the wrist, a freshness of skin, upon which others may rest their eyes without being offended.

Обыкновенно в ней есть хоть что-нибудь: глаза, рот, что-нибудь изящное в фигуре, в изгибе бедер, еще меньше, чем это - в движении рук, свежести кожи, что-то, на чем мог бы остановиться чужой глаз, не чувствуя себя оскорбленным.

Even in the very old a certain grace almost always survives the deformations of the body, the death of sex, and the seamy flesh betrays some souvenir of what they formerly were. The Breton had nothing of the kind, and she was very young.

Даже у очень старых женщин почти всегда можно найти что-нибудь красивое, приятное, что пережило годы, разрушения возраста - всегда остается воспоминание хоть о том, что было в них привлекательного когда-то... В бретонке не было ничего подобного, а ведь она была совсем молоденькая.

Little, long-waisted, angular, with flat hips, and legs so short that it seemed as if she really called to mind those barbarian virgins, those snub-nosed saints, shapeless blocks of granite that have been leaning for centuries, in loneliness, on the inclined arms of Armorican Calvaries.

Маленькая, с плоским бюстом, с четырехугольной талией, с плоскими бедрами, с короткими ногами, такими короткими, что ее можно было принять за калеку, она напоминала собой плоских и курносых идолов, которых варвары выбивали из гранитных глыб.

And her face?

А ее лицо?..

Ah! the unfortunate!

О, несчастная!..

An overhanging brow; pupils so dim in outline that they seemed to have been rubbed with a rag; a horrible nose, flat at the start, gashed with a furrow down the middle, and suddenly turning up at its tip, and opening into two black, round, deep, enormous holes, fringed with stiff hair. And over all this a gray and scaly skin,-the skin of a dead adder, a skin that, in the light, looked as if it had been sprinkled with flour. Yet the unspeakable creature had one beauty that many beautiful women would have envied,-her hair, magnificent, heavy, thick hair, of a resplendent red reflecting gold and purple.

Косой нависший лоб, бледные, как бы полинявшие зрачки, ужасный нос, плоский в начале, со шрамом посередине и вдруг вздернутый на конце, открывающий две черных, круглых, глубоких, громадных дыры с жесткими волосами в них... А над всем этим серая чешуйчатая кожа, кожа мертвой змеи... Кожа, которая при свете кажется как бы осыпанной мукой... Но была все-таки у нее, - у этого несчастного создания, одна красота, которой позавидовали бы многие красивые женщины: ее волосы... великолепные, густые, роскошные волосы, ослепительного, ярко-рыжего цвета с красновато-золотистым отливом.

But, far from being a palliation of her ugliness, this hair only aggravated it, making it more striking, fulgurating, irreparable. This is not all. Every movement that she made was clumsy. She could not take a step without running against something; everything she took into her hands she was sure to let fall; her arms hit against the furniture, and swept off everything that was lying on it. When walking, she stepped on your toes and dug her elbows into your breast; then she excused herself with a harsh and sullen voice, a voice that breathed into your face a tainted, corpse-like odor. As soon as she entered the ante-room there at once arose among us a sort of irritated complaint, which quickly changed into insulting recriminations and ended in growls. The wretched creature was hooted as she crossed the room, rolling along on her short legs, passed on from one to another like a ball, until she reached her bench at the end of the room. And every one pretended to draw away from her, with significant gestures of disgust, and grimaces that were accompanied with a lifting of handkerchiefs. Then, in the empty space instantaneously formed behind the sanitary cordon that isolated her from us, the dismal girl sat leaning against the wall, silent and detested, without a complaint, without revolt, without seeming to understand that all this contempt was meant for her. Although, not to be unlike the others, I sometimes took part in this cruel sport, I could not help feeling a sort of pity for the little Breton. I understood that here was a being predestined to misfortune,-one of those beings who, whatever they may do and wherever they may go, will be eternally repulsed by men, and also by beasts,-for there is a certain height of ugliness, a certain form of infirmity, that the beasts themselves do not tolerate.

Но, далеко не смягчая ее безобразия, эти волосы, наоборот, еще увеличивали его - они выделяли его, делали сверкающим, непоправимым...

One day, overcoming my disgust, I approached her, and asked:

Однажды я, преодолевая свое отвращение, подошла к ней и спросила:

"What is your name?"

Как вас зовут?

"Louise Randon."

Луиза Рандон.

"I am a Breton ... from Audierne. And you, too, are a Breton, are you not?"

Я бретонка - из Одиерна... А вы, кажется, тоже бретонка?

Astonished that anyone was willing to speak to her, and fearing some insult or practical joke, she did not answer directly. She buried her thumb in the deep caverns of her nose.

Удивленная, что с ней заговорили, и подозревая оскорбление или насмешку, она ответила не тотчас... Она засунула палец в нос и молчала.

I repeated my question.

Я повторила свой вопрос:

"From what part of Brittany do you come?"

- Из какой части Бретани вы родом?

Then she looked at me, and, seeing undoubtedly that there was no unkindness in my eyes, she decided to answer:

Тогда она посмотрела на меня и, увидев, без сомнения, что в моих глазах не было ни злости, ни насмешки, решилась мне ответить:

"I am from Saint-Michel-en-Gr?ve, near Lannion."

- Я родом из Сен-Мишель-Грева... возле Ланиона.

I knew not what further to say to her. Her voice was repulsive to me.

Больше я не находила, что ей сказать... Ее голос меня отталкивал.

It was not a voice; it was something hoarse and broken, like a hiccup,-a sort of gurgle.

Это не был человеческий голос, это было что-то хриплое, разбитое и прерывистое, как икота... Что-то у нее в горле переливалось, когда она говорила.

This voice drove away my pity. However, I went on.

При звуке этого голоса куда-то ушла вся моя жалость... Все-таки я продолжала:

"You have relatives living?"

- А ваши родители еще живы?

"Yes; my father, my mother, two brothers, four sisters. I am the oldest."

Да... у меня есть отец... мать... два брата... четыре сестры... Я самая старшая...

"And your father? What does he do?"

А чем занимается ваш отец?

"He is a blacksmith."

Он - кузнец.

"You are poor."

Вы бедны?

"My father has three fields, three houses, three threshing-machines...."

- У моего отца есть три дома... много земли... три молотилки...

"Then he is rich?"

Значит, он богат?

"Surely he is rich.

Конечно, богат.

He cultivates his fields and rents his houses, and goes about the country with his threshing-machines and threshes the peasants' wheat. And my brother shoes the horses."

Он возделывает свои поля, свои дома он сдает в наем, со своими молотилками он разъезжает по деревням и молотит хлеб у крестьян, а в это время мой брат работает в кузнице.

"And your sisters?"

А ваши сестры?

"They have beautiful lace caps and embroidered gowns."

У них красивые головные уборы с кружевами... и богатые, вышитые платья.

"And you?"

А у вас?

"I have nothing."

У меня ничего нет.

I drew further away, that I might not get the mortal odor of this voice.

Я отступила немножко, чтобы не чувствовать этого зловония, которое шло из ее рта при разговоре.

"Why are you a domestic?" I resumed.

Почему же вы служите? - продолжала я свои расспросы.

"Because...."

Потому что...

"Why did you leave home?"

Почему покинули вы родной край?

"Because...."

Потому что...

"You were not happy?"

Вы не были счастливы дома?..

She spoke very quickly, in a voice that rushed and rolled the words out, like pebbles.

Она отвечала очень быстро, слова перекатывались у нее в горле, как по камушкам:

"My father whipped me; my mother whipped me; my sisters whipped me; everybody whipped me; they made me do everything. I brought up my sisters."

Мой отец бил меня... моя мать била меня... сестры меня били... все меня били и заставляли исполнять все работы в доме... Я вырастила моих сестер...

"Why did they whip you?"

За что же били вас?

"I do not know; just to whip me. In all families there is some one who is whipped ... because ... well, one does not know."

- Я не знаю... просто, чтобы бить... Во всех семьях всегда есть одна, которую всегда бьют... так себе... неизвестно почему...

My questions no longer annoyed her.

Мои вопросы уже не смущали ее.

She was gaining confidence.

Она прониклась ко мне доверием...

"And you?" she said to me, "did not your parents whip you?"

А вас... разве ваши родители не били?

"Oh! yes."

Конечно, били.

"Of course; that is how things are."

Вот видите... это всегда так...

Louise was no longer exploring her nose; her two hands, with their close-clipped nails, lay flat upon her thighs.

Луиза больше не ковыряла в носу; свои руки с изгрызенными ногтями она положила себе на колени.

Whispering was going on around us. Laughs, quarrels, and lamentations prevented the others from hearing our conversation.

Вокруг нас шептались... Смех, спор, жалобы мешали другим слушать наш разговор...

"But how did you happen to come to Paris?" I asked, after a silence.

Но каким образом попали вы в Париж? - спросила я после некоторого молчания.

"Last year," answered Louise, "there was a lady from Paris at Saint-Michel-en-Gr?ve, who was taking the sea-baths with her children.

В прошлом году, - начала рассказывать Луиза, - в Сен-Мишель-Греве жила одна дама из Парижа с детьми; они купались там в море.

She had discharged her domestic for stealing, and I offered to go to work for her.

Я предложила ей свои услуги, потому что она рассчитала там свою служанку, которая ее обкрадывала.

And so she took me with her to Paris, to take care of her father, an old invalid whose legs were paralyzed."

А потом она взяла меня с собой в Париж... для ухода за ее отцом, стариком и калекой, так как у него были парализованы ноги...

"And you did not stay in your place?

И вы не остались на вашем месте?

In Paris it is not the same thing."

В Париже далеко не так легко устроиться...

"No," she exclaimed, energetically.

Нет, - ответила она протестующим тоном.

"I could have remained; it was not that. But I was not treated right."

- Я осталась бы охотно там, дело было не в моем нежелании оставаться... Но там кое-что вышло...

Her dull eyes lighted up strangely.

Ее тусклые глаза странно осветились.

Something like a gleam of pride passed over them.

В них блеснул луч радости и даже гордости.

And her body straightened up, and became almost transfigured.

И вся она выпрямилась и почти преобразилась...

"I was not treated right," she repeated.

- Да, там вышли неприятности, - повторила она.

"The old man made advances to me."

- Старик приставал ко мне с грязными предложениями...

For a moment I was stunned by this revelation.

Одно мгновение я была как бы оглушена этим открытием.

Was it possible?

Возможно ли это?

Then a desire, even that of a low and nasty old man, had been felt for this bundle of shapeless flesh, this monstrous irony of nature?

В ком-то, хотя бы в грязном и развратном старике, это уродливое создание, эта чудовищная насмешка природы, этот безобразный кусок мяса возбудил желание!..

A kiss had wished to place itself upon these decaying teeth and mingle with this rotten breath?

Кто-то хотел целовать эти гнилые зубы, чье-то дыхание хотело слиться с ее зачумленным дыханием... Боже мой!

Ah! what filthy things men are!

Как же ужасны люди!

What a frightful madness, then, is love! I looked at Louise.

Какое страшное безумие - любовь... Я посмотрела на Луизу.

But the flame had gone out of her eyes. Once more her pupils looked like dead gray spots.

Но блеск в ее глазах уже потух... Ее зрачки опять приняли мертвый вид серых пятен.

"That was some time ago?" I asked.

А давно это было? - спросила я.

"Three months."

Три месяца...

"And since then you have found no place?"

И с тех пор вы не нашли другого места?

"Nobody wants me. I do not know why. When I enter the bureau, all the ladies cry out at the sight of me:

Никто больше не хочет меня взять... Я не знаю, почему... Когда я вхожу в бюро, все дамы при виде меня кричат:

'No, no; I don't want her.'

"Нет, нет... этой я не хочу!"

There must surely be some spell over me. For, you know, I am not ugly; I am very strong; I know my work; and my will is good. If I am too small, it is not my fault. Surely, some one has thrown a spell over me."

Какой-то рок тяготеет надо мной, без сомнения... Потому что в конце концов я ведь не уродлива... я очень сильна... я хорошо знаю свое дело... и я очень прилежна... Если я мала ростом, то ведь в этом я не виновата... Нет, несомненно, меня преследует судьба...

"How do you live?"

Как же вы теперь живете?

"In a lodging-house. I do all the chambers, and I mend the linen.

В меблированных комнатах; я убираю там весь дом и чиню все белье.

They give me a mattress in the garret, and a meal in the morning."

За это я получаю соломенный тюфяк, на котором сплю на чердаке, и один раз в день, утром, поесть...

There were some, then, that were more unfortunate than myself!

Значит, были еще более несчастные девушки, чем я!..

This egoistic thought brought back the pity that had vanished from my heart. "Listen, my little Louise," I said, in a voice which I tried to make as tender and convincing as possible. "Places in Paris are very hard. One has to know many things, and the masters are more exacting than elsewhere. I am much afraid for you. If I were you, I would go home again." But Louise became frightened. "No, no," she exclaimed, "never! I do not want to go home. They would say that I had not succeeded, that nobody wanted me; they would laugh at me too much. No, no, it is impossible; I would rather die!"

Эта эгоистическая мысль вернула в мое сердце исчезнувшую было жалость к несчастной Луизе.

Just then the door of the ante-room opened.

В эту минуту дверь передней раскрылась.

The shrill voice of Mme. Paulhat-Durand called:

Резкий голос г-жи Пола Дюран позвал:

"Mademoiselle Louise Randon!"

Мадемуазель Луиза Рандон!

"Are they calling me?" asked Louise, frightened and trembling.

Это меня зовут? - спросила у меня Луиза, испуганная и дрожащая.

"Why, yes, it is you. Go quickly, and try to succeed this time." She arose, gave me a dig in the ribs with her outstretched elbows, stepped on my feet, ran against the table, and, rolling along on her too short legs, disappeared, followed by hoots.

Ну да... вас... Идите скорей и пошли вам Бог удачи на этот раз...

I mounted my stool, and pushed open the casement-window, to watch the scene that was about to take place. Never did Mme. Paulhat-Durand's salon seem to me gloomier; yet God knows whether it had frozen my soul, every time I had entered it.

Я взобралась на скамейку и открыла форточку, чтобы видеть сцену, которая сейчас должна была произойти... Никогда салон г-жи Пола Дюран не казался мне более грустным, а между тем один Бог знает, как леденела у меня душа каждый раз, когда я входила туда!..

Oh! that furniture upholstered in blue rep, turned yellow by wear; that huge book of record spread like the split carcass of a beast, on the table, also covered with blue rep spotted with ink. And that desk, where M. Louis's elbows had left bright and shining spots on the dark wood. And the sideboard at the rear, upon which stood foreign glassware, and table-ware handed down from ancestors. And on the mantel, between two lamps which had lost their bronze, between photographs that had lost their color, that tiresome clock, whose enervating tic-tac made the hours longer. And that dome-shaped cage in which two homesick canaries swelled their damaged plumage. And that mahogany case of pigeon-holes, scratched by greedy nails.

О! эта голубая репсовая мебель, пожелтевшая от долгого употребления, эта большая книга, разложенная на столе, покрытом тоже голубой репсовой скатертью, скрывавшей чернйльные пятна и полосы на нем... И этот пюпитр, на почерневшей поверхности которого локти господина Луи оставили более светлые и блестящие места... И буфет в глубине комнаты, в котором было расставлено стекло, купленное на ярмарке, посуда, доставшаяся г-же Пола Дюран по наследству... И на камине, между пожелтевшими фотографическими карточками -эти часы, которые своим раздражающим нервы тик-гак, казалось, делали дни и более длинными, и грустными... И эта клетка в виде купола, в которой две тоскующие канарейки раздували свои больные перья...

But I had not taken my post of observation for the purpose of taking an inventory of this room, which I knew, alas! too well,-this lugubrious interior, so tragic, in spite of its bourgeois obscurity, that many times my maddened imagination transformed it into a gloomy butcher-shop for the sale of human meat. No; I wanted to see Louise Randon, in the clutches of the slave-traders.

Но я стояла и смотрела туда не для того, чтобы составить опись вещей, находящихся в этой комнате, которую я знала - увы! - слишком хорошо... Хорошо знакомо было мне это мрачное помещение, такое трагическое, несмотря на свой внешний вид буржуазного довольства, которое много раз мое сумасшедшее воображение представляло себе зловещим местом продажи человеческого мяса... Нет... я стояла здесь для того, чтобы видеть Луизу Рандон в схватке с покупательницей рабынь...

There she was, near the window, in a false light, standing motionless, with hanging arms.

Луиза стояла там у окна в тени, с опущенными руками.

A hard shadow, like a thick veil, added confusion to the ugliness of her face, and made still more of a heap of the short and massive deformity of her body. A hard light illuminated the lower locks of her hair, enhanced the shapelessness of her arms and breast, and lost itself in the dark folds of her deplorable skirt. An old lady was examining her.

Густая тень закрывала как бы вуалью ее безобразное лицо и как бы увеличивала еще больше уродство ее короткой, толстой фигуры... Резкий свет освещал ее низко спущенные волосы, обрисовывал искривленные очертания ее плеч, груди и пропадал в черных складках ее жалкой юбки... Какая-то старая дама разглядывала ее.

She was sitting in a chair with her back toward me,-a hostile back, a ferocious neck.

Так как эта дама сидела в кресле, то я видела только ее спину - неприятную, враждебную спину и злой, жесткий затылок.

Of this old lady I saw nothing but her black cap, with its ridiculous plumes, her black cape, whose lining turned up at the bottom in grey fur, and her black gown, which made rings upon the carpet. I saw especially, lying upon one of her knees, her hand gloved with black floss-silk, a knotty and gouty hand that moved slowly about, the fingers stretching out and drawing back, clutching the material of her dress, as talons fasten upon living prey. Standing near the table, very erect and dignified, Mme. Paulhat-Durand was waiting.

Я видела также ее черную шляпу со смешными перьями, ее черную ротонду, подбитую серым мехом, ее черное платье, подол которого лежал на ковре... Особенно хорошо я видела ее руку на коленях, одетую в черную вязаную перчатку, узловатую руку ревматички, которая медленно двигалась и, то сжимая, то разжимая пальцы, мяла материю платья, как когти зверя живую еще добычу... Стоя возле стола, держась прямо и с большим достоинством, г-жа Пола Дюран ожидала результата переговоров.

It seems a small matter, does it not? the meeting of these three commonplace beings, in this commonplace setting.

Ведь, кажется, ничего особенного не было во встрече этих трех обыкновенных людей при этой обыкновенной обстановке.

In this very ordinary fact there was nothing to cause one to stop, nothing to move one. Nevertheless it seemed to me an enormous drama, these three persons, silently gazing at one another. I felt that I was witnessing a social tragedy, terrible, agonizing, worse than a murder!

Кажется, что в таком банальном факте ничего не было такого, на чем можно было бы остановиться, что могло бы тронуть, взволновать душу... А мне встреча этих трех человек, которые стояли там и молча смотрели друг на друга, показалась страшной драмой... У меня было такое чувство, как будто я присутствую при страшной социальной трагедии, хуже, чем при убийстве!

My throat was dry. My heart beat violently.

У меня пересохло в горле, а сердце страшно билось...

"I do not get a good view of you, my little one," said the old lady, suddenly.

- Я вас не хорошо вижу, моя милая! - сказала вдруг старая дама.

"Do not stay there; I do not get a good view of you. Go to the rear of the room, that I may see you better."

- Не стойте там... Я вас плохо вижу... Пройдитесь в конец комнаты, чтобы я вас лучше видела...

And she cried, in an astonished voice:

И она воскликнула удивленным тоном:

"My God! how little you are!" In saying these words, she had moved her chair, and now I had a sight of her profile. I expected to see a hooked nose, long teeth protruding from the mouth, and the round and yellow eye of a hawk. Not at all; her face was calm, rather amiable. In truth, there was no expression at all in her eyes, either kind or unkind. She must have been an old shop-keeper, retired from business. Merchants have this faculty of acquiring a special physiognomy, revealing nothing of their inner nature. In proportion as they grow hardened in their business, and as the habit of unjust and rapid gains develops low instincts and ferocious ambitions, the expression of their face softens, or, rather, becomes neutralized. That in them which is bad, that which might inspire distrust in their customers, hides itself in the privacies of their being, or takes refuge on corporeal surfaces that are ordinarily destitute of any expression whatever. In this old lady the hardness of her soul, invisible in her eyes, in her mouth, in her forehead, in all the relaxed muscles of her flabby face, was exhibited prominently in her neck. Her neck was her real face, and this face was terrible.

- Боже мой, какая вы маленькая!

Louise, obeying the old lady's command, had gone to the rear of the room.

Луиза по приказанию старой дамы прошлась в конец комнаты.

The desire to please gave her a really monstrous look and a discouraging attitude.

Желание нравиться делало ее действительно чудовищной, придавало ей особенно отталкивающий вид.

Scarcely had she placed herself in the light, when the lady cried:

Как только она стала у света, старая дама воскликнула:

"Oh! how ugly you are, my little one!" And calling Mme. Paulhat-Durand to witness:

О, как вы безобразны, моя милая! - и, призывая в свидетели г-жу Пола Дюран, старуха проговорила:

"Can there really be creatures on earth as ugly as this little one?"

Возможно ли в самом деле, чтобы в мире существовали такие уроды, как эта девушка?

Ever solemn and dignified, Mme. Paulhat-Durand answered:

Как всегда строгая и важная г-жа Пола Дюран ответила с достоинством:

"Undoubtedly she is not a beauty, but Mademoiselle is very honest."

- Да, она, без сомнения, не красавица, но зато девушка очень честная...

"Possibly," replied the lady.

- Возможно, - возразила старая дама.

"But she is too ugly. Such ugliness is in the last degree disagreeable. What?

- Но она слишком безобразна... Такое безобразие страшно отталкивает... Что?

What did you say?"

Что вы сказали?

Louise had not uttered a word.

Луиза не произнесла ни одного слова.

She had simply blushed a little, and lowered her head.

Она только немножко покраснела и опустила голову.

Her dull eyes were surrounded with a red streak.

Красное пятно появилось возле ее тусклых глаз.

I thought she was going to cry.

Мне показалось, что она сейчас заплачет...

"Well, let us look into this," resumed the lady, whose fingers at this moment, furiously agitated, were tearing the material of her gown, with the movements of a cruel beast.

Впрочем, мы посмотрим... - сказала дама, пальцы которой в эту минуту особенно сильно задвигались и движениями дикого животного теребили материю платья.

She questioned Louise regarding her family, her previous places, and her capacities for cooking, sewing, and doing housework. Louise answered, "Yes, indeed," or "No, indeed," hoarsely and spasmodically.

Она стала расспрашивать Луизу о ее семье, о местах, где она до сих пор служила, умеет ли она готовить, шить, знает ли хозяйство... Луиза отвечала "да, барыня..." или "нет, барыня..." прерывистым, хриплым голосом.

The examination, fastidious, unkind, criminal, lasted twenty minutes.

Этот допрос, подробный, злой, мучительный, продолжался 20 минут.

"Well, my little one," concluded the old lady, "the clearest thing about you is that you do not know how to do anything.

В конце концов, - заключила старуха, - выходит из всех ваших рассказов, что вы ничего не умеете делать.

I shall have to teach you everything.

Мне надо будет вас учить всему.

For four or five months you will be of no use to me.

В продолжение четырех или пяти месяцев вы мне не будете приносить никакой пользы.

And besides, such ugliness is not prepossessing. That gash in your nose?

И потом то, что вы так безобразны, - это тоже мало привлекательно... Этот шрам на носу?

Have you received a blow?"

Вы ушибли когда-нибудь свой нос?

"No, Madame, it has always been there."

Нет, это у меня от рождения... Он у меня всегда такой был...

"Well, it is not very attractive. What pay do you expect?"

Ах, это противно... Какое вы хотите получать жалованье?

"Thirty francs, washing, and wine," declared Louise, resolutely.

Тридцать франков... ваша стирка... и вино... -ответила Луиза решительным тоном.

The old woman started.

Старуха вскочила:

"Thirty francs!

Тридцать франков!

Have you never, then, looked at yourself?

Но вы, значит, никогда не видели себя в зеркале?

It is senseless!

Это безумие!

What?

Как?

Nobody wants you; nobody will ever want you. If I take you, it is because I am kind, it is because I really pity you. And you ask me thirty francs! Well, you have audacity, my little one. Undoubtedly your comrades have been giving you bad advice. You do wrong to listen to them."

Ведь никто не хочет вас брать... никто никогда не захочет вас взять к себе... Если я беру вас, то только потому, что я добра... потому что в глубине души мне жаль вас, а вы просите 30 франков жалованья... Да, вы смелы, моя милая... Это, конечно, советы ваших товарок... Напрасно вы их слушаетесь...

"Surely," said Mme. Paulhat-Durand, approvingly. "When they get together, they get very big ideas."

Конечно, - поддержала ее г-жа Пола Дюран... -они там все вместе Бог весть что воображают себе...

"Well," offered the old lady, in a tone of conciliation,

Вот что! - предложила старуха примиряющим тоном.

"I will give you fifteen francs.

- Я вам буду платить пятнадцать франков.

And you will pay for your wine.

Вино вы будете сами покупать себе.

It is too much. But I do not wish to take advantage of your ugliness and distress."

И это слишком много, но я не хочу пользоваться вашим безобразием и нищетой для своей выгоды.

She softened.

Она смягчилась.

Her voice became almost caressing.

Ее голос стал почти ласков:

"You see, my little one, this is a unique opportunity, such as you will not find again. I am not like the others; I am alone, I have no family, I have no one. My servant is my family. And what do I ask of my servant?

- Видите ли, моя милая... Это единственный случай, которого вы больше не найдете... Я не похожа на других... я одна... у меня нет семьи... у меня нет никого... Моя семья - это моя служанка... И чего же я от нее прошу?

To love me a little, that is all. My servant lives with me, eats with me ... apart from the wine. Oh! I am indulgent to her. And then, when I die,-for I am very old and often sick,-when I die, surely I shall not forget the girl who has been devoted to me, served me well, and taken care of me. You are ugly, very ugly, too ugly. Well, I shall get used to your ugliness, to your face. There are some pretty women who are very ill-disposed, and who rob you beyond question. Ugliness is sometimes a guarantee of morality in the house.

Чтобы она меня немножко любила - вот и все... Моя служанка живет вместе со мною, ест вместе со мною... кроме вина... О, я ее балую... А потом, когда я умру - я стара и часто болею, - когда я умру, то, конечно, не забуду той, которая мне была преданна, служила мне хорошо, ухаживала за мной... Вы безобразны... очень... слишком безобразны... Но, Боже мой, я привыкну к вашему безобразию, к вашему лицу... Есть красивые, но очень злые женщины, которые вас обкрадывают, это верно... Безобразие - это иногда гарантия хорошего, нравственного поведения в доме.

Of course, you will bring no men to my house?

Ведь вы же не будете приводить мужчин ко мне в дом, я надеюсь?

You see, I know how to do you justice.

Вы видите, что я справедлива к вам.

Under these conditions, and as kind as I am, what I offer you, my little one,-why, it is a fortune; better than a fortune, it is a family!"

И при этих условиях, и при моей доброте то, что я вам предлагаю, моя милая... ведь это для вас богатство... это лучше богатства... это семья для вас!

Louise was shaken.

Луиза была поколеблена, тронута.

Certainly, the old lady's words caused unknown hopes to sing in her head. With her peasant's rapacity, she had visions of strong-boxes filled with gold, and fabulous wills. And life in common, with this good mistress, the table shared, frequent trips to the squares and the suburban woods,-these things seemed marvelous to her.

Несомненно, слова старухи пробудили в ней не знакомые ей до сих пор надежды... ее алчность крестьянки представляла себе сундуки, полные холста, баснословные завещания... И совместная жизнь с этой доброй хозяйкой, общий стол, частые прогулки в городские скверы и пригородные леса - все это восхищало ее.

And they frightened her also, for doubts, an unconquerable and native mistrust, dimmed the brilliancy of these promises. She knew not what to say or do; she knew not what course to take. I felt a desire to cry out to her:

Но и вселяло в нее также страх, потому что сомнение, непобедимое и страшноеА какое-то недоверие, бросали тень на эти блестящие обещания... Она не знала, что сказать, что сделать, на что решиться... У меня было желание крикнуть ей:

"Do not accept."

"Нет! Не принимай!.."

For I could see this hermit-like life, the exhausting tasks, the bitter reproaches, the disputed food, and the stripped bones and spoiled meat thrown to her hunger, and the eternal, patient, torturing exploitation of a poor, defenceless being.

О! Я представляла себе эту жизнь затворницы, эту изнурительную работу, эти резкие упреки, эту скудную пищу, состоящую из костей и испорченного мяса, которую она будет получать, и вечную, настойчивую, мучительную эксплуатацию этого бедного, беззащитного существа!

"No, do not listen to her; go away!"

"Нет, не слушай ее больше, уходи!"

But I repressed this cry, which was on my lips.

Этот крик, который был у меня на устах, я подавила...

"Come a little nearer, my little one," ordered the old lady. "One would think that you were afraid of me. Come, do not be afraid of me; come nearer. How curious it is! Already you seem less ugly. Already I am getting used to your face."

- Подойдите ко мне поближе, моя милая... -приказала старуха... - Вы как будто боитесь меня... Ну, не бойтесь... подойдите ближе... как это странно... вы мне кажетесь уже не такой безобразной... Я уже привыкаю к вашему лицу...

Louise approached slowly, with stiffened members, trying hard not to run against the chairs and furniture, endeavoring to walk with elegance, the poor creature!

Луиза медленно подходила, вся напряженная, стараясь не задеть мебели, не толкнуть ничего, делая усилия казаться изящной, грациозной -бедное создание!

But she had scarcely placed herself beside the old lady, when the latter repulsed her with a grimace.

Но, как только она подошла близко к старухе, последняя с гримасой оттолкнула ее от себя.

"My God!" she cried, "what is the matter with you?

- Боже мой! - воскликнула она, - но что это такое у вас?

Why do you smell so bad?

Почему от вас так скверно пахнет?

Is your body rotten?

Ваше тело гниет, разлагается?

It is frightful! It is incredible! Never did any one smell as you smell.

Это ужасно! это невероятно... Я никогда не слышала такого запаха, как от вас!

Have you, then, a cancer in your nose, or perhaps in your stomach?"

У вас рак в носу... в желудке, может быть?

Mme. Paulhat-Durand made a noble gesture.

Г-жа Пола Дюран сделала благородный жест рукою.

"I had warned you, Madame," she said.

- Я вас предупреждала, сударыня, - сказала она.

"That is her great fault.

- Вот ее главный недостаток.

It is that which keeps her from finding a place."

Именно это мешает ей найти место.

The old lady continued to groan.

Старуха продолжала причитать:

"My God!

- Боже мой!

My God! is it possible?

Боже мой! Возможно ли это?

Why, you will taint the whole house; you cannot stay near me. This changes the case entirely. And when I was beginning to feel sympathy for you!

Ведь вы заразите этим запахом весь дом... Ведь невозможно приблизиться к вам... Это меняет наши условия... А я уже было прониклась такой симпатией к вам!..

No, no; in spite of all my kindness, it is not possible, it is no longer possible!"

Нет, нет... несмотря на всю мою доброту, это невозможно... это теперь невозможно!..

She had pulled out her handkerchief, and was trying to dissipate the putrid air, as she repeated:

Она вынула свой носовой платок и, зажимая им нос, повторяла:

"No, really, it is no longer possible!"

Нет, это действительно невозможно!..

"Come, Madame," intervened Mme. Paulhat-Durand, "make an effort. I am sure that this unhappy girl will always be grateful to you."

Сударыня! - вмешалась г-жа Пола Дюран. -Сделайте над собой усилие... возьмите к себе эту девушку... Я уверена, что эта несчастная девушка будет вам за это вечно благодарна...

"Grateful?

"Благодарна?..

That is all well enough. But gratitude will not cure her of this frightful infirmity. Well, so be it!

Это очень хорошо... Но ведь благодарность не излечит ее от этого ужасного недостатка... Впрочем, пусть будет так!..

But I can give her only ten francs. Ten francs, no more! She can take it or leave it."

Но я буду платить ей только 10 франков... только 10 франков... и теперь, как ей будет угодно...

Louise, who had so far kept back her tears, was choking.

Луиза, которая до сих пор сдерживала свои слезы, теперь разразилась рыданиями. Задыхаясь, она пролепетала:

"No ... I will not ... I will not ... I will not."

- Нет... я не хочу... я не хочу... я не хочу...

"Listen, Mademoiselle," said Mme. Paulhat-Durand, dryly. "You will accept this place. If you don't, I will not undertake to get another for you. You can go and ask for places at the other bureaus. I have had enough. And you are doing injury to my house."

Послушайте, мадмуазель, - сказала сухо г-жа Пола Дюран... - Вы должны принять это место, или я никогда больше не буду вам давать никаких мест... Вы можете тогда идти искать себе место через другие бюро...

"It is evident," insisted the old lady.

Это очевидно! - сказала старуха.

"And you ought to thank me for these ten francs. It is out of pity, out of charity, that I offer them to you. How is it that you do not see that I am doing a good work, of which no doubt I shall repent, as I have repented of others?"

- И за эти десять франков вы должны были бы быть мне благодарны... Только из жалости, из чувства милосердия я вам их предлагаю... Как вы не понимаете, что это просто доброе дело, в котором я, без сомнения, раскаюсь, как другие?

Then, addressing Mme. Paulhat-Durand, she added:

Она обратилась к г-же Пола Дюран:

"What do you expect?

- Что делать?

I am so constituted. I cannot bear to see people suffer. In the presence of misfortune I become utterly stupid.

Я всегда такова... я не могу видеть, как страдают люди... Я становлюсь непрактичной при виде несчастных, обделенных судьбой!..

And at my age one does not change, you know.

Ведь не меняться же мне в моем возрасте?

Come, my little one, I take you with me."

Идемте, моя милая, я вас возьму сейчас же с собой...

Just then a sudden cramp forced me to descend from my post of observation.

При этих словах судорога сжала мне горло, и я должна была покинуть свой наблюдательный пункт.

I never saw Louise again.

С тех пор я никогда больше не видала Луизы...

The next day but one Mme. Paulhat-Durand had me ceremoniously ushered into the bureau, and, after having examined me in rather an embarrassing fashion, she said to me:

Через два дня г-жа Пола Дюран торжественно пригласила меня в контору и после тщательного и немного даже назойливого и смущающего осмотра сказала:

"Mademoiselle C?lestine, I have a good place for you, a very good place. Only you have to go into the country,-oh! not very far."

- Мадемуазель Селестина... у меня есть хорошее, очень хорошее место для'вас... Только нужно будет поехать в провинцию... О, не очень далеко...

"Into the country?

- В провинцию?

I do not go there, you know."

Я туда не стремлюсь, вы знаете...

She insisted.

Г-жа Пола Дюран произнесла:

"You do not know the country. There are excellent places in the country."

Вы не знаете провинции... В провинции есть прекрасные места.

"Oh! excellent places! What a humbug!" I said.

О, прекрасные места... Вот уж неправда! -ответила я.

"In the first place, there are no good places anywhere."

- Во-первых, нигде нет хороших мест...

Mme. Paulhat-Durand smiled amiably and affectedly.

Г-жа Пола ласково и жеманно улыбнулась.

Never had I seen such a smile on her face.

Никогда я не видела у нее такой улыбки.

"I beg your pardon, Mademoiselle C?lestine, there are no bad places."

Простите, пожалуйста, мадемуазель Селестина... Нет дурных мест...

"Indeed, I know it well. There are only bad masters."

Черт возьми! Я это хорошо знаю... есть только дурные хозяева...

"No, only bad servants. See, I offer you all the best houses; it is not my fault, if you do not stay in them."

Нет, есть только дурные слуги... Смотрите, я вам даю самые лучшие дома, и это не моя вина, если вы не удерживаетесь на местах...

She looked at me in a way that was almost friendly.

Она посмотрела на меня почти с любовью.

"Especially as you are very intelligent. You have a pretty face, a pretty figure, charming hands not at all ruined by work, and eyes that are not in your pockets. Good fortune might easily come to you. One does not know what good fortune could come to you ... with conduct."

Тем более что вы очень умны... Вы представительны, у вас хорошенькое личико, прелестная фигура, очаровательные руки, совсем не испорченные работой, и глаза, которые не спрячешь в кармане... Нельзя предвидеть, какие это могут быть счастливые случайности... при хорошем поведении с вашей стороны...

"With misconduct, you mean."

При нехорошем поведении... хотели вы сказать.

"That depends on how you look at it. For my part, I call it conduct."

Это зависит от того, как смотреть на дело... Я называю это хорошим поведением...

She was melting.

Она размякла.

Little by little, her mask of dignity fell.

Все ее достоинство исчезло.

I was now confronted simply with the former chambermaid, expert at all rascalities. Now she had the piggish eye, the fat and flabby movements, the sort of ritual lapping of the mouth characteristic of the procuress, and which I had observed on the lips of "Madame Rebecca Ranvet, Millinery."

Передо мной была старая горничная, способная на всякие пошлости... Глаза у нее сделались масляные... движения стали ленивы и мягки, а губы стали блестеть, как я это наблюдала у всех сводниц, вроде г-жи Ревекки Ранвэ, например.

She repeated:

Она повторила:

"For my part, I call it conduct."

Я это называю хорошим поведением.

"It! What?" I exclaimed.

Это, что это? - спросила я.

"Come, Mademoiselle, you are not a beginner, and you are acquainted with life. One can talk with you. It is a question of a single gentleman, already old, not extremely far from Paris, and very rich,-yes, in fact, rich enough.

Послушайте, мадмуазель... Вы не дебютантка, и вы знаете жизнь... С вами можно говорить... Речь идет об одном одиноком... уже пожилом господине... недалеко от Парижа... очень богатом... да... впрочем, довольно богатом.

You will keep his house,-something like a governess, do you understand?

Вы будете заведовать у него всем домом... чем-то вроде гувернантки... понимаете?..

Such places are very delicate, much in demand, and highly profitable. This one offers a certain future for a woman like you, as intelligent as you are, as pretty as you are,-especially, I repeat, with conduct."

Такие места очень редки... очень деликатны... и очень выгодны... Такое место - это обеспеченное будущее для такой красивой и умной женщины, как вы, если только, я повторяю, она будет разумно вести себя...

This was my ambition.

Это был предел моего честолюбия.

Many times I had built marvelous futures on an old man's fancy, and now this paradise that I had dreamed of was before me, smiling, calling me.

Много раз я рисовала себе великолепное будущее, основанное на любви какого-нибудь старика ко мне, и этот рай, о котором я мечтала, был здесь, передо мной... он звал меня... он улыбался мне.

By an inexplicable irony of life, by an imbecile contradiction, the cause of which I cannot understand, I squarely refused this good fortune which I had wished for so many times, and which at last presented itself.

По какой-то необъяснимой иронии жизни, по какому-то глупому противоречию, причины которого я до сих пор не могу понять, я наотрез отказалась от этого счастья, которого я желала столько раз и которое наконец представилось мне.

"An old rake! Oh! no! Besides, men are too disgusting to me,-the old, the young, all of them."

- Старый развратник... о, нет!., я отказываюсь взять это место... Они мне слишком отвратительны - все мужчины, молодые, старые -все...

For a few seconds Mme. Paulhat-Durand stood in amazement.

Несколько секунд г-жа Пола Дюран молчала, пораженная, смущенная.

She had not expected this sally. Resuming her severe and dignified air, which placed so great a distance between the correct bourgeoise that she wished to be and the bohemian girl that I am, she said:

Она не ожидала этой выходки... Потом, приняв опять свой строгий и достойный вид, которым она хотела показать ту пропасть, которая отделяет ее, корректную буржуазку, какой она хотела быть, -от меня, распущенной дочери богемы, сказала:

"Ah! Mademoiselle, what do you think, then?

Ах так, мадемуазель. О чем же вы думаете?..

What do you take me for? What are you imagining?"

За кого же вы меня принимаете?., что вы воображаете себе?

"I imagine nothing.

Я ничего не воображаю.

Only I repeat that I have had enough of men."

Только, я повторяю вам это, мне страшно надоели мужчины... вот и все!

"Do you really know of whom you are speaking?

Понимаете ли вы, о ком вы говорите?

This gentleman, Mademoiselle, is a very respectable man.

Этот господин, мадемуазель, очень уважаемый человек.

He is a member of the Society of Saint-Vincent-de-Paul.

Он член Общества св. Викентия и Павла.

He has been a royalist deputy."

Он был роялистским депутатом, мадемуазель...

I burst out laughing.

Я расхохоталась:

"Yes, yes, of course.

- Да... да... продолжайте!

I know your Saint-Vincent-de-Pauls, and all the devil's saints, and all the deputies. No, thank you!"

Я их знаю, ваших святых Викентиев и Павлов... и всех святых, черт их возьми... и всех депутатов... Нет, спасибо...

Then, suddenly, without transition, I asked:

Потом вдруг, без всякого перехода я спросила:

"Just what is your old man?

- А что он такое на самом деле, ваш старик?

To be sure, one more or less will make no difference. It is not a matter of great consequence, after all."

Ведь в конце концов... одним больше... одним меньше... не все ли равно...

But Mme. Paulhat-Durand did not unbend.

Но г-жа Пола Дюран не смягчалась.

She declared, in a firm voice:

Она заявила твердым голосом:

"It is useless, Mademoiselle.

- Бесполезно, мадемуазель.

You are not the serious woman, the trusty person, that this gentleman needs.

Вы не та серьезная женщина... особа, которой можно все доверить, какая нужна этому господину.

I thought you were more suitable. With you, one cannot be sure of anything."

Я думала, что вы более положительный человек... с вами нельзя быть ни в чем уверенной...

I insisted a long time, but she was inflexible. And I went back to the ante-room in a very uncertain state of mind. Oh! that ante-room, so sad and dark, always the same!

Я долго настаивала... Она была непоколебима... И я вошла в переднюю с тяжелым, смущенным сердцем... О, эта печальная, мрачная, всегда одинаковая передняя!

These girls sprawling and crushed upon the benches, this market for human meat to tempt bourgeois voracity, this flux of filth and this reflux of poverty that bring you back there, mournful waifs, wreckage from the sea, eternally tossed hither and thither.

Эти выставленные напоказ девушки, сидящие такие подавленные на скамейках... этот рынок человеческого мяса, нужного ненасытной буржуазии... эти бедствия и грязь, которые приводят вас сюда, несчастные, заблудшие существа, обломки кораблекрушения, вечно бросаемые из стороны в сторону...

"What a queer type I am!" thought I.

- Какой я странный человек!.. - думала я.

"I desire things ... things ... things ... when I think them unrealizable, and, so soon as they promise realization, so soon as they present themselves to me in clearer outline, I no longer want them."

- Я стремлюсь, я мечтаю об идеалах, когда я думаю, что они неосуществимы, а как только они близятся к осуществлению, как только они облекаются в конкретные формы... я больше их не хочу...

There was something of this, certainly, in my refusal; but there was also a childish desire to humiliate Mme. Paulhat-Durand a little, and to take a sort of vengeance upon her by catching the contemptuous and haughty creature in the very act of catering to lust.

Это присущее мне свойство было, несомненно, причиной моего отказа; но тут примешалось также мальчишеское желание унизить г-жу Пола Дюран, уличить ее, так высокомерно и презрительно ко всем относящуюся, в сводничестве...

I regretted this old man, who now exercised over me all the seductions of the unknown, all the charms of an inaccessible ideal. And I found pleasure in picturing him to my fancy,-a spruce old man, with soft hands, a pretty smile, a pink and shaven face, and gay, and generous, and good-natured, not so much a maniac as M. Rabour, allowing himself to be led by me, like a little dog.

Я сожалела, что не пошла к старику, который теперь имел в моих глазах всю прелесть неизвестности, всю привлекательность недостижимого идеала... И я представляла себе его наружность... чистенький старичок, с мягкими руками, с красивой улыбкой на розовом и чисто выбритом лице; я рисовала его себе веселым, добродушным, великодушным, не слишком страстным, не таким маньяком, как господин Рабур, - и позволяющим мне водить себя, управлять им, как маленькая собачка...

"Come here. Come, come here."

- Подите сюда... Ну, подите сюда...

And he came, caressing, frisking about, with a kind and submissive look.

И он подходит, ласковый, вертлявый, с добрым и покорным взглядом.

"Now sit up."

- Ну, теперь послужите...

And he sat up, in such a funny way, with his forepaws beating the air.

И он служит, такой забавный, стоя, вытянувшись на задних лапках, а передними размахивая в воздухе...

"Oh! the good bow-wow!"

- О! милая собачка!...

I gave him sugar; I stroked his silky skin.

Я ему давала сахар... Я ласкала его шелковистый затылок.

He no longer disgusted me. And again I reflected:

Он мне не был противен... и я все продолжала думать:

"How stupid I am, all the same!

- И глупа же я, правду сказать!..

A good doggy, a fine garden, a fine house, money, tranquillity, an assured future,-to think that I have refused all these, and without knowing why.

Добрый старик... прекрасный сад... прекрасный дом... деньги, покой, обеспеченное будущее... Отказаться от всего этого! И не зная даже почему?

And never to know what I want, and never to will what I desire!

И никогда не знать того, чего хочешь! Я отдавалась многим мужчинам и в глубине души боюсь.

At bottom I am afraid of man,-worse than that, I have a disgust for man,-when he is far away.

Больше того - мне отвратителен мужчина, когда он далек от меня.

When he is near me, I am capable of anything.

Когда он возле меня, я отдаюсь ему так же легко, как больная курица... и я способна на всевозможные безумства.

I have no power of resistance save against things that are not to happen and men whom I shall never know. I really believe that I shall never be happy."

Я борюсь только с вещами, которые никогда не должны случиться, и могу противостоять только мужчинам, которых я никогда не узнаю... Я уверена, что я никогда не буду счастлива...

The ante-room was oppressive to me.

Приемная меня давила.

This obscurity, this dim light, these sprawling creatures, made my ideas more and more lugubrious. Something heavy and irremediable hovered over me. Without waiting for the bureau to close, I went away, with heavy heart and choking throat. On the stairs I met M. Louis.

Эта мрачность, этот тусклый свет, эти несчастные, выставленные на продажу, вызывали во мне все более и более мрачные мысли... Что-то тяжелое, непоправимое висело надо мной... Не ожидая закрытия бюро, я ушла с тяжелым сердцем, со сдавленным горлом... На лестнице я встретилась с г- ном Луи.

Clinging to the banister, he was ascending the steps, slowly and painfully. We looked at each other for a second. He did not say anything, and I too found no word; but our looks said all. Ah! he, as well as I, was not happy. I listened to him a moment, as he went up the steps; then I plunged down the stairway. Poor little wretch!

Держась за перила, он медленно и с трудом взбирался по ступеням... Секунду мы смотрели друг на друга... Он мне ничего не сказал... я тоже молчала. А я не находила ни одного слова сказать ему... но наши взгляды сказали все... Ах! он тоже не был счастлив... Одну минуту я стояла и слушала, как он взбирался по лестнице, потом я быстро сбежала вниз... Бедный малый!

In the street I stood for a moment as if stunned. I looked about for love's recruiting-agents, for the round back and black costume of "Mme. Rebecca Ranvet, Millinery."

На улице я стояла минуту, как оглушенная... Я искала глазами поставщиц любовного товара... круглую спину и черный туалет г-жи Ревекки Ранвэ.

Ah! if I had seen her, I would have gone to her, I would have delivered myself to her. But there was no such person there. The people passing were busy and indifferent, and paid no attention to my distress. Then I stopped at a wine-shop, where I bought a bottle of brandy, and, after strolling about for a while, still stupid and with heavy head, I went back to my hotel.

Ах! если бы я ее увидела, я бы пошла к ней, я бы отдалась ей... Но ни одной не было там... Проходили занятые, равнодушные люди, которые не обращали никакого внимания на мое несчастье... Тогда я остановилась у какого-то кабака и купила там бутылку водки; затем, побродив еще немного с отупевшей и тяжелой головой по улице, вернулась в свои меблированные комнаты...

Toward evening, late, I heard a knock at my door.

Поздно вечером я услышала стук в дверь.

I lay stretched upon my bed, half naked, stupefied by drink.

Я лежала, вытянувшись на кровати, наполовину голая, отупевшая от выпитой водки.

"Who is there?" I cried.

Кто там? - крикнула я.

"It is I."

Это я...

"Who are you?"

Кто ты?

"The waiter."

Гарсон...

I rose, with my loosened hair falling from my shoulders, and opened the door.

Я встала, с открытой грудью, с распущенными по плечам волосами, и открыла дверь:

"What do you want?"

- Чего тебе нужно?

The waiter smiled.

Гарсон улыбнулся.

He was a tall fellow with red hair, whom I had met several times on the stairs, and who always looked at me strangely.

Это был высокий парень, с рыжими волосами, которого я несколько раз встретила на лестнице и который всегда смотрел на меня странными глазами.

"What do you want?" I repeated.

- Чего тебе нужно? - повторила я.

The waiter smiled again, apparently embarrassed, and, rolling in his fat fingers the bottom of his blue apron, covered with grease spots, he stammered:

Гарсон продолжал улыбаться, смущенный, и, вертя в грубых пальцах свой синий передник, испачканный жирными пятнами, он пробормотал:

"Mam'zelle ... I...."

- Мамзель, я...

He surveyed my person with a sort of dismal desire.

Он с угрюмым видом, но жадно смотрел на мою грудь, на мой почти голый живот, на мою рубашку, которая держалась только на изгибах бедер...

"Well, come in, you brute," I cried, suddenly.

- Ну, входи... животное... - вдруг крикнула я.

And pushing him into my room, I closed the door again, violently.

И, толкнув его в свою комнату, с силой захлопнула дверь за нами обоими... О какая гадость! Как я была жалка и несчастна!.. Нас нашли утром пьяными на кровати... и в каком виде.

Oh! misery me!

Боже мой!..

The waiter was discharged. I never knew his name!

Гарсона рассчитали... Я никогда не узнала его имени.

I should not like to leave the subject of Mme. Paulhat-Durand's employment-bureau, without giving my recollection of a poor devil whom I met there.

Я не хотела бы расстаться с рекомендательной конторой г-жи Пола Дюран, не вспомнив об одном бедняке, которого я там встретила.

He was a gardener, who had been a widower for four months, and who was looking for a place.

Это был садовник, овдовевший всего четыре месяца назад. Теперь он искал места.

Among the many lamentable faces that passed through the bureau I saw none as sad as his, none that seemed to me more overwhelmed by life.

Среди стольких печальных лиц, которые прошли там передо мною, я, кажется, не видела ни одного такого жалкого и грустного, такого измученного жизнью лица, какое было у него.

His wife had died of a miscarriage ... of a miscarriage?... the night before the day when, after two months of poverty, they were at last to take positions on an estate,-he in charge of the garden, she in charge of the barn-yard.

Его жена умерла от выкидыша - от выкидыша ли? - накануне того дня, когда после двухмесячной безработицы они оба получили наконец место в одном имении: она - в качестве птичницы, он - как садовник.

Whether from ill-luck, or from weariness and from disgust of life, he had found nothing since this great misfortune; he had not even looked for anything. And during this period of idleness his little savings had quickly melted away.

Потому ли, что ему не везло, или просто жизнь его измучила и опротивела ему - но со времени этого большого несчастья он ничего не нашел; он даже не искал ничего... И то, что у него осталось от его маленьких сбережений, быстро растаяло за эти четыре месяца безработицы.

Although he was very suspicious, I succeeded in taming him a little. I put into the form of an impersonal narrative the simple and poignant tragedy that he related to me one day when I, greatly moved by his misfortune, had shown more interest and pity than usual.

Хотя он был очень недоверчив, мне все-таки удалось его немножко приручить... Я приведу в форме безличного рассказа эту, такую простую и вместе с тем мучительную драму, которую он мне рассказал однажды, когда я, сильно растроганная его несчастьем, выказала много внимания и сочувствия к его горю.

Here it is.

Вот она.

When they had examined the gardens, the terraces, the conservatories, and the gardener's house at the park entrance, sumptuously clothed with ivies, climbing plants, and wild vines, they came back slowly, without speaking to each other, their souls in anguish and suspense, toward the lawn where the countess was following with a loving gaze her three children, who, with their light hair, their bright trinkets, and their pink and prosperous flesh, were playing in the grass, under the care of the governess.

Когда они осмотрели сады, террасы, теплицы и у входа в парк домик садовника, который был роскошно обвит плющом, индейским жасмином и диким виноградом, - они подошли, мучимые тоскливым ожиданием и страхом, к лужайке, где графиня следила глазами, полными любви, за своими тремя детьми. С белокурыми головками, в светлых платьицах, с розовыми и счастливыми личиками, дети играли на траве под наблюдением гувернантки.

At a distance of twenty steps they halted respectfully, the man with uncovered head and holding his cap in his hand, the woman, timid under her black straw hat, embarrassed in her dark woollen sack, and twisting the chain of a little leather bag, to give herself confidence.

В двадцати шагах от лужайки они почтительно остановились, муж с открытой головой, с шапкой в руках, жена - робкая и смущенная под своей черной соломенной шляпой и, по-видимому, сильно затянутая, в черном шерстяном платье. Чтобы преодолеть смущение, он вертела в руках цепочку от маленького кожаного мешочка.

The undulating greensward of the park rolled away in the distance, between thick clusters of trees.

Вдали парк открывал между гущей деревьев зеленые извилистые лужайки.

"Come nearer," said the countess, in a voice of kind encouragement.

- Подойдите ближе, - сказала графиня с ободряющей и подкупающей добротой в голосе.

The man had a brown face, skin tanned by the sun, large knotty hands of the color of earth, the tips of the fingers deformed and polished by the continual handling of tools.

У мужа было загорелое и обветренное лицо, большие грубые и узловатые руки земляного цвета, концы пальцев которых были обезображены и блестели от постоянного прикосновения к разным инструментам.

The woman was a little pale, with a gray pallor underlying the freckles that besprinkled her face,-a little awkward, too, and very clean.

Жена была несколько бледна какой-то сероватой бледностью и в веснушках... Она была также немного неуклюжа, но имела очень чистый, опрятный вид.

She did not dare to lift her eyes to this fine lady, who was about to examine her inconsiderately, overwhelm her with torturing questions, and turn her inside out, body and soul, as others had done before. And she looked intently at the pretty picture of the three babies playing in the grass, already showing manners well under control and studied graces. They advanced a few steps, slowly, and both of them, with a mechanical and simultaneous movement, folded their hands over their stomachs.

Она не смела поднять глаз на эту прекрасную даму, которая сейчас станет ее назойливо рассматривать, осыпать бесконечными вопросами, перевернет ей душу и тело, как и все другие... И она с интересом и восхищением смотрела на этих прелестных, играющих на траве детей, у которых уже были красивые заученные манеры... Муж и жена медленно приблизились на несколько шагов и оба механическим и одновременным жестом скрестили руки на животе.

"Well," asked the countess, "you have seen everything?"

Ну? - спросила графиня. - Вы все осмотрели?

"Madame the Countess is very good," answered the man.

Графиня очень добра... - ответил муж.

"It is very grand and very beautiful. Oh! it is a superb estate. There must be plenty of work, indeed!"

- Все очень красиво... все очень хорошо... О, это великолепное имение... Но... тут немало работы...

"And I am very exacting, I warn you,-very just, but very exacting.

И я очень требовательна, предупреждаю вас. Очень справедлива, но очень требовательна.

I love to have everything perfectly kept.

Я люблю, чтобы все содержалось идеально.

And flowers, flowers, flowers, always and everywhere. However, you have two assistants in summer, and one in winter.

И цветов... цветов... цветов... всегда и повсюду... Впрочем, вы имеете двух помощников летом, одного - зимой.

That is sufficient."

Этого достаточно...

"Oh!" replied the man, "the work does not worry me; the more there is, the better I like it.

О! - возразил муж. - Работа меня не смущает. Чем больше ее, тем я довольнее.

I love my calling, and I know it thoroughly,-trees, early vegetables, mosaics, and everything.

Я люблю свое дело и я его знаю. Деревья, ранние овощи, мозаика из цветов.

As for flowers, with good arms, taste, water, good straw coverings, and-saving your presence, Madame the Countess-an abundance of manure, one can have as many as one wants."

Я знаю все... Что же касается цветов, то когда есть трудолюбивые руки, вкус, вода, достаточно соломы... и простите за выражение, графиня, когда не жалеешь навоза, всегда можно иметь то, чего хочешь...

After a pause, he continued:

После небольшой паузы он продолжал:

"My wife, too, is very active, very skilful, and a good manager. She does not look strong, but she is courageous, and never sick, and nobody understands animals as she does. In the place where we last worked there were three cows and two hundred hens."

- Моя жена тоже трудолюбива, ловка и хорошо справляется со своим делом... Она не очень сильна с виду, но она работница, она никогда не хворает и умеет обращаться с животными, как никто... Там, где мы служили, было три коровы и двести кур.

The countess nodded approvingly.

Вот как!.. Графиня одобрительно кивнула головой.

"How do you like your lodge?"

А помещение вам нравится?

"The lodge, too, is very fine.

Помещение тоже прекрасное.

It is almost too grand for little people like us, and we have not enough furniture for it. But one need not occupy the whole of it. And besides, it is far from the ch?teau, and it ought to be. Masters do not like to have the gardeners too near them. And we, on the other hand, are afraid of being embarrassed. Here each is by himself. That is better for all.

Оно как будто бы даже слишком велико для таких маленьких людей, как мы... и у нас нет достаточного количества мебели, чтобы обставить его... Но это, конечно, обойдется... И потом, что далеко от замка... это хорошо... Господа не любят, когда их садовники живут слишком близко... а мы тоже, мы боимся стеснить... И таким образом всякий живет себе отдельно... Так лучше для всех.

Only...."

Только...

The man hesitated, seized with a sudden timidity, in view of what he had to say.

Муж остановился, охваченный внезапной робостью перед тем, что он хотел сказать.

"Only what?" asked the countess, after a silence that increased the man's embarrassment.

- Только... что? - спросила графиня после некоторого молчания, которое еще усилило смущение садовника.

The latter gripped his cap more tightly, turned it in his fat fingers, rested more heavily on the ground, and, making a bold plunge, exclaimed:

Последний еще сильнее сжал шапку, которую он держал в руках, смял ее своими грубыми пальцами и наконец осмелился:

"Well, it is this.

- Вот что! - сказал он.

I wanted to say to Madame the Countess that the wages do not correspond with the place.

- Я хотел сказать, графиня, что жалованье слишком мало для такого места.

They are too low. With the best will in the world it would be impossible to make ends meet. Madame the Countess ought to give a little more."

Это очень мало... Как ни стараться, как ни сокращать себя во всем, но на такое жалованье нельзя будет прожить... Может быть, ваше сиятельство прибавит немного...

"You forget, my friend, that you are lodged, heated, lighted; that you have vegetables and fruits; that I give a dozen eggs a week and a quart of milk a day.

- Вы забываете, мой друг, что вы получаете квартиру, отопление, освещение, овощи и плоды... что я даю дюжину яиц в неделю и литр молока каждый день.

It is enormous."

Это страшно много...

"Ah, Madame the Countess gives milk and eggs?

- А! так графиня дает молоко и яйца?

And she furnishes light?"

И освещение тоже?

And he looked at his wife as if to ask her advice, at the same time murmuring:

И, как бы желая посоветоваться с женой, он посмотрел на нее, бормоча:

"Indeed, that is something! One cannot deny it. That is not bad."

- Да!., это тоже кое-что... этого нельзя отрицать... это неплохо...

The woman stammered:

Жена, в свою очередь, тоже прошептала:

"Surely that helps out a little."

- Конечно... это немножко улучшает дело...

Then, trembling and embarrassed:

Потом она прибавила смущенная, взволнованная:

"Madame the Countess no doubt gives presents also in the month of January and on Saint Fiacre's day?"

Графиня делает, конечно, подарки к новому году и к Пасхе?

"No, nothing."

Нет, ничего...

"It is the custom, however."

Но это в обычае...

"It is not mine."

Не в моем...

In his turn the man asked: "And for the weasels and pole-cats?"

А как с хорьками... и другими зверьками?.. -спросил в свою очередь муж.

"No, nothing for those either; you can have the skins."

Нет... тоже нет... Я вам даю их шкурки!

This was said in a dry, decisive tone, that forbade further discussion.

Это было сказано сухим, не допускающим возражения тоном.

And suddenly:

Потом она резко сказала:

"Ah! I warn you, once for all, that I forbid the gardener to sell or give vegetables to any one whomsoever.

И я вас предупреждаю раз и навсегда, что я запрещаю садовнику продавать или дарить кому бы то ни было зелень и овощи.

I know very well that it is necessary to raise too many in order to have enough, and that three-fourths of them are wasted.

Я знаю, что их всегда слишком много родится и что три четверти портится.

So much the worse!

Ничего не значит.

I intend to allow them to be wasted."

Я предпочитаю, чтобы они портились...

"Of course, the same as everywhere else!"

Конечно... как везде...

"So it is agreed?

Ну, значит, так!..

How long have you been married?"

Сколько лет вы женаты?

"Six years," answered the woman.

Шесть лет, - ответила жена.

"You have no children?"

У вас нет детей?

"We had a little girl. She is dead."

У нас была маленькая девочка... Она умерла!

"Ah! that is well; that is very well," approved the countess, in an indifferent tone.

А! это хорошо... это очень хорошо... -пренебрежительно одобрила графиня.

"But you are both young; you may have others yet."

- Но вы еще оба молоды... вы можете еще иметь детей?

"They are hardly to be desired, Madame the Countess, but they are more easily obtained than an income of three hundred francs."

- Ну, этого мы совсем не желаем, графиня. Но ручаться нельзя... Их легче иметь, чем сто экю годового дохода...

The countess's eyes took on a severe expression.

Глаза графини стали строги:

"I must further warn you that I will have no children on the premises, absolutely none.

- Я должна вас еще предупредить, - сказала она, -что я не хочу, ни за что не хочу иметь у себя детей.

If you were to have another child, I should be obliged to discharge you at once. Oh! no children!

Если у вас появится ребенок, я буду вынуждена рассчитать вас... сейчас же... О, только не дети!..

They cry, they are in the way, they ruin everything, they frighten the horses and spread diseases. No, no, not for anything in the world would I tolerate a child on my premises. So you are warned.

Они кричат, они везде ходят, они все опустошают... они пугают лошадей и распространяют заразу... Нет... нет... ни за что на свете я не потерплю у себя детей... Вы предупреждены.

Govern yourselves accordingly; take your precautions."

Так старайтесь как-нибудь устраиваться... Примите меры...

Just then one of the children, who had fallen, came, crying, to take refuge in his mother's gown.

В эту минуту один из детей, который упал, пришел искать защиты у матери и с плачем спрятался в складках ее платья.

She took him in her arms, lulled him with soothing words, caressed him, kissed him tenderly, and sent him back to rejoin the two others, pacified and smiling. The woman suddenly felt her heart growing heavy.

Она взяла его на руки, стала баюкать, ласкать, осыпала его самыми нежными словами, страстно целовала его, и, успокоенный ею, улыбающийся ребенок пошел играть к остальным детям... Женщина вдруг почувствовала, как у нее стало горько, тяжело на душе.

She thought that she would not be able to keep back her tears. Joy, tenderness, love, motherhood, then, were for the rich only?

Ей с трудом удалось сдержать свои слезы... Значит - радость, нежность, любовь, материнство существуют только для богатых?

The children had begun to play again on the lawn.

Дети опять стали играть на лужайке.

She hated them with a savage hatred; she felt a desire to insult them, to beat them, to kill them; to insult and kill also this insolent and cruel woman, this egoistic mother, who had just uttered abominable words, words that condemned not to be born the future humanity that lay sleeping in her womb. But she restrained herself, and said simply, in response to a new warning, more imperative than the other:

И женщина вдруг возненавидела этих детей дикой ненавистью... Она хотела бы их оскорбить как-нибудь, поколотить, убить... Оскорбить и ударить эту бесстыдную и жестокую госпожу, которая только что произнесла отвратительные слова, слова, осуждавшие на смерть то будущее человеческое существо, которое жило уже в ней, этой несчастной нищей... Но она сдержалась и ответила просто на это новое предупреждение, еще более властное, чем все другие:

"We will be careful, Madame the Countess; we will try."

- Мы примем это во внимание, ваше сиятельство... мы будем стараться...

"That's right; for I cannot too often repeat it to you,-this is a principle here, a principle upon which I cannot compromise." And she added, with an inflection in her voice that was almost caressing:

Так... потому что я вам должна это повторить еще и еще раз, что это мой принцип... принцип, которого я никогда не изменю... - И она прибавила с почти ласковой убедительностью:

"Moreover, believe me, when one is not rich, it is better to have no children."

И, кроме того, поверьте мне, когда люди бедны, им лучше не иметь детей...

The man, to please his future mistress, said, by way of conclusion:

Садовник, чтобы понравиться своей будущей госпоже, сказал в заключение:

"Surely, surely. Madame the Countess speaks truly."

- Конечно... конечно... Графиня говорит сущую правду...

But there was hatred within him. The sombre and fierce gleam that passed over his eyes like a flash gave the lie to the forced servility of these last words. The countess did not see this murderous gleam, for she had fixed her eyes instinctively on the person of the woman whom she had just condemned to sterility or infanticide.

Но и в нем закипела ненависть... Мрачный и злой свет, который, как молния, вспыхнул в его глазах, обнаружил всю вынужденность его угодливых последних слов... Графиня не видела этого мрачного взгляда ненависти, взгляда убийцы, потому что. инстинктивно глаза ее были устремлены на живот женщины, которую она только что обрекла на бесплодие или детоубийство.

The bargain was quickly concluded.

Торг был скоро заключен.

She gave her orders, detailed minutely the services that she expected of her new gardeners, and, as she dismissed them with a haughty smile, she said, in a tone that admitted of no reply:

Графиня объяснила им с мелочными подробностями, в чем должны заключаться их служебные обязанности, и когда она наконец отпустила их кивком головы и высокомерной улыбкой, то сказала тоном, не допускающим возражения:

"I think that you have religious sentiments, do you not?

- Я надеюсь, что вы религиозны.

Here everybody goes to mass on Sunday, and receives the sacrament at Easter.

У меня все ходят в воскресенье к обедне.

I insist upon it absolutely."

Я на этом непременно настаиваю...

They went away without speaking to each other, very serious, very sober.

Они ушли из парка, не говоря друг с другом ни слова, оба очень серьезные, очень мрачные.

The road was dusty and the heat oppressive, and the poor woman walked painfully, dragging her legs after her.

Жара стояла страшная, дорога была пыльная, и бедная женщина с трудом тащилась, волоча за собой ноги.

As she was stifling a little, she stopped, placed her bag upon the ground, and unlaced her corsets.

Задыхаясь от жары и пыли, она остановилась, положила свой мешок на землю и распустила корсет.

"Ouf!" she exclaimed, taking in deep breaths of air.

- Уф! - сказала она, широкими глотками вдыхая в себя воздух...

And her figure, which had been long compressed, now swelled out, revealing the characteristic roundness, the stain of motherhood, the crime. They continued on their way.

И ее живот, так долго стесненный корсетом, расширился как-то, поднялся, обнаружил свою характерную округлость, печать материнства, преступление... Они продолжали свой путь.

A few steps further on they entered an inn by the roadside, and ordered a quart of wine.

В нескольких шагах от имения, на дороге, они вошли в деревенский трактир и велели себе подать литр вина.

"Why didn't you say I was pregnant?" asked the woman.

- Почему ты не сказал, что я беременна? -спросила женщина.

The man answered:

Муж отвечал:

"What? That she might show us the door, as the three others have done?"

- Для того, чтобы нас не выбросили за дверь, как трое других хозяев уже это сделали.

"To-day or to-morrow makes but little difference."

- Но ведь рано или поздно видно будет!..

Then the man murmured between his teeth:

Тогда муж пробормотал сквозь зубы:

"If you were a woman,-well, you would go this very evening to Mother Hurlot. She has herbs."

- Если бы ты была разумной женщиной... ну... так ты бы пошла сегодня же вечером к тетке Юрло... у нее есть травы!

But the woman began to weep.

Но женщина начала плакать.

And in her tears she groaned:

И сквозь слезы она повторяла:

"Don't say that; don't say that! That brings bad luck."

- Не говори этого... не говори этого... это приносит несчастье!

The man pounded the table, and cried:

Муж ударил кулаком по столу и крикнул:

"Must we, then, die, my God!"

- Значит, надо околевать с голоду, черт возьми!

The bad luck came.

Несчастье случилось.

Four days later the woman had a miscarriage ... a miscarriage?... and died in the frightful pains of peritonitis.

Четыре дня спустя у женщины произошел выкидыш - выкидыш ли? - и она умерла в страшных мучениях от воспаления брюшины.

And, when the man had finished his story, he said to me:

И, когда садовник окончил свой рассказ, он мне сказал:

"So now here I am, all alone.

- И таким образом вот я перед вами, совершенно одинокий теперь.

No wife, no child, nothing.

У меня нет больше ни жены, ни ребенка - ничего.

I really thought of revenging myself; yes, for a long time I thought of killing those three children that were playing on the lawn, although I am not wicked, I assure you. But that woman's three children, I swear to you, I could have strangled with joy, with real joy! Oh! yes.

Я долго думал о том, чтобы отомстить... да, я долго думал о том, чтобы убить этих трех детей, которые играли тогда на лужайке... Я не злой человек, уверяю вас, но я их задушил бы с радостью... с радостью!., да!..

But then, I did not dare. What do you expect?

Но я не посмел... чего же вы хотите?

We are afraid; we are cowards; we have courage only to suffer!"

Боишься, трусишь и мужества хватает только на то, чтобы страдать!

XVI

XVI

November 24.

24 ноября.

No letter from Joseph. Knowing how prudent he is, I am not greatly astonished at his silence, but it causes me a little suffering.

Никакого письма отЖозефа... Зная его осторожность, я не очень удивлена его молчанием, но я страдаю.

To be sure, Joseph is not unaware that the letters go through Madame's hands before reaching ours, and doubtless he does not wish to expose himself or me to the danger of their being read by her, or even have the fact that he writes to me made a subject of Madame's malicious comments.

Жозеф, конечно, знает, что прежде, чем письма попадают к нам, они проходят через контроль хозяйки, и, без сомнения, не хочет подвергать ни себя, ни меня тому, чтобы эти письма читались или хотя бы даже тому, чтобы самый факт нашей переписки зло или с насмешкой комментировался хозяйкой.

Yet, with his great mental resources, it seems to me that he could have found a way of sending me news.

Но все-таки я полагала, что он, такой умный и изворотливый, мог бы найти возможность прислать мне о себе весточку.

He is to return to-morrow morning.

Он должен возвратиться завтра утром.

Will he return?

Придет ли он?

I am not without anxiety, and cannot keep from thinking about it. Why, too, was he unwilling to give me his Cherbourg address?

Я не совсем спокойна, а мой мозг работает, работает... Почему он не хотел, чтобы я знала его адрес в Шербурге?

But I do not wish to think of all these things, that split my head and put me into a fever.

Но я не хочу думать обо всем этом, от чего у меня ломит голову и бросает в жар и холод.

Here everything goes on in the same way, except that there are fewer events and still greater silence.

Здесь нет ничего нового; все меньше и меньше внешних событий, и все тише и тише в доме.

Joseph's work is done by the sacristan, out of friendship.

Церковный сторож из любезности и дружбы к Жозефу заменяет его.

He comes every day, punctually, to groom the horses and to tend to the garden-frames.

Каждое утро он аккуратно приходит чистить лошадей и убирать конюшню.

Impossible to get a single word out of him.

От него невозможно добиться ни одного слова.

He is more silent and suspicious than Joseph, and his manners are more doubtful.

Он еще молчаливее, еще недоверчивее, у него еще более таинственные манеры, чем у Жозефа.

He is more ordinary, too, and lacks his greatness and power.

Но он вульгарнее Жозефа и не так высок и силен, как Жозеф.

I see him only when I have an order to deliver to him.

Я его вижу очень мало и только тогда, когда передаю ему какое-нибудь приказание.

He is a queer type, too.

Это тоже странный тип!..

The grocer tells me that, when young, he studied for the priesthood, and was expelled from the seminary on account of his indelicacy and immorality.

Лавочница мне рассказала, что в молодости он учился в семинарии и должен был сделаться священником, но что его оттуда исключили за грубость и безнравственность...

May it not have been he who outraged the little Claire in the woods?

Уж не он ли изнасиловал маленькую Клару в лесу?

Since then, he has tried his hand at all trades.

После этого он испробовал понемногу все ремесла.

Now a pastry-cook, now a church-singer, now a peddler, a notary's clerk, a domestic, the town drummer, an auctioneer, and an employee in the sheriffs office, for the last four years he has been sacristan. To be sacristan is to be also something of a priest.

Он был булочником, церковным певчим, странствующим торговцем, писцом у нотариуса, лакеем, барабанщиком, подрядчиком, писцом у судебного пристава, а теперь уже четыре года служит церковным сторожем.

Moreover, he has all the slimy and crawling manners of the ecclesiastical bugs. Surely he would not recoil from the vilest tasks.

Манеры у него противные - низкие, угодливые, иезуитские... Этот уж наверное не отступит перед совершением всяких мерзостей.

Joseph does wrong to make him his friend.

Напрасно Жозеф сделал его своим другом.

But is he his friend?

Другом ли?

Is he not, rather, his accomplice?

Не сообщником ли скорее...

Madame has a sick headache. It seems she has one regularly every three months.

У барыни мигрень... Это бывает у нее аккуратно каждые три месяца.

For two days she remains shut up in her room, with drawn curtains and without light, only Marianne being allowed to enter.

В продолжение двух дней она лежит в своей комнате, со спущенными занавесями, в совершенной темноте, и только одна Марианна имеет право входить к ней.

She does not want me. Madame's sickness means a good time for Monsieur. Monsieur makes the most of it. He does not leave the kitchen.

Меня она не допускает... Болезнь барыни - это хорошее времечко для барина... И он им пользуется... Он не выходит из кухни... Раз я с ним столкнулась; он выходил из кухни с очень красным лицом и с расстегнутыми еще брюками. Ах! мне бы очень хотелось видеть их вместе -Марианну и его... Это зрелище может, мне кажется, навсегда внушить отвращение к любви.

Captain Mauger, who does not speak to me any more, but casts furious glances at me over the hedge, has become reconciled with his family,-at least, with one of his nieces, who has come to live with him.

Капитан Може, который больше не разговаривает со мной и только бросает на меня через забор яростные взгляды, помирился со своей родней, по крайней мере с одной из своих племянниц, которая приехала и поселилась у него.

She is not bad-looking,-a tall blonde with a nose that is too long, but with a fresh complexion and a good figure.

Она недурна: высокая блондинка, со слишком длинным носом, но хорошо сложена и очень свеженькая.

People say she is to keep the house, and take Rose's place.

По слухам, она будет вести весь дом и вообще заменять Розу у капитана во всех других отношениях. Таким образом, вся эта грязь не выйдет за пределы семьи капитана...

As for Mme. Gouin, Rose's death must have been a blow to her Sunday mornings.

Что касается г-жи Гуэн, то смерть Розы могла бы быть ударом для ее воскресных утренних собраний.

She saw at once that she could not get along without a leading lady.

Она поняла, что может таким образом перестать играть первую роль в околодке.

Now, it is that pest of a haberdasher who leads off in the gossip, and undertakes to maintain the admiration of the girls of Mesnil-Roy for the clandestine talents of this infamous grocer.

И теперь Розу заменяет эта отвратительная лавочница, которая дает тон воскресным собраниям и вообще старается внушить всем девушкам Мениль-Руа восхищение и преклонение перед скрытыми талантами этой мерзкой г-жи Гуэн.

Yesterday being Sunday, I went to the grocery-shop.

Вчера в воскресенье я пошла к ней.

It was a very brilliant occasion; they were all there.

Собрание было блестящее, все были в сборе.

There was very little said about Rose, and, when I told the story of the wills, there was a general shout of laughter. Ah! the captain was right when he said to me: "Everything can be replaced." But the haberdasher has not Rose's authority, for she is a woman concerning whom, from the point of view of morals, there unhappily is nothing to be said.

О Розе говорили очень мало, и когда я рассказала историю с завещанием, то это вызвало общий хохот... Капитан был прав, когда говорил мне, что "все на свете заменяется и забывается"... Но лавочница не имеет авторитета Розы, потому что это женщина, насчет которой с точки зрения нравственности, к сожалению, ничего дурного сказать нельзя...

In what a hurry I am to see Joseph!

С каким нетерпением я жду Жозефа!

With what nervous impatience I await the moment when I shall know what I must hope or fear from destiny!

С каким страстным нетерпением я жду минуты, когда я смогу узнать, чего мне ждать или опасаться в своей будущей жизни!

I can no longer live as I am living now.

Я не могу больше так жить.

Never have I been so distressed by this mediocre life that I live, by these people whom I serve, by all these dismal mountebanks around me, among whom I am growing more stupid from day to day.

Никогда мне еще не было до такой степени противно то серенькое существование, которое я веду, эти люди, которым я служу, вся эта среда мрачных призраков, где я с каждым днем тупею все больше и больше.

If I were not sustained by the strange feeling that gives a new and powerful interest to my present life, I think it would not be long before I, too, should plunge into the abyss of stupidity and vileness which I see continually widening around me. Ah! whether Joseph succeeds or not, whether he changes his mind about me or not, I have come to a final decision; I will no longer stay here.

Если бы меня не поддерживало то особенное чувство, которое придает всей моей теперешней жизни новый и могущественный интерес, то мне кажется, что я погрязла бы в этой пропасти глупостей и мерзостей, которая все больше расширяется вокруг меня... Удастся ли Жозефу его предприятие или нет, изменит ли он свои намерения на мой счет или нет - мое решение принято; здесь я больше не останусь.

A few hours more, another whole night of anxiety, and then I shall be settled regarding my future.

Еще несколько часов, еще одна ночь страха и ожидания... и будущее мое наконец выяснится...

I am going to spend this night in a further revival of old memories, perhaps for the last time.

Эту ночь я хочу посвятить еще старым воспоминаниям, в последний раз, может быть.

It is the only way that I have of avoiding the anxieties of the present and not splitting my head over the dreams of to-morrow.

Это единственное средство, которое есть у меня, чтобы отвлечь мой ум от беспокойств и мучений настоящего, от несбыточных, может быть, химер будущего.

In reality these recollections amuse me, and deepen my contempt.

В сущности, эти воспоминания меня развлекают и они укрепляют и усиливают мое презрение к прошлому.

What singular and monotonous faces, all the same, I have met on my path of servitude!

Какие странные и вместе с тем однообразные фигуры я встречала на своем служебном поприще!..

When I see them again, in my mind's eye, they do not make on me the impression of really living beings.

Когда я мысленно вспоминаю их всех, они не производят на меня впечатления действительно живых людей.

They live, or at least give the illusion of life, only through their vices. Take away the vices that sustain them as bandages sustain mummies, and they are no longer even phantoms ... they are nothing but dust ... ashes ... death.

Во всяком случае, они живут, иллюзию жизни им дают их пороки... Отнимите у них эти пороки, которые поддерживают их, как повязки поддерживают мумию, и это даже уж не призраки... это пыль... это прах... это - сама смерть...

Oh! that was a famous house, for instance, to which, a few days after my refusal to go into the service of the old gentleman in the country, I was sent, with all sorts of admirable references, by Mme. Paulhat-Durand.

Вот, например, тот знаменитый дом, куда направила меня несколько дней спустя после моего отказа поехать к старому господину в провинцию со всевозможными лестными отзывами г-жа Пола Дюран.

My masters were a very young couple, without animals or children, living in an ill-kept interior, though the furniture was stylish and there was a heavy elegance about the decorations. Luxury and great waste! A single glance as I entered showed me all; I saw clearly with whom I had to deal.

Совсем молодые хозяева, в доме ни детей, ни животных; квартира в полном беспорядке, плохо убирается, несмотря на внешний шик, блеск и роскошь обстановки... Много богатства повсюду, но еще больше беспорядку... Я заметила все это при первом же взгляде, как только я вошла. Я сейчас же увидела, с кем имею дело.

It was my dream!

Вот наконец осуществилась мечта!

Now then, I was going to forget all my miseries,-M. Xavier, and the good sisters of Neuilly, and the killing sessions in the ante-room of the employment-bureau, and the long days of anguish, and the long nights of solitude and debauchery.

Я, значит, забуду здесь все мои несчастья и г-на Ксавье, этого маленького негодяя, воспоминание о котором далеко еще не изгладилось во мне, и милых сестриц из Нельи, и это мучительное ожидание в передней бюро г-жи Пола Дюран, и эти длинные тоскливые дни, и длинные ночи уединения или пьяного разгула...

Now then, I was going to plan for myself an agreeable life, with easy work and certain profits.

Я, значит, заживу здесь приятной спокойной жизнью, буду мало работать и буду иметь хорошие доходы.

Made happy by this prospect, I promised myself that I would correct my caprices, repress the ardent impulses of my frankness, in order to stay in this place a long, long time.

Я была счастлива и довольна этой переменой в моей жизни и твердо обещала себе умерить слишком живые проявления своего характера, подавить пылкие порывы своей откровенности, чтобы долго-долго оставаться служить на этом месте.

In a twinkling my gloomy ideas vanished; and my hatred of the bourgeois flew away, as if by enchantment.

В мгновение ока исчезли куда-то мои мрачные мысли, а моя ненависть к буржуазии испарилась как бы по волшебству.

I again became madly and hilariously gay, and, seized anew with a violent love of life, I began to think that the masters are sometimes good. The personnel was not numerous, but it was select,-a cook, a valet de chambre, an old butler, and myself.

Я снова необыкновенно повеселела и, охваченная опять сильнейшей любовью к жизни, начала находить, что и в хозяевах иногда бывает много хорошего... Штат прислуги был не велик, но прекрасного качества: кухарка, лакей, старик метрдотель и я.

There was no coachman, the masters having abolished their stable a short time before, preferring to hire their teams from a livery-man.

Кучера не было, так как господа недавно продали свою конюшню и пользовались наемной каретой.

We became friends directly.

Я сейчас же сошлась со всей прислугой.

That very evening they gave me welcome by opening a bottle of champagne.

И в первый же вечер мой приход был вспрыснут бутылкой шампанского.

"My!" I exclaimed, clapping my hands; "they do things well here."

- Как славно! - сказала я, хлопая в ладоши. - Здесь хорошо себя чувствуешь!

The valet de chambre smiled, and shook a bunch of keys musically in the air.

Лакей улыбнулся и музыкально зазвенел в воздухе связкой ключей, которую он держал в руке.

He had the keys to the cellar; he had all the keys.

У него были на руках ключи от погреба; у него были ключи от всего.

He was the trusted servant of the house.

Он был доверенное лицо в доме...

"Say, will you lend them to me?" I asked, by way of a joke.

- Вы мне их одолжите? - спросила я у него шутливо.

Giving me a tender look, he answered:

Он ответил, бросая на меня нежный взгляд:

"Yes, if you are nice with Baby. You will have to be nice with Baby."

- Да, если вы будете милы с Биби... Нужно быть милой с Биби...

Oh! he was a chic man, and he knew how to talk to women. He had an English name,-William. What a pretty name!

Ах! Это был шикарный мужчина, и он умел разговаривать с женщинами... Его звали Вильям... Какое прелестное имя!

During the meal, which lasted for some time, the old butler did not say a word, but ate and drank a great deal.

Во время ужина, который затянулся, старый метрдотель не сказал ни одного слова, только много ел и много пил.

They paid no attention to him, and he seemed a little dopy.

На него не обращали внимания, и он казался немножко избалованным.

As for William, he was charming, gallant, and assiduous; he paid me delicate attentions under the table; and, when we were drinking our coffee, he offered me Russian cigarettes, of which his pockets were full.

Что касается Вильяма, то он был очарователен, галантен, предупредителен; он меня нежно задевал ногой под столом, а за кофе угостил русскими папиросами, которыми у него были набиты карманы.

Then, drawing me to him,-the tobacco had made me a little dizzy, and I was a little drunk too, and my hair was disarranged,-he seated me upon his knees, and whispered audacious things in my ear. Oh! but he was bold!

Потом он привлек меня к себе - я была немножко одурманена папироской, немножко пьяна также от шампанского и совсем растрепана - посадил к себе на колени и стал нашептывать мне на ухо ужасные вещи... Ах! как он был бесстыден!..

Eug?nie, the cook, did not seem scandalized by these remarks and these performances.

Евгению, кухарку, казалось, не шокировала ни эта поза, ни эти разговоры.

Anxious and dreamy, she kept her neck continually inclined toward the door, pricked up her ears at the slightest sound, as if she were expecting some one, and, with a very uncertain eye, kept on guzzling wine, glass after glass. She was a woman of about forty-five, with a large bust, fleshy, sensual lips, languishing and passionate eyes, and an air of great kindness mingled with melancholy.

Беспокойная и напряженная, она беспрестанно вытягивала шею по направлению к двери и при малейшем шуме прислушивалась, как будто бы ожидала кого-нибудь, и с блуждающим взором пила вино стакан за стаканом... Это была женщина лет сорока пяти, с полной грудью, с широким ртом, с полными чувственными губами, с томными и страстными глазами, с добрым и грустным лицом.

At last there came a discreet knock at the door.

Наконец снаружи кто-то тихо постучал несколько раз в дверь.

Eug?nie's face lighted up; she rose with a bound, and went to open the door.

Лицо Евгении осветилось, она вскочила и пошла открывать...

Not being familiar with the habits of this servants' hall, I wanted to assume a more decorous attitude, but William held me more tightly than before, pressing me close against him with a firm embrace.

Я хотела принять более приличную позу, не будучи знакома с нравами этой кухни, но Вильям еще сильнее притянул меня к себе и удержал в своих сильных объятиях...

"That's nothing," he remarked, quietly.

- Это ничего, - сказал он спокойно.

"That is the little one."

- Это мальчик...

Meantime a young man had entered, almost a child.

В это время в кухню вошел юноша, почти ребенок.

Very slender, very blonde, with a very white skin underlying the dark beginnings of a beard, scarcely eighteen, he was as pretty as a love.

Худенький, белокурый, с необыкновенно белой кожей, без тени растительности на лице - ему едва исполнилось 18 лет - он был красив, как амур.

He wore an entirely new and elegant jacket, which set off his trim and slender bust, and a pink cravat. He was the son of the janitor in the next house.

На нем был совсем новенький, изящный костюм, который прелестно обрисовывал его тонкую и стройную фигуру, а на шее розовый галстук... Это был сын швейцара соседнего дома.

He came, it seems, every evening.

Он приходил таким образом каждый вечер.

Eug?nie adored him, was mad over him.

Евгения безумно любила его, обожала...

Every day she put aside, in a big basket, tureens full of bouillon, fine slices of meat, bottles of wine, cakes, and delicious fruits, which the little one carried to his parents.

Каждый день она ставила в большую корзинку кастрюлю с бульоном, великолепные куски мяса, бутылки с вином, фрукты и пирожные, и все это юноша относил своим родителям.

"Why are you so late to-night?" asked Eug?nie.

- Почему же ты пришел гак поздно сегодня вечером? - спросила Евгения.

The little one excused himself in a drawling voice.

Мальчик извинялся, растягивая слова:

"I had to look out for the lodge. Mamma had gone on an errand."

Я должен был оставаться в доме... мама уходила в город по делу...

"Your mother, your mother ... are you telling me the truth, young scamp?"

Мама, мама... Ах ты, негодяй, правда ли это, по крайней мере?

She sighed, and, with her eyes gazing into the child's eyes, and her two hands resting on his shoulders, she continued, in a mournful tone:

Она вздохнула и, вперив свои глаза в глаза этого ребенка, опираясь руками на его плечи, начала грустным, страдающим голосом:

"When you are late, I am always afraid something has happened. I do not want you to be late, my darling. You will say to your mother that, if that continues,-well, I will give you nothing more ... for her."

- Когда ты долго не приходишь, я всегда чего-то боюсь... Я не хочу, чтобы ты опаздывал, мой дорогой... Ты скажешь твоей матери, что если это будет так продолжаться... ну, так я тебе ничего не буду больше давать... для нее...

Then, with quivering nostrils and her whole body shaken by a thrill, she said:

Потом она сказала, дрожа всем телом и раздувая ноздри:

"How pretty you are, my love!

- Как ты красив, любовь моя!

Oh! your little phiz! your little phiz!

О! твоя маленькая мордочка... твоя милая мордочка... Я не хочу, чтобы другие владели ею.

Why did you not wear your pretty yellow shoes?

Почему ты не надел своих прелестных желтых ботинок?

I want you to look your best when you come to see me. And those eyes, those big eyes, you little brigand!

Я хочу, чтобы на тебе было все красиво, когда ты приходишь ко мне... Ах, эти глаза... эти большие, плутовские глаза, маленький разбойник!

Ah! I'll bet they have been looking at another woman.

Держу пари, что они смотрели на другую женщину!

And your lips! your lips!

А твой ротик... твой ротик!

What have those lips been doing?"

Что он делал, этот ротик!..

He smilingly reassured her, with a slightly swaying motion of his body:

Он ее успокаивал, улыбаясь и слегка покачиваясь:

"No, indeed, I assure you, Nini, that's straight. Mamma had gone on an errand,-yes, truly."

- Ей-богу, нет.'.. Я тебя уверяю, Нини... мама действительно уходила из дому по делу... это правда!..

Eug?nie repeated several times:

Евгения повторила несколько раз:

"Oh! you scamp, you scamp, I do not want you to be looking at other women. Your little phiz for me, your little mouth for me, your big eyes for me!

Ах! негодяй... негодяй... Я не хочу, чтобы ты смотрел на других женщин... Твоя маленькая мордочка должна быть только для меня, твой милый ротик для меня... твои большие глаза для меня!..

Say, do you really love me?"

Ты меня очень любишь, скажи?

"Oh, yes, surely." "Say it again." "Oh! surely." She leaped upon his neck, and, panting, led him into the adjoining room, stammering words of love. William said to me: "How she holds him! And

what a pile this little chap costs her! Last week she gave him a complete new outfit. You would not love me like that." This scene had stirred me deeply, and I promptly vowed a sister's friendship for the poor Eug?nie. This boy resembled M. Xavier. At least there was a moral similarity between these two beings,-so pretty, though so rotten. And this reminder made me sad,-oh! infinitely sad! I saw myself again in M. Xavier's room, the night when I gave him the ninety francs. Oh! your little phiz! your little mouth! your big eyes! They were the same cold and cruel eyes, there was the same undulation of the body, there was the same vice shining in the pupils and imparting a sort of benumbing poison to the lips. I released myself from William's arms, and, as I was arranging my disordered hair, I remarked: "Well, I must say,

О! да... конечно.

you don't lose any time." Of course I did not want to change anything in the habits of the house, or in the service. William did the housework, in a go-as-you-please fashion. A stroke of the broom here, a stroke of the duster there, and the thing was done. The rest of the time he babbled, ransacked drawers and closets, and read the letters that were dragging about on every hand and in every corner. I did as he did. I allowed the dust to accumulate upon and under the furniture, and I took good care not to disturb the disorder of the salons and the chambers. If I had been in the masters' place, I should have been ashamed to live in so untidy an interior. But they did not know how to command, and, being timid and fearing scenes, they never dared to say anything. If sometimes, after an omission that was too patent or too embarrassing, they ventured to stammer: "It

seems to me that you have not done this or that," we had only to answer, in a tone whose firmness did not exclude insolence: "I really ask Madame's pardon;

Madame is mistaken. And, if Madame is not content...." Then they insisted no further, and that was the end of it. Never in my life have I met masters having less authority over their servants, or such ninnies! Really, one is not to be led by the nose as they were. It is necessary to do William this justice,-that he had known how to put things on a good footing in the box. William had a passion that is common among servants,-the passion for the races. He knew all the jockeys, all the trainers, all the bookmakers, and also some very sporty gentlemen, barons and viscounts, who showed a certain friendship for him, knowing that he had astonishing tips from time to time. This passion, whose maintenance and satisfaction require numerous suburban excursions, does not harmonize with a restricted and sedentary calling, like that of a valet de

chambre. Now, William had regulated his life in this way; after breakfast, he dressed and went out. How chic he was in his black and white check pantaloons, his highly-polished shoes, his putty-colored overcoat, and his hats! Oh! William's hats, hats the color of deep water, in which skies, trees, streets, rivers, crowds, hippodromes, succeeded one another in prodigious reflections! He came back just in time to dress his master, and often, in the evening, after dinner, he went out again, saying that he had an important rendezvous with the English. I did not see him again until very late at night, when he always came home a little drunk, from having taken too many cocktails. Every week he invited friends to dinner,-coachmen, valets de chambre, race-track people,-these latter very comical and weird with their twisted legs, their deformed knees, and their appearance of crapulous cynicism and ambiguous sex.

They talked horses, turf, women, told all sorts of disagreeable stories about the morals of their masters, and then, becoming excited by the fumes of the wine, began on politics. William was a superbly uncompromising and terribly violent reactionary.

Они говорили о лошадях, скачках, женщинах и рассказывали темные и грязные истории о своих господах. Если их слушать, то все их господа поголовно были педерастами. Потом, когда вино воспламеняло головы, они начинали говорить о политике... Вильям был непримиримым, ярым реакционером.

"The man for me," he cried, "is Cassagnac.

- Мой идеал, мой герой - это Кассаньяк! - кричал он.

A rude lad, Cassagnac!

- Груб, жесток... но молодец!..

They are afraid of him.

Они его боятся!..

How he can write!

Вот ловко пишет!..

What raps he gives!

А, негодяи!..

Yes, let the dirty rascals tackle this strenuous chap if they dare!"

Пусть они почувствуют этого молодца!

And suddenly, at the height of the noise, Eug?nie rose, paler and with shining eyes, and rushed for the door.

В разгаре самого шумного спора Евгения вдруг бледнела и с заблестевшими глазами вскакивала и подбегала к двери.

The little one entered, his face wearing an expression of astonishment at sight of these unusual people, of these empty bottles, of this reckless pillage of the table.

Мальчик входил, и на его красивом личике выражалось удивление при виде этих незнакомых ему людей, этих пустых бутылок и всего этого беспорядка на столе.

Eug?nie had saved a glass of champagne and a plate of goodies for him.

Евгения припрятала для него и стакан шампанского, и тарелку с лакомствами.

Then they both disappeared into the adjoining room.

Потом они оба исчезали в соседней комнате...

"Oh! your little phiz, your little mouth, your big eyes!"

- О! твоя милая мордочка... твой маленький ротик... твои большие глаза!..

That night the parents' basket contained larger and better portions.

В такой вечер корзинка для родителей мальчика наполнялась большими и лучшими кусками.

Of course these worthy people should profit by the feast.

Надо, чтобы и они попробовали вкусненького, эти добрые люди... Однажды вечером, когда мальчик долго не приходил, один толстый кучер, вор и циник, который всегда бывал на этих обедах, видя, что Евгения беспокоится, сказал ей:- Не мучайтесь так, не стоит вам так беспокоиться... Он сейчас придет... ваш развратник... Евгения встала дрожащая, в угрожающей позе: - Что вы сказали? Вы... Развратник!.. Этот херувим? Посмейте только повторить! А если бы даже... если это ему доставляет удовольствие, этому ребенку... Он достаточно красив для всего... Понимаете? -Конечно... развратник, - возразил кучер с жирным смехом. - Подите спросите об этом у графа Гюро, это отсюда в двух шагах, на Марбской улице... Он не успел кончить... Звонкая пощечина прервала его слова... В эту минуту в дверях показался мальчик. Евгения подбежала к нему...- Ах! мой дорогой... моя любовь... пойдем скорее... не оставайся с этими грязными негодяями... Мне же все-таки кажется, что толстый кучер был прав.

William often spoke to me of Edgar, the celebrated stud-groom of the baron de Borgsheim.

Вильям мне часто рассказывал об Эдгаре, знаменитом жокее и кучере у барона Берксгейма.

He was proud to know him; he admired him almost as much as he admired Cassagnac.

Он гордился своим знакомством с ним, восхищался им почти так же, как Кассаньяком.

Edgar and Cassagnac were the two great enthusiasms of his life. I think it would have been dangerous to joke him about them, or even to discuss them with him.

Эдгар и Кассаньяк - этими двумя людьми он восторгался больше всего в жизни... Мне кажется, что было бы опасно в разговорах с Вильямом пошутить на их счет или даже спорить с ним о них.

When he came home at night, late, William excused himself by saying to me,

Когда Вильям возвращался поздно ночью откуда-нибудь, он всегда извинялся предо мной, говоря:

"I was with Edgar." It seemed that to be with Edgar constituted not only an excuse, but a glory.

"Я был с Эдгаром" - таким тоном, который подразумевал, что это обстоятельство не только не требует извинения, но еще делает честь тому, кто пользовался этим изысканным обществом...

"Why don't you bring your famous Edgar to dinner, that I may see him?" I asked of him one day.

- Почему ты не пригласишь на обед твоего знаменитого Эдгара, чтобы я его тоже увидала? -спросила я однажды у Вильяма.

William was scandalized at this idea, and he declared, loftily:

Вильям был возмущен этой идеей и высокомерно заявил:

"What! do you imagine that Edgar would dine with simple servants?"

- Что ты говоришь!.. Неужели ты воображаешь, что Эдгар стал бы обедать с простыми слугами?

It was from Edgar that William got his incomparable method of polishing his hats. Once, at the Auteuil races, Edgar was approached by the young marquis de Pl?rin.

Как раз от Эдгара Вильям перенял этот несравненный способ придавать блеск своим шляпам... Однажды на скачках в Отейле к Эдгару подошел молодой маркиз Плерэн.

"Say, my lad," begged the marquis, "how do you get your hats?"

Скажите, пожалуйста, мой милый, - сказал маркиз умоляющим тоном, - каким образом получается у вас такой блеск на ваших шляпах?

"My hats, Monsieur the Marquis?" responded Edgar, highly flattered, for the young Pl?rin, a robber at the races and a trickster at the gaming-table, was then one of the most famous personalities of Parisian society.

Вы спрашиваете о моих шляпах, господин маркиз? - ответил Эдгар, очень польщенный, потому что молодой маркиз Плерэн, вор на скачках и шулер в карточной игре, был тогда одной из самых больших знаменитостей в парижском свете.

"It is very simple; only it is like picking the winner,-you must know how. Well, this is the trick. Every morning I make my valet de chambre run for a quarter of an hour. He sweats, of course.

- Это очень просто... только это, как и лошадей, которые выигрывают на скачках, надо знать... Это делается следующим образом... Каждое утро я заставляю моего лакея бегать по комнате в продолжение четверти часа... Он, конечно, потеет, ведь так?

And the sweat contains oil.

А пот содержит жир.

Then, with a very fine silk handkerchief, he wipes the sweat from his brow, and rubs my hats with it. A stroke or two with the iron finishes the job. But it takes a clean and healthy man, preferably a man with nut-brown complexion,-for some blondes smell strong, and all sweats are not suitable. Last year I gave the receipt to the prince of Wales."

Тогда он тонким шелковым платком собирает пот, выступивший у него на лбу и этим потом он натирает шляпу... Затем утюгом... Но для этого нужен здоровый и чистоплотный человек... предпочтительно шатен, потому что пот блондинов пахнет иногда очень сильно. И потом не всякий пот подходит... В прошлом году я дал этот рецепт принцу Уэльскому...

And, as the young marquis de Pl?rin thanked Edgar and slyly shook his hand, the latter added, confidently:

И, когда молодой маркиз Плерэн благодарил Эдгара, украдкой пожимая ему руку, последний прибавил конфиденциально:

"Take Baladeur at seven to one. He is to be the winner, Monsieur the Marquis."

- Играйте на Баладера... Он выиграет, г-н маркиз.

It is really funny when I think of it, but I finally came to feel flattered myself that William had such a relation. To me, too, Edgar was something admirable and inaccessible, like the emperor of Germany, Victor Hugo, or Paul Bourget.

Я кончила тем, что - это действительно смешно, когда я об этом вспомнила - также стала гордиться таким знакомством для Вильяма... Для меня Эдгар был в то время тоже чем-то недостижимым, как германский император... Виктор Гюго... Поль Бурже или кто-нибудь в этом роде...

That is why I think it advisable to fix in these pages, from all that William told me, the portrait of this more than illustrious, this historic personage.

Мои господа принадлежали к тому обществу, которое принято называть большим парижским светом; то есть барин был дворянин, но без гроша в кармане, а происхождение барыни было покрыто мраком неизвестности.

Edgar was born in London, in a frightful

den, between two hiccups of whiskey. As a boy he was a vagabond, a beggar, a thief, and a jail-bird. Later, having the requisite physical deformities and the most crapulous instincts, he was pitched on for a groom. From ante-room to stable, rubbing against all the trickery, all the rapacity, all the vice prevailing among the servants of a grand establishment, he became a "lad" in the Eaton stud. And he strutted about in a Scotch cap, a yellow and black striped waistcoat, and light pantaloons, loose at the thighs, tight at the calves, and wrinkled at the knees in the form of a screw. When scarcely an adult, he looked like a little old man, with frail limbs and furrowed face, red at the cheek-bones, yellow at the temples, with worn-out and grimacing mouth, with thin hair brushed over his ears in the form of a greasy spiral. In a society which the odor of horse-dung causes to swoon with delight Edgar was already a personage less anonymous than a workingman or a peasant,-almost a gentleman. At Eaton he learned his trade thoroughly. He knows how to groom a stylish horse, how to take care of it when it is sick, and what detailed and complicated toilets are most suitable to the color of its coat. He knows the secret of the intimate washings, the refined polishings, the expert pedicurings, and the ingenious processes of make-up, by which the beasts of the race-track, like the beasts of love, are set out and beautified. In the bar-rooms he knew important jockeys, celebrated trainers, and the big-bellied baronets, and blackleg dukes and bums, who are the cream of this muck-heap and the flower of this horse-dung. Edgar would have liked to become a jockey, for he soon saw all the tricks that could be played and the money that could be made. But he had grown too large. Though his legs had remained thin and bowed, he had acquired something of a corporation. He was too heavy. So, being unable to don the jockey's coat, he decided to wear the coachman's livery. To-day Edgar is forty-three years old. He is one of the five or six English, Italian, and French stud-grooms of whom they talk in elegant society with wondering admiration. His name triumphs in the sporting papers, and even in the paragraphs of the society and literary journals. The baron de Borgsheim, his present master, is proud of him,-more proud of him than he would be of a financial operation that had ruined a hundred thousand janitors. Swelling up with an air of definitive superiority, he says: "My

stud-groom!" as a collector of pictures would say: "My Rubens!" And, in fact, the lucky baron has reason to be proud, for, since he came into possession of Edgar, he has made great strides in fame and respectability. Edgar has gained for him that admission to uncompromising salons which he so long coveted. Through Edgar he has at last overcome

Насчет ее происхождения ходило много темных слухов, один хуже другого.

the resistance of society to his race. At the club they talk of the famous "victory of the baron over England." The English have taken Egypt from us, but the baron has taken Edgar from the English, and that restores the equilibrium. If he had conquered the Indies, he would not have been more loudly acclaimed. This admiration is accompanied, however, by deep jealousy. They would like to get Edgar away from him, and so there goes on around Edgar all sorts of intrigues, and corrupting conspiracies, and flirtations, like those that go on around a beautiful woman. As for the newspapers, they, in their respectful enthusiasm, have reached a point where they are no longer able to tell exactly which of the two, Edgar or the baron, is the admirable stud-groom, and which the admirable financier. They confound the two in the mutual glories of one and the same apotheosis. Provided you have been curious enough to circulate among aristocratic crowds, you certainly must have met Edgar, who is one of their most precious ornaments and one who is most commonly displayed. He is a man of average height, very ugly,-that comical English ugliness,-and having an immoderately long nose, with doubly royal curves, which oscillate between the Semitic curve and the Bourbon curve. His lips, very short and turned-up, reveal black holes between decaying teeth. His complexion is lightened in the scale of the yellows, relieved at the cheek-bones with some hatchings in bright lake. Without being obese, like the majestic coachman of the olden time, he is now endowed with a comfortable and regular embonpoint which covers with fat the vulgar protuberances of his frame. And, slightly throwing out his chest, he walks with an elastic step, his elbows bent at the regulation angle. Scorning to follow the fashion, desirous rather of setting it, he dresses richly and fantastically. He has blue frock-coats, with watered-silk facings, excessively tight-fitting and too new; pantaloons of English cut that are too light; cravats that are too white; jewels that are too big; handkerchiefs that are too fragrant; shoes that are too highly polished; hats that are too shining. How long the young swells have envied Edgar the unusual and fulgurating brilliancy of his headgear! At eight o'clock in the morning, wearing a little round hat and a putty-colored overcoat as short as a jacket, with an enormous yellow rose in his button-hole, Edgar descends from his automobile, in front of the baron's mansion. The grooming is just finished. After having cast an ill-humored look around the yard, he enters the stables and begins his inspection, followed by the anxious and respectful hostlers. Nothing escapes his suspicious and sidewise glances,-a bucket not in its place, a spot on the steel chains, a scratch on the silvers and brasses. And he growls, flies into a passion, and threatens in a phlegm-choked voice, his

bronchial tubes being still obstructed by the fermentation of the champagne drunk the night before. He enters each box, and passes his white-gloved hand over the manes, necks, bellies, and legs of the horses. If he finds the slightest trace of dirt on his glove, he jaws the hostlers; there is a flood of filthy words and insulting oaths, and a tempest of furious gestures. Then he examines minutely the horses' hoofs, smells of the oats in the marble mangers, feels of the litter, and long and carefully studies the form, color, and density of the dung, which never suits him. "What kind of dung do you call that, I should like to know? It is the dung of a cab-horse. Be sure that I see nothing like it to-morrow, pack of good-for-nothings that you are!" Sometimes the baron puts in an appearance, glad of a chance to talk with his stud-groom. Scarcely does he notice his master's presence. The latter's timid questions he answers with curt and snarling words. Never does he say "Monsieur the Baron." The baron, on the contrary, is almost tempted to say: "Monsieur the coachman!" Afraid that he may irritate Edgar, he does not stay long, and retires discreetly. Having finished his review of the stables, the carriage-houses, and the harness-rooms, and having given his orders in a tone of military command, Edgar gets into his automobile again, and starts rapidly for the Champs-Elys?es, where at first he makes a short stop in a little bar-room, among race-track people, skunk-faced tipsters, who drop mysterious words into his ears, and show him confidential dispatches. The rest of the morning is devoted to visits to sundry trades-people, to give them new orders and receive commissions, and to horse-dealers, with whom such conversations as the following take place: "Well,

Master Edgar?" "Well, Master Poolny?" "I have a buyer for the baron's bays." "They are not for sale." "Fifty pounds for you." "No." "A hundred pounds, Master Edgar." "We will see, Master Poolny." "That is not all, Master Edgar." "What else, Master Poolny?" "I have two

magnificent sorrels for the baron." "We do not need them." "Fifty pounds for you." "No." "A hundred pounds, Master Edgar." "We will see, Master Poolny." A week later Edgar has spoiled the paces of the baron's bays in just the right degree, not too much or too little, and then, having demonstrated to the baron that it is high time to get rid of them, he sells them to Poolny, who sells to Edgar the two magnificent sorrels. Poolny restores the bays to good condition by sending them to pasture for three months, and two years later perhaps sells them again to the baron. At noon Edgar's work is done. He returns for lunch to his apartments in the Rue Euler, for he does not live in the baron's mansion, and never drives the baron. His apartments consist of a ground-floor, heavily upholstered in embroidered

plush of the loudest shades, the walls being covered with English lithographs of hunts, steeplechases, famous cracks, and various portraits of the prince of Wales, one of which was presented to Edgar by the prince himself, and bears a dedication from him. Then there are canes, whips, stirrups, bits, and tally-ho horns, arranged in a panoply, with an enormous bust of Queen Victoria, made of polychromatic and loyalist terra cotta, in the centre, between two gilded pediments. Then, free from care, strangling in his blue frock-coats, his head covered with his radiant beacon, Edgar devotes the rest of his day to his own affairs and to his own pleasures. His affairs are numerous, for he is in partnership with a club cashier, a bookmaker, and a horse photographer, and he has three horses in training near Chantilly. Nor are his pleasures lacking; the most famous little women know the way to the Rue Euler, where, on days when they happen to be short, they are sure to find a cup of tea and five louis. In the evening, after having shown himself at the Ambassadeurs, at the Cirque, and at the Olympia, very correct in his silk-faced dress-coat, Edgar repairs to the Ancien, and there spends a long time in getting drunk, in the company of coachmen who assume the airs of gentlemen, and of gentlemen who assume the airs of coachmen. And every time that William told me one of these stories he concluded, with a voice of admiring wonder: "Oh! this Edgar! there is a man for you, indeed!" My masters belonged to what it is agreed to call the high society of Paris; that is to say, Monsieur was a penniless nobleman, and nobody knew exactly where Madame came from. Many stories were afloat regarding her origin, each more disagreeable than the others.

William, very familiar with the scandals of high society, pretended that the madame was the daughter of an old coachman and an old chambermaid, who, by pinching and general misbehavior, got together a small capital, established themselves as usurers in a disreputable quarter of Paris, and rapidly made a large fortune by lending money, mainly to prostitutes and house-servants. They struck it rich, indeed!

Вильям, который хорошо знал все сплетни высшего общества, говорил, что она была дочерью одного бывшего кучера и горничной, которые благодаря разным проделкам успели собрать маленький капитал. Они поселились затем в одном из заброшенных парижских кварталов и стали заниматься ростовщичеством. Деньги они одалживали под большие проценты, главным образом кокоткам и прислуге, и таким образом в очень короткое время нажили большое состояние... Счастливцы!..

It was certainly true that Madame, in spite of her apparent elegance and her very pretty face, had queer manners and vulgar habits that were very disagreeable.

И на самом деле у барыни, несмотря на внешнее изящество и очень красивое лицо, были странные манеры и вульгарные привычки, которые меня очень шокировали.

The dirty creature was fond of boiled beef, and bacon and cabbage; and, like the cabmen, it was her delight to pour red wine into her soup.

Она любила вареное суповое мясо, свиное сало с капустой и, как простые извозчики, очень любила вливать в свой суп красное вино.

I was ashamed of her. Often, in her quarrels with Monsieur, her anger stirred the mud that still remained in the depths of her being, not yet thoroughly cleaned by her suddenly-acquired luxury, and brought up to her lips a filthy foam of words,-ah! words that I, who am not a lady, often regret having uttered. But there you are! One does not imagine how many women there are, with angels' mouths, and starry eyes, and three-thousand-franc dresses, who, in their own houses, use coarse language, make filthy gestures, and are disgusting by their vulgarity,-in fact, strumpets of the lowest type.

Мне было стыдно за нее... Часто в своих ссорах с барином она забывалась до того, что ругала его самыми' непристойными словам. В такие минуты гнев пробуждал в глубине ее существа, еще плохо очищенного всей этой слишком еще недавней роскошью, низменные семейные задатки и вызывал на ее устах такие слова, в которых я, горничная, а не дама, страшно раскаивалась, когда мне случалось их произносить... Но вот... Никто и не воображает себе, сколько есть женщин с ангельскими ротиками, с глазами, как звезды, носящих трехтысячные платья, которые у себя дома грубо ругаются, позволяют себе непристойные жесты и вообще отвратительны своей вульгарностью...

"Great ladies," said William, "are like the best sauces,-it is better not to know how they are made."

- Светские дамы, - говорил Вильям, - это все равно что соус, приготовленный в лучших кухнях: нельзя никогда смотреть, как и из чего повар его готовит. Это может вам внушить отвращение к нему...

William was given to these disenchanting aphorisms.

Вильям часто произносил такие скептические афоризмы.

And, being all the same a very gallant man, he added, as he took me about the waist:

И так как он все-таки был очень галантен, то прибавлял, обнимая меня за талию:

"A little girl like you is less flattering to a lover's vanity. But she is more serious, all the same."

- Такая девочка, как вы, меньше льстит тщеславию любовника... Но это все-таки приятнее...

I must say that Madame spent all her wrath and showered all her coarse words upon Monsieur; with us, I repeat, she was rather timid.

Я должна сказать, что свой гнев и грубые слова барыня изливала только на своего мужа. С нами она была, я повторяю это еще раз, скорее робка...

Moreover, amid the disorder of her house, amid all the reckless waste she tolerated, Madame showed queer streaks of avarice that were quite unexpected. She higgled with the cook over two sous spent for salad, economized in the matter of the servants' washing, raised objections to a bill of three francs, and did not rest until, after endless complaints and correspondence, and interminable negotiations, she had secured a refunding of fifteen centimes unwarrantably collected by an expressman for the transportation of a package.

Барыня обнаруживала также посреди беспорядочности ее дома, посреди всей этой расточительности, которую она терпела, совсем неожиданную скупость... Она бранила кухарку за безделицу, за лишних два су, которые та потратила на салат, экономила на кухонном белье, сердилась за какой-нибудь трехфранковый счет и успокаивалась только тогда, когда после жалоб, бесконечной переписки и нескончаемых хлопот она добивалась скидки в пятнадцать сантимов, которые с нее несправедливо взяла железная дорога или почта за пересылку какого-нибудь пакета.

Every time she took a cab, there was a quarrel with the coachman, to whom she gave no tip, and whom she even found a way of cheating. And yet she left her money about everywhere, with her jewels and her keys, on the mantels and on the furniture.

Каждый раз, когда она нанимала экипаж, начинались переговоры с кучером, которому она не только не давала на чай, но у которого она еще ухитрялась сорвать что-нибудь с условленной цены... Но эта скупость не мешала тому, что ее деньги вместе с бриллиантами и ключами, валялись везде: на столах, каминах, на мебели.

She recklessly ruined her richest costumes and her finest linen, she suffered herself to be impudently robbed by dealers in articles of luxury, and accepted with without a frown the books of the old butler, as Monsieur, for that matter, accepted those of William.

Она продавала за бесценок свои самые богатые туалеты, самое тонкое белье; она давала себя нагло обирать разным поставщикам предметов роскоши, принимала, не моргнув бровью, счета старого метрдотеля, как барин, впрочем, принимал счета Вильяма.

And yet God knows what frauds they contained!

А между тем один Бог знает, сколько в них было плутовства!

Sometimes I said to William:

Я говорила иногда Вильяму:

"Really, you pinch too much; some day you will get into trouble." To which William replied, very calmly: "Oh! let me alone; I know what I am about, and how far I can go. When one has masters as stupid as these are, it would be a crime not to take advantage of them."

- Оставь, пожалуйста... Я знаю, что я делаю... и до каких пор я могу идти... Когда господа так глупы, как наши, то было бы преступлением не пользоваться этим в свою пользу.

But the poor fellow scarcely profited by these continual larcenies, which, in spite of the astonishing tips he had, continually went to fill the pockets of the bookmakers.

Но он, бедняга, совсем не пользовался плодами этого постоянного обкрадывания своих хозяев. Несмотря на замечательные сведения, которые у него будто бы всегда были, все его деньги уходили на скачки и обогащали только букмекеров...

Monsieur and Madame had been married for five years.

Господа были женаты пять лет.

At first they went into society a great deal, and gave dinners.

Сначала они много выезжали и много принимали у себя.

Then gradually they restricted their goings-out and their receptions, and lived almost alone, saying that they were jealous of each other.

Потом они мало-по-малу сократили свои выезды и приемы на дому, чтобы жить немножко уединеннее, так как, по их словам, они сильно ревновали друг друга.

Madame reproached Monsieur with flirting with the women; Monsieur accused Madame of looking too much at the men.

Барыня упрекала барина в ухаживании за другими женщинами. Он обвинял ее в том, что она слишком заглядывается на чужих мужчин.

They loved each other much,-that is to say, they quarreled all day long, like a little bourgeois household.

Они сильно будто бы любили друг друга, то есть ссорились по целым дням, как это бывает во всех мещанских супружествах.

The truth is that Madame had not succeeded in society, and that her manners had cost her not a few insults.

Правда же состояла в том, что барыня не имела успеха в свете и что ее манеры стоили ей немало оскорблений там.

She was angry with Monsieur for not having been able to impose her upon society, and Monsieur was angry with Madame for having made him ridiculous in the eyes of his friends.

Она сердилась на барина за то, что он не сумел ее хорошо представить в светском обществе, а барин сердился на жену за то, что она сделала его смешным в глазах его друзей.

They did not confess to each other the bitterness of their feelings, finding it simpler to charge their dissensions to the score of love.

В этом взаимном недовольстве они не признавались и сочли более удобным свалить все это на свою взаимную любовь.

Every year, in the middle of June, they started for the country, Madame having, it seems, a magnificent ch?teau in Touraine.

Каждый год, в середине июня, господа уезжали в деревню, в Турен, где у барыни был, как говорили, великолепный замок.

The personnel was re-enforced with a coachman, two gardeners, a second chambermaid, and some barnyard-scullions.

Там штат прислуги увеличивался кучером, двумя садовниками, второй горничной и птичницей.

There were cows, peacocks, hens, and rabbits. How delightful!

Там были у них и коровы, и павлины, и куры, и кролики... какая прелесть, какое счастье!

William told me the details of their country life with a bitter and grumbling ill-humor.

Вильям мне рассказывал подробности их тамошней жизни недовольным, брюзжащим тоном.

He did not like the country; the fields, the trees, and the flowers made him tired.

Он совсем не любил деревни; посреди лугов, деревьев и цветов он скучал.

Nature was endurable to him only with bar-rooms, race-tracks, bookmakers, and jockeys.

Природу он любил только вместе с барьером, со скачками, с букмекерами, с жокеями.

He was exclusively Parisian.

Он был парижанин до мозга костей.

"Do you know anything more stupid than a chestnut tree?" he often said to me.

- Что может быть глупее какого-нибудь каштанового дерева? - говорил он мне часто.

"Take Edgar, for instance; he is a chic man, a superior man; does he like the country?"

- Ну, смотри... Эдгар, человек высокого ума, шикарный мужчина, разве он любит деревню?

I became enthusiastic:

Но я восторгалась:

"Oh! but the flowers in the broad lawns! And the little birds!"

- А все-таки цветы на больших лужайках... и птички!..

William sneered:

На что Вильям насмешливо говорил:

"The flowers?

- Цветы?..

They are pretty only on hats and in the millinery shops. And the little birds?

Они красивы только на шляпах у модисток... А птички?..

Oh, don't talk about them! They prevent you from sleeping in the morning. They sound like bawling children.

Они мешают вам спать по утрам... Похоже на то, как горланят дети!..

Oh! no. Oh! no. I have enough of the country. The country is fit only for peasants."

Ах, нет... ах, нет, мне страшно надоела деревня... Деревня хороша только для крестьян.

And, straightening up, with a noble gesture, he concluded, in a proud voice:

И выпрямившись, с величественным жестом и гордым голосом он говорил в заключение:

"I must have sport. I am not a peasant; I am a sportsman."

- Мне... мне нужен спорт... Я не крестьянин... я спортсмен...

Nevertheless I was happy, and I awaited the month of June with impatience.

Я все-таки была счастлива от перспективы попасть в деревню и ждала июня с нетерпением.

Oh! the marguerites in the meadows; the little paths under the trembling leaves; the nests hidden in the ivies against the old walls; and the nightingales on moonlight nights; and the sweet conversations, hand in hand, on the brinks of wells, lined with honeysuckles and carpeted with maiden's-hair and moss; and the bowls of foaming milk; and the broad-brimmed straw hats; and the little chickens; and the masses heard in the village churches, with their towering steeples; and everything that moves and charms you, and makes an impression on your heart, like one of those pretty ballads they sing in the music-halls!

Ах! маргаритки на лугах, маленькие тропинки, дрожащие листья... гнезда, спрятанные в густом плюще, на склонах старых стен... И соловьи в лунные ночи... и тихие разговоры рука об руку, на выступах колодцев, заросших жимолостью, покрытых мхом!.. И чашка парного молока, и большие соломенные шляпы, и маленькие цыплята... и обедни в деревенской церкви при звоне колокола... все это так трогает, чарует, проникает в самое сердце, как один из тех прекрасных романсов, которые поют в концертах!..

Although I am fond of fun, I have a poetical nature.

Хотя я люблю повеселиться и позабавиться, но у меня поэтическая натура.

The old shepherds, the outspread hay, the birds that pursue one another from branch to branch, and the brooks that run singing over light pebbles, and the handsome lads, with complexions made purple by the sun, like grapes on very old vines,-the handsome lads with robust limbs and powerful chests,-all these things make me dream pleasant dreams. In thinking of these things, I become almost a little girl again, my soul inundated and my heart refreshed by innocence and candor, as a little rain refreshes the little flower too much burned by the sun, too much dried by the wind. And at night, while waiting for William, becoming enthusiastic over the prospects of this future of pure joys, I made verses: Petite fleur, O toi, ma soeur, Dont la senteur Fait mon bonheur ... Et toi, ruisseau, Lointain coteau, Fr?le arbrisseau, Au bord de l'eau, Que puis-je dire, Dans mon d?lire? Je vous admire ... Et je soupire ... Amour, amour, Amour d'un jour, Et de toujours!... Amour, amour!...

Старые пастухи, сенокос, птички, которые преследуют друг дружку, перепархивая с ветки на ветку, кукушки, ручейки, которые журчат по белым камушкам, и красивые парни с лицами, загорелыми на солнце, как виноград в очень старых виноградниках, красивые парни с мужественными движениями, с могучими фигурами - все это навевает на меня сладкие сны... И думая обо всем этом, я опять становлюсь почти маленькой девочкой, душа моя полна чистосердечия и невинности, и эти думы освежают мое сердце, как маленький дождик освежает маленький цветок, сожженный солнцем и высушенный ветром... А вечером, ожидая Вильяма, лежа уже в кровати и возбужденная этими мечтами о будущих чистых радостях, я сочиняла стихи.

As soon as William returned, all poesy flew away.

Но как только приходил Вильям, поэзия исчезала.

He brought me the heavy odor of the bar-room, and his kisses, which smelt of gin, quickly broke the wings of my dream. I never wanted to show him my verses.

Он приносил с собой тяжелый запах барьера, а его поцелуи, от которых несло джином, скоро обрезали крылья моим мечтам... Я ему никогда не показывала своих стихов.

What was the use?

Зачем?

He would have laughed at me, and at the sentiment that inspired them.

Он, наверное, посмеялся бы над ними и над теми чувствами, которые их навеяли.

And undoubtedly he would have said to me:

И он, без сомнения, сказал бы мне:

"Take Edgar, now! He is an astonishing man. Does he make verses?"

- А Эдгар, такой замечательный человек, разве сочиняет стихи?

My poetical nature was not the only cause of my impatience to start for the country.

Моя поэтическая-натура была не единственной причиной, почему я хотела уехать в деревню.

My stomach was out of order, in consequence of the long period of poverty through which I had just passed, and perhaps also in consequence of the too abundant and exciting food that I was now enjoying, and the champagne and the Spanish wines that William forced me to drink.

У меня был совсем больной желудок от недоедания и нужды, которую я только что перенесла, а также, может быть, от слишком обильной и возбуждающей пищи, которая была у меня теперь, от шампанского и испанских вин, которые заставлял меня пить Вильям.

I was really suffering.

Я страдала настоящим образом.

Often, in the morning, on getting out of bed, I was seized with vertigo. During the day my legs bent under me, and I felt pains in my head, like the blows of a hammer.

Часто по утрам, когда я вставала с постели, у меня страшно кружилась голова... Днем у меня подгибались колени, а голова у меня болела так, как будто бы кто-нибудь ударял по ней молотом.

I really needed a quieter life, to restore me a little. Alas! it was written that all this dream of happiness and health was also to be dashed.

Мне действительно нужно было вести более тихий и спокойный образ жизни, чтобы немножко поправиться. Увы! Суждено было, чтобы и эта мечта о здоровье, о счастье тоже разрушилась...

"Oh! hell!" as Madame would say.

Ах! черт возьми! - как говорила барыня.

The scenes between Monsieur and Madame always began in Madame's dressing-room, and always grew out of trifling pretexts, out of nothing. The more trifling the pretext, the more violent was the scene. After which, having vomited all that their hearts contained of long pent-up bitterness and wrath, they sulked for entire weeks.

Сцены между барином и барыней происходили всегда в туалетной комнате барыни и начинались всегда из-за самых ничтожных причин, из-за пустяков... Чем ничтожнее были поводы, тем ужаснее были сцены... После этих сцен, когда они изливали друг на друга всю горечь и досаду, которые они так долго копили в своих сердцах, они дулись друг на друга по целым неделям.

Monsieur retired into his room, where he played solitaire and rearranged his collection of pipes in new harmonies.

Барин запирался у себя в кабинете, где он или раскладывал пасьянс, или перебирал свою коллекцию трубок.

Madame remained all the time in her room, where, stretched upon a long chair, she read love stories, interrupting her reading only to rearrange her closets and her wardrobe, with rage and frenzy,-such a pillage! They met only at meals.

Барыня не выходила из своей комнаты, где она, растянувшись на кушетке, читала любовные романы и оставляла чтение только для того, чтобы перекладывать свои платья, свое белье в шкафах, причем она это делала с такой яростью, как будто грабила, а не приводила в порядок... Они встречались только за столом.

At first, not being familiar with their manias, I thought they were going to throw plates, knives, and bottles at each other's heads. Nothing of the kind, alas! It was at these times that they were the best behaved, and that Madame contrived to appear like a woman of society.

Первое время, не привыкшая еще к их характерам, я думала, что они будут бросать друг в друга бутылками, ножами, тарелками... Ничего подобного... В такие минуты они были очень воспитанны, и барыня выбивалась из сил, чтобы казаться светской дамой.

They talked about their little affairs as if nothing had happened,-a little more ceremoniously than usual, with a little more cold and stilted politeness,-that was all. One would have said they were dining in town. Then, the meal finished, with serious air, sad eyes, and very dignified, they retired to their respective rooms. Madame began again on her novels and drawers, Monsieur on his solitaire and his pipes. Sometimes Monsieur went to pass an hour or two at his club, but rarely.

Они говорили между собой о своих делах, как будто бы ничего не произошло, только немножко церемоннее, чем обыкновенно - и вообще были друг с другом напыщенны, холодно-вежливы, вот и все... Можно было подумать, глядя на них, что они уходили каждый в свою комнату пусть с серьезным видом и печальным взглядом, но и с большим достоинством... Барыня принималась опять за свои романы, за свои комоды, барин за свои пасьянсы и трубки... Иногда барин уходил на час или два в клуб, но редко.

And they exchanged a furious correspondence, hen-shaped or heart-shaped love-letters, with the transmission of which I was entrusted.

И между ними начиналась оживленнейшая переписка, летели записочки, сложенные в виде сердца, которые я должна была носить от одного к другому.

All day long I played the letter-carrier, bearing terrible ultimatums, threats, supplications, pardons, and tears, from the room of Madame to that of Monsieur. It was enough to make one die of laughter.

Целый день я играла роль почтальона, бегала из комнаты барыни в кабинет барина; через меня пересылались ультиматумы, угрозы, мольбы, извинения и слезы... Можно было умереть со смеху...

After a few days, they became reconciled, just as they had fallen out, without any apparent reason. And there were sobs, and

Спустя несколько дней они мирились между собой так же, как и ссорились - без всякой видимой причины... И тогда лились слезы, слышны были фразы:

"Oh, you naughty boy!"

"О... злой!..

"Oh! you naughty girl!" and "It is over, do I not tell you it is over?" And they went away to have a little f?te at the restaurant, and the next day arose very late, much fatigued. I at once understood the farce that the two poor actors were playing for themselves. And, when they threatened to leave each other, I knew very well that they were not sincere.

О, злая!., это в последний раз... ну, я тебя уверяю, что это в последний раз"... и они шли в ресторан, где устраивали себе маленький праздник, а на следующий день вставали очень поздно, утомленные любовью... Я сейчас же поняла комедию, которую они играли друг с другом, эти два жалких существа... И когда они угрожали друг другу, что они разойдутся, я отлично знала, что это пустая болтовня.

They were riveted to each other,-he by his interest, she by her vanity.

Они были прикованы друг к другу, он - из-за выгоды и расчета, она - из-за тщеславия.

Monsieur clung to Madame's money, Madame held fast to Monsieur's name and title.

Барин держался барыни, потому что у нее были деньги, она же цеплялась за мужа, потому что у него было имя и титул.

But, as in reality they detested each other, precisely because of this dupe's bargain that bound them, they felt the need of saying so to each other from time to time, and of giving to their disappointment, their spite, and their contempt an expression as base as their souls.

Но так как в глубине души они ненавидели друг друга именно за этот расчет, который их связывал, то у них являлась потребность выказывать иногда друг другу эту ненависть. А так как это были вообще низкие натуры, то и злобу свою, и разочарование, и презрение они выражали в гнусной и грубой форме...

"What are such lives good for?" said I to William.

- Ну, для кого нужна такая жизнь?.. - говорила я Вильяму.

"For Baby!" answered William, who, under all circumstances, found the accurate and final word.

- Для Биби! - отвечал последний, который во всех обстоятельствах жизни имел всегда верный и определенный ответ на все предлагаемые ему вопросы.

For immediate and material proof he drew from his pocket a magnificent cigar, pinched that very morning, carefully cut off the tip, and then, lighting it with satisfaction and tranquillity, declared, between two fragrant whiffs:

И чтобы немедленно и реально доказать справедливость своих слов, он вынул из своего кармана великолепную сигару, украденную им в то же утро, оборвал тщательно кончик, со спокойным и довольным видом закурил ее и сказал между двумя ароматными затяжками:

"One should never complain of the stupidity of his masters, my little C?lestine. It is the only guarantee of happiness that we servants have. The more stupid the masters, the more fortunate the servants. Go and get me the fine champagne."

- Никогда не следует жаловаться на глупость своих господ, милая Селестина... Это -единственная возможность счастья для вас... Чем глупее хозяева, тем счастливее у них слуги... Иди, принеси мне коньяку...

Half stretched out in a rocking-chair, with legs cocked up and crossed, with the cigar in his mouth, and a bottle of old Martell within reach of his hand, he slowly and methodically unfolded the "Autorit?," and said, with admirable good nature:

Полулежа в качалке, очень высоко скрестив ноги, с сигарой во рту и с бутылкой старого, прекрасного коньяку в руке, он медленно, аккуратно развернул "Autorite" и продолжал с восхитительным добродушием:

"You see, my little C?lestine, one must be stronger than the people whom one serves. That is the whole secret. God knows whether Cassagnac is a terrible man. God knows whether his ideas suit me to a T, and whether I admire this tall devil. Well, do you know?

- Видишь ли, моя милая Селестина... нужно всегда быть сильнее тех людей, которым ты служишь... Вся суть в этом... Один Бог знает, какой великий человек Кассаньяк... один Бог знает, как он владеет всеми моими помыслами и как я им восхищаюсь... этим великим человеком... ну и все-таки - понимаешь?..

I would not like to be his servant,-not for anything in the world. And what I say of Cassagnac I say also of Edgar.

Я не хотел бы служить у него... ни за что на свете... И то же, что я говорю о Кассаньяке, я скажу и об Эдгаре, черт возьми!

Remember this, and try to profit by it.

Запомни хорошенько мои слова и постарайся извлечь из них пользу.

To serve in the houses of intelligent people who are 'on to us' is to be duped, my little pet."

Служить у умных и понимающих дело людей -это невыгодно, моя милая кошечка...

And, enjoying his cigar, he added, after a silence:

И, наслаждаясь своей сигарой, он прибавил после короткого молчания:

"When I think that there are servants who pass their lives in running down their masters, in annoying them and threatening them! What brutes! When I think that there are some who would like to kill them! Kill them!

- Когда я подумаю, что есть слуги, которые всю жизнь надоедают, ворчат, держат себя вызывающе по отношению к своим хозяевам... какие дураки!., когда я подумаю, что есть даже такие, которые хотели бы убить... Убить их!..

And what then?

А потом что?..

Do we kill the cow that gives us milk, and the sheep that gives us wool? No, we milk the cow, and shear the sheep ... skilfully ... gently."

Разве убивают корову, которая дает молоко, и овцу, которая доставляет шерсть?., корову доят... овцу стригут... ловко... тихо... в тишине...

And he silently plunged into the mysteries of conservative politics.

И он молчаливо погрузился в тайны консервативной политики.

Meanwhile Eug?nie was prowling around the kitchen, amorous and flabby. She did her work mechanically, like a somnambulist, far from the people up-stairs, far from us, far from herself, with no eye for their follies or ours, and with silent words of sorrowful admiration always on her lips.

В это время Евгения бродила по кухне; влюбленная, она машинально, как сомнамбула, делала свое дело, далекая от своих хозяев наверху, далекая от нас, далекая от самой себя... глаза ее ничего не видели, ни наших безумств, ни своих собственных... губы ее постоянно что-то шептали, все те же слова болезненного обожания:

"Your little mouth, your little hands, your big eyes!"

- Твой милый ротик... твои маленькие ручки... твои большие глаза!..

All this often saddened me,-I don't know why,-saddened me to the point of tears. Yes, this strange house, in which all the beings in it, the silent old butler, William, and myself, seemed to me disquieting, empty, and dismal, like phantoms, sometimes filled me with unspeakable and oppressive melancholy. The last scene that I witnessed was particularly droll.

Все это очень часто наводило на меня грусть, трогало меня до слез... Да, иногда несказанная, давящая меланхолия охватывала меня от этого странного дома, где все обитатели, старый и молчаливый метрдотель, Вильям и я сама мне казались неспокойными, пустыми и мрачными, как призраки... Последняя сцена между господами, при которой я присутствовала, была особенно забавна...

One morning Monsieur entered the dressing-room at the moment when Madame was trying on a new corset in my presence, a frightful mauve satin corset with yellow flowerets and yellow silk lacings.

Однажды утром барин вошел в уборную барыни в ту минуту, когда она примеряла передо мной новый корсет, жуткий корсет из лиловатого сатина с желтыми цветочками и желтыми шелковыми шнурками.

Madame's taste will never choke her.

Барыня, как видите, не обладала избытком вкуса.

"What?" said Madame, in a tone of gay reproach.

Как? - сказала барыня тоном веселого упрека.

"Is that the way one enters women's rooms, without knocking?"

- Разве таким образом входят к женщинам, не постучавшись?

"Oh! women?" chirped Monsieur.

О! к женщинам? - прощебетал барин.

"In the first place, you are not women."

- Во-первых, ты - не женщины.

"I am not women?

Я не женщины?..

What am I, then?"

Что же я такое тогда?

Monsieur rounded his lips,-My! what a stupid air he had!-and very tenderly, or pretending tenderness, he buzzed:

Барин сложил свои губы сердечком - Боже, какой у него был глупый вид - и очень нежно, или, вернее, притворяясь нежным, прошептал:

"Why! you are my wife, my little wife, my pretty little wife. There is no harm in entering the room of one's little wife, I suppose."

- Но ты моя женщина... моя маленькая женка... моя красивая, моя милая женушка... Нет ничего дурного зайти к своей маленькой женке, я думаю...

When Monsieur played the imbecile lover, it was because he wanted to get some money out of Madame. She, still suspicious, replied:

Когда барин притворялся таким безумно влюбленным, это значило, что он хотел получить деньги у жены... Последняя, еще не доверяя его нежности, возразила:

"Yes, there is harm."

- Нет, есть дурное...

And she minced:

И она сказала, жеманясь:

"Your little wife? Your little wife? It is not so sure that I am your little wife."

Твоя милая женка... Вовсе это не так верно, что я твоя милая женушка...

"What! It is not so sure?"

Как... это не так верно?..

"Indeed, one never knows.

Ах! разве можно знать?..

Men are so queer."

Мужчины - такой странный народ...

"I tell you, you are my little wife,-my dear, my only little wife ... ah!"

Но я тебе говорю, что ты моя милая женушка... моя дорогая... моя единственная, маленькая женушка...

"And you ... my baby ... my big baby ... his little wife's only big baby ... na!"

А ты... мое дитятко... мое толстое дитятко... единственное дитятко у своей маленькой женки...

I was lacing Madame, who, with bare arms raised, was looking into the mirror.

Я развязывала корсету барыни, которая, смотрясь в зеркало с голыми и поднятыми руками, гладила поочередно то правой, то левой рукой свои волосы под мышками.

And I had a great desire to laugh.

У меня было большое желание расхохотаться.

How they tired me with their "little wife" and their "big baby"!

Как они были смешны со своими "милая женушка", "толстый ребеночек"!

What a stupid air they both had!

Какой у них был глупый вид у обоих!

After picking up skirts, stockings, and towels, and disturbing brushes, jars, and bottles, Monsieur took a fashion journal which was lying on the dressing-table, and sat down on a sort of plush-covered stool. He asked:

Войдя в комнату и разбросав повсюду юбки, чулки, полотенца, щетки, флаконы, барин взял модный журнал, который валялся на туалете, и, сев на плюшевый табурет, спросил:

"Is there a rebus in this number?"

Что, есть ребус на этот раз?

"Yes, I think there is a rebus."

Да... кажется, есть.

"Have you guessed it?"

А ты отгадала этот ребус?

"No, I have not guessed it."

Нет, я его не отгадала.

"Ah! ah! let's have a look at it."

А! А! Посмотрим этот ребус...

While Monsieur, with wrinkled brow, was absorbed in the study of the rebus, Madame said, a little dryly:

В то время, как барин с нахмуренным лбом погрузился в изучение ребуса, барыня сказала немного сухо:

"Robert?"

Роберт?

"My darling."

Моя дорогая...

"Then you notice nothing?"

Значит, ты ничего не замечаешь?

"No. What?

Нет... что такое?

In this rebus?"

В этом ребусе?..

She shrugged her shoulders, and pursed up her lips.

Она пожала плечами и закусила губы:

"It is not a question of the rebus.

- Да, в ребусе!..

Then you notice nothing? Well, you never notice anything."

Значит, ты ничего не замечаешь... Вообще, ты никогда ничего не замечаешь...

Monsieur surveyed the room from carpet to ceiling, from dressing-table to door, with an annoyed and a very round look, which was excessively comical.

Барин оглядывал всю комнату, ковер, потолок, туалетный стол и двери глупыми, совсем круглыми глазами... он был ужасно комичен...

"No, indeed!

- Ей Богу, нет!

What is it?

Что такое?

Is there anything new here, then, that I have not noticed?

Значит, здесь есть что-нибудь новое, чего я не заметил?

I see nothing, upon my word."

Я ничего не вижу, честное слово!

Madame became very sad, and she groaned:

Барыня сделала страшно грустное лицо и сказала:

"Robert, you no longer love me."

- Роберт, ты меня больше не любишь...

"What! I no longer love you!

- Как, я тебя больше не люблю!..

Indeed, that is putting it a little too strong!"

Это, это немножко сильно сказано, черт возьми!

He rose, brandishing the fashion journal.

Он поднялся, размахивая модным журналом:

"What! I no longer love you!" he repeated.

Как... я тебя больше не люблю... - повторил он.

"Well, that's an idea!

- Вот еще идея!

Why do you say that?"

Почему ты это говоришь?

"No, you no longer love me ... because, if you still loved me, you would have noticed something."

Нет, ты меня больше не любишь... потому что, если бы ты меня еще любил... ты бы заметил одну вещь...

"But what thing?"

Но какую вещь?..

"Well, you would have noticed my corset."

Ну вот!.. ты бы заметил мой корсет...

"What corset?

Какой корсет?..

Oh! yes, this corset. 'Tis true, I had not noticed it. How stupid I am! Why, yes, it is very pretty, you know,... ravishing."

Ах, да... этот корсет... Смотри! я его действительно не заметил... Ну, какой же я дурак!., но он очень красив, знаешь... он очарователен...

"Yes, you say that now, and you don't mean it. I am too stupid, myself. I tire myself out in trying to make myself beautiful,-in trying to find things to please you. And you care nothing about it. Besides, what am I to you?

Да, теперь ты это говоришь... и теперь ты смеешься надо мной... И я тоже, слишком глупа... Я стараюсь быть как можно красивее... выбираю только такие вещи, которые тебе нравятся... И ты даже не обращаешь на меня внимания... Впрочем, что я такое для тебя?..

Nothing; less than nothing!

Ничего... меньше, чем ничего!

You come in here, and what do you see?

Ты входишь сюда... и на что же ты смотришь?

That dirty newspaper. In what are you interested?

На этот грязный журнал... Чем ты интересуешься?

In a rebus! Ah, a pretty life you give me here! We do not see anybody; we do not go anywhere; we live like wolves, like poor people."

Каким-то ребусом... Мы никого не видим у себя... мы никуда не ходим... мы живем, как волки... как бедняки...

"Oh! come, come, I beg of you. Don't get angry. Come! As poor people, indeed!"

- Ну... ну... я прошу тебя!., не сердись... ну... уж, как бедняки...

He tried to approach Madame, to take her about the waist, to kiss her, but she repulsed him severely.

Он хотел подойти к барыне... обнять ее за талию... поцеловать ее. Но она сморщила лицо и грубо оттолкнула его:

"No, let me alone. You provoke me."

Нет, оставь меня... Ты меня раздражаешь...

"Oh! come, my darling, my little wife."

Моя дорогая... ну!., моя милая женушка...

"You provoke me, do you hear?

Ты меня раздражаешь, слышишь?..

Let me alone. Do not approach me. You are a gross egoist, a clumsy puppy; you don't know how to do anything for me; you are a dirty type, there!"

Оставь меня... не подходи ко мне... Ты грубый эгоист... ты ничего не делаешь для меня... ты грязный негодяй, вот что!..

"Why do you say that?

- Зачем ты это говоришь?

It is madness.

Это - безумие.

Come, don't fly into a passion like that. Well, yes, I was wrong. I ought to have seen this corset right away,-this very pretty corset.

Ну, прошу тебя, не сердись так... ну хорошо... я поступил дурно... я должен был сейчас же заметить этот корсет... этот прелестный корсет!..

Why did I not see it right away? I do not understand it. Look at me; smile at me. My! how pretty it is! And how it becomes you!"

Как я его не заметил, сейчас же... Я сам не понимаю... Посмотри на меня... улыбнись мне... Боже! как он красив!., и как он тебе идет!..

Monsieur dwelt too persistently upon the subject.

Барин слишком восхищался теперь корсетом.

He irritated me, although I had no interest in the quarrel.

Он раздражал даже меня, которая так мало была заинтересована в этой ссоре.

Madame stamped on the carpet, and, becoming more and more nervous, with pale lips and clenched hands, she rattled on:

Барыня топала ногой по ковру и все более и более раздражалась, с бледными губами, сжимая конвульсивно свои руки, она заговорила очень быстро:

"You provoke me, you provoke me! Do you understand? Clear out!"

- Ты меня раздражаешь... ты меня раздражаешь... ты меня раздражаешь... Убирайся вон!..

Monsieur continued to stammer, beginning now to show signs of exasperation.

Барин продолжал что-то такое шептать, начиная в свою очередь раздражаться:

"My darling! It is not reasonable. Just for a corset! It is out of all proportion. Come, my darling, look at me, smile at me. It is stupid to make such a fuss over a corset."

Дорогая моя... Это неразумно... Из-за корсета... Это не имеет никакого отношения... Ну, моя дорогая... посмотри на меня... улыбнись мне... Ведь глупо же огорчаться так из-за корсета...

"Ah! Tu m'emmerdes!" vomited Madame, in the voice of a washerwoman. "Tu m'emmerdes! Clear out!"

Ах, я плюю на тебя в конце концов... - крикнула барыня голосом судомойки, кухарки, но никак не знатной дамы... - Я плюю на тебя... Убирайся к черту.

I had finished lacing my mistress.

Я кончила зашнуровывать корсет.

I arose at this word, delighted at having surprised their two beautiful souls in all their nakedness, and at the thought of the humiliation that they would feel in my presence afterward. They seemed to have forgotten that I was there. Desiring to see how the scene would end, I kept perfectly still, and made myself as small as possible.

При последнем слове я поднялась с колен, очень довольная тем, что они обнажили - и таким образом унизились предо мной - свои "высокие" души... Казалось, они забыли, что я здесь... Желая увидеть конец этой сцены, я старалась сделаться совсем маленькой, тихой, незаметной...

Monsieur, who had been holding in for a long time, now got angry in his turn. He made the fashion journal into a big ball, and flung it with all his might against the dressing-table; and he cried:

В свою очередь барин, который долго сдерживался, наконец вскипел... Он сделал из модного журнала, который был у него в руках, большой комок и, бросив его изо всех сил на туалетный стол, вскрикнул:

"Zut!

Черт!..

Fl?te!

Дьявол!..

This is really getting too tiresome!

Это тоже слишком уже!

It is always the same thing. One cannot say anything or do anything without being received like a dog. And always brutalities and coarse language. I have enough of this life; I have had enough of these fishwife's manners. And shall I tell you the truth?

Всегда одно и то же... Ничего нельзя сказать, ничего нельзя сделать, чтобы не отнеслись к тебе, как к собаке... И всегда грубости, ругань... Надоела мне эта жизнь, надоели мне до смерти эти манеры торговки... И хочешь ли, чтобы я сказал тебе правду?

Your corset,-well, your corset is vile. It is a prostitute's corset."

Твой корсет!.. Ну, так твой корсет отвратителен, мерзок... Это корсет публичной женщины...

"Wretch!"

Негодяй!..

With bloodshot eye, foaming mouth, and clenched and threatening fist, she advanced toward Monsieur. And such was her rage that the words came from her mouth in a sort of hoarse belching.

С глазами, налитыми кровью, с пеной на губах, со сжатыми, поднятыми кулаками барыня приблизилась к мужу... И ее ярость была так велика, что слова из ее рта вылетали какими-то хриплыми отрывистыми звуками.

"Wretch!" she roared again.

- Презренный! - проревела она наконец.

"And it is you who dare to speak to me in this way,-you?

- Ты смеешь со мной разговаривать таким образом... ты?..

Oh! but it is unheard of.

Нет, это неслыханная вещь!

When I picked him up in the mud, this poverty-stricken fine gentleman, covered with dirty debts, posted at his club,-when I saved him from the mire, he was not so proud! Your name, I suppose?

Когда я его подобрала из грязи, этого прекрасного господина, покрытого грязными долгами, скомпрометированного в своем клубе... когда я его спасла от нищеты и позора... а!., тогда он не был горд... Твое имя, не так ли?..

Your title?

Твой титул?..

Oh! clean they were, indeed, this name and title, on which the usurers were unwilling to advance you another hundred sous. You can take them back, and welcome.

Они были хороши, это имя и этот титул, под которые ростовщики не хотели тебе поверить даже ста су!

And he talks of his nobility, of his ancestors, this Monsieur whom I have bought and whom I support! Well, the nobility will have nothing more from me,-not that!

И он говорит о своем благородном происхождении... о своих предках... этот господин, которого я купила и которого содержу... Ну, так он не получит от меня больше ничего, ни вот сколько!..

And, as for your ancestors, you scoundrel, you can try to hang them up. You will see whether you can borrow even ten sous on their ugly mugs,-mugs of veterans and valets.

А что касается до твоих предков, то ты можешь отнести их в заклад, чтобы посмотреть, одолжат ли тебе хоть десять су под их лакейские и солдатские рожи!..

Nothing more, do you hear?

Больше ни гроша, слышишь!

Never, never!

Никогда... никогда!..

Back to your gaming-tables, trickster! Back to your prostitutes, pimp!"

Иди обратно в свой игорный дом, шулер!., к твоим публичным девкам, сводник!..

She was frightful.

Она была страшна!..

Monsieur, timid, trembling, with cowardly back and humiliated eye, retired before this flood of filth.

Робкий, дрожащий, трусливо согнувшись, с униженным взором, барин отступал перед этим потоком брани...

He reached the door, noticed me, and fled, and Madame again cried after him, in the passage-way, in a voice which had become more hoarse and horrible:

Он подошел к двери, увидел меня... и убежал к себе, а барыня кричала ему еще вслед в коридоре еще более ужасным, еще более хриплым голосом...

"Pimp! Dirty pimp!"

- Сводник... грязный сводник!..

And she sank upon her long chair, overcome by a terrible nervous attack, which I finally quieted by making her inhale an entire flask of ether.

И она упала на свою кушетку в нервном припадке, который я еле успокоила, заставив ее вдохнуть целый флакон эфиру.

Then Madame began again the reading of her love stories and the rearrangement of her drawers.

Тогда барыня принялась опять за чтение любовных романов, опять стала все перекладывать в своих шкафах и комодах.

Monsieur was more absorbed than ever in the complexities of solitaire and in the revision of his collection of pipes. And the correspondence began again. Timid and widely-spaced at first, it was soon going on fast and furiously.

Барин углубился больше, чем когда бы то ни было, в сложные пасьянсы и в пересматривание своей коллекции трубок... И опять началась переписка... Робкая и редкая вначале, она скоро участилась и приняла самый отчаянный характер...

I became utterly tired out with running from the room of one to the room of the other, bearing heart-shaped or hen-shaped threats.

Я сбилась с ног, бегая и передавая всевозможные угрозы, сложенные в виде сердца, из комнаты барыни в кабинет барина.

But oh! what fun I had!

Боже! как мне было смешно!..

Three days after this scene, while reading a missive from Monsieur, on pink paper and bearing his coat of arms, Madame turned pale, and suddenly asked me, in a gasping voice:

Спустя три дня после описанной сцены, читая какое-то послание барина на розовой бумаге с его гербом, барыня побледнела и вдруг спросила меня задыхающимся голосом:

"C?lestine, do you really think that Monsieur wants to kill himself?

- Селестина? Как вы думаете? Барин в самом деле может покончить с собой?

Have you seen him with weapons in his hands?

Видели ли вы у него какое-нибудь оружие в руках?

My God! If he were to kill himself?"

Боже мой!., если он вдруг убьет себя?

I burst out laughing in Madame's face. And this laugh, which had escaped me in spite of myself, increased, let itself loose, poured itself out. I thought I should die, choked by this laugh, strangled by this cursed laugh that rose, like a tempest, in my breast, and filled my throat with irrepressible hiccups.

Я разразилась хохотом прямо в лицо барыне... И этот смех, который вырвался у меня помимо моей воли, становился все сильнее и сильнее... Я думала, что я умру, что меня задушит этот смех, который давил мое горло, который, как буря, поднимался из моей груди...

For a moment Madame sat aghast.

Барыня на минуту остолбенела перед этим взрывом смеха.

"What is it?

- Что такое?..

What is the matter with you?

Что с вами?..

Why do you laugh like that?

Почему вы так смеетесь?..

Be still, then. Will you be still, nasty creature?"

Замолчите же... Не угодно ли вам сейчас же замолчать, противная женщина...

But the laugh held me fast; it would not let go. At last, between two gasps, I cried:

Но я продолжала смеяться... Я не могла перестать... Наконец, немножко передохнув, я вскричала:

"Oh! no, your goings on are too funny, too stupid!

- Ах, нет!..

Oh! la la! Oh! la la!

О, ха-ха-ха... О, ха-ха-ха!

How stupid it is!"

Как это все глупо!

Of course I quit the house that night, and found myself once more on the street pavement.

Конечно, я в тот же самый вечер должна была оставить этот дом и очутилась еще раз на мостовой...

What a dog of a trade!

Собачье ремесло!

What a dog of a life!

Собачья жизнь!..

The blow was a hard one, and I said to myself, but too late, that never should I find another place like that. There I had everything,-good wages, profits of all sorts, easy work, liberty, pleasures.

Удар был силен, и я сказала себе, - но слишком поздно, - что никогда больше я не найду такого места, как это... Там я имела все: хорошее жалование, всевозможные доходы, мало работы, свободу, удовольствия.

I had only to let myself live.

Нужно было только оставаться здесь жить.

Another, less crazy than I, would have been able to put much money aside, and gradually accumulate a complete and beautiful wardrobe. Five or six years only, and who knows?

Другая на моем месте, не такая сумасшедшая, как я, могла бы отложить там много денег, могла бы понемножку сшить себе красивое белье, красивые платья и устроить мало-по-малу полное и очень шикарное хозяйство... Только пять или шесть лет, и кто знает?

One could marry, buy a little business, have a home of one's own, secure against want and ill-luck,-almost a lady. But now the series of miseries must begin over again, and I submit anew to the offences of chance. I was much put out by this accident, and furious; furious against myself, against William, against Eug?nie, against Madame, against everybody.

Можно было бы и замуж выйти, заняться маленькой торговлей, жить у себя, не бояться нужды и случайностей, быть счастливой, почти дамой... Теперь же начинается опять новый ряд бедствий, новые оскорбления судьбы... Мне было ужасно досадно, что все это так случилось, и я страшно злилась: злилась на самое себя, на Вильяма, на Евгению, на хозяйку, на весь мир.

Curious and inexplicable thing,-instead of clinging and holding fast to my place, which would have been easy with a type like Madame, I had buried myself deeper in my stupidity, and, cheeking it through, I had rendered irreparable that which could have been repaired.

И непонятно, необъяснимо! Вместо того, чтобы уцепиться и удержаться на своем месте, что было очень легко с таким человеком, как моя барыня, я упорствовала в своем безумии и отвечала нахально на все ее замечания; я сделала непоправимым то, что можно было поправить.

What strange things take place in one at certain moments! It passes understanding.

Не странные ли вещи происходят иногда в нас?

It is like a fit of madness which falls upon you, you know not whence, you know not why,-which seizes you, shakes you, excites you, and forces you to cry out and shower insults. Under the influence of this fit of madness, I had heaped outrages upon Madame.

На вас нападает какое-то безумие, неизвестно откуда, неизвестно почему! Оно вас охватывает, потрясает, возбуждает, оно заставляет вас кричать, оскорблять других... Охваченная таким безумием, я осыпала барыню оскорблениями.

I had reproached her with her father, with her mother, and with the imbecile falsehood of her life; I had treated her as one does not treat a prostitute; I had spat upon her husband. And this frightens me, when I think of it. I feel ashamed of these sudden descents into baseness, of these filthy intoxications, in which my reason so often staggers, and which impel me to violence and murder. Why did I not kill her that day? Why did I not strangle her? I do not know. God knows, however, that I am not wicked. To-day I see again this poor woman, in my mind's eye; I see again her sad and disorderly life, with her coward, her dismal coward, of a husband. And I feel an immense pity for her; and I would like her to have strength enough to leave him and be happy.

Я попрекнула ее низким происхождением, ее отцом, матерью - ложью, фальшью всей ее жизни, я оплевала ее мужа... И мне стыдно становится, когда я думаю об этой сцене, и страшно, что мой рассудок так часто охватывают припадки ярости, которые толкают меня на ругань, вызывают во мне желание убить... Как я не убила, не задушила свою хозяйку тогда - я положительно не знаю... Между тем Бог видит, что я не зла... И теперь, когда я пишу эти строки, я опять вижу перед собой эту бедную женщину, и я вижу ее беспорядочную, грустную жизнь с этим ничтожным и трусливым мужем... И мне становится бесконечно жаль ее, и мне хотелось бы, чтобы у нее хватило сил расстаться с ним и чтобы она была счастлива теперь...

After the terrible scene I hurried down to the servants' hall.

После этой сцены я сейчас же побежала в кухню.

William was mildly polishing the silverware, and smoking a Russian cigarette.

Вильям вяло чистил серебро, куря русскую папироску.

"What is the matter with you?" asked he, in the most tranquil fashion in the world.

Что с тобой? - спросил он меня с невозмутимым спокойствием.

"I must go away; I must quit the box to-night," I gasped.

Со мной то, что я ухожу... что я оставляю этот притон сегодня же вечером, - ответила я, задыхаясь.

I could scarcely speak.

Я едва была в состоянии говорить.

"What! you are going?" exclaimed William, without the least emotion.

- Как это ты уходишь? - спросил Вильям без всякого волнения.

"And why?"

- А почему?

In short and hissing phrases, and mimicking their manners, I related the entire scene between Madame and Monsieur.

Взволнованная и расстроенная, я в коротких словах рассказала ему всю сцену с барыней.

William, very calm and indifferent, shrugged his shoulders.

Вильям, очень спокойный и равнодушный, только пожал плечами...

"It is too stupid, indeed!" said he.

Это слишком глупо! - сказал он.

"One should not be as stupid as that!"

- Так глупо не поступают!

"And that is all you find to say to me?"

И это все, что у тебя есть мне сказать?

"What else do you expect me to say to you?

Что же ты хочешь, чтобы я тебе еще сказал?

I say that it is stupid.

Я говорю, что это глупо.

There is nothing else to say."

Ничего другого нельзя сказать...

"And you? What are you going to do?"

А что ты намерен делать? - спросила я.

He looked at me obliquely.

Он искоса посмотрел на меня.

There was a sneer on his lips.

На его губах мелькнула усмешка.

Ah! how ugly was his look, in that moment of distress; how ugly and hideous was his mouth!

Как мне был противен в эту минуту несчастья его взгляд, как подла и отвратительна была его усмешка!..

"I?" said he, pretending not to understand that, in this question, there were prayers for him.

Я? - сказал он, притворяясь, что он не понимает той мольбы к нему, которая была в моем вопросе.

"Yes, you. I asked you what you were going to do."

Да, ты... Я тебя спрашиваю, что ты собираешься предпринять?

"Nothing. I have nothing to do. I am going to continue. Why, you are crazy, my girl. You do not expect...."

- Ничего... мне нечего предпринять... Я буду служить здесь по-прежнему... Но что ты, моя девочка... Разве ты ожидаешь чего-нибудь другого?

I burst out:

Тогда я разразилась:

"You are going to have the courage to remain in a house from which I am driven out?"

- Как? У тебя хватит мужества остаться служить в том доме, откуда меня выгоняют?

He rose, relighted his cigarette, and said, icily:

Он встал, зажег свою потухшую папироску и сказал ледяным тоном:

"Oh! no scene, you know.

- О, только пожалуйста без сцен.

I am not your husband. You have seen fit to commit a stupidity.

Ведь я тебе не муж... Тебе было угодно сделать глупость.

I am not responsible for it. What do you expect?

Я за нее не ответствен... Что же ты хочешь?

You must take the consequences. Life is life."

Тебе нужно перенести последствия этой глупости... Такова жизнь...

I became indignant.

Я возмутилась и сказала с негодованием:

"Then you are going to drop me?

- Значит, ты меня бросаешь?

You are a wretch, a scoundrel, like the others, do you know it?"

Ты такой же презренный негодяй, как и другие! Знаешь ли ты это?

William smiled.

Вильям улыбнулся.

He was really a superior man.

Это был действительно необыкновенный, выше других стоящий человек...

"Oh! don't say useless things. I have made you no promises. Nor have you made me any. People meet; that is well. They part; that is well, too. Life is life."

- Не говори бесполезных вещей... Когда мы с тобой сошлись, я тебе ничего не обещал... Ты мне тоже ничего не обещала... Люди встречаются, сходятся - хорошо... Такова жизнь...

And he added, sententiously:

И он изрек нравоучение:

"You see, C?lestine, in life there must be conduct; there must be what I call administration. You have no conduct; you have no administration.

- Видишь ли, Селестина, в жизни надо уметь вести себя, надо уметь управлять, владеть собой... Ты же не умеешь вести себя, не умеешь владеть собою.

You allow yourself to be carried away by your nerves. In our business nerves are a very bad thing. Remember this well: life is life."

Ты позволяешь своим нервам управлять тобой, увлекать тебя... А нервы в нашем ремесле - очень плохая штука... И помни хорошенько: "такова жизнь!"

I think I should have thrown myself upon him and torn his face, his emotionless and cowardly face of a flunky, with furious digs of my nails, if tears had not suddenly come to soften and relax my overstrained nerves. My wrath fell, and I begged:

Мне кажется, я бросилась бы на него и ногтями яростно расцарапала бы ему лицо - это бесстрастное и подлое лицо, - если бы внезапные слезы не облегчили и не смягчили моего нервного напряжения... Мой гнев вдруг стих, и я зарыдала:

"Oh!

- Ах!

William!

Вильям!..

William! my little William! my dear little William! how unhappy I am!"

Вильям!., мой милый Вильям!., мой дорогой Вильям!.. Как я несчастна!..

William tried to revive my drooping spirits a little. I must say that he made use of all his powers of persuasion and all his philosophy. During the day he generously overwhelmed me with lofty thoughts, with grave and consoling aphorisms, in which these words, provoking and soothing at the same time, continually recurred:

Вильям попробовал поднять немного мой упавший дух... Я должна сказать, что он употребил для этого всю силу убеждения и всю свою философию... В продолжение целого дня он великодушно внушал мне высокие мысли, угощал утешительными афоризмами... И беспрестанно он повторял раздражающую и вместе с тем беспокоящую меня фразу:

"Life is life."

"Такова жизнь!"

I must do him justice. This last day he was charming, though a little too solemn, and he did things very well.

Нужно все-таки отдать ему справедливость... В этот последний день он был очарователен, хотя немножко слишком торжествен и оказал мне много услуг.

In the evening, after dinner, he put my trunks on a cab, and escorted me to a lodging-house where he was known, paying a week's rent in advance out of his own pocket, and recommending the proprietor to take good care of me. But he could not stay himself, for he had an appointment with Edgar!

Вечером после обеда он положил мои вещи на извозчика и сам отвез меня к одному своему знакомому, содержателю меблированных комнат. Там он заплатил за неделю вперед и просил, чтобы за мной хорошо ухаживали... Я хотела, чтобы он остался эту ночь со мной, но у него было назначено свидание с Эдгаром!..

"You understand, of course, that I cannot disappoint Edgar. And perhaps, too, he might know of a place for you.

- Эдгар, ты понимаешь, ведь я же не могу пропустить этого свидания... А потом, может быть, у него будет какое-нибудь место для тебя?

A place gotten through Edgar,-ah! that would be astonishing."

Место, рекомендованное Эдгаром... О, это было бы великолепно.

On leaving me, he said:

Прощаясь со мной, он сказал:

"I will come to see you to-morrow.

- Я завтра навещу тебя.

Be wise; no more stupidities. They do you no good. And get this truth well into your head, C?lestine,-that life is life!"

Будь умницей, не делай больше глупостей... Это ни к чему не приводит... И проникнись хорошенько этой истиной, что "такова жизнь!".

The next day I waited for him in vain. He did not come.

На следующий день я напрасно ждала его... он не пришел...

"It is life," I said to myself.

Такова жизнь... - сказала я себе.

But the following day, being impatient to see him, I went to the house.

- Но так как мне страшно хотелось его видеть, то я на следующий день пошла к нему.

I found in the kitchen only a tall blonde girl, bold and pretty,-prettier than I.

В кухне я нашла только высокую белокурую девушку с нахальным видом, но красивую, более-красивую, чем я...

"Eug?nie is not here?" I asked.

Евгении нет здесь? - спросила я.

"No, she is not here," answered the tall girl, dryly.

Нет, ее нет! - ответила сухо высокая девушка.

"And William?"

А Вильяма?

"Nor William either."

Вильяма тоже нет.

"Where is he?"

Где же он?

"How do I know?"

Разве я знаю?

"I want to see him.

Я хочу его видеть.

Go tell him I want to see him."

Подите, скажите ему, что я хочу его видеть...

The tall girl looked at me scornfully.

Высокая девушка посмотрела на меня с пренебрежительным видом:

"Say, am I your servant?"

- Скажите пожалуйста? Разве я ваша прислуга?

I understood it all. And, being tired of struggling, I went away.

Я поняла все... И, так как устала бороться, то я ушла.

"It is life."

- Такова жизнь...

This phrase pursued me, obsessed me, like a music-hall refrain.

Эта фраза меня преследовала, назойливо звучала в моих ушах, как припев какой-нибудь избитой шансоньетки...

And, as I went away, I could not help thinking, not without a feeling of sorrowful melancholy, of the joy with which I had been welcomed in that house.

Уходя, я не могла не вспомнить - не без чувства грусти - о той радости, с которой меня встретили в этом доме.

The same scene must have taken place. They had opened the usual bottle of champagne.

Теперь, должно быть, произошла такая же сцена... Откупорили обязательную бутылку шампанского.

William had taken the blonde girl on his knees, and had whispered in her ear:

Вильям посадил себе на колени белокурую девушку и прошептал ей на ухо:

"You will have to be nice with Baby."

- С Биби нужно быть милой...

The same words, the same movements, the same caresses, while Eug?nie, devouring the janitor's son with her eyes, led him into the adjoining room.

Те же самые слова... те же жесты... те же ласки... а в это время Евгения, пожирая глазами сына швейцара, увлекала его за собой в соседнюю комнату:

"Your little phiz, your little hands, your big eyes!"

- Твоя милая мордочка... твои маленькие ручки... твои большие глаза!..

I walked on, utterly irresolute and stupefied, repeating to myself with stupid obstinacy:

Я бессмысленно бродила, повторяя про себя с каким-то глупым упорством:

"Yes, indeed, it is life; it is life."

- Ну... такова жизнь... такова жизнь...

For more than an hour, in front of the door, I paced up and down the sidewalk, hoping that William might come in or go out.

В продолжение целого часа я ходила взад и вперед по тротуару перед входной дверью, надеясь, что Вильям войдет или выйдет из дому.

I saw the grocer enter, a little milliner with two big band-boxes, and the delivery-man from the Louvre; I saw the plumbers come out, and I know not who or what else,-shades, shades, shades. I did not dare to go into the janitor's lodge in the next house.

Я видела, как вышли лавочник, девочка от модистки с двумя большими картонками, поставщик из Лувра... я видела, как выходили рабочие... я хорошо уже не понимала, кто... что... передо мной мелькали тени... тени... тени... Я не посмела войти к соседней привратнице.

The janitress undoubtedly would not have received me well. And what would she have said to me?

Она бы, наверное, плохо меня приняла... И что бы сказала она мне?

Then I went away for good, still pursued by the irritating refrain:

Тогда я решилась окончательно уйти, и все время меня преследовал все тот же навязчивый и раздражающий припев:

"It is life."

- Такова жизнь...

The streets seemed to me intolerably sad. The passers-by made upon me the impression of spectres. When I saw in the distance a hat shining on a gentleman's head, like a light-house in the night, like a gilded cupola in the sunshine, my heart leaped. But it was never William. In the lowering, pewter-colored sky, no hope was shining. I returned to my room, disgusted with everything.

Улицы показались мне невыразимо печальными... Прохожие производили на меня впечатление каких-то привидений... Когда я видела вдали шляпу на голове у какого-нибудь мужчины, которая блестела, как маяк среди темной ночи, как золотой купол, освещенный солнцем, мое сердце вздрагивало... Но это все не был Вильям... На низком, свинцовом небе не сияло для меня никакой надежды... Я вернулась в свою комнату с отвращением ко всему и ко всем на свете...

Ah! yes, the men! Be they coachmen, valets, dudes, priests, or poets, they are all the same. Low-lived wretches!

- Ах! да! мужчины... кучера, лакеи, священники, поэты - они все одинаковы... негодяи и развратники!

I think that these are the last recollections that I shall call up.

Я думаю, что это последние воспоминания, которые я вызываю в памяти и описываю здесь.

I have others, however,-many others. But they all resemble each other, and it tires me to continually write the same stories, and to unroll, in a continuous and monotonous panorama, the same faces, the same souls, the same phantoms. And then I feel that I have no mind left for it, for I am becoming more and more distracted from the ashes of this past by the new preoccupations of my future.

А между тем у меня есть еще много других, очень много... Но они все сходны между собой, и меня утомляет описывать всегда одинаковые истории, заставлять проходить однообразной чередой одинаковые лица, те же души, те же призраки... И потом, я чувствую, что ум мой не может больше заниматься этими воспоминаниями, потому что думы о моем будущем отвлекают меня все больше и больше от праха этого прошлого.

I could have told also of my stay in the Countess Fardin's mansion.

Я могла бы описать еще мою службу у графини Фарден.

But what is the use?

Но к чему?

I am too weary, and also too distressed. There, amid the same social phenomena, there was one vanity that disgusts me more than any other,-literary vanity; one species of stupidity that is lower than any other,-political stupidity.

Я слишком устала, да и слишком опротивело мне все... Там, в той же социальной среде я встретилась еще с одним видом пустоты и тщеславия, которое мне противнее всего: с литературным тщеславием... с одним видом глупости, который ниже всего: с политической глупостью...

There I knew M. Paul Bourget in all his glory; it is needless to say more. Ah! there you have the philosopher, the poet, the moralist, befitting the pretentious nullity, the intellectual hollowness, the falsehood, of that sphere of society in which everything is artificial,-elegance, love, cooking, religious feeling, patriotism, art, charity, and vice itself, which, making a pretext of politeness and literature, wraps itself in mystical tinsel and covers itself with sacred masks; that sphere of society in which there is to be found but one sincere desire,-the fierce desire for money, which gives to these ridiculous mountebanks something even more odious and grim than their ridiculousness.

Там я узнала г-на Поля Бурже в зените его славы: этим все сказано... Это именно философ, поэт, моралист, который прекрасно соответствует претенциозному ничтожеству, умственному убожеству и лжи этой светской категории, где все искусственно: изящество, любовь, кухня, религиозное чувство, патриотизм, искусство, благотворительность, где искусствен даже сам порок, который под предлогом приличия и литературности окутывается мистической мишурой и прикрывается маской святости... и где видно только одно искреннее желание - сильная жажда денег, что делает этих людей еще более позорными, еще более жестокими...

That is the only thing that makes of these poor phantoms living human creatures.

Только благодаря этому чувству бедные призраки становятся живыми человеческими существами...

There I knew Monsieur Jean, he too a psychologist and a moralist, a moralist of the servants' hall, a psychologist of the ante-room, scarcely more of a parvenu in his way, or more of a ninny, than he who reigned in the salon. Monsieur Jean emptied chamber-vessels; M. Paul Bourget emptied souls.

Там я знала также г-на Жана, психолога и тоже моралиста, моралиста кухни, психолога передней, но не более невежественного и не более глупого в своей области, чем тот, который царит в салонах... Господин Жан копался в комнатных помоях... Г-н Поль Бурже - в душевных...

Between the servants' hall and the salon there is not such a distance of servitude as we think.

Между кухней и салоном вовсе нет такой большой разницы, как полагают, хотя салон и порабощает кухню!

But, since I have put Monsieur Jean's photograph in the bottom of my trunk, let his memory remain, similarly buried, in the bottom of my heart, under a thick layer of oblivion.

Но так как я положила на дно моего сундука карточку господина Жана, то пусть и воспоминание о нем останется также похороненным на дне моей души под толстым слоем забвения...

It is two o'clock in the morning. My fire is going out, my lamp is smoking, and I have no more wood or oil.

Два часа ночи... Огонь в моем камине сейчас погаснет, лампа моя коптит, а у меня нет больше ни дров, ни керосина.

I am going to bed.

Я сейчас лягу спать.

But there is too much fever in my brain; I shall not sleep. I shall dream of him who is on the way to me. I shall dream of what is to happen to-morrow. Outside, the night is calm and silent.

Но у меня слишком горит голова, и я не буду спать... Я буду думать о том, кто направляется теперь ко мне, я буду мечтать о том, кто должен завтра приехать... На дворе стоит тихая, молчаливая ночь.

A sharp, cold air is hardening the ground, beneath a sky sparkling with stars. And somewhere in this night Joseph is on his way. Through space I see him,-yes, really, I see him, serious, dreaming, enormous, in his compartment in a railway carriage.

От очень сильного холода замерзла земля под небом, усеянным мерцающими звездами... А Жозеф где-то в дороге в эту ночь... Через это громадное пространство я его вижу... да, я его действительно вижу, серьезного, задумчивого, громадного.

He is smiling at me; he is drawing nearer to me; he is coming toward me. He is bringing me, at last, peace, liberty, happiness. Happiness?

Он улыбается мне, он приближается ко мне, он подходит ко мне, он мне приносит наконец покой, свободу, счастье... Счастье ли?

I shall see him to-morrow.

Я это увижу завтра...

XVII

XVII

It is eight months since I have written a single line in this diary,-I have had something else to do and to think of,-and it is exactly three months since Joseph and I left the Priory, and established ourselves in the little caf? at Cherbourg, near the harbor.

Вот уже 8 месяцев, как я не написала ни одной строчки в этом дневнике - у меня было за это время о чем подумать и что делать - и вот уже ровно три месяца, как мы с Жозефом покинули Приерэ и устроились в маленьком кафе, возле гавани, в Шербурге.

We are married; business is good; I like the trade; I am happy.

Мы женаты: дела идут хорошо; занятие мое мне нравится; я счастлива.

Born by the sea, I have come back to the sea.

Рожденная у моря, я опять вернулась к нему.

I did not miss it, but it gives me pleasure, all the same, to find it again.

Я по нему мало скучала прежде, но мне все-таки доставляет удовольствие жить теперь вблизи него.

Here one does not see the desolate landscapes of Audierne, the infinite sadness of its coasts, the magnificent horror of its beaches that howl so mournfully. Here nothing is sad; on the contrary, everything contributes to gaiety. There is the joyous sound of a military city, the picturesque movement and varied activity of a military harbor.

Но это не те грустные одиернские пейзажи, с печальными косогорами, с песчаными берегами, величественный ужас которых напоминает о смерти... Здесь нет ничего грустного; наоборот, здесь все весело, все настраивает на радостный лад... Здесь царит веселый шум военного города, пестрое движение и оживленная деятельность военного порта. Любовь принимает здесь форму дикого разврата.

Crowds in a hurry to enjoy between two periods of far-off exile; spectacles incessantly changing and diverting, in which I inhale that natal odor of coal tar and sea-weed which I love, although I never found it agreeable in my childhood. I have seen again the lads of my native province, now serving on State men-of-war.

Толпы людей спешат насладиться жизнью перед далеким изгнанием; беспрестанно меняющиеся картины развлекают меня. Я вдыхаю в себя этот запах морских водорослей, который я всегда любила, хотя в моем детстве он мне никогда не был сладок, как не было сладко и все мое детство... На казенных кораблях я увидела некоторых знакомых своих земляков.

We have scarcely talked together, and I have not dreamed of asking them for news of my brother. It is so long ago!

Я почти с ними не разговаривала, и мне даже не пришло в голову спросить у них про своего брата... Ведь столько времени прошло!

To me it is as if he were dead. Good day!... good evening!... be good. When they are not drunk, they are too stupid.

Он как будто умер для меня... А с земляками я обмениваюсь только коротенькими: "здравствуй... добрый вечер... будь здоров"... Когда они не пьяны, они слишком глупы.

When they are not stupid, they are too drunk. And they have heads like those of old fishes. Between them and me there has been no other emotion, no other effusion. Besides, Joseph does not like me to be familiar with simple seamen, dirty Bretons who haven't a sou, and who get drunk on a glass of kill-me-quick.

Когда они не глупы, они слишком пьяны... И таким образом между нами ни бесед, ни откровенностей... Жозеф, впрочем, и не любит, когда я слишком фамильярничаю с простыми матросами, которые не имеют ни одного су и пьянеют от одного стакана.

But I must relate briefly the events that preceded our departure from the Priory.

Но мне надо вкратце хоть рассказать о тех событиях, которые предшествовали нашему отъезду из Приерэ.

It will be remembered that, at the Priory, Joseph slept in the out-buildings, over the harness-room.

Выше я писала уже, что Жозеф спал в людской над седельным чуланом.

Every day, summer and winter, he rose at five o'clock.

Каждый день зимою и летом он вставал в пять часов утра.

Now, on the morning of December 24, just a month after his return from Cherbourg, he noticed that the kitchen-door was wide open.

В одно такое утро, а именно двадцать четвертого декабря, он увидел, что дверь кухни была настежь открыта.

"What!" said he to himself. "Can they have risen already?"

- Как... - сказал он себе, - неужели они уже там встали?

He noticed at the same time that a square of glass had been cut out of the glass door, with a diamond, near the lock, in such a way as to admit the introduction of an arm.

В то же время он увидел, что в стеклянной двери возле замка вырезан алмазом квадратный кусок стекла такой величины, чтобы в отверстие могла войти рука.

The lock had been forced by expert hands.

Сам замок был взломан искусной и опытной рукой.

Bits of wood, glass, and twisted iron were strewn along the stone flagging.

Несколько мелких кусочков дерева, маленькие кусочки изогнутого железа, осколки стекла валялись на каменных плитках.

Within, all the doors, so carefully bolted at night under Madame's eyes, were open also.

Внутри дома все двери, так тщательно закрываемые на засов каждый вечер под наблюдением самой хозяйки, были раскрыты.

One felt that something frightful had happened. Greatly impressed,-I tell the story of his discovery as he told it himself before the magistrates,-Joseph passed through the kitchen, and then through the passage-way into which opened, at the right, the fruit-room, the bath-room, and the ante-room; at the left, the servants' hall, the dining-room, and the little salon; and, at the end, the grand salon.

Чувствовалось, что что-то страшное произошло там, дальше, за этими дверьми... Сильно взволнованный - я описываю со слов самого Жозефа, дававшего показания об этом событии судьям, - Жозеф прошел через кухню и вышел в коридор, где направо были расположены фруктовый сарай, ванная комната и передняя, а налево - кухня, столовая, маленький салон и в глубине - большой салон.

The dining-room presented a spectacle of frightful disorder, of real pillage. The furniture was upset; the sideboard had been ransacked from top to bottom; its drawers, as well as those of the two side-tables, were turned upside down on the carpet; and on the table, among empty boxes and a confused heap of valueless articles, a candle was burning itself out in a brass candlestick.

Столовая представляла собой картину ужасного беспорядка, настоящего разгрома - мебель опрокинута, буфет перерыт сверху донизу; ящики буфета, так же как и ящики двух шкатулок, опрокинуты на ковер, а на столе, между пустыми коробками и посреди кучи разных ненужных мелочей, не имеющих никакой ценности - стояла и догорала свеча в медном подсвечнике.

But it was in the servants' hall that the spectacle became really imposing.

Но только буфетная завершала полноту картины.

In the servants' hall-I believe I have already noted the fact-there was a very deep closet, protected by a very complicated system of locks, the secret of which was known only to Madame.

В буфетной - мне кажется, я об этом уже писала -был вделан в стене очень глубокий шкаф, который запирался маленьким замком, а его секрет был известен только самой хозяйке.

There slept the famous and venerable silver service, in three heavy boxes, with steel corners and cross-pieces.

Там покоилось знаменитое серебро в трех тяжелых сундуках, обитых поперек, посредине и в углах железными полосами.

The boxes were screwed to the floor, and held fast against the wall by solid iron clamps.

Сундуки снизу были привинчены к доске, а на стене они держались прибитые крепкими железными крюками.

But now the three boxes, torn from their mysterious and inviolable tabernacle, lay yawning and empty, in the middle of the room.

И вот все три ящика, оторванные от стены, стояли, открытые и пустые посреди комнаты.

At sight of these, Joseph gave the alarm.

При виде этого Жозеф поднял тревогу.

With all the strength of his lungs, he shouted up the stairs:

Со всей силы своих легких он крикнул на лестницу:

"Madame! Monsieur!

- Барыня!., барин!..

Come down right away. We are robbed! we are robbed!"

Идите скорее... Обокрали! обокрали!..

There was a sudden avalanche, a frightful plunge down the stairs.

Это произвело такое впечатление, как будто бы громадная глыба снега внезапно скатилась и упала на наш дом.

Madame, in her chemise, with her shoulders scarcely covered by a light neckkerchief. Monsieur, in his drawers and shirt. And both of them, dishevelled, pale, and grimacing, as if they had been awakened in the middle of a nightmare, shouted:

Барыня в одной рубашке, с голыми плечами, едва прикрытыми легким платком, барин, застегивая на ходу свои брюки, из которых вылезали концы рубашки... И оба, растрепанные, очень бледные, с искаженными лицами, как будто бы они только что очнулись от какого-нибудь тяжелого кошмара, кричали:

"What is the matter?

Что такое случилось?..

What is the matter?"

Что такое случилось?..

"We are robbed! we are robbed!"

Обокрали!.. Обокрали!..

"We are robbed, what?

Что такое обокрали?..

We are robbed, what?"

Что?..

In the dining-room, Madame groaned:

В столовой барыня застонала:

"My God!

"Боже мой!

My God!" While, with distorted mouth, Monsieur continued to scream:

Боже мой!.." - в то время, как барин с искривленным ртом продолжал кричать:

"We are robbed, what? what?"

- Что украли, что, что?

Guided by Joseph into the servants' hall, Madame, at sight of the three boxes unsealed, made a great gesture, uttered a great cry:

В буфетной, сопровождаемая Жозефом, барыня при виде трех оторванных сундуков испустила ужасный крик:

"My silver service!

- Мое серебро!..

My God!

Боже мой!..

Is it possible?

Возможно ли?..

My silver service!"

Мое серебро!..

And, lifting the empty compartments, and turning the empty cases upside down, she sank, frightened and horrified, upon the floor.

И подняв и перевернув все перегородки, все отделения, в которых ничего не было, она в отчаянии опустилась на паркет.

Scarcely had she strength enough to stammer, in the voice of a child:

Еле слышным голосом, голосом ребенка, она прошептала:

"They have taken everything! They have taken everything ... everything ... everything ... everything! Even the Louis XVI cruet."

- Они взяли все... они взяли все... все... все... и судок стиля Людовика XVI.

While Madame was looking at the boxes as if she were looking at a dead child, Monsieur, scratching his neck, and rolling haggard eyes, moaned persistently in the far-away voice of a demented person:

В то время, как барыня смотрела на пустые сундуки, как мать смотрит на своего мертвого ребенка, барин, почесывая затылок и свирепо вращая глазами, каким-то отчужденным, безумным плачущим голосом упорно повторял одни и те же слова:

"Name of a dog!

- Черт возьми!..

Ah! name of a dog!

А, черт возьми!..

Name of a dog of name of a dog!"

Собаки!.. А, черт, черт возьми!..

And Joseph, too, with atrocious grimaces, was exclaiming:

А Жозеф с искаженным лицом, тоже причитал:

"The cruet of Louis XVI! The cruet of Louis XVI! Oh! the bandits!"

- Судок в стиле Людовика XVI... Судок в стиле Людовика... А! разбойники!..

Then there was a minute of tragic silence, a long minute of prostration,-that silence of death, that prostration of beings and things, which follows the fracas of a terrible downfall, the thunder of a great cataclysm. And the lantern, swinging in Joseph's hands, cast a red, trembling, sinister gleam over the whole scene, over the dead faces and the empty boxes.

Потом наступила минута трагического молчания, упадок сил; то молчание смерти, та реакция, которая следует за шумом и громом больших несчастий и разрушений... И фонарь, который качался в руках у Жозефа, бросал на все это, на эти мертвые лица и опустошенные сундуки красный, дрожащий, зловещий, свет...

I had come down, in response to Joseph's call, at the same time as the masters.

Я сошла вниз в ту же минуту, как и хозяева, как только закричал Жозеф.

In presence of this disaster, and in spite of the prodigious comicality of these faces, my first feeling was one of compassion.

При виде этого несчастья моим первым чувством было, несмотря на комизм собравшихся лиц, сострадание.

It seemed to me that this misfortune fell upon me too, and that I was one of the family, sharing its trials and sorrows.

Мне показалось, что я также член семьи и должна разделить ее печали и испытания.

I should have liked to speak consoling words to Madame, whose dejected attitude it gave me pain to see. But this impression of solidarity or of servitude quickly vanished.

Мне хотелось сказать несколько утешительных слов барыне, убитое лицо которой внушало мне сожаление... Но это чувство общности интересов или вернее рабства - быстро исчезло во мне.

In crime there is something violent, solemn, justiciary, religious, which frightens me, to be sure, but which also leaves in me-how shall I express it? -a feeling of admiration. No, not of admiration, since admiration is a moral feeling, a spiritual excitement, whereas that which I feel influences and excites only my flesh. It is like a brutal shock throughout my physical being, at once painful and delicious,-a sorrowful and swooning rape of my sex.

Преступление имеет в себе что-то сильное, торжественное, карающее, религиозное, которое меня, конечно, ужасает, но вместе с тем вызывает во мне - я не знаю, как объяснить это - удивление и восхищение... Нет, не восхищение, потому что восхищение есть нравственное чувство, духовный восторг, а то, что я чувствую, действует и возбуждает только мое тело... Это - сильное потрясение всего моего физического существа, тягостное и вместе с тем пленительное.

It is curious, doubtless it is peculiar, perhaps it is horrible,-and I cannot explain the real cause of these strange and powerful sensations,-but in me every crime, especially murder, has secret relationships with love. Yes, indeed! A fine crime takes hold of me just as a fine man does.

Люббпытно, странно, без сомнения, может быть, ужасно - и я не могу себе объяснить истинной причины этих странных и сильных ощущений во мне - но для меня всякое преступление, особенно убийство, имеет какую-то тайную связь с любовью... да, я положительно скажу!.. красивое преступление захватывает меня так же, как красивый мужчина...

I must say that further reflection suddenly transformed into a hilarious gaiety, a childish content, that grave, atrocious, and powerful enjoyment of crime which succeeded the impulse to pity that at first so inappropriately startled my heart. I thought:

Я должна сказать, что одна мысль, пришедшая мне в голову, превратила вдруг в мальчишескую радость, в бурное веселье это ужасное и могущественное наслаждение преступлением, сменившее во мне непосредственно чувство сострадания, которое было вначале, так некстати, овладело моим сердцем... Я подумала:

"Here are two beings who live like moles, like larvae.

- Вот два существа, которые живут, как кроты, как червяки.

Like voluntary prisoners, they have voluntarily shut themselves up in the jail of these inhospitable walls.

Они сидят, запершись, как добровольные узники, за негостеприимными стенами этой тюрьмы.

All that constitutes the joy of life, the smile of a house, they repress as something superfluous.

Они вычеркивают, уничтожают, как что-то лишнее, ненужное все, что составляет радость жизни, улыбку и веселье в доме.

Against everything that could excuse their wealth, and pardon their human uselessness, they guard as they would guard against filth.

Они оберегают себя, как от какой-нибудь грязи, от всего того, что могло бы хоть немножко извинить их богатство, их бесполезность для человечества.

They let nothing fall from their parsimonious table to satisfy the hunger of the poor; they let nothing fall from their dry hearts to relieve the pain of the suffering. They even economize in making provision for their own happiness. And should I pity them?

С их обильного стола не падает ни одна крошка, чтобы утолить голод бедняка, их сухие сердца не знают жалости к горю страдающего... Они скупятся даже для своего собственного счастья... И я буду их жалеть?

Oh! no.

О, нет!

It is justice that has overtaken them.

То, что случилось с ними, только справедливо.

In stripping them of a portion of their goods, in giving air to the buried treasures, the good thieves have restored equilibrium. What I regret is that they did not leave these two maleficent beings totally naked and miserable, more destitute than the vagabond who so often begged at their door in vain, sicker than the abandoned creature dying by the roadside, within two steps of this hidden and accursed wealth."

Отняв у них часть их богатств, освободив на волю эти похороненные сокровища, добрые воры только восстановили равновесие... Я жалею лишь о том, что они не оставили их совсем нагими, нищими, более нищими, чем бродяга, который столько раз напрасно стучался у их двери, более больными, чем тот несчастный, который умирает на дороге, в двух шагах от этих спрятанных и проклятых богатств.

This idea of my masters, with wallets on their backs, having to drag their lamentable rags and their bleeding feet over the stony highways, and to stand with outstretched hands at the implacable threshold of the evil-minded rich, enchanted me, and filled me with gaiety.

Мысль, что мои хозяева могли бы тогда с котомкой на плечах, в жалких отрепьях тащиться с окровавленными ногами по дорогам, протягивать руку у неумолимого порога злых богачей, мне понравилась и развеселила меня.

But my gaiety became more direct, and more intense, and more hateful, as I surveyed Madame, stranded beside her empty boxes, deader than if she had been really dead,-for she was conscious of this death, the most horrible death conceivable to a being who had never loved anything but the valuation in money of those invaluable things,-our pleasures, our caprices, our charities, our love, the divine luxury of the soul.

Но еще более непосредственную и сильную веселость, смешанную с ненавистью, я ощутила, когда смотрела на барыню, сидевшую с таким убитым видом у своих пустых сундуков. Она была мертва, более мертва, чем если бы она действительно умерла, потому что она сознавала эту смерть... И нет ничего ужаснее такой смерти для существа, которое никогда ничего не любило, которое оценивало только на деньги такие неоценимые вещи, как удовольствие человека, его капризы, его милосердие, любовь - всю эту божественную роскошь человеческого духа.

This shameful sorrow, this crapulous dejection, was also a revenge for the humiliations and severities that I have undergone, that came to me from her, in every word that issued from her mouth, in every look that fell from her eyes.

Это постыдное горе, это отвратительное уныние были также отмщением ей за все унижения, за все жестокости, которые я терпела от нее, которые исходили от каждого ее слова, от каждого ее взгляда.

This deliciously grim enjoyment I tasted to the full.

И я насладилась вполне этим приятным и жестоким чувством мести.

I would have liked to cry out:

Мне хотелось крикнуть ей:

"Well done! Well done!"

"Они хорошо сделали... они хорошо сделали!.."

And, above all, I would have liked to know these admirable and sublime thieves, in order to thank them in the name of all the ragamuffins, and to embrace them, as brothers.

И особенно я хотела бы знать их, этих прелестных, этих умных воров, чтобы поблагодарить от имени всех униженных, всех бедняков... и чтобы обнять их, как братьев... О, милые воры!

Oh! good thieves, dear figures of justice and pity, through what a series of intense and delightful sensations you have made me pass!

Вы, которые осуществляли милосердие и справедливость, какие сильные ощущения испытала я благодаря вам!

Madame was not slow in recovering her self-possession. Her combative, aggressive nature suddenly reawakened in all its violence.

Но барыня очень скоро овладела собой... Ее сильная, склонная к борьбе натура вдруг пробудилась во всей своей силе.

"And what are you doing here?" she said to Monsieur, in a tone of anger and supreme scorn.

- А что ты здесь делаешь? - сказала она барину тоном сильнейшего гнева и презрения.

"Why are you here?

- Зачем ты здесь?..

How ridiculous you are, with your big puffy face, and in your shirt-tail!

И как ты смешон с твоей толстой, надутой рожей и рубахой, которая вылезает повсюду у тебя?

Do you think that will get us back our silver service?

Неужели ты думаешь, что таким образом вернется к нам наше серебро?

Come! shake yourself; stir yourself; try to understand.

Ну... встряхнись... побеспокой себя немножко, постарайся понять!

Go for the police, for the justice of the peace.

Поди же за жандармами... за следователем!..

Ought they not to have been here long ago?

Разве они уже давно не должны были быть здесь?

Oh! my God! what a man!"

Ах, что это за человек, Боже мой!..

Monsieur, with bent back, started to go. She interrupted him:

Барин хотел выйти, согнув спину, но барыня его опять остановила:

"And how is it that you heard nothing?

- И как это ты ничего не слышал?

What! they turn the house upside down, break in doors, force locks, empty walls and boxes, and you hear nothing?

Вот так забирают все из дому, ломают двери, замки, снимают со стен и опустошают сундуки... А ты ничего не слышишь?..

What are you good for, big blockhead?"

На что же ты годишься, толстый болван?

Monsieur ventured to answer:

Барин осмелился ответить:

"But you, too, my pet, you did not hear anything."

Но ты, моя милая, ты тоже ничего не слышала?

"I?

Я?..

It is not the same thing. Is it not a man's business to hear?

Это не одно и то же... Разве это не дело мужчины?

And besides, you provoke me. Clear out!"

И потом ты меня раздражаешь... Убирайся.

And, as Monsieur went up-stairs to dress, Madame turned her fury upon us.

И в то время, как барин пошел наверх, чтобы одеться, барыня, обратив всю свою ярость на нас, закричала:

"And you?

- А вы?..

What are you doing, standing there like so many bundles, and looking at me?

Что вы смотрите на меня, как дураки?

It is all the same to you, I suppose, whether your masters are plundered or not?

Вас нисколько не трогает, что грабят ваших хозяев?

And you too heard nothing?

Вы тоже ничего не слышали?

What luck! It is charming to have such servants. You think of nothing but eating and drinking, pack of brutes that you are!"

Как будто бы нарочно... Приятно иметь таких слуг... Вы думаете только о том, чтобы есть и спать... Животные!

Then, addressing Joseph directly, she asked:

Она обратилась прямо к Жозефу:

"Why didn't the dogs bark?

Почему собаки не лаяли?

Say, why not?"

Скажите, почему?

This question seemed to embarrass Joseph for a fraction of a second, but he quickly recovered himself.

- Этот вопрос смутил Жозефа, но только на одну секунду. Он быстро оправился.

"I don't know, Madame," said he, in a most natural tone.

Я не знаю, барыня, - сказал он самым естественным тоном.

"It is true that the dogs didn't bark.

- Да, правда... собаки действительно не лаяли.

That is curious, indeed!"

Как это странно, скажите пожалуйста!

"Did you let them loose last night?"

Вы их спустили?

"Certainly I let them loose, as I do every night. That is curious!

Ну, конечно, я спустил их, как каждый вечер... как это странно!..

Yes, indeed! that is curious!

Да, это странно!..

It must be that the robbers knew the house ... and the dogs."

Надо полагать, что воры знали дом... и собак.

"Well, Joseph, how is it that you, so devoted and punctual as a rule, did not hear anything?" "It is true that I heard nothing.

И наконец, Жозеф, вы такой преданный, такой аккуратный всегда... как это вы ничего не слышали?

That is another singular thing. For I do not sleep soundly. If a cat crosses the garden, I hear it. It is not natural, all the same.

Да, правда, я ничего не слышал... И вот что также довольно подозрительно... Ведь у меня не крепкий сон... Даже когда кошка проходит через сад, я прекрасно слышу... Это прямо что-то неестественное.

And those confounded dogs especially! Indeed, indeed!"

И особенно эти проклятые собаки... Да, странно...

Madame interrupted Joseph:

Барыня прервала Жозефа:

"Stop! Leave me in peace. You are brutes, all of you!

- Ну, оставьте меня в покое... Вы все скоты, все, все!

And Marianne.

А Марианна?

Where is Marianne?

Где Марианна?

Why isn't she here?

Почему она не здесь?

She is sleeping like a chump, undoubtedly."

Она, конечно, спит, как колода.

And, going out of the servants' hall, she called up the stairs:

И, выйдя из буфетной, она крикнула на лестнице:

"Marianne!

- Марианна!

Marianne!"

Марианна!

I looked at Joseph, who looked at the boxes.

Я смотрела на Жозефа, который смотрел на сундуки.

Joseph's face wore a grave expression.

Он был серьезен.

There was a sort of mystery in his eyes.

В его глазах скрывалась как будто бы тайна...

I will not try to describe this day, with all its varied incidents and follies.

Я даже не пыталась описать все безумие, все мелкие события этого дня.

The prosecuting attorney, summoned by dispatch, came in the afternoon, and began his investigation.

Прокурор, вызванный телеграммой, приехал после обеда и начал свой допрос.

Joseph, Marianne, and I were questioned, one after the other,-the first two for the sake of form, I with a hostile persistence which was extremely disagreeable to me.

Жозеф, Марианна и я, мы были допрошены один за другим; первые два только для формы, меня же допрашивали очень подозрительно и настойчиво, что мне было крайне неприятно.

They visited my room, and searched my commode and my trunks.

Они были в моей комнате, где перешарили все в комоде и в сундуках.

My correspondence was examined in detail.

Моя переписка была старательно разобрана.

Thanks to a piece of good luck that I bless, the manuscript of my diary escaped them.

Благодаря случайности, которую я благословляю, мой дневник ускользнул от полицейского обыска.

A few days before the event I had sent it to Cl?cl?, from whom I had received an affectionate letter.

За несколько дней до этого события я его отослала Клеклэ, от которой я получила очень теплое письмо.

But for that the magistrates perhaps would have found in these pages a foundation for a charge against Joseph, or at least for suspicion of him.

Если бы не это обстоятельство, то судьи могли бы найти в этом дневнике страницы, которые могли бы послужить обвинением против Жозефа или по крайней мере навлечь на него подозрение.

I still tremble at the thought of it.

Я и теперь еще дрожу вся при этой мысли.

It goes without saying that they also examined the garden paths, the platbands, the walls, the openings in the hedges, and the little yard leading to the lane, in the hope of finding foot-prints and traces of wall-scaling. But the ground was very dry and hard; it was impossible to discover the slightest imprint, the slightest clue.

Само собой разумеется, что были осмотрены также все аллеи в саду, грядки, стены, бреши в заборах, маленький двор, который выходил на улицу - чтобы найти какие-нибудь следы шагов или перелезания через забор... Но земля была суха и тверда; невозможно было обнаружить на ней ни малейшего отпечатка, никакого указания.

The fence, the walls, the openings in the hedges, kept their secret jealously.

Решетка, стены хранили ревниво свою тайну.

Just as in the case of the outrage in the woods, the people of the neighborhood hurried forward, asking to testify.

По делу этого воровства являлись окрестные жители и выражали желание давать показания.

One had seen a man of light complexion "whose looks he did not like;" another had seen a man of dark complexion "who had a funny air."

Один видел какого-то блондина, "который ему никогда не встречался", другой - брюнета, "у которого был странный вид".

In short, the investigation proved fruitless. No scent, no suspicion.

Одним словом, допрос не дал никаких результатов, никакого следа, никакой зацепки.

"We shall have to wait," declared the prosecuting attorney, mysteriously, as he left that night.

- Нужно подождать, - таинственно сказал, уезжая, прокурор.

"Perhaps the Paris police will put us on the track of the guilty."

Может быть, парижская полиция наведет нас на след виновников преступления...

During this fatiguing day, amid the goings and comings, I had scarcely the leisure to think of the consequences of this drama, which for the first time put a little animation and life into this dismal Priory.

В продолжение этого утомительного дня, посреди беготни у меня не было даже досуга подумать о последствиях этой драмы, которая в первый раз внесла оживление и жизнь в этот мертвый Приерэ.

Madame did not give us a minute's rest; we had to run hither and thither,-without reason, moreover, for Madame had lost her head a little. As for Marianne, she seemed to take no notice of anything, and to be unaware that anything had happened to upset the house. Like the sad Eug?nie, she followed her own idea, and her own idea was very far from our preoccupations.

Барыня не давала нам ни минуты отдыха, надо было бежать туда... сюда... без всякого смысла, впрочем, потому что она немножко потеряла голову... Что касается Марианны, то казалось, что она ничего не замечает, что ничего особенного не произошло и не происходит теперь в доме... Похожая на всегда грустную Евгению, она была занята своими мыслями, и эти мысли были так далеки от наших забот и волнений.

When Monsieur appeared in the kitchen, she became suddenly like one intoxicated, and she looked at him with ecstatic eyes.

Когда барин появлялся в кухне, она становилась вдруг, как пьяная, и смотрела на него восторженными глазами...

"Oh! your big phiz!

- О, твоя толстая мордочка!..

Your big hands! Your big eyes!"

Твои толстые ручки!... Твои большие глаза!...

In the evening, after a silent dinner, I had an opportunity to reflect.

Вечером, после тихого и молчаливого обеда, я осталась наконец одна и могла подумать.

The idea had struck me immediately, and now it was fortified within me, that Joseph was not a stranger to this bold robbery.

Мне сейчас же пришла мысль в голову, и теперь она только еще сильнее укрепилась во мне, что Жозеф был причастен к этому отважному грабежу.

I even went so far as to hope that between his Cherbourg trip and the preparation of this audacious and incomparably executed stroke there had been an evident connection.

Я даже думала, что между его путешествием в Шербург и приготовлениями к этому смело задуманному и великолепно выполненному плану - была очевидная связь.

And I remembered the answer he made to me, on the eve of his departure:

И я вспомнила об ответе, который он мне дал накануне своего отъезда:

"That depends ... on a very important matter."

- Это зависит... от одного очень важного дела...

Although he endeavored to appear natural, I perceived in his movements, in his attitude, in his silence, an unusual embarrassment, visible only to me. I took so much satisfaction in this presentiment that I did not try to put it aside. On the contrary, I felt an intense joy in contemplating the idea. Marianne having left us alone a moment in the kitchen, I approached Joseph, and, in a coaxing, tender voice, moved by an inexpressible emotion, I asked him:

Хотя Жозеф старался казаться естественным, но я замечала в его манере держать себя, в его жестах, в его молчании совсем не свойственную ему принужденность, заметную для меня одной... Я не старалась прогнать от себя своих подозрений; они мне были не только приятны, но и сильно радовали меня... Когда Марианна оставила нас на минуту одних в кухне, я подошла к Жозефу и нежно, ласково, с невыразимым волнением спросила у него:

"Tell me, Joseph, that it was you who outraged the little Claire in the woods. Tell me that it was you who stole Madame's silver service."

- Скажите мне, Жозеф, умоляю вас... это вы убили маленькую Клару в лесу... вы украли серебро у хозяйки...

Surprised, stupefied by this question, Joseph looked at me. Then, suddenly, without answering, he drew me to him, and, making my neck bend under a kiss that fell like a blow of a club, he said to me:

Застигнутый врасплох и пораженный этим вопросом, Жозеф посмотрел на меня... Потом вдруг, не отвечая мне на вопрос, он привлек меня к себе и, крепко поцеловав, сказал:

"Don't talk about that, since you are to come with me to the little caf?, and since our two souls are alike."

- Не говори об этом, потому что ты пойдешь со мной туда... в маленькое кафе... и потому что души наши одинаковы...

I remember having seen in a little salon at the Countess Fardin's a sort of Hindoo idol, horribly and murderously beautiful. At this moment Joseph resembled it.

Я вспомнила, что в маленьком салоне у графини Фарден стояло нечто вроде индийского идола, необыкновенной и вместе с тем ужасной красоты, с лицом убийцы... В эту минуту Жозеф походил на этого идола...

Days passed, and months. Naturally the magistrates were unable to discover anything, and finally they abandoned the investigation.

Проходили дни и месяцы... следователь, конечно, не мог ничего открыть и направил дело к прекращению.

Their opinion was that the crime was the work of expert burglars from Paris.

По его мнению, преступление было совершено опытными парижскими мошенниками.

Paris has a broad back. Go look for them in the heap! This negative result made Madame indignant.

Подите, отыщите что-нибудь в этом хаосе!... Этот безутешный результат возмущал хозяйку.

She railed violently at the magistracy, which could not recover her silver service.

Она поносила власти, которые не могли ей вернуть ее серебра.

But nevertheless she did not give up hope of finding "the cruet of Louis XVI," as Joseph called it.

Но она не отказывалась еще от надежды отыскать "судок Людовика XVI", как говорил Жозеф.

Every day she concocted new and outlandish schemes, which she sent to the magistrates, who, tiring at last of all this nonsense, did not even answer her. At last I was reassured concerning Joseph; for I was always afraid that some catastrophe would overtake him.

Каждый день у нее появлялись новые, нелепые комбинации, о которых она писала властям. Последние же, утомленные этими бесплодными поисками и бессмысленными комбинациями, даже не отвечали больше на ее письма... Я наконец успокоилась насчет Жозефа, потому что все время я боялась, чтобы это не кончилось катастрофой для него.

Joseph had again become silent and devoted, the family servant, the rare pearl.

Жозеф опять стал молчаливым и преданным слугой, редкой жемчужиной.

I cannot help puffing with laughter at the recollection of a conversation which, on the very day of the robbery, I overheard behind the door of the salon, between Madame and the prosecuting attorney, a dry little man, with thin lips and bilious complexion, whose profile was as sharp as the edge of a sword.

Я не могу удержаться от смеха при воспоминании об одном разговоре, который я подслушала в самый день воровства у двери в гостиной. Разговор этот происходил между хозяйкой и прокурором, худым маленьким господином с тонкими губами, с желчным лицом и профилем острым, как клинок сабли.

"You do not suspect anybody among your people?" asked the prosecuting attorney. "Your coachman?"

Вы не подозреваете никого между своими людьми? - спросил прокурор, - Вашего кучера, например?

"Joseph!" cried Madame, scandalized, "a man who is so devoted to us, who has been in our service for more than fifteen years!

Жозефа? - воскликнула хозяйка возмущенным голосом, - этого человека, который нам так предан... который служит у нас больше пятнадцати лет!

Honesty itself, Monsieur; a pearl!

Это - сама честность, господин прокурор, это жемчужина!

He would throw himself into the fire for us."

Он в огонь пошел бы за нас...

Anxious, with wrinkled brow, she reflected:

Озабоченная, с нахмуренными бровями, хозяйка размышляла.

"Unless it were this girl, the chambermaid.

- Разве только эта девушка, горничная.

I do not know her.

Я ее не знаю, этой девушки.

Perhaps she has very bad relations in Paris. Several times I have caught her drinking the table-wine and eating our prunes. A servant who drinks his master's wine is capable of anything."

Может быть, у нее есть какие-нибудь дурные знакомства в Париже... она часто пишет в Париж... Несколько раз я ее ловила, когда она пила наше вино и ела наши сливы... Когда пьют хозяйское вино, тогда способны на все...

And she murmured:

И она пробормотала:

"One should never take servants from Paris. She is singular, indeed."

- Никогда не следует брать прислугу из Парижа... Она в самом деле какая-то странная, это горничная...

Just fancy the mean thing!

Нет, но как вам нравится эта дура!

That is the way with suspicious people. They suspect everybody, save him who robs them, of course.

Вот таковы всегда недоверчивые и подозрительные люди... Они подозревают всех, кроме, конечно, тех, которые их обкрадывают.

For I was more and more convinced that Joseph had been the soul of this affair.

Потому что я все более и более убеждалась, что Жозеф был душою этого дела.

For a long time I had watched him, not from any hostile feeling, as you may know, but from curiosity; and I was certain that this faithful and devoted servant, this unique pearl, was foraging in the house for all he was worth.

Я уже давно за ним следила, не из враждебного чувства, вы же это понимаете, но из любопытства - я убеждалась, что этот верный и преданный слуга, этот единственный перл тащил все что мог в дом.

He stole oats, coal, eggs, all sorts of little things that could be sold without giving any trace of their origin.

Он крал овес, уголья, яйца и разные другие мелкие вещи, которые можно было перепродать так, чтобы нельзя было узнать их происхождения.

And his friend, the sacristan, did not come to the harness-room in the evening for nothing, and simply to discuss the benefits of anti-Semitism. Being a circumspect, patient, prudent, methodical man, Joseph was not unaware that petty larcenies, committed daily, foot up largely at the end of the year, and I am persuaded that in this way he tripled and quadrupled his wages,-a thing never to be disdained.

И его друг, церковный сторож, не приходил каждый вечер к Нему в комнату так себе, из-за пустяков, только затем, чтобы побеседовать с ним о благодеяниях антисемитст-ва... Как опытный, терпеливый, осторожный и аккуратный человек, Жозеф прекрасно знал, что такие маленькие ежедневные кражи к концу года составляют крупную сумму, и я убеждена, что таким образом он утроивал, учетверял свое жалованье - чем никогда нельзя пренебрегать.

I know very well that there is a difference between these little thefts and such an audacious pillage as that of the night of December 24. That proves that he liked also to work on the grand scale. How do I know that Joseph was not then a member of a gang?

Я понимаю, что есть разница между такими мелкими кражами и таким смелым грабежом, какой был произведен в ночь на 24 декабря... Это только доказывает, что он был не прочь поработать и в крупном масштабе... Откуда я знаю, не принадлежал ли тогда Жозеф к какой-нибудь воровской шайке?

Ah! how I should have liked to know all that, and how I should like to know it still.

Как я хотела и как еще и теперь хочу знать все это!

After the evening when he gave me the kiss that to me was equivalent to a confession of the crime, when his confidence went out to me in a moment of passion, Joseph steadily denied.

С того вечера, когда его поцелуй был для меня как бы признанием в совершенном им преступлении, когда он вдруг выказал мне доверие, Жозеф опять стал все отрицать.

In vain did I turn him this way and that, set traps for him, and wheedle him with soft words and caresses; he would not contradict himself. And he entered into the madness of Madame's hopes.

Напрасно я вертела его туда, сюда, ставила ему западни, окружала его ласками и нежностью - он больше не выдавал себя... И он также поддерживал безумную надежду барыни найти свое серебро.

He too concocted schemes, and tried to imagine the robbery in all its details; and he beat the dogs that did not bark, and he threatened with his fist the unknown thieves, the chimerical thieves, as if he saw them running at the horizon. I did not know what to think about this impenetrable man. One day I believed him guilty; another day I believed him innocent.

Он составлял планы поимки воров, припоминал и восстанавливал все подробности воровства; и он бил собак, которые не лаяли, грозил кулаками ненавистным, воображаемым ворам, как будто бы он видел их убегающими там вдали, на горизонте... Я уже не знала больше, что думать насчет этого непроницаемого человека... Один день я верила в его преступность, другой день я верила в его невиновность.

And it was horribly provoking.

И это меня ужасно раздражало.

We met again in the harness-room in the evening, as before.

Как и в прежние времена, я зашла раз вечером в комнату Жозефа:

"Well, Joseph?"

Итак, Жозеф!..

"Ah! it is you, C?lestine!"

Ах! это вы, Селестина!

"Why don't you speak to me any more?

Почему вы со мной больше не разговариваете?

You seem to shun me."

Вы как будто избегаете меня...

"Shun you?

Вас избегаю?..

I?

Я?..

Oh! heavens!"

О, милосердный Боже!..

"Yes, since that famous morning."

Да... с того знаменательного дня...

"Don't talk of that, C?lestine; you have too bad ideas."

Не говорите больше об этом, Селестина. У вас слишком дурные мысли...

And he sadly wagged his head.

И он грустно покачал головой.

"Come, Joseph, you know that I do that for fun.

Ну, Жозеф... Вы хорошо знаете, что это была шутка.

Would I love you, if you had committed such a crime? My little Joseph...."

И разве я любила бы вас, если бы вы совершили такое преступление!... Мой милый Жозеф...

"Yes, yes. You are trying to wheedle me. It is not well."

Да... да... вы умеете подделываться, выведать... это не хорошо...

"And when are we to start?

И когда мы уезжаем?

I cannot live here any longer."

Я не могу больше жить здесь.

"Not directly. We must wait awhile." "But why?" "Because ... that cannot be done at once."

- Не сейчас... нужно еще подождать...

A little piqued, I said in a tone of slight anger:

Немножко задетая, я сказала тоном легкой досады:

"It is not nice of you.

Это нелюбезно с вашей стороны!

You evidently are in no hurry for me."

Вы совсем не желаете, чтобы я поскорее стала вашей...

"I?" cried Joseph, with ardent grimaces. "Why, I am crazy over you."

Я? - пылко воскликнул Жозеф, - что вы говорите, побойтесь Бога... Но я сгораю... я сгораю от этого желания!..

"Well, then, let us start."

Ну, в таком случае, уедем...

But he was obstinate, refusing to explain further.

Но он настаивал на своем, не пускаясь в дальнейшие объяснения.

"No, no; that cannot be done yet."

- Нет... нет... это еще невозможно...

Very naturally I reflected:

Тогда я, конечно, подумала:

"He is right, after all.

- В конце концов он прав.

If he has stolen the silver service, he cannot go away now, or set up in business. Perhaps it would awaken suspicion.

Если он украл серебро, то он не может теперь ни уйти, ни устроиться... это возбудило бы подозрения.

Some time must be allowed to pass, so that this mysterious affair may be forgotten."

Нужно, чтобы прошло некоторое время, и чтобы это таинственное дело было забыто...

Another evening I proposed:

В другой раз я ему предложила следующее:

"Listen, my little Joseph; I know a way of leaving here.

- Послушайте, мой милый Жозеф, необходимо найти возможность уехать отсюда.

We could get up a quarrel with Madame, and force her to discharge us both."

Для этого нужно только поссориться с барыней и заставить ее прогнать нас обоих...

But he protested sharply.

Но он энергично запротестовал:

"No, no," he exclaimed. "None of that, C?lestine.

- Нет, нет... только не это, Селестина.

No, indeed! For my part, I love my masters. They are good masters. We must part with them on good terms.

Ах, нет... Я люблю своих хозяев... Они хорошие господа... Нам нужно расстаться с ними по-хорошему.

We must go away from here like worthy people, like serious people.

Нам нужно уехать отсюда как честным, серьезным людям это подобает.

The masters must be sorry to have us leave; they must weep to see us go."

Нужно, чтобы господа наши нас жалели, чтобы они плакали, когда мы будем уезжать...

With a sad gravity, in which I perceived no trace of irony, he declared:

С печальной серьезностью, в которой я не чувствовали никакой иронии, он сказал:

"I, you know, shall be greatly grieved at leaving here.

Знаете, мне будет очень грустно уйти отсюда.

I have been here for fifteen years.

Я ведь здесь уже больше 15 лет... Черт возьми!

One gets attached to a house in that time. And you, C?lestine, will it give you no pain?"

Привязываешься ведь к дому... А вам, Селестина, не будет жаль уехать отсюда?

"Oh! no," I shouted, laughing.

Ах нет... - вскричала я со смехом.

"It is not well; it is not well. One should love one's masters. Masters are masters. And let me give you some advice. Be very nice, very gentle, very devoted; do your work well; don't talk back. In short, C?lestine, we must leave on good terms with them,-with Madame, especially."

Это нехорошо... Это нехорошо... нужно любить своих господ... И послушайте! я вам посоветую: будьте очень добры, очень кротки, очень преданны, работайте хорошо... Не говорите дерзостей, потому что, дорогая Селестина, нам нужно расстаться друзьями с господами, особенно с барыней...

I followed Joseph's advice, and, during the months that we had to remain at the Priory, I promised myself that I would be a model chambermaid,-that I would be a pearl, too. I lavished upon them all my intelligence, all my willingness, all my delicacy.

Я следовала советам Жозефа и в продолжение тех нескольких месяцев, которые нам еще осталось прожить в Приерэ, я обещала себе сделаться образцовой горничной, также перлом... Я употребила для этого весь свой ум и умение, я начала во всем угождать барыне, стала нежна и деликатна с нею.

Madame became human with me; little by little, she became really my friend.

Барыня же стала человечнее относиться ко мне; мало-по-малу она действительно ко мне привязалась, стала моим другом...

I do not think it was my care alone that brought about this change in Madame's character.

Я не думаю, чтобы только моя работа и внимательное отношение к барыне произвели эту перемену в ее характере.

Madame's pride, and even her reasons for living, had received a blow.

Это воровство было ударом для ее гордости, для всего смысла ее существования.

As after some great sorrow, after the overwhelming loss of some cherished darling, she no longer struggled, but gently and plaintively abandoned herself to the dejection of her conquered nerves and her humiliated pride, seeming to seek from those about her only consolation, pity, and confidence.

Как это бывает после большого горя, после потери единственного дорогого существа она больше не пыталась бороться. Униженная в своей гордости, с разбитыми нервами, она искала в окружающих ее людях только утешения, сочувствия, доверия.

The hell of the Priory was transformed for everybody into a real paradise.

И ад Приерэ обратился для всех в настоящий, в истинный рай...

It was in the height of this family peace, of this domestic calm, that I announced one morning to Madame that I was under the necessity of leaving her. I invented a romantic story; I was to return to my native province, there to marry a worthy fellow who had long been waiting for me.

И вот, когда все наслаждались этим семейным миром, этим домашним уютом, я объявила однажды утром барыне, что я должна, что мне необходимо от нее уехать... Я выдумала целую романтическую историю... что я должна вернуться к себе на родину и там выйти замуж за одного честного парня, который уже давно ждал меня.

In words of tenderness I expressed my pain, my regrets, my appreciation of Madame's kindness, etc. Madame was overwhelmed.

В нежных выражениях я высказала барыне мое сожаление и огорчение, что я должна покинуть ее, такую добрую и так далее... Барыня была убита...

She tried to keep me by appealing to my sentiments and to my interest. She offered to increase my wages, and to give me a fine room on the second floor.

Она попробовала меня удержать, сначала она воздействовала на мои чувства, потом предлагала мне увеличить жалованье, дать прекрасную комнату во втором этаже.

But, finding me determined, she had to be resigned.

Но перед моей решимостью она должна была покориться...

"I have become so accustomed to you now," she sighed.

- Я так привыкла к вам теперь! - сказала она со вздохом.

"Ah! I have no luck."

- Ах! у меня нет счастья!...

But it was much worse when, a week later, Joseph came, in his turn, to explain that, being too old and tired, he could no longer continue his service, and must seek the rest that he needed.

Но гораздо больше было ее огорчение, когда неделю спустя Жозеф в свою очередь пришел к ней с заявлением, что так как он слишком стар и слишком устал, то и не может больше продолжать служить у них и нуждается в отдыхе.

"You, Joseph?" cried Madame. "You, too? It is not possible. A curse must have fallen on the Priory.

- Вы, Жозеф? - вскричала барыня, - вы тоже?... Это невозможно... Значит, проклятье тяготеет над Приерэ!

Everybody abandons me; everything abandons me."

Все меня покидают... всё меня покидает...

Madame wept.

Барыня плакала.

Joseph wept.

Жозеф плакал.

Monsieur wept.

Барин плакал.

Marianne wept.

Марианна плакала...

"You take with you all our regrets, Joseph."

- Вы уносите с собой всеобщее сожаление, Жозеф!..

Alas! he took not only regrets; he took also the silver service.

Увы! Жозеф уносил с собой не только их сожаления... он уносил также их серебро!..

Once away, I was much perplexed. I had no scruple about enjoying Joseph's money, the stolen money,-no, it was not that,-where is the money that is not stolen?-but I feared lest my feeling might prove only a fleeting curiosity.

Когда я ушла из Приерэ, я задумалась над своим положением, я была смущена... Меня нисколько не мучила совесть, что я буду пользоваться деньгами Жозефа, крадеными деньгами - нет, это было не то... какие деньги не краденые? Но я боялась, чтобы чувство, которое я испытывала к Жозефу, не оказалось скоропреходящим любопытством.

Joseph had acquired over me, over my mind as well as my flesh, an ascendency that perhaps would not last.

Жозеф приобрел над моим умом, над моим телом влияние, которое, может быть, не будет продолжительным?

And perhaps it was only a momentary perversion of my senses.

А может быть, это только временное извращение моих чувств!..

There were moments, too, when I asked myself if it was not my imagination, carried to the heights of exceptional dreams, which had created Joseph as I saw him; if really he was anything more than a simple brute, a peasant, incapable even of a fine act of violence, of a fine crime.

Были минуты, когда я спрашивала себя также, не мое ли только это воображение - вообще склонное ко всему исключительному - сделало Жозефа таким, каким я его видела? Не был ли он в действительности простым зверем, крестьянином, не способным даже на красивое насилие, на красивое преступление?

The consequences of this act frightened me. And then, is it not really inexplicable? This idea that I was no longer to be in the service of others caused me some regret. Formerly I thought that I should welcome the news of my liberty with great joy.

Тогда последствия моего замужества были бы ужасны... И потом - не необъяснимая ли это на самом деле вещь - я немножко сожалела о том, что не буду больше служить у других... Прежде я думала, что приму с большей радостью весть о моей свадьбе.

Well, no!

Ну так этого теперь не было!

Through being a domestic, one gets it into his blood.

Быть прислугой, служить другим - это должно быть в крови человека.

Suppose I should suddenly miss the spectacle of bourgeois luxury?

А может быть, мне будет недоставать зрелища буржуазной роскоши?

I foresaw my own little interior, severe and cold, like a workman's interior, my mediocre life, deprived of all these pretty things, of all these pretty stuffs so soft to the touch, of all these pretty vices which it was my pleasure to serve, to dress, to adorn, to plunge into, as into a perfumed bath. But it was too late to draw back.

Я представляла себе мой маленький дом, строгий и холодный, как дом рабочего, мою скудную жизнь, лишенную всех этих красивых вещей, всех этих красивых тканей, которые так приятно было трогать руками, лишенную всех этих красивых пороков, которым мне доставляло удовольствие служить! Всего этого я хотела касаться, во все это я погружалась, как в надушенную ванну... Но теперь уже нельзя было отступить...

Ah! who could have told me, on the gray, sad, and rainy day on which I arrived at the Priory, that I would end with this strange, silent, and crusty man, who looked at me with such disdain?

Кто мог бы мне сказать в тот серый, печальный и дождливый день, когда я приехала в Приерэ, что у меня получится таким образом с этим странным, молчаливым и угрюмым человеком, который глядел на меня с таким пренебрежением?...

Now we are in the little caf?. Joseph has grown young again.

Теперь мы живем в маленьком кафе... Жозеф помолодел.

He is no longer bent and clumsy.

Он уже не ходит больше согнувшись, тяжеловесной походкой.

And he walks from one table to another, and he runs from one room to the other, with supple leg and elastic spine.

Теперь он переходит от одного стола к другому, из одной комнаты в другую, выпрямившись, легкой, гибкой поступью.

His shoulders, which so frightened me, have taken on good nature; his neck, sometimes so terrible, has something about it that is fraternal and restful.

Его плечи, которые меня прежде так пугали, теперь имеют очень добродушный вид; его затылок, который иногда казался мне таким ужасным, имеет теперь в себе что-то отечески спокойное.

Always freshly shaven, with skin as dark and shining as mahogany, with a skull cap on his head, and wearing a blue and very clean woollen shirt, he has the air of an old sailor, of an old sea-dog who has seen extraordinary things and passed through extravagant countries.

Всегда свежевыбритый, с загоревшим и блестящим, как красное дерево, лицом, со смело надетым беретом на голове, всегда в очень чистой синей матросской блузе - он похож на бывшего моряка, на старого морского волка, который видал на своем веку много необыкновенного и побывал в разных чудесных странах.

What I admire in him is his moral tranquillity.

Но больше всего меня восхищает в нем его душевное спокойствие.

There is no longer any anxiety in his look. One sees that his life rests on solid foundations.

В его, глазах никогда не заметишь больше ни малейшего беспокойства... Видно, что вся жизнь его покоится теперь на солидных основаниях.

More violently than ever, he is for the family, for property, for religion, for the navy, for the army, for the country.

Сильнее, чем когда бы то ни было, он стоит теперь за семью, собственность, религию, флот, армию, отечество...

He astonishes me!

Он меня восхищает!

When we married, Joseph gave me a marriage portion of ten thousand francs. The other day the maritime commissary knocked down to him at fifteen thousand francs a lot of wreckage, for which he paid cash, and which he has sold again at a big profit.

После нашей женитьбы Жозеф положил на мое имя десять тысяч франков... На днях приморский комиссариат оставил за нами часть товаров, выброшенных морем, за 15 тысяч франков, которые Жозеф заплатил сполна и наличными деньгами и которые он перепродал затем с крупной прибылью.

He also does a little banking business,-that is, he lends money to fishermen.

Он также производит и мелкие банковские операции, то есть дает взаймы деньги рыбакам.

And already he is thinking of branching out, by taking the next house.

И он уже подумывает о том, чтобы расширить свое предприятие и для этого приобрести соседний дом.

Perhaps we shall start a music-hall there.

Там, может быть, будет устроен кафешантан...

It puzzles me that he has so much money.

То обстоятельство, что у него столько денег, меня интригует.

And how much is his fortune?

И как велико его состояние?..

I do not know.

Я ничего не знаю.

He does not like me to talk to him about that. He does not like me to talk to him about the time that we were servants. One would say that he has forgotten everything, and that his life really began only on the day when he took possession of the little caf?. When I ask him a question that torments me, he seems not to understand what I say.

Он не любит, когда я с ним говорю об этом; он не любит, когда я с ним говорю о том времени, когда мы вместе служили... Можно подумать, что он все забыл и что его жизнь действительно только началась с того дня, когда он вступил во владение маленьким кафе... Когда обращаюсь к нему с каким-нибудь вопросом, который меня мучает, он делает вид, что не понимает, о чем я говорю.

And then terrible gleams flash through his eyes, as they used to do. Never shall I know anything of Joseph; never shall I know the mystery of his life. And perhaps it is this mystery which so attaches me to him.

И тогда в его глазах мелькает тот же мрачный, ужасный свет, как когда-то... Никогда я не буду ничего'знать о Жозефе, никогда я не узнаю тайны его жизни... И может быть, именно эта неизвестность и привязывает меня к нему...

Joseph looks out for everything in the house, and there is no hitch anywhere.

Жозеф смотрит за всем домом, и все в образцовом порядке.

We have three waiters to serve the customers, a maid-of-all-work for the kitchen and the household, and everything goes as to the beat of a magic wand.

У нас три гарсона, которые услуживают посетителям, и одна прислуга, которая готовит и убирает квартиру, и все идет отлично...

It is true that in three months we have changed our servant four times. How exacting these Cherbourg servants are! how thieving, and how shameless!

Это правда, положим, что в три месяца мы переменили четырех служанок... но как требовательны, неряшливы и развращены служанки в Шербурге!

No, it is incredible, and it is disgusting.

Нет, прямо невероятно, просто отвратительно!

As for me, I superintend the cash, enthroned behind the bar, amid a forest of colored bottles.

Я восседаю за кассой, за прилавком посреди цветных бутылок.

I am there also on show, and to chat.

Я сижу здесь также для парада и для беседы с посетителями.

Joseph wishes me to be finely arrayed; he never refuses me anything for the adornment of my person, and he likes me to show my skin in the evening, in a tantalizing dress, somewhat low in the neck.

Жозеф хочет, чтобы я была хорошо одета, он мне никогда не отказывает в покупке того, что может сделать меня красивее, и он любит, чтобы по вечерам я являлась в маленьком декольте.

It is necessary to excite the customer, to keep him in a state of constant joy, of constant desire. There are already two or three fat quartermasters, two or three engineers of the squadron, very well fixed, who pay me assiduous court.

Нужно зажечь посетителя и потом поддерживать в нем постоянное удовольствие, постоянное желание моей особы... Есть уже трое крупных квартирмейстеров, двое или трое морских механиков, служащих в эскадре, которые за мной настойчиво и усиленно ухаживают.

Naturally, to please me, they spend a good deal.

Конечно, чтобы мне понравиться, они тратят много денег.

Joseph spoils them especially, for they are terrible drinkers.

Жозеф особенно внимателен к ним, потому что они ужасные забияки.

We have also taken four boarders.

Мы взяли также четырех пансионеров.

They eat with us, and every evening pay for wine and cordials, which all hands drink. They are very gallant with me, and I do my best to excite them. But I am careful not to let my manners go farther than the encouragement of commonplace ogling, equivocal smiles, and illusory promises. Moreover, I have no intentions.

Они едят вместе с нами и каждый вечер покупают, конечно, на свой счет вино и ликер, которые пьют все... Они очень галантны со мной, а я подзадориваю их, сколько могу... Но дальше одобрений взглядами, милыми улыбками и туманными обещаниями не пойду... Впрочем, я не думаю об этом.

Joseph is enough for me, and I really think I should suffer by the change, even if I had the opportunity to deceive him with the admiral. It is really funny; ugly as he is, nobody is as handsome as my Joseph.

С меня вполне довольно Жозефа, и я только потеряла бы, если бы даже мне пришлось изменить ему с самим адмиралом... Черт возьми, такой это сильный человек!

Oh! the old monster! What a hold he has taken on me! And to think that he has always lived in the country, and has been all his life a peasant!

Очень мало молодых людей могут так удовлетворять женщину, как он... это странно, в самом деле... хотя он очень некрасив, я не нахожу никого таким красивым, как Жозеф... Он въелся в мою кожу, да... И когда подумаешь о том, что он всегда жил в провинции, что всю жизнь он был простым крестьянином, то невольно спрашиваешь себя, где он мог научиться всем этим тонкостям и порокам?

But where Joseph especially triumphs is in politics.

Но больше всего Жозеф успевает в политике.

Thanks to him, the little caf?, whose sign, "To the French Army," shines over the whole neighborhood, in big letters of gold by day, in big letters of fire by night, is now the official rendezvous of the conspicuous anti-Semites and the noisiest patriots of the town.

Благодаря ему маленькое кафе, вывеска которого днем своими большими золотыми, ночью громадными огненными буквами - "Французской армии" - блестит и горит на весь квартал, сделалось официальным местом свидания для всех наиболее значительных антисемитов и наиболее шумных патриотов города.

These come here to fraternize, in heroic sprees, with sub-officers of the army and non-commissioned officers of the navy.

Последние приходят сюда брататься с унтер-офицерами армии и флота.

There have already been some bloody fights, and several times, apropos of nothing, the sub-officers have drawn their swords, threatening to kill imaginary traitors. The night that Dreyfus landed in France I thought that the little caf? would tumble down under the cries of

Тут были уже и кровавые драки, и несколько раз по самым ничтожным поводам унтер-офицеры обнажали свои сабли, угрожая заколоть воображаемых изменников... В тот вечер, когда Дрейфус возвратился во Францию, я думала, что маленькое кафе рушится от криков:

"Long Live the Army!" and

"Да здравствует армия" и

"Death to the Jews!"

"Смерть жидам!"

That night Joseph, who is already popular in the town, had a mad success. He mounted a table, and shouted:

В этот вечер Жозеф, который уже был популярен в городе, имел колоссальный успех, Он влез на стол и вскричал:

"If the traitor is guilty, let him be sent back.

- Если изменник виновен - посадить его на корабль и отправить обратно!

If he is innocent, let him be shot."

Если он невинен - расстрелять его...

On every hand they shouted:

Со всех сторон понеслись крики:

"Yes, yes! Let him be shot!

- Да, да... Расстрелять его!

Long live the army!"

Да здравствует армия!

This proposition had carried the enthusiasm to the height of paroxysm.

Это предложение довело энтузиазм до бешенства.

Above the shouting, in the caf?, could be heard only the clashing of swords and the pounding of fists on the marble tables.

В кафе слышны были только дикий рев, бряцанье сабель и удары кулаков по мраморным столикам.

Some one, having ventured to say nobody knows what, was hooted, and Joseph, rushing upon him, smashed his mouth with a blow of his fist, and broke five teeth for him. Struck repeatedly with the flat of a sword, torn, covered with blood, and half dead, the unfortunate man was cast, like so much filth, into the street, always to the cries of

Некто, пытавшийся что-то сказать, неизвестно что, был ошикан, и Жозеф, бросившись на него, ударом кулака разбил ему губы и вышиб пять зубов... Избитый ударами сабли, растерзанный, весь залитый кровью, полумертвый - несчастный был выброшен, как негодный сор, на улицу, все при тех же криках:

"Long Live the Army!

"Да здравствует армия!

Death to the Jews!"

Смерть жидам!"

There are moments when I am afraid in this atmosphere of debauchery, among all these bestial faces, heavy with alcohol and murder. But Joseph, reassures me.

Бывают минуты, когда я начинаю чувствовать страх в этой атмосфере убийства между всеми этими зверскими лицами, пьяными от выпитой водки и от жажды убивать... Но Жозеф меня успокаивает:

"That's nothing," he says. "That is good for business."

- Это пустяки, - говорит он, - это нужно для дела...

Yesterday, coming back from the market, Joseph announced, gaily rubbing his hands:

Вчера Жозеф вернулся с рынка в очень веселом настроении и, потирая руки, заявил мне:

"Bad news.

Дурные вести.

There is talk of a war with England."

Говорят о войне с Англией.

"Oh! my God!" I cried.

Ах, Боже мой! - воскликнула я.

"Suppose Cherbourg should be bombarded?"

- Неужели будут бомбардировать Шербург!

"Pooh!

Браво!

Pooh!" sneered Joseph. "Only I have thought of something; I have thought of a stroke, a rich stroke."

Прекрасно! - посмеивался Жозеф... Только мне пришла в голову одна идея... богатая идея...

In spite of myself I shuddered.

Я невольно задрожала.

He must be contemplating some immense rascality.

Он, вероятно, задумал опять какое-нибудь крупное мошенничество.

"The more I look at you," he said, "the more I say to myself that you have not the head of a Breton. Oh! no, you have not the head of a Breton. You have rather an Alsatian head. Hey?

- Чем дольше я смотрю на тебя, - сказал он, - тем больше я говорю себе, что у тебя совсем не голова бретонки... У тебя скорее голова эльзаски... Что?

That would make a fine show behind the bar."

Это была бы не дурная картина за прилавком?

I was disappointed.

Я была разочарована.

I thought that Joseph was going to propose some terrible thing.

Я думала, что Жозеф мне предложит какую-нибудь ужасную вещь.

I was proud already at the thought of being admitted to partnership in a bold undertaking. Whenever I see him in reflective mood, my ideas are immediately inflamed.

Я уже заранее гордилась тем, что буду соучастницей в каком-нибудь смелом предприятии... Каждый раз, когда я вижу Жозефа задумчивым, моя голова мгновенно воспламеняется.

I imagine tragedies, nocturnal wallscalings, robberies, drawn knives, people in the agony of death on the forest heath. And it was nothing but a petty and vulgar piece of advertising.

Я представляю себе трагедии, ночные нападения, грабежи, обнаженные ножи, раненых людей, хрипящих в лесном кустарнике... А тут дело шло только о рекламе, о маленькой вульгарной рекламе...

With his hands in his pockets, and his blue skull-cap on his head, he swayed to and fro, in a droll fashion.

Заложив руки в карманы, в лихо надетом берете, Жозеф забавно покачивался передо мной на каблуках:

"Do you understand?" he insisted.

Ты понимаешь? - настаивал он.

"At the outbreak of a war a very pretty Alsatian, finely dressed, would inflame hearts and excite patriotism. And there is nothing like patriotism to get people drunk. What do you think of it?

- Во время войны... очень красивая, хорошо одетая эльзаска - это воспламеняет сердца, это возбуждает патриотизм... И нет ничего лучше патриотизма, чтобы опаивать людей... Ну, что ты об этом думаешь?

I would put you in the newspapers, and perhaps even on posters."

Я помещу твой портрет в журналах... и даже, может быть, на афишах...

"I prefer to remain in the costume of a lady," I answered, a little dryly.

Я предпочитаю оставаться одетой, как светская дама! - ответила я немножко сухо.

Thereupon we began to quarrel.

По этому поводу мы заспорили.

And for the first time we came to violent words.

И в первый раз мы употребили в разговоре друг с другом сильные выражения и бранные слова.

"You did not put on so many airs when you were intimate with everybody," cried Joseph.

Ты так не важничала, когда сходилась со всяким, с первым встречным мужчиной, - кричал Жозеф.

"And you?... When you ... Oh! you had better let me alone, because I could say too much."

А ты... когда ты... лучше оставь меня, а то я скажу слишком много...

"Strumpet!"

Развратница!

"Thief!"

Bop!

A customer came in. The discussion ceased. And at night there was a reconciliation, with kisses.

Вошел посетитель... Больше мы ни о чем не говорили... А вечером в объятьях и поцелуях был заключен мир.

I am going to have a pretty Alsatian costume made for me, of silk and velvet. Really I am powerless against Joseph's will.

Я закажу себе красивый костюм эльзаски из шелка и бархата... В сущности я совершенно бессильна против воли и желания Жозефа.

In spite of this little fit of revolt, Joseph holds me, possesses me, like a demon.

Несмотря на этот маленький порыв возмущения, Жозеф покорил меня, властвует надо мной.

And I am happy in being his. I feel that I shall do whatever he wishes me to do, and that I shall go wherever he tells me to go ... even to crime!

И я счастлива при мысли, что я вся в его власти... Я чувствую, что я сделаю все, что он захочет, и что я пойду на все, что он захочет... даже на преступление!...

March, 1900.

Март 1900 г.

Content

Мирбо Октав Дневник горничной - английский и русский параллельные тексты