Готорн Натаниель

Дом о семи шпилях

Nathaniel Hawthorne The House of the Seven Gables Chapter One.

Глава I

The Old Pyncheon Family

Старый род Пинчонов

Half-way down a by-street of one of our New England towns stands a rusty wooden house, with seven acutely peaked gables, facing towards various points of the compass, and a huge clustered chimney in the midst.

В одном из городов Новой Англии стоит посреди улицы старый деревянный дом с высокой трубой и семью остроконечными шпилями, или, лучше сказать, фронтонами здания, которые смотрят в разные стороны.

The street is Pyncheon Street; the house is the old Pyncheon House; and an elm tree, of wide circumference, rooted before the door, is familiar to every town-born child by the title of the Pyncheon Elm.

Улица называется улицей Пинчонов, здание -домом Пинчонов, а развесистый вяз перед входом в этот дом известен каждому мальчишке в городе под именем вяза Пинчонов.

On my occasional visits to the town aforesaid, I seldom fail to turn down Pyncheon Street, for the sake of passing through the shadow of these two antiquities-the great elm tree, and the weather-beaten edifice.

Когда мне случается бывать в этом городе, я почти всякий раз заворачиваю на улицу Пинчонов, чтобы пройти в тени этих двух древностей - раскидистого дерева и избитого бурями дома.

The aspect of the venerable mansion has always affected me like a human countenance, bearing the traces not merely of outward storm and sunshine, but expressive, also, of the long lapse of mortal life, and accompanying vicissitudes that have passed within.

Вид этого почтенного здания производил на меня всегда такое же впечатление, как человеческое лицо: мало того что я видел на его стенах следы внешних бурь и солнечного зноя - они говорили мне о долгом кипении человеческой жизни в их внутреннем пространстве и о превратностях, которым подвергалась эта жизнь.

Were these to be worthily recounted, they would form a narrative of no small interest and instruction, and possessing, moreover, a certain remarkable unity, which might almost seem the result of artistic arrangement.

Если бы рассказать вам о ней со всеми подробностями, так она бы составила повесть не только интересную и поучительную, но и поистине замечательную.

But the story would include a chain of events extending over the better part of two centuries, and written out with reasonable amplitude, would fill a bigger folio volume, or a longer series of duodecimos, than could prudently be appropriated to the annals of all New England during a similar period.

Но такая история затронула бы цепь событий, тянувшихся почти через два столетия, а подробности ее заполнили бы толстый том или такое количество томиков, какое едва ли было бы благоразумно посвятить летописям всей Новой Англии за тот же период.

It consequently becomes imperative to make short work with most of the traditional lore of which the old Pyncheon House, otherwise known as the House of Seven Gables, has been the theme.

Поэтому нам необходимо как можно больше сжать предание о старом доме Пинчонов, иначе называемом Домом с семью шпилями.

With a brief sketch, therefore, of the circumstances amid which the foundation of the house was laid, and a rapid glimpse at its quaint exterior, as it grew black in the prevalent east wind-pointing too, here and there, at some spot of more verdant mossiness on its roof and walls-we shall commence the real action of our tale at an epoch not very remote from the present day.

Мы приступим к развитию действия в эпоху не очень отдаленную от нашего времени, а пока вкратце расскажем об обстоятельствах, при которых было положено основание этому дому, и бросим беглый взгляд на его странную наружность и на его почерневшие - особенно от восточного ветра - стены, на которых местами уже проступила, так же как и на кровле, мшистая зелень.

Still there will be a connection with the long past-a reference to forgotten events and personages, and to manners, feelings, and opinions almost or wholly obsolete-which, if adequately translated to the reader, would serve to illustrate how much of old material goes to make up the freshest novelty of human life.

Повесть наша будет иметь связь с делами давно минувших дней, с людьми, нравами, чувствами и мнениями, почти совершенно забытыми.

Hence, too, might be drawn a weighty lesson from the little-regarded truth, that the act of the passing generation is the germ which may and must produce good or evil fruit, in a far distant time; that, together with the seed of the merely temporary crop, which mortals term expediency, they inevitably sow the acorns of a more enduring growth, which may darkly overshadow their posterity.

Если нам удастся передать все это читателю в достаточной ясности, то он наверняка выведет важное нравоучение из маловажной истины, что дела прошедшего поколения есть семена, которые могут и должны дать добрый или дурной плод в отдаленном будущем; что вместе с временными посевами, которые обыкновенно называются средствами к существованию, люди неизбежно сеют растения, которым суждено развиваться и в их потомстве.

The House of Seven Gables, antique as it now looks, was not the first habitation erected by civilised man on precisely the same spot of ground.

Дом с семью шпилями, несмотря на свою видимую древность, был не первым обиталищем, какое построил цивилизованный человек на этом самом месте.

Pyncheon Street formerly bore the humbler appellation of Maule's Lane, from the name of the original occupant of the soil, before whose cottage door it was a cow-path.

Улица Пинчонов носила прежде более смиренное название переулка Моула, по имени своего первоначального поселенца, мимо хижины которого шла тропинка, проторенная коровами.

A natural spring of soft and pleasant water-a rare treasure on the sea-girt peninsula where the Puritan settlement was made-had early induced Matthew Maule to build a hut, shaggy with thatch, at this point, although somewhat too remote from what was then the center of the village.

Естественный источник чистой и вкусной воды -редкое сокровище на морском полуострове, где была расположена пуританская колония и где Мэтью Моул построил свою хижину с косматой соломенной кровлей. Тогда она была удалена от того, что называлось центром деревни.

In the growth of the town, however, after some thirty or forty years, the site covered by this rude hovel had become exceedingly desirable in the eyes of a prominent and powerful personage, who asserted plausible claims to the proprietorship of this and a large adjacent tract of land, on the strength of a grant from the legislature.

Когда же, лет через тридцать или сорок, деревня разрослась в город, место, на котором стояла лачуга Моула, чрезвычайно приглянулось одному статному и сильному человеку, который и предъявил притязания на владение как этим участком, так и обширной полосой окрестных земель - в силу того, что они были пожалованы ему правительством.

Colonel Pyncheon, the claimant, as we gather from whatever traits of him are preserved, was characterised by an iron energy of purpose.

Этим претендентом был полковник Пинчон, известный нам по нескольким чертам характера, которые сохранены преданием, как человек энергичный и непреклонный в своих намерениях.

Matthew Maule, on the other hand, though an obscure man, was stubborn in the defence of what he considered his right, and, for several years, he succeeded in protecting the acre or two of earth which, with his own toil, he had hewn out of the primaeval forest, to be his garden-ground and homestead.

Мэтью Моул, со своей стороны, несмотря на низкое звание, тоже с особенным упорством защищал то, что считал своим правом, и в течение нескольких лет отстаивал один или два акра земли, которые собственными руками когда-то расчистил от леса.

No written record of this dispute is known to be in existence.

Нам не известен ни один письменный документ, касающийся этой тяжбы.

Our acquaintance with the whole subject is derived chiefly from tradition.

Сведения наши обо всем событии основаны большей частью на предании.

It would be bold, therefore, and possibly unjust to venture a decisive opinion as to its merits; although it appears to have been at least a matter of doubt, whether Colonel Pyncheon's claim were not unduly stretched, in order to make it cover the small metes and bounds of Matthew Maule.

Поэтому было бы слишком смело и, пожалуй, несправедливо делать решительное заключение о законности или незаконности действий обеих сторон, хотя, впрочем, и предание оставляло открытым вопрос, не преступил ли полковник Пинчон свои права с целью присвоить себе небольшое владение Мэтью Моула.

What greatly strengthens such a suspicion is the fact that this controversy between two ill-matched antagonists-at a period, moreover, laud it as we may, when personal influence had far more weight than now-remained for years undecided, and came to a close only with the death of the party occupying the disputed soil. The mode of his death, too, affects the mind differently in our day, from what it did a century and a half ago.

Это подозрение подтверждается больше всего тем фактом, что спор между двумя столь неравными противниками - и притом в период, когда личное влияние имело гораздо больше веса, нежели ныне, - окончился только смертью владельца оспариваемого участка земли.

It was a death that blasted with strange horror the humble name of the dweller in the cottage, and made it seem almost a religious act to drive the plough over the little area of his habitation, and obliterate his place and memory from among men.

Эта смерть окружила имя владельца хижины каким-то ужасным ореолом, так что после казалось делом весьма отважным - вспахать небольшое пространство, занятое его жилищем, и стереть след этого жилища и память о нем в народе.

Old Matthew Maule, in a word, was executed for the crime of witchcraft.

Старого Мэтью Моула казнили за колдовство.

He was one of the martyrs to that terrible delusion which should teach us, among its other morals, that the influential classes, and those who take upon themselves to be leaders of the people, are fully liable to all the passionate error that has ever characterised the maddest mob.

Он был одной из жертв этого ужасного суеверия, которое, между прочим, доказывает нам, что в старой Америке сословия сильные, стоявшие во главе народа, разделяли в такой же степени всякое фанатическое заблуждение своего века, как и самая темная чернь.

Clergymen, judges, statesmen-the wisest, calmest, holiest persons of their day-stood in the inner circle round about the gallows, loudest to applaud the work of blood, latest to confess themselves miserably deceived.

Духовенство, судьи, государственные сановники -умнейшие, спокойнейшие, непорочнейшие люди своего времени - громче всех одобряли иногда кровавое дело.

If any one part of their proceedings can be said to deserve less blame than another, it was the singular indiscrimination with which they persecuted, not merely the poor and aged, as in former judicial massacres, but people of all ranks; their own equals, brethren and wives.

Столь же мрачную сторону их поведения составляет странная неразборчивость, с которой они преследовали не только людей бедных и дряхлых - как это было во времена более отдаленные, - но и лиц всех званий, преследовали равных себе, преследовали собственных братьев и жен.

Amid the disorder of such various ruin, it is not strange that a man of inconsiderable note, like Maule, should have trodden the martyr's path to the hill of execution almost unremarked in the throng of his fellow-sufferers.

Неудивительно, если посреди такой мешанины несчастий, человек столь незначительный, как Моул, очутился на месте казни, почти незамеченный в толпе своих товарищей по участи.

But, in after days, when the frenzy of that hideous epoch had subsided, it was remembered how loudly Colonel Pyncheon had joined in the general cry, to purge the land from witchcraft; nor did it fail to be whispered that there was an invidious acrimony in the zeal with which he had sought the condemnation of Matthew Maule.

Но впоследствии, когда миновал фанатизм этой эпохи, вспомнили, что полковник Пинчон громче всех ратовал за то, чтобы земля была очищена от колдуна. Говорили втихомолку и о том, что он имел свои причины с таким ожесточением добиваться осуждения Мэтью Моула.

It was well known that the victim had recognized the bitterness of personal enmity in his persecutor's conduct towards him, and that he declared himself hunted to death for his spoil.

Все знали, что несчастный протестовал против жестокости и злобы своего преследователя и объявил, что его, Моула, ведут на смерть из-за его имущества.

At the moment of execution-with the halter about his neck, and while Colonel Pyncheon sat on horseback grimly gazing at the scene-Maule had addressed him from the scaffold, and uttered a prophecy, of which history, as well as fireside tradition, has preserved the very words.

В минуту самой казни - когда ему надели петлю на шею в присутствии полковника Пинчона, который верхом на коне взирал с угрюмым видом на ужасную сцену, - Моул обратился к нему с эшафота и произнес предсказание, точные слова которого сохранены как историей, так и преданиями у домашнего очага:

"God," said the dying man, pointing his finger, with a ghastly look, at the undismayed countenance of his enemy, "God will give him blood to drink!"

"Бог, - сказал умирающий, указывая пальцем на своего врага и вперив зловещий взгляд в его чуждое проявлениям чувств лицо, - Бог напоит его моей кровью!"

After the reputed wizard's death, his humble homestead had fallen an easy spoil into Colonel Pyncheon's grasp.

После смерти мнимого чародея его убогое хозяйство сделалось легкой добычей полковника Пинчона.

When it was understood, however, that the colonel intended to erect a family mansion-spacious, ponderously framed of oaken timber, and calculated to endure for many generations of his prosperity-over the spot first covered by the log-built hut of Matthew Maule, there was much shaking of the head among the village gossips.

Но когда разнесся слух, что полковник намерен построить себе дом - большой, крепко срубленный из дубовых брусьев дом, рассчитанный на много поколений вперед, - на месте, которое прежде занимала лачуга Мэтью Моула, то деревенские кумовья только покачивали головами.

Without absolutely expressing a doubt whether the stalwart Puritan had acted as a man of conscience and integrity, throughout the proceedings which have been sketched, they, nevertheless, hinted that he was about to build his house over an unquiet grave.

Не выражая вслух сомнения в том, что могущественный пуританин действовал добросовестно и справедливо, во время упомянутого нами процесса они, однако ж, намекали, что он хочет построить свой дом над могилой, не совсем спокойной.

His home would include the home of the dead and buried wizard and would thus afford the ghost of the latter a kind of privilege to haunt its new apartments, and the chambers into which future bridegrooms were to lead their brides, and where children of the Pyncheon blood were to be born.

Дом его будет заключать в своих стенах бывшее жилище повешенного колдуна, следовательно, даст некоторое право духу Мэтью Моула разгуливать по новым покоям, где в будущем молодые четы устроят свои спальни и где будут рождаться на свет потомки Пинчона.

The terror and ugliness of Maule's crime, and the wretchedness of his punishment, would darken the freshly plastered walls, and infect them early with the scent of an old and melancholy house.

Ужас и отвращение, внушаемые преступлением Моула, и страшное воспоминание о его казни будут омрачать свежую штукатурку стен и придавать дому атмосферу печали.

Why, then-while so much of the soil around him was bestrewn with the virgin forest leaves-why should Colonel Pyncheon prefer a site that had already been accurst?

Странно, что, имея в своем распоряжении столько земли, усеянной листьями еще девственных лесов, полковник Пинчон выбрал для своей усадьбы именно это место!

But the Puritan soldier and magistrate was not a man to be turned aside from his well-considered scheme, either by dread of the wizard's ghost, or by flimsy sentimentalities of any kind, however specious.

Но он был не из тех, кто отказался бы от своего плана из боязни привидений или из пустой чувствительности, каким бы ни было ее основание.

Had he been told of a bad air, it might have moved him somewhat; but he was ready to encounter an evil spirit on his own ground.

Если бы ему сказали о вредном воздухе, это, пожалуй, еще подействовало бы на него; что же до злого духа, то он готов был сразиться с ним в любое время.

Endowed with common sense, as massive and hard as blocks of granite, fastened together by stern rigidity of purpose, as with iron clamps, he followed out his original design, probably without so much as imagining an objection to it.

Одаренный здравым и твердым, как кусок гранита, умом и непоколебимым упорством в намерениях, он всегда оставался до конца верен своим замыслам.

On the score of delicacy, or any scrupulousness which a finer sensibility might have taught him, the colonel, like most of his breed and generation, was impenetrable.

Что же касается деликатности, щепетильности или еще каких-нибудь тонких чувств, то они были совершенно чужды полковнику.

He, therefore, dug his cellar, and laid the deep foundations of his mansion, on the square of earth whence Matthew Maule, forty years before, had first swept away the fallen leaves.

Итак, ничто не мешало ему рыть погреб и закладывать глубоко основание своего дома на том самом месте, которое несколько десятков лет назад Мэтью Моул очистил впервые от лесных листьев.

It was a curious, and, as some people thought, an ominous fact, that, very soon after the workmen began their operations, the spring of water, above mentioned, entirely lost the deliciousness of its pristine quality.

Замечательно - а по мнению некоторых, даже знаменательно - то обстоятельство, что не успели работники приняться за дело, как упомянутый выше источник совершенно утратил прекрасные свойства своей воды.

Whether its sources were disturbed by the depth of the new cellar, or whatever subtler cause might lurk at the bottom, it is certain that the water of Maule's Well, as it continued to be called, grew hard and brackish.

Были ли его водяные жилы нарушены глубиной нового погреба, или здесь скрывалась более таинственная причина - не ясно, известно только, что вода в источнике Моула - как его продолжали называть - сделалась жесткой и солоноватой.

Even such we find it now; and any old woman of the neighborhood will certify that it is productive of intestinal mischief to those who quench their thirst there.

Она и до сих пор остается такой, и любая старуха, живущая в окрестностях, будет уверять вас, что от нее зарождаются разные внутренние болезни.

The reader may deem it singular that the head carpenter of the new edifice was no other than the son of the very man from whose dead grip the property of the soil had been wrested.

Читателю, быть может, покажется странным, что главным плотником из работавших над постройкой нового дома был не кто иной, как сын Мэтью Моула.

Not improbably he was the best workman of his time; or, perhaps, the colonel thought it expedient, or was impelled by some better feeling, thus openly to cast aside all animosity against the race of his fallen antagonist.

Вероятно, он был лучшим мастером в свое время, а возможно, полковник счел нужным - или его сподвигло на это какое-нибудь лучшее чувство -забыть в этом случае о своей вражде к родне павшего соперника.

Nor was it out of keeping with the general coarseness and matter-of-fact character of the age, that the son should be willing to earn an honest penny, or, rather, a weighty amount of sterling pounds, from the purse of his father's deadly enemy.

Впрочем, таким был тот век: сын не отказывался заработать честные деньги, или, лучше сказать, порядочное количество фунтов стерлингов, даже на службе у смертельного врага своего отца.

At all events, Thomas Maule became the architect of the House of Seven Gables, and performed his duty so faithfully that the timber framework, fastened by his hands, still holds together.

Как бы то ни было, только Томас Моул был архитектором Дома с семью шпилями и исполнил свое дело так добросовестно, что дубовая постройка - детище его рук - держится до сих пор.

Thus the great house was built.

Итак, огромный дом был выстроен.

Familiar as it stands in the writer's recollection-for it has been an object of curiosity with him from boyhood, both as a specimen of the best and stateliest architecture of a long-past epoch, and as the scene of events more full of human interest, perhaps, than those of a gray feudal castle-familiar as it stands, in its rusty old age, it is therefore only the more difficult to imagine the bright novelty with which it first caught the sunshine.

Сколько я его помню, он всегда был стар - а я помню его с детства: он уже и тогда был предметом моего любопытства как лучший и прочнейший образец давно минувшей эпохи и вместе с тем как сцена происшествий, исполненных интереса, может быть, гораздо в большей мере, нежели приключения серых феодальных замков; он всегда был для меня древним домом, и потому мне очень трудно представить блеск новизны, в каком впервые озарило его солнце.

The impression of its actual state, at this distance of a hundred and sixty years, darkens, inevitably, through the picture which we would fain give of its appearance on the morning when the Puritan magnate bade all the town to be his guests.

Его нынешнее состояние, до которого он дошел за сто шестьдесят лет, неизбежно будет омрачать картину, в какой мы желали бы представить себе его внешний вид в то утро, когда пуританский магнат зазвал к себе в гости весь город.

A ceremony of consecration, festive as well as religious, was now to be performed.

В доме должно было совершиться освящение вместе с праздником новоселья.

A prayer and discourse from the Revd Mr. Higginson, and the outpouring of a psalm from the general throat of the community, was to be made acceptable to the grosser sense by ale, cider, wine, and brandy, in copious effusion, and, as some authorities aver, by an ox, roasted whole, or, at least, by the weight and substance of an ox, in more manageable joints and sirloins.

После молитвы и проповеди почтенного мистера Хиггинсона и после хорового пения псалма для чувств более грубых готовилось обильное возлияние пива, сидра, вина и водки, и, как было известно, ожидали также зажаренного целиком быка или по крайней мере искусно разрезанные части говядины в количестве, равном весу и объему целого быка.

The carcass of a deer, shot within twenty miles, had supplied material for the vast circumference of a pasty.

Коза, застреленная в двадцати верстах от этих мест, пошла на паштет.

A cod fish, of sixty pounds, caught in the bay, had been dissolved into the rich liquid of a chowder.

Из трески весом в шестьдесят фунтов, пойманной в заливе, сварили прекрасную уху.

The chimney of the new house, in short, belching forth its kitchen smoke, impregnated the whole air with the scent of meats, fowls, and fishes, spicily concocted with odoriferous herbs, and onions in abundance.

Словом, труба нового дома, выбрасывая в воздух дым из кухни, наполняла всю окрестность ароматом говядины, дичи и рыбы, обильно приправленных душистыми травами и луком.

The mere smell of such festivity, making its way to everybody's nostrils, was at once an invitation and appetite. Maule's Lane, or Pyncheon Street, as it was now more decorous to call it, was thronged, at the appointed hour, as with a congregation on its way to church. All, as they approached, looked upward at the imposing edifice, which was henceforth to assume its rank among the habitations of mankind.

Улица в назначенный час была заполнена народом; каждый, подходя к дому, осматривал снизу доверху величавое здание.

There it rose, a little withdrawn from the life of the street, but in pride, not modesty.

Оно стояло несколько в стороне от улицы, но скорей из гордости, нежели из скромности.

Its whole visible exterior was ornamented with quaint figures, conceived in the grotesqueness of a gothic fancy, and drawn or stamped in the glittering plaster, composed of lime, pebbles, and bits of glass, with which the woodwork of the walls was overspread.

Весь фасад его был украшен странными фигурами, произведением грубой готической фантазии.

On every side, the seven gables pointed sharply towards the sky, and presented the aspect of a whole sisterhood of edifices, breathing through the spiracles of one great chimney.

Семь остроконечных фронтонов со шпилями возносились к небу, похожие на целую группу строений, дышащих посредством одной огромной трубы.

The many lattices with their small, diamond-shaped panes, admitted the sunlight into hall and chamber, while, nevertheless, the second storey, projecting far over the base, and itself retiring beneath the third, threw a shadow and thoughtful gloom into the lower rooms.

Многочисленные перегородки в окнах со своими мелкими, вырезанными алмазом стеклами пропускали солнечный свет в залу и в другие покои, между тем как второй этаж, выступая над первым, бросал на него тень и придавал меланхолическую мрачность нижним комнатам.

Carved globes of wood were affixed under the jutting storeys.

Деревянные шары, украшенные резьбой, были прикреплены под выступами верхнего этажа.

Little spiral rods of iron beautified each of the seven peaks.

Небольшие железные спирали украшали каждый из семи шпилей.

On the triangular portion of the gable that fronted next the street, was a dial, put up that very morning, and on which the sun was still marking the passage of the first bright hour in a history that was not destined to be all so bright.

На треугольнике шпиля, глядевшего на улицу, в то же самое утро были установлены солнечные часы - солнце на них еще показывало первый светлый час истории, которой не суждено было продолжаться так же светло.

All around were scattered shavings, chips, shingles, and broken halves of bricks; these, together with the lately turned earth, on which the grass had not begun to grow, contributed to the impression of strangeness and novelty proper to a house that had yet its place to make among men's daily interests.

Вокруг дома земля была еще завалена щепками, обрезками дерева, досками и битым кирпичом; все это вместе с недавно изрытой почвой, которая не успела еще порасти травой, усиливало впечатление странности и новизны, какое производит на нас дом, не совсем еще занявший свое место в повседневной жизни людей.

The principal entrance, which had almost the breadth of a church door, was in the angle between the two front gables, and was covered by an open porch, with benches beneath its shelter.

Итак, гости собрались в доме.

Under this arched doorway, scraping their feet on the unworn threshold, now trod the clergymen, the elders, the magistrates, the deacons, and whatever of aristocracy there was in town or country.

Полковник Пинчон удалился к себе в кабинет, который называли приемной.

Thither, too, thronged the plebeian classes, as freely as their betters, and in larger number. Just within the entrance, however, stood two serving-men, pointing some of the guests to the neighborhood of the kitchen, and ushering others into the statelier rooms-hospitable alike to all, but still with a scrutinising regard to the high or low degree of each. Velvet garments, sombre but rich, stiffly-plaited ruffs and bands, embroidered gloves, venerable beards, the mien and countenance of authority, made it easy to distinguish the gentleman of worship, at that period, from the tradesman, with his plodding air, or the laborer, in his leathern jerkin, stealing awe-stricken into the house which he had perhaps helped to build. One inauspicious circumstance there was, which awakened a hardly concealed displeasure in the breasts of a few of the more punctilious visitors. The founder of this stately mansion-a gentleman noted for the square and ponderous courtesy of his demeanor-ought surely to have stood in his own hall, and to have offered the first welcome to so many eminent personages as here presented themselves in honor of his solemn festival. He was as yet invisible; the most favored of the guests had not beheld him. This sluggishness on Colonel Pyncheon's part became still more unaccountable, when the second dignitary of the province made his appearance, and found no more ceremonious a reception. The

lieutenant-governor, although his visit was one of the anticipated glories of the day, had alighted from his horse, and assisted his lady from her side-saddle, and crossed the colonel's threshold, without other greeting than that of the principal domestic. This person-a gray-headed man, of quiet and most respectful deportment-found it necessary to explain that his master still remained in his study, or private apartment; on entering which, an hour before, he had expressed a wish on no account to be disturbed. "Do not you see, fellow," said the high sheriff of the county, taking the servant aside, "that this is no less a man than the lieutenant-governor? Summon Colonel Pyncheon at once! I know that he received letters from England this morning; and, in the perusal and consideration of them, an hour may have passed away without his noticing it. But he will be ill-pleased, I judge, if you suffer him to neglect the courtesy due to one of our chief rulers, and who may be said to represent King William, in the absence of the governor himself. Call your master instantly!" "Nay, please your worship," answered the man, in much perplexity, but with a backwardness that strikingly indicated the hard and severe character of Colonel Pyncheon's domestic rule; "my master's orders were exceedingly strict; and, as your worship knows, he permits of no discretion in the obedience of those who owe him service. Let who list open yonder door; I dare not, though the governor's own voice

Шло время, а он все не появлялся. Наконец присутствовавший среди гостей

лейтенант-губернатор решил позвать хозяина к столу. Он подошел к двери приемной и постучал. Но ответа не последовало. Когда затих стук, в доме царило глубокое, страшное, тяготившее душу молчание.

should bid me do it!" "Pooh, pooh, master high sheriff!" cried the lieutenant-governor, who had overheard the foregoing discussion, and felt himself high enough in station to play a little with his dignity. "I will take the matter into my own hands. It is time that the good colonel came forth to greet his friends, else we shall be apt to suspect that he has taken a sip too much of his Canary wine, in his extreme deliberation which cask it were best to broach, in honor of the day! But since he is so much behindhand, I will give him a remembrancer myself!" Accordingly, with such a tramp of his ponderous riding-boots as might of itself have been audible in the remotest of the seven gables, he advanced to the door, which the servant pointed out, and made its new panels re-echo with a loud, free knock. Then, looking round, with a smile, to the spectators, he awaited a response. As none came, however, he knocked again, but with the same unsatisfactory result as at first. And now, being a trifle choleric in his temperament, the lieutenant-governor uplifted the heavy hilt of his sword, wherewith he so beat and banged upon the door, that, as some of the bystanders whispered, the racket might have disturbed the dead. Be that as it might, it seemed to produce no awakening effect on Colonel Pyncheon. When the sound subsided, the silence through the house was deep, dreary, and oppressive, notwithstanding that the tongues of many of the guests had already been loosened by a surreptitious cup or two of wine or spirits.

"Strange, forsooth!-very strange!" cried the lieutenant-governor, whose smile was changed to a frown.

- Странно, право! Очень странно! - воскликнул лейтенант-губернатор, нахмурившись.

"But seeing that our host sets us the good example of forgetting ceremony, I shall likewise throw it aside, and make free to intrude on his privacy!"

- Но так как наш хозяин подает нам пример несоблюдения приличий, то и я отброшу их и без церемоний войду в его комнату!

He tried the door, which yielded to his hand, and was flung wide open by a sudden gust of wind that passed, as with a loud sigh, from the outermost portal, through all the passages and apartments of the new house.

Он повернул ручку, дверь уступила и вдруг отворилась настежь внезапно ворвавшимся ветром, который, подобно долгому вздоху, прошел от наружной двери через все проходы и комнаты нового дома.

It rustled the silken garments of the ladies, and waved the long curls of the gentlemen's wigs, and shook the window-hangings and the curtains of the bedchambers; causing everywhere a singular stir, which was yet more like a hush.

Он зашелестел платьями дам, взвеял длинные кудри джентльменских париков и заколыхал занавесями у окон и постельными шторами в спальнях, всюду производя странный трепет, который был еще поразительнее тишины.

A shadow of awe and half-fearful anticipation-nobody knew wherefore, nor of what-had all at once fallen over the company.

Неопределенный ужас, будто от какого-то страшного предчувствия, закрался в душу каждого из присутствовавших.

They thronged, however, to the now open door, pressing the lieutenant-governor, in the eagerness of their curiosity, into the room in advance of them.

Несмотря на это, гости поспешили к отворенной двери, подталкивая вперед в своем нетерпеливом любопытстве самого лейтенанта-губернатора.

At the first glimpse, they beheld nothing extraordinary; a handsomely furnished room, of moderate size somewhat darkened by curtains; books arranged on shelves; a large map on the wall, and likewise a portrait of Colonel Pyncheon, beneath which sat the original colonel himself, in an oaken elbow-chair, with a pen in his hand.

При первом взгляде они не заметили ничего необычного. Это была хорошо убранная комната умеренной величины, немного мрачная от занавесок; на полках стояли книги; на стене висела большая карта и, как можно было догадаться, портрет полковника Пинчона, под которым сидел сам оригинал в дубовом кресле, с пером в руке.

Letters, parchments, and blank sheets of paper were on the table before him.

Письма и чистые листы бумаги лежали перед ним на столе.

He appeared to gaze at the curious crowd, in front of which stood the lieutenant-governor; and there was a frown on his dark and massive countenance as if sternly resentful of the boldness that had impelled them into his private retirement.

Он, казалось, смотрел на любопытную толпу, брови его были нахмурены, и на смуглом лице заметно было неудовольствие, как будто он сильно оскорбился вторжением к себе гостей.

A little boy-the colonel's grandchild, and the only human being that ever dared to be familiar with him-now made his way among the guests, and ran towards the seated figure; then pausing half-way, he began to shriek with terror.

Тут мальчик, внук покойника, единственное человеческое существо, которое осмеливалось фамильярничать с ним, протиснулся в эту минуту сквозь толпу гостей и побежал к сидевшей фигуре, но, остановившись на полпути, испуганно вскрикнул.

The company, tremulous as the leaves of a tree, when all are shaking together, drew nearer, and perceived that there was an unnatural distortion in the fixedness of Colonel Pyncheon's stare; that there was blood on his ruff, and that his hoary beard was saturated with it.

Г ости, вздрогнув все разом, как листья на дереве, подступили ближе и заметили в пристальном взгляде полковника Пинчона неестественное выражение; на его манжетах видны были кровавые пятна, и серебристая борода его была также забрызгана кровью.

It was too late to give assistance.

Поздно было уже оказывать помощь.

The iron-hearted Puritan, the relentless persecutor, the grasping and strong-willed man, was dead!

Жестокосердый пуританин, неутомимый преследователь, хищный человек с непреклонной волей был мертв!

Dead, in his new house!

Мертв в своем новом доме!

There is a tradition, only worth alluding to as lending a tinge of superstitious awe to a scene perhaps gloomy enough without it, that a voice spoke loudly among the guests, the tones of which were like those of old Matthew Maule, the executed wizard-"God hath given him blood to drink!"

Предание, едва ли стоящее упоминания, потому что оно придает оттенок суеверного ужаса сцене, и без того довольно мрачной, - предание утверждает, будто бы из толпы гостей послышался чей-то громкий голос, напомнивший последние слова казненного Мэтью Моула: "Бог напоил его моей кровью!"

Thus early had that one guest-the only guest who is certain, at one time or another, to find his way into every human dwelling-thus early had Death stepped across the threshold of the House of Seven Gables!

Вот так рано смерть - этот гость, который непременно является во всякое жилище человеческое, - перешагнула через порог Дома с семью шпилями!

Colonel Pyncheon's sudden and mysterious end made a vast deal of noise in its day.

Внезапный и таинственный конец полковника Пинчона наделал в то время немало шуму.

There were many rumors, some of which have vaguely drifted down to the present time, how that appearances indicated violence; that there were the marks of fingers on his throat, and the print of a bloody hand on his plaited ruff and that his peaked beard was dishevelled, as if it had been fiercely clutched and pulled.

Поговаривали, что он умер насильственной смертью, так как на горле у него замечены были следы пальцев, на измятых манжетах - отпечаток кровавой руки, а его остроконечная борода была всклокочена, как будто кто-то крепко ее схватил.

It was averred, likewise, that the lattice window, near the Colonel's chair, was open; and that, only a few minutes before the fatal occurrence, the figure of a man had been seen clambering over the garden fence, in the rear of the house.

Во внимание принималось и то соображение, что решетчатое окно возле кресла полковника было в ту пору отворено, а за пять минут до рокового открытия была замечена человеческая фигура, перелезавшая через садовую ограду позади дома.

But it were folly to lay any stress on stories of this kind, which are sure to spring up around such an event as that now related, and which, as in the present case, sometimes prolong themselves for ages afterwards, like the toadstools that indicate where the fallen and buried trunk of a tree has long since moldered into the earth.

Но мы не станем придавать какую-либо важность этого рода историям, которые непременно вырастают вокруг всякого подобного происшествия и которые, как и в настоящем случае, иногда переживают целые столетия.

For our own part, we allow them just as little credence as to that other fable of the skeleton hand which the lieutenant-governor was said to have seen at the colonel's throat, but which vanished away as he advanced further into the room.

Что касается собственно нас, то мы так же мало им верим, как и басне о костяной руке, которую будто бы видел лейтенант-губернатор на горле полковника, но которая исчезла, когда он сделал несколько шагов вперед по комнате.

Certain it is, however, that there was a great consultation and dispute of doctors over the dead body.

Известно только, что несколько докторов медицины долго совещались между собой и жарко спорили о мертвом теле.

One-John Swinnerton by name-who appears to have been a man of eminence, upheld it, if we have rightly understood his terms of art, to be a case of apoplexy.

Один, по имени Джон Свиннертон, - особа, по-видимому, весьма важная - объявил, если только мы ясно поняли его медицинские выражения, что полковник умер от апоплексии.

His professional brethren, each for himself, adopted various hypotheses, more or less plausible, but all dressed out in a perplexing mystery of phrase, which, if it does not show a bewilderment of mind in these erudite physicians, certainly causes it in the unlearned peruser of their opinions.

Каждый из его товарищей выдвигал свою гипотезу, более или менее правдоподобную, но все они облекали свои мысли в такие темные, загадочные фразы, которые должны были свести с ума неученого слушателя.

The coroner's jury sat upon the corpse and, like sensible men, returned an unassailable verdict of

Уголовный суд освидетельствовал тело и, так как он состоял из людей особенно умных, вынес заключение, против которого нечего было сказать:

"Sudden Death!"

"Умер скоропостижно".

It is indeed difficult to imagine that there could have been a serious suspicion of murder, or the slightest grounds for implicating any particular individual as the perpetrator.

В самом деле, трудно предположить, что здесь было серьезное подозрение в убийстве или основание обвинять в злодеянии какое-нибудь постороннее лицо.

The rank, wealth, and eminent character of the deceased, must have insured the strictest scrutiny into every ambiguous circumstance.

Сан, богатство и почетное место, занимаемое покойником в обществе, сами по себе являлись достаточными причинами для того, чтобы произвести самое строгое следствие.

As none such is on record, it is safe to assume that none existed.

Но так как в документах не говорится ни о каком следствии, то можно думать, что ничего подобного не было.

Tradition-which sometimes brings down truth that history has let slip, but is oftener the wild babble of the time, such as was formerly spoken at the fireside, and now congeals in newspapers-tradition is responsible for all contrary averments.

Предание, которое часто сохраняет истину, забытую историей, но еще чаще передает нам нелепые толки, какие в старину велись у домашнего очага, а теперь наполняют газеты, -предание одно виной всем противоположностям в показаниях.

In Colonel Pyncheon's funeral sermon, which was printed, and is still extant, the Revd Mr. Higginson enumerates among the many felicities of his distinguished parishioner's earthly career, the happy seasonableness of his death.

В надгробном - после напечатанном и уцелевшем до сих пор - слове, почтенный мистер Хиггинсон наравне с разными благополучиями земного странствия своего почтенного прихожанина упоминает о тихой, благовременной кончине.

His duties all performed-the highest prosperity attained-his race and future generations fixed on a stable basis and with a stately roof to shelter them, for centuries to come-what other upward step remained for this good man to take, save the final step from earth to the golden gate of heaven!

Покойник исполнил свои обязанности - его род носит достойное имя и его отпрыски поселены под надежным кровом на целые столетия; что же еще оставалось этому доброму человеку, кроме как совершить конечный шаг с земли в златые небесные врата?

The pious clergyman surely would not have uttered words like these had he in the least suspected that the colonel had been thrust into the other world with the clutch of violence upon his throat.

Нет сомнения, что благочестивый проповедник не произнес бы таких слов, если бы он только подозревал, что полковник переселен в другой мир рукой убийцы.

The family of Colonel Pyncheon, at the epoch of his death, seemed destined to as fortunate a permanence as can anywise consist with the inherent instability of human affairs.

Семейство полковника Пинчона, по-видимому, было настолько хорошо обеспечено на будущее, как только возможно при непостоянстве всех дел человеческих.

It might fairly be anticipated that the progress of time would rather increase and ripen their prosperity, than wear away and destroy it.

Весьма естественно было предполагать, что с течением времени благосостояние его скорее увеличится, нежели придет в упадок.

For, not only had his son and heir come into immediate enjoyment of a rich estate, but there was a claim, through an Indian deed, confirmed by a subsequent grant of the General Court to a vast and as yet unexplored and unmeasured tract of eastern lands.

Сын и наследник его не только вступил в непосредственное владение богатым имением, но в силу одного контракта с индейцами, подтвержденного после общим собранием директоров, имел притязание на обширный, еще не исследованный кусок восточных земель.

These possessions-for as such they might almost certainly be reckoned-comprised the greater part of what is now known as Waldo County, in the State of Maine, and were more extensive than many a dukedom, or even a reigning prince's territory, on European soil.

Эти владения заключали в себе большую часть так называемого графства Вальдо в штате Мэн и превосходили объемом многие герцогства в Европе.

When the pathless forest, that still covered this wild principality, should give place-as it inevitably must, though perhaps not till ages hence-to the golden fertility of human culture, it would be the source of incalculable wealth to the Pyncheon blood.

Когда непроходимые леса уступят место - как это и произойдет неизбежно, хотя, может быть, через многие сотни лет, - золотой жатве, тогда они станут для потомков полковника Пинчона источником несметного богатства.

Had the colonel survived only a few weeks longer, it is probable that his great political influence, and powerful connections, at home and abroad, would have consummated all that was necessary to render the claim available.

Если бы только полковник пожил еще неделю, то, весьма вероятно, благодаря своему политическому влиянию и сильным связям в Америке и в Англии, он успел бы подготовить все, что было необходимо для полного успеха в его притязании.

But, in spite of good Mr. Higginson's congratulatory eloquence, this appeared to be the one thing which Colonel Pyncheon, provident and sagacious as he was, had allowed to go at loose ends.

Но, несмотря на красноречивые слова доброго мистера Хиггинсона по случаю кончины полковника Пинчона, это было единственное дело, которое покойник при всей своей предусмотрительности не смог довести до конца.

So far as the prospective territory was concerned, he unquestionably died too soon.

Сыну его не только не доставало высшего положения, какое занимал в обществе отец, но и способностей и силы характера для того, чтобы достичь его.

His son lacked not merely the father's eminent position, but the talent and force of character to achieve it: he could, therefore, effect nothing by dint of political interest; and the bare justice or legality of the claim was not so apparent, after the colonel's decease, as it had been pronounced in his lifetime.

Поэтому он не мог ни в чем преуспеть посредством личного влияния, а справедливость притязаний Пинчонов была совсем не так очевидна после смерти полковника, как при его жизни.

Some connecting link had slipped out of the evidence, and could not anywhere be found.

Из цепи доказательств потеряно было одно звено -только одно, но его нигде нельзя было теперь найти.

Efforts, it is true, were made by the Pyncheons, not only then, but at various periods for nearly a hundred years afterwards, to obtain what they stubbornly persisted in deeming their right. But, in course of time, the territory was partly re-granted to more favored individuals, and partly cleared and occupied by actual settlers. These last, if they ever heard of the Pyncheon title, would have laughed at the idea of any man's asserting a right-on the strength of moldy parchments, signed with the faded autographs of governors and legislators long dead and forgotten-to the lands which they or their fathers had wrested from the wild hand of nature, by their own sturdy toil. This impalpable claim, therefore, resulted in nothing more solid than to cherish, from generation to generation, an absurd delusion of family importance, which all along characterised the Pyncheons. It caused the poorest member of the race to feel as if he inherited a kind of nobility, and might yet come into the possession of princely wealth to support it. In the better specimens of the breed, this peculiarity threw an ideal grace over the hard material of human life, without stealing away any truly valuable quality. In the baser sort, its effect was to increase the liability to sluggishness and dependence, and induce the victim of a shadowy hope to remit all self-effort, while awaiting the realisation of his dreams.

Пинчоны, однако, не только на первых порах, но и в разные эпохи следующего столетия, отстаивали свою собственность.

Years and years after their claim had passed out of the public memory, the Pyncheons were accustomed to consult the colonel's ancient map, which had been projected while Waldo County was still an unbroken wilderness.

Прошло уже много лет, как права полковника были забыты, а Пинчоны все продолжали справляться с его старой картой, начерченной еще в то время, когда графство Вальдо было непроходимой пустыней.

Where the old land surveyor had put down woods, lakes, and rivers, they marked out the cleared spaces, and dotted the villages and towns, and calculated the progressively increasing value of the territory, as if there were yet a prospect of its ultimately forming a princedom for themselves.

Где старинный землемер изобразил только леса, озера и реки, там они намечали расчищенные пространства, чертили деревни и города и вычисляли возрастающую ценность территории.

In almost every generation, nevertheless, there happened to be some one descendant of the family gifted with a portion of the hard, keen sense and practical energy, that had so remarkably distinguished the original founder.

Впрочем, в роду Пинчонов в каждом поколении появлялась какая-нибудь личность, до некоторой степени одаренная проницательным умом и энергичностью, отличавшими старого полковника.

His character, indeed, might be traced all the way down, as distinctly as if the colonel himself, a little diluted, had been gifted with a sort of intermittent immortality on earth. At two or three epochs, when the fortunes of the family were low, this representative of hereditary qualities had made his appearance, and caused the traditionary gossips of the town to whisper among themselves:

Черты его натуры можно было наблюдать в характерах многих его потомков: они отражались в них с такой же точностью, как если бы сам полковник, только несколько смягченный, время от времени снова появлялся на земле. Тогда в городе говорили:

"Here is the old Pyncheon come again!

"Опять показался старый Пинчон!

Now the Seven Gables will be new shingled!"

Теперь семь шпилей засияют снова!"

From father to son, they clung to the ancestral house, with singular tenacity of home attachment.

Все как один Пинчоны были привязаны к родовому гнезду.

For various reasons, however, and from impressions often too vaguely founded to be put on paper, the writer cherishes the belief that many, if not most of the successive proprietors of this estate, were troubled with doubts as to their moral right to hold it.

Впрочем, разные причины заставляют автора думать, что многие - если не большая часть наследственных владельцев этого имения -терзались сомнениями насчет этого дома.

Of their legal tenure there could be no question; but old Matthew Maule, it is to be feared, trod downward from his own age to a far later one, planting a heavy footstep, all the way, on the conscience of a Pyncheon.

О законности владения тут не могло возникать вопроса, но тень дряхлого Мэтью Моула тяжелым грузом ложилась на совесть каждого Пинчона.

If so, we are left to dispose of the awful query, whether each inheritor of the property-conscious of wrong, and failing to rectify it-did not commit anew the great guilt of his ancestor, and incur all its original responsibilities. And supposing such to be the case, would it not be a far truer mode of expression to say, of the Pyncheon family, that they inherited a great misfortune, than the reverse? We have already hinted that it is not our purpose to trace down the history of the Pyncheon family, in its unbroken connection with the House of Seven Gables; nor to show, as in a magic picture, how the rustiness and infirmity of age gathered over the venerable house itself. As regards its interior life, a large, dim looking-glass used to hang in one of the rooms, and was fabled to contain within its depths all the shapes that had ever been reflected there-the old colonel himself, and his many descendants, some in the garb of antique babyhood, and others in the bloom of feminine beauty or manly prime, or saddened with the wrinkles of frosty age.

Мы уже сказали, что не беремся проследить всю историю Пинчонов в непрерывной ее связи с Домом с семью шпилями, не беремся также изобразить дух дряхлости и запустения, повисший над самим домом. А внутри этого почтенного здания, в одной из комнат, всегда висело большое мутное зеркало; оно, по баснословному преданию, удерживало в своей глубине все образы, какие когда-либо отражались в нем, - образы самого полковника и множества его потомков. Некоторые из них были в старинной детской одежде, другие в расцвете женской красоты, или мужественной молодости, или в сединах пасмурной старости.

Had we the secret of that mirror, we would gladly sit down before it, and transfer its revelations to our page.

Если бы тайна этого зеркала была в нашем распоряжении, то нам бы только стоило сесть напротив него и перенести запечатленные в нем образы на свои страницы.

But there was a story, for which it is difficult to conceive any foundation, that the posterity of Matthew Maule had some connection with the mystery of the looking-glass, and that, by what appears to have been a sort of mesmeric process, they could make its inner region all alive with the departed Pyncheons; not as they had shown themselves to the world, nor in their better and happier hours, but as doing over again some deed of sin, or in the crisis of life's bitterest sorrow.

Но предание, которому трудно найти основание, гласит, что потомство Мэтью Моула тоже имело связь с таинствами зеркала и могло каким-то мистическим образом делать так, что в отражении появлялись покойные Пинчоны - не в том виде, в каком они представлялись людям, не в лучшие и счастливейшие часы их, но в апогее жестокой житейской горести.

The popular imagination, indeed, long kept itself busy with the affair of the old Puritan Pyncheon and the wizard Maule; the curse, which the latter flung from his scaffold, was remembered, with the very important addition, that it had become a part of the Pyncheon inheritance. If one of the family did but gurgle in his throat, a bystander would be likely enough to whisper, between jest and earnest,

Народное воображение долго было занято делом старого пуританина Пинчона и колдуна Моула: долго вспоминали предсказание с эшафота, делая к нему разные прибавления, и если у кого-нибудь из Пинчонов начинало першить в горле, то сосед его уже готов был шепнуть другому на ухо полушутя-полусерьезно:

"He has Maule's blood to drink!"

"Его мучит кровь Моула!"

The sudden death of a Pyncheon about a hundred years ago, with circumstances very similar to what have been related of the colonel's exit, was held as giving additional probability to the received opinion on this topic.

Внезапная смерть одного из Пинчонов лет сто назад, при обстоятельствах, напоминавших кончину полковника, была принята за подтверждение справедливости общего мнения на этот счет.

It was considered, moreover, an ugly and ominous circumstance, that Colonel Pyncheon's picture-in obedience, it was said, to a provision of his will-remained affixed to the wall of the room in which he died.

Сверх того, неприятным и зловещим казалось следующее обстоятельство: изображение полковника Пинчона оставалось неприкосновенным и висело на стене той самой комнаты, в которой он умер.

Those stern, immitigable features seemed to symbolise an evil influence, and so darkly to mingle the shadow of their presence with the sunshine of the passing hour, that no good thoughts or purposes could ever spring up and blossom there. To the thoughtful mind, there will be no tinge of superstition in what we figuratively express, by affirming that the ghost of a dead progenitor-perhaps as a portion of his own punishment-is often doomed to become the Evil Genius of his family.

Эти суровые, неумолимые черты как будто символизировали грустную судьбу дома.

The Pyncheons, in brief, lived along, for the better part of two centuries, with perhaps less of outward vicissitude than has attended most other New England families, during the same period of time.

Впрочем, род Пинчонов существовал больше чем полтора столетия и подвергся, по-видимому, меньшим бедствиям, нежели многие другие современные ему семейства Новой Англии.

Possessing very distinctive traits of their own, they nevertheless took the general characteristics of the little community in which they dwelt; a town noted for its frugal, discreet, well-ordered, and home-loving inhabitants, as well as for the somewhat confined scope of its sympathies; but in which, be it said, there are odder individuals, and now and then stranger occurrences, than one meets with almost anywhere else.

Отличаясь свойственными только им особенностями, Пинчоны, однако, носили и общие черты того небольшого общества, в котором жили. Их родной город славился своими воздержанными, скромными, порядочными и приверженными к домашнему очагу обитателями; но надо признаться, что в нем встречались такие странные личности и происходили такие необыкновенные приключения, какие едва ли случалось вам встречать где-нибудь еще.

During the Revolution, the Pyncheon of that epoch, adopting the royal side, became a refugee; but repented, and made his reappearance, just at the point of time to preserve the House of Seven Gables from confiscation.

Во время войны с Англией Пинчоны той эпохи, поддерживая короля, вынуждены были покинуть родину, но потом вернулись в свое отечество, чтобы спасти от конфискации Дом с семью шпилями.

For the last seventy years, the most noted event in the Pyncheon annals had been likewise the heaviest calamity that ever befell the race; no less than the violent death-for so it was adjudged-of one member of the family, by the criminal act of another.

За последние семьдесят лет самым примечательным событием в семейной хронике Пинчонов, а в то же время и самым тяжким бедствием, какому только подвергался их род, была насильственная смерть - по крайней мере так думали - одного из членов семейства от руки другого.

Certain circumstances, attending this fatal occurrence, had brought the deed irresistibly home to a nephew of the deceased Pyncheon.

Некоторые обстоятельства этого ужасного события заставляли считать убийцей племянника погибшего Пинчона.

The young man was tried and convicted of the crime; but either the circumstantial nature of the evidence, and possibly some lurking doubt in the breast of the executive, or lastly, an argument of greater weight in a republic than it could have been under a monarchy, the high respectability and political influence of the criminal's connections, had availed to mitigate his doom from death to perpetual imprisonment.

Молодой человек был допрошен и обвинен в преступлении, но или показания не были вполне убедительны, так что в душе судей осталось тайное сомнение, или один из аргументов обвиненного - его знатность и обширные связи -имел больше веса, только смертный приговор его заменили пожизненным заключением.

This sad affair had chanced about thirty years before the action of our story commences.

Это печальное событие случилось лет за тридцать до того момента, в который начинается действие нашей истории.

Latterly, there were rumors (which few believed, and only one or two felt greatly interested in) that this long-buried man was likely, for some reason or other, to be summoned forth from his living tomb.

В последнее время носились слухи (им верили немногие), что будто бы этот заключенный по той или иной причине был вызван на свет из своей могилы.

It is essential to say a few words respecting the victim of this now almost forgotten murder.

Кстати, нужно сказать здесь несколько слов о жертве этого уже почти забытого убийства.

He was an old bachelor, and possessed of great wealth, in addition to the house and real estate which constituted what remained of the ancient Pyncheon property.

То был старый холостяк, имевший кроме дома и поместья, оставшихся от старинного имения Пинчонов, еще и большой капитал.

Being of an eccentric turn of mind, and greatly given to rummaging old records, and hearkening to old traditions, he had brought himself, it is averred, to the conclusion, that Matthew Maule, the wizard, had been foully wronged out of his homestead, if not out of his life.

Он был эксцентричным меланхоликом, любил рыться в старых рукописях и слушать старинные предания и якобы дошел до заключения, что Мэтью Моул, колдун, лишился жизни и имущества совершенно несправедливо.

Such being the case, and he, the old bachelor, in possession of the ill-gotten spoil-with the black stain of blood sunken deep into it, and still to be scented by conscientious nostrils-the question occurred, whether it were not imperative upon him, even at this late hour, to make restitution to Maule's posterity.

Когда он в этом убедился, то, как утверждали знавшие его ближе других, решил отдать Дом с семью шпилями одному из потомков Мэтью Моула, и только беспокойство его родни, вызванное догадкой о такой мысли старика, помешало ему привести в исполнение это намерение.

To a man living so much in the past, and so little in the present, as the secluded and antiquarian old bachelor, a century and a half seemed not so vast a period as to obviate the propriety of substituting right for wrong.

Он не преуспел в своем предприятии, но после его смерти осталось опасение - не сохранилось ли где-нибудь его духовное завещание, составлению которого старались помешать при его жизни.

It was the belief of those who knew him best, that he would positively have taken the very singular step of giving up the House of Seven Gables to the representative of Matthew Maule, but for the unspeakable tumult which a suspicious of the old gentleman's project awakened among his Pyncheon relatives. Their exertions had the effect of suspending his purpose; but it was feared that he would perform, after death, by the operation of his last will, what he had so hardly been prevented from doing in his proper lifetime. But there is no one thing which men so rarely do, whatever the provocation or inducement, as to bequeath patrimonial property away from their own blood. They may love other individuals far better than their relatives-they may even cherish dislike or positive hatred to the latter; but yet, in view of death, the strong prejudice of propinquity revives, and impels the testator to send down his estate in the line marked out by custom so immemorial that it looks like nature. In all the Pyncheons, this feeling had the energy of disease. It was too powerful for the conscientious scruples of the old bachelor; at whose death, accordingly, the mansion-house, together with most of his other riches, passed into the possession of his next legal representative.

Жилище покойного вместе с большей частью других богатств досталось в наследство ближайшему законному родственнику.

This was a nephew, the cousin of the miserable young man who had been convicted of the uncle's murder.

Это был племянник, кузен молодого человека, обвиненного в убийстве дяди.

The new heir, up to the period of his accession, was reckoned rather a dissipated youth but had at once reformed, and made himself an exceedingly respectable member of society.

Новый наследник до самого вступления во владение имением слыл большим повесой, но теперь исправился и стал достойным членом общества.

In fact, he showed more of the Pyncheon quality, and had won higher eminence in the world than any of his race, since the time of the original Puritan.

Действительно, он обнаружил в себе многие качества полковника Пинчона и достиг большей значимости в свете, чем кто-либо из его рода со времен старого пуританина.

Applying himself in earlier manhood to the study of the law, and having a natural tendency towards office, he had attained, many years ago, to a judicial situation in some inferior court, which gave him for life the very desirable and imposing title of judge.

Занявшись уже в достаточно зрелом возрасте изучением законов и питая склонность к гражданской службе, он долго работал в каком-то второстепенном присутственном месте и в конце концов получил сан судьи.

Later, he had engaged in politics, and served a part of two terms in Congress, besides making a considerable figure in both branches of the state legislature. Judge Pyncheon was unquestionably an honor to his race.

Потом он полюбил политику и дважды заседал в конгрессе. Помимо того что он таким образом представлял собой довольно значительную фигуру в обеих отраслях законодательства Соединенных Штатов, судья Пинчон бесспорно был украшением своего рода.

He had built himself a country seat within a few miles of his native town, and there spent suck portions of his time as could be spared from public service in the display of every grace and virtue-as a newspaper phrased it on the eve of an election-befitting the Christian, the good citizen, the horticulturalist, and the gentleman.

Он выстроил себе деревенский дом в нескольких милях от родного города и проводил в нем все свободное от служебных занятий время "в общении и в добродетелях, свойственных христианину, доброму гражданину и джентльмену".

There were few of the Pyncheons left to sun themselves in the glow of the judge's prosperity.

Но из Пинчонов остались в живых немногие, кто мог воспользоваться плодами благоденствия судьи.

In respect to natural increase, the breed had not thriven; it appeared rather to be dying out.

В отношении естественного приращения поколение их сделало мало успехов; скорее можно сказать, что оно вымерло, нежели приумножилось.

The only members of the family known to be extant were, first the judge himself, and a single surviving son, who was now travelling in Europe; next, the thirty years' prisoner, already alluded to, and a sister of the latter, who occupied, in an extremely retired manner the House of Seven Gables, in which she had a life-estate by the will of the old bachelor.

Членами семейства были: во-первых, сам судья и его единственный сын, путешествовавший по Европе; во-вторых, уже достигший тридцатилетнего возраста заключенный, о котором мы говорили выше, и сестра его, что вела чрезвычайно уединенную жизнь в Доме с семью шпилями, доставшемся ей в пожизненное владение по завещанию старого холостяка.

She was understood to be wretchedly poor, and seemed to make it her choice to remain so; inasmuch as her affluent cousin, the judge, had repeatedly offered her all the comforts of life either in the old mansion or his own modern residence.

Ее считали совершенно нищей, и она, по-видимому, сама избрала себе такой жребий, хотя кузен ее - судья - не раз предлагал ей жить со всеми удобствами или в старом доме, или в своем новом жилище.

The last and youngest Pyncheon was a little country-girl of seventeen, the daughter of another of the judge's cousins, who had married a young woman of no family or property, and died early, and in poor circumstances.

Наконец, последней и самой юной из рода Пинчонов была деревенская девушка лет семнадцати, дочь другого кузена судьи, женившегося на молодой незнатной и небогатой женщине и скончавшегося рано в бедственных обстоятельствах.

His widow had recently taken another husband.

Вдова его недавно вышла замуж во второй раз.

As for Matthew Maule's posterity, it was supposed now to be extinct.

Что касается потомства Мэтью Моула, то оно считалось уже вымершим.

For a very long period after the witchcraft delusion, however, the Maules had continued to inhabit the town where their progenitor had suffered so unjust a death.

Впрочем, после общего заблуждения насчет колдовства Моулы долго еще продолжали жить в городе, где казнили их предка.

To all appearance, they were a quiet, honest, well-meaning race of people, cherishing no malice against individuals or the public, for the wrong which had been done them, or if, at their own fireside, they transmitted, from father to child, any hostile recollections of the wizard's fate, and their lost patrimony, it was never acted upon, nor openly expressed.

Они были людьми спокойными, честными и благомыслящими, и никто не замечал в них злобы за нанесенную их роду обиду. Если же у домашнего очага Моулов и переходило от отца к сыну воспоминание о судьбе мнимого чародея и потере их наследства, то враждебное чувство, возбужденное этим воспоминанием, не отражалось в их поступках и никогда не высказывалось открыто.

Nor would it have been singular had they ceased to remember that the House of Seven Gables was resting its heavy framework on a foundation that was rightfully their own. There is something so massive, stable, and almost irresistibly imposing, in the exterior presentment of established rank and great possessions, that their very existence seems to give them a right to exist; at least, so excellent a counterfeit of right, that few poor and humble men have moral force enough to question it, even in their secret minds. Such is the case now, after so many ancient prejudices have been overthrown; and it was far more so in ante-revolutionary days, when aristocracy could venture to be proud, and the low were content to be abased.

Было бы неудивительно, если бы они и вовсе перестали вспоминать, что Дом с семью шпилями стоит на земле, принадлежавшей их предку.

Thus the Maules, at all events, kept their resentments within their own breasts.

Моулы таили свое неудовольствие в глубине души.

They were generally poverty-stricken; always plebeian and obscure; working with unsuccessful diligence at handicrafts; laboring on the wharves, or following the sea, as sailors before the mast; living here and there about the town, in hired tenements, and coming finally to the almshouse, as the natural home of their old age.

Они постоянно вынуждены были бороться с бедностью, так как принадлежали к классу простолюдинов, добывали себе пропитание трудами рук своих, работали на пристанях или плавали по морям в качестве матросов; жили то в одном, то в другом конце города в съемных лачугах и под конец жизни переселялись в богадельню.

At last, after creeping, as it were, for such a length of time, along the utmost verge of the opaque puddle of obscurity, they had taken that downright plunge, which, sooner or later, is the destiny of all families, whether princely or plebeian.

Наконец, после долгого блуждания по дорогам судьбы они канули на дно и исчезли навеки, что, впрочем, рано или поздно предстоит каждому.

For thirty years past, neither town record, nor gravestone, nor the directory, nor the knowledge or memory of man, bore any trace of Matthew Maule's descendants.

В течение последних тридцати лет ни в городских актах, ни на могильных камнях, ни в народных переписях, ни в частных воспоминаниях - нигде не появлялось ни единого следа потомков Мэтью Моула.

His blood might possibly exist elsewhere; here, where its lowly current could be traced so far back, it had ceased to keep an onward course.

Может быть, они и существуют где-нибудь до сих пор, но этого не знает никто.

So long as any of the race were to be found, they had been marked out from other men-not strikingly, nor as with a sharp line, but with an effect that was felt, rather than spoken of-by an hereditary character of reserve.

Пока не исчезли представители рода Моула, они отличались от других людей; это отличие не бросалось в глаза, его легче было почувствовать, чем выразить словами: оно состояло в их врожденно-осторожном характере.

Their companions, or those who endeavoured to become such, grew conscious of a circle round about the Maules, within the sanctity or the spell of which, in spite of an exterior of sufficient frankness and good-fellowship, it was impossible for any man to step.

Приятели их - или по крайней мере желавшие быть их приятелями - убеждались, что Моулы будто обведены магическим кругом, за черту которого при всей их внешней откровенности и дружелюбии посторонний не мог проникнуть.

It was this indefinable peculiarity, perhaps, that, by insulating them from human aid, kept them always so unfortunate in life.

Может быть, эта-то особенность их характера и удерживала людей на расстоянии от них.

It certainly operated to prolong, in their case, and to confirm to them, as their only inheritance, those feelings of repugnance and superstitious terror with which the people of the town, even after awakening from their frenzy, continued to regard the memory of the reputed witches. The mantle, or rather the ragged cloak, of old Matthew Maule, had fallen upon his children.

Она, без сомнения, только усиливала в отношении к ним это чувство суеверного страха, с которым горожане продолжали смотреть на все, что напоминало им мнимого колдуна: такое грустное оставил он наследство!

They were half believed to inherit mysterious attributes; the family eye was said to possess strange power.

По мнению горожан, потомки Моула наследовали его таинственные качества, и, по убеждению многих, глаза их были наделены странной силой.

Among other good-for-nothing properties and privileges, one was especially assigned them: of exercising an influence over people's dreams.

Среди других отличий, им также приписывали дар нарушать сон ближних.

The Pyncheons, if all stories were true, haughtily as they bore themselves in the noonday streets of their native town, were no better than bond-servants to those plebeian Maules, on entering the topsy-turvy commonwealth of sleep. Modern psychology, it may be, will endeavour to reduce these alleged necromancies within a system, instead of rejecting them as altogether fabulous. A descriptive paragraph or two, treating of the seven-gabled mansion in its more recent aspect, will bring this preliminary chapter to a close.

Нам остается написать еще немного о Доме с семью шпилями, и введение будет окончено.

The street in which it upreared its venerable peaks has long ceased to be a fashionable quarter of the town; so that, though the old edifice was surrounded by habitations of modern date, they were mostly small, built entirely of wood, and typical of the most plodding uniformity of common life. Doubtless, however, the whole story of human existence may be latent in each of them, but with no picturesqueness, externally, that can attract the imagination or sympathy to seek it there.

Улица, на которой он стоял, давно уже перестала слыть лучшей частью города; так что, хотя старое здание и было окружено новыми домами, все они в основном были невелики, построены из дерева и достаточно однообразны, как и многие жилища простолюдинов.

But as for the old structure of our story, its white-oak frame, and its boards, shingles, and crumbling plaster, and even the huge clustered chimney in the midst, seemed to constitute only the least and meanest part of its reality.

Что касается древнего здания - театра нашей драмы, - то его образ составляли дубовый сруб, доски, гонт, осыпающаяся мало-помалу штукатурка и громадная труба посреди кровли.

So much of mankind's varied experience had passed there-so much had been suffered, and something, too, enjoyed-that the very timbers were oozy, as with the moisture of a heart.

А в его стенах люди пережили столько разнообразных чувств, в нем столько страдали, а иногда и радовались, что само дерево как будто пропиталось этими ощущениями.

It was itself like a great human heart, with a life of its own, and full of rich and sombre reminiscences.

Дом этот в наших глазах есть огромное сердце со своей самостоятельной жизнью, со своими приятными и мрачными воспоминаниями.

The deep projection of the second storey gave the house such a meditative look, that you could not pass it without the idea that it had secrets to keep, and an eventful history to moralise upon.

Выступ второго этажа придавал дому такой задумчивый, размышляющий вид, что невозможно было пройти мимо него, не подумав, что он заключает в себе много тайн и будто бы философствует над какой-то повестью, полной необыкновенных приключений.

In front, just on the edge of the unpaved sidewalk, grew the Pyncheon Elm, which, in reference to such trees as one usually meets with, might well be termed gigantic.

Перед ним, на самом краю немощеного тротуара, рос вяз, который, по сравнению с деревьями, какие мы обыкновенно встречаем, мог считаться настоящим великаном.

It had been planted by a great-grandson of the first Pyncheon, and, though now fourscore years of age, or perhaps nearer a hundred, was still in its strong and broad maturity, throwing its shadow from side to side of the street, overtopping the seven gables, and sweeping the whole black roof with its pendent foliage.

Он был посажен праправнуком первого Пинчона, и, хотя ему теперь исполнилось уже лет восемьдесят, а может быть, и сто, он будто еще только-только возмужал; бросая тень от края до края улицы, он поднялся даже над семью шпилями и трепал почерневшую кровлю дома своими густыми ветвями.

It gave beauty to the old edifice, and seemed to make it a part of nature.

Вяз этот облагораживал старое здание и как бы делал его частью природы.

The street having been widened about forty years ago, the front gable was now precisely on a line with it.

Улицу за последние сорок лет значительно расширили, так что теперь передний фронтон находился как раз у ее черты.

On either side extended a ruinous wooden fence, of open lattice-work, through which could be seen a grassy yard, and, especially in the angles of the building, an enormous fertility of burdocks, with leaves, it is hardly an exaggeration to say, two or three feet long.

По обе его стороны тянулась полуразрушенная деревянная ограда, сквозь которую был виден зеленый двор, а по углам подле здания в необыкновенном изобилии рос камыш.

Behind the house there appeared to be a garden, which undoubtedly had once been extensive, but was now infringed upon by other enclosures, or shut in by habitations and outbuildings that stood on another street.

За домом располагался сад, некогда обширный, но теперь стесненный другими оградами или домами и разными постройками другой улицы.

It would be an omission, trifling indeed, but unpardonable, were we to forget the green moss that had long since gathered over the projections of the windows, and on the slopes of the roof; nor must we fail to direct the reader's eye to a crop, not of weeds, but flower-shrubs, which were growing aloft in the air, not a great way from the chimney, in the nook between two of the gables.

Было бы упущением, маловажным конечно, однако же непростительным, если бы мы позабыли упомянуть о зеленом мхе, который разросся на выступах окон и на откосах кровли. Нельзя также не обратить внимания читателя на цветочный кустарник, который рос высоко в воздухе, недалеко от трубы, в углу между двух шпилей.

They were called Alice's Posies.

Эти цветы были прозваны Букетом Элис.

The tradition was, that a certain Alice Pyncheon had flung up the seeds in sport, and that the dust of the street and the decay of the roof gradually formed a kind of soil for them, out of which they grew, when Alice had long been in her grave.

Какая-то Элис Пинчон, по преданию, посеяла там, ради забавы, семена, и когда набившаяся в щели гниющего гонта пыль образовала на кровле нечто вроде почвы, то из семян мало-помалу вырос целый куст цветов. К тому времени Элис давно уже лежала в могиле.

However the flowers might have come there it was both sad and sweet to observe how nature adopted to herself this desolate, decaying, gusty, rusty, old house of the Pyncheon family; and how the ever-returning summer did her best to gladden it with tender beauty, and grew melancholy in the effort.

Впрочем, каким бы образом ни попали туда эти цветы, грустно и вместе с тем приятно было наблюдать, как природа присвоила себе этот опустелый, разрушающийся, беззащитный перед ветром и обрастающий зеленью старый дом семейства Пинчонов и как с каждым новым летом она всячески, но безуспешно старалась скрасить его дряхлую старость.

There is one other feature, very essential to be noticed, but which, we greatly fear, may damage any picturesque and romantic impression which we have been willing to throw over our sketch of this respectable edifice.

Есть еще одна весьма важная черта, которую нельзя оставить без внимания, но которая - этого мы сильно опасаемся - может повредить тому живописному и романтическому впечатлению, какое это почтенное здание благодаря нашим усилиям произвело на читателя.

In the front gable, under the impending brow of the second storey, and contiguous to the street, was a shop door, divided horizontally in the midst, and with a window for its upper segment, such as is often seen in dwellings of a somewhat ancient date.

Из переднего шпиля, как мы называем узко заостренные кверху фронтоны под нависшим челом второго этажа, выходила прямо на улицу дверь лавки, разделенная горизонтально посредине, с окном в верхней ее части, какие часто можно видеть в домах старинной постройки.

This same shop door had been a subject of no slight mortification to the present occupant of the august Pyncheon House, as well as to some of her predecessors.

Эта дверь причиняла немало горя нынешней обитательнице величавого дома Пинчонов, равно как и некоторым ее предшественникам.

The matter is disagreeably delicate to handle; but, since the reader must needs be let into the secret, he will please to understand, that about a century ago, the head of the Pyncheons found himself involved in serious financial difficulties.

Очень трудно говорить о таком щекотливом обстоятельстве, но лет сто назад тогдашний представитель рода Пинчонов оказался в стесненных денежных обстоятельствах.

The fellow (gentleman, as he styled himself) can hardly have been other than a spurious interloper; for, instead of seeking office from the king or the royal governor, or urging his hereditary claim to eastern lands, he bethought himself of no better avenue to wealth than by cutting a shop door through the side of his ancestral residence.

Этот господин, называвший себя джентльменом, был едва ли не какой-нибудь самозванец, потому как, вместо того чтобы пойти на службу к королю или его губернатору или хлопотать о своих землях, он не нашел лучшего пути поправить свои дела, чем прорубить дверь для лавки в стене своего наследственного жилища.

It was the custom of the time, indeed, for merchants to store their goods and transact business in their own dwellings. But there was something pitifully small in this old Pyncheon's mode of setting about his commercial operations; it was whispered that, with his own hands, all beruffled as they were, he used to give change for a shilling, and would turn a halfpenny twice over, to make sure that it was a good one.

У купцов, действительно, был обычай складывать товары и производить торговлю в собственных своих обиталищах, но в торговых операциях этого представителя рода Пинчонов было что-то мелочное. Соседи толковали, что он собственными руками, несмотря на украшавшие их манжеты, давал сдачу с шиллинга и переворачивал по два раза полпенни, чтобы удостовериться, не фальшивый ли он.

Beyond all question, he had the blood of a petty huckster in his veins, through whatever channel it may have found its way there.

Нечего и доказывать, что в его жилах текла, по-видимому, кровь какого-то мелкого торгаша.

Immediately on his death, the shop door had been locked, bolted, and barred, and, down to the period of our story, had probably never once been opened.

После его смерти дверь лавочки была немедленно заперта на все засовы и до самого того момента, с которого начинается наша история, вероятно, ни разу не отпиралась.

The old counter, shelves, and other fixtures of the little shop remained just as he had left them.

Старая конторка, полки и другие предметы в лавке остались в том же виде, как были при покойном Пинчоне.

It used to be affirmed, that the dead shopkeeper, in a white wig, a faded velvet coat, an apron at his waist, and his ruffles carefully turned back from his wrists, might be seen through the chinks of the shutters, any night of the year, ransacking his till, or poring over the dingy pages of his day-book.

Иные даже утверждали, что лавочник в белом парике, полинялом бархатном кафтане, в переднике и в манжетах, бережно отвернутых назад, каждую ночь - как видно было сквозь щели в лавочной двери - рылся в своем выдвижном ящике для денег или перелистывал исчерканные страницы записной книги.

From the look of unutterable woe upon his face, it appeared to be his doom to spend eternity in a vain effort to make his account balance.

Судя по выражению неописуемого горя на его лице, можно было подумать, что он осужден целую вечность сводить свои счеты и никогда не свести их.

And now-in a very humble way, as will be seen-we proceed to open our narrative.

Теперь мы можем приступить к началу нашей повести - началу самому смиренному, как это читатель тотчас увидит.

Chapter Two.

Глава II

The Little Shop-Window

Окно лавочки

It still lacked half an hour of sunrise, when Miss Hepzibah Pyncheon-we will not say awoke; it being doubtful whether the poor lady had so much as closed her eyes, during the brief night of midsummer-but, at all events, arose from her solitary pillow, and began what it would be mockery to term the adornment of her person.

Оставалось еще с полчаса до восхода солнца, когда Гепзиба Пинчон встала со своей одинокой постели и начала одеваться.

Far from us be the indecorum of assisting, even in imagination, at a maiden lady's toilet!

Мы далеки от неприличного желания присутствовать при туалете девственной леди.

Our story must therefore await Miss Hepzibah at the threshold of her chamber; only presuming, meanwhile to note some of the heavy sighs that labored from her bosom, with little restraint as to their lugubrious depth and volume of sound, inasmuch as they could be audible to nobody save a disembodied listener like ourself.

Поэтому наша история должна дождаться мисс Г епзибы на пороге ее комнаты; мы позволим себе до тех пор упомянуть только о нескольких тяжелых вздохах, которые вырвались из ее груди, тем более что никто не мог их слышать, кроме такого слушателя, как мы.

The Old Maid was alone in the old house. Alone, except for a certain respectable and orderly young man, an artist in the daguerreotype line, who, for about three months back, had been a lodger in a remote gable-quite a house by itself, indeed-with locks, bolts, and oaken bars, on all the intervening doors.

Старая дева жила в Доме с семью шпилями одна, не считая некоего достойного уважения и благонравного художника-дагеротиписта, который уже месяца три занимал комнаты в отдаленном шпиле - можно сказать, отдельном доме, так как все смежные двери запирались на замки и дубовые засовы, - следовательно, заунывные вздохи бедной мисс Гепзибы туда не долетали.

Inaudible consequently, were poor Miss Hepzibah's gusty sighs. Inaudible, the creaking joints of her stiffened knees, as she knelt down by the bedside. And inaudible, too, by mortal ear, but heard with all-comprehending love and pity in the furthest heaven, that almost agony of prayer-now whispered, now a groan, now a struggling silence-wherewith she besought the Divine assistance through the day!

Не долетали они также и ни до какого смертного уха, но всеобъемлющей любви и милосердию на далеких небесах слышна была молитва, то произносимая шепотом, то выражаемая вздохом, то затаенная в тяжком молчании, и постоянно взывавшая к Богу о помощи.

Evidently, this is to be a day of more than ordinary trial to Miss Hepzibah, who, for above a quarter of a century gone by, has dwelt in strict seclusion, taking no part in the business of life, and just as little in its intercourse and pleasures. Not with such fervour prays the torpid recluse, looking forward to the cold, sunless, stagnant calm of a day that is to be like innumerable yesterdays!

Очевидно, этот день был нелегким для мисс Гепзибы, которая на протяжении почти четверти столетия жила в строгом уединении и не принимала никакого участия в делах общества, равно как и в его удовольствиях.

The maiden lady's devotions are concluded.

Старая дева окончила свою молитву.

Will she now issue forth over the threshold of our story?

Теперь она, спросите вы, переступит наконец через порог нашей повести?

Not yet, by many moments. First, every drawer in the tall, old-fashioned bureau is to be opened, with difficulty, and with a succession of spasmodic jerks; then, all must close again, with the same fidgety reluctance.

Нет, она сперва выдвинет каждый ящик в огромном старомодном бюро, это будет сделано не без труда и с жутким скрипом. Потом она задвинет их с такими же душераздирающими звуками.

There is a rustling of stiff silks; a tread of backward and forward footsteps, to and fro, across the chamber.

Вот слышен шелест плотной шелковой материи, слышны шаги взад-вперед по комнате.

We suspect Miss Hepzibah, moreover, of taking a step upward into a chair, in order to give heedful regard to her appearance, on all sides, and at full length in the oval, dingy-framed toilet glass, that hangs above her table.

Мы догадываемся, что мисс Гепзиба встала на стул, чтобы удобнее осмотреть себя во весь рост в овальном туалетном зеркале, которое висит в резной деревянной раме над ее столом.

Truly! well, indeed! who would have thought it!

В самом деле! Кто бы мог подумать!

Is all this precious time to be lavished on the matutinal repair and beautifying of an elderly person, who never goes abroad, whom nobody ever visits, and from whom, when she shall have done her utmost, it were the best charity to turn one's eyes another way?

Зачем тратить драгоценное время на утренний наряд старой особе, которая никогда не выходит из дому и к которой никто не заглядывает?

Now she is almost ready.

Вот она почти готова.

Let us pardon her one other pause; for it is given to the sole sentiment, or, we might better say-heightened and rendered intense, as it has been, by sorrow and seclusion-to the strong passion, of her life.

Простим ей еще одну паузу - она была сделана ради единственного чувства или, лучше сказать, страсти ее жизни - до такой степени тоска и одиночество разгорячили в ней это чувство.

We heard the turning of a key in a small lock: she has opened a secret drawer of an escritoire and is probably looking at a certain miniature, done in Malbone's most perfect style, and representing a face worthy of no less delicate a pencil.

Мы слышим поворот ключа в небольшом замке: она отворила секретный ящик в письменном столе и, вероятно, смотрит на миниатюру кисти Мальбона.

It was once our good fortune to see this picture.

Нам посчастливилось видеть этот портрет.

It is a likeness of a young man, in a silken dressing-gown of an old fashion, the soft richness of which is well adapted to the countenance of reverie, with its full, tender lips, and beautiful eyes, that seem to indicate not so much capacity of thought, as gentle and voluptuous emotion.

То было изображение молодого человека в шелковом старомодном шлафроке - мечтательное лицо с полными нежными губами и прелестными глазами, которые, казалось, обнаруживали не столько способность мыслить, сколько склонность к нежному и страстному волнению сердца.

Of the possessor of such features we shall have a right to ask nothing, except that he would take the rude world easily, and make himself happy in it.

О том, кому принадлежали такие черты, мы не имеем никакого права разузнавать; мы только желали бы, чтобы он с легкостью прошел по трудной дороге жизни и был в ней счастлив.

Can it have been an early lover of Miss Hepzibah?

Не был ли он некогда обожателем мисс Гепзибы?

No! she never had a lover-poor thing how could she?-nor ever knew, by her own experience, what love technically means.

О, нет! У нее никогда не было обожателя -бедняжка, куда ей! Она даже не знала по собственному опыту, что значит слово "любовь".

And yet, her undying faith and trust, her fresh remembrance, and continual devotedness towards the original of that miniature, have been the only substance for her heart to feed upon.

И однако же, ее неослабевающая вера в оригинал этого портрета, ее вечно свежая память о нем, преданность ему были единственной пищей, какой жило ее сердце.

She seems to have put aside the miniature, and is standing again before the toilet-glass.

Она, по-видимому, положила назад миниатюру и стоит опять перед зеркалом.

There are tears to be wiped off.

Отирает слезы.

A few more footsteps to and fro; and here, at last-with another pitiful sigh like a gust of chill, damp wind out of a long-closed vault, the door of which has accidentally been set ajar-here comes Miss Hepzibah Pyncheon!

Еще несколько шагов по комнате, и наконец с другим жалобным вздохом, подобным порыву холодного, сырого ветра из случайно отворенной двери долго запертого подвала, мисс Гепзиба Пинчон является к нам!

Forth she steps into the dusky, time-darkened passage; a tall figure, clad in black silk, with a long and shrunken waist, feeling her way towards the stairs like a near-sighted person, as in truth she is.

Она выходит в темный, почерневший от времени коридор, - высокая фигура в черном шелковом платье, с длинной узкой талией - и ищет дорогу на лестницу, как близорукая, какой она и была на самом деле.

The sun, meanwhile, if not already above the horizon, was ascending nearer and nearer to its verge.

Между тем солнце постепенно поднималось над краем горизонта.

A few clouds, floating high upward, caught some of the earliest light, and threw down its golden gleam on the windows of all the houses in the street, not forgetting the House of Seven Gables, which-many such sunrises as it had witnessed-looked cheerfully at the present one.

Легкие облака, что плыли высоко над ним, уже вобрали в себя его свет, золотистые блики играли в окнах целой улицы, включая и Дом с семью шпилями, который столько раз уже видел восход солнца!

The reflected radiance served to show, pretty distinctly, the aspect and arrangement of the room which Hepzibah entered, after descending the stairs.

Солнечный свет помогает нам ясно рассмотреть устройство комнаты, в которую вошла Гепзиба, спустившись по лестнице.

It was a low-studded room, with a beam across the ceiling, panelled with dark wood, and having a large chimneypiece, set round with pictured tiles, but now closed by an iron fire-board, through which ran the funnel of a modern stove.

Комната довольно низкая, с перекладинами под потолком; на стенах - потемневшая деревянная резьба; в печь с расписанными изразцами вделан новейший камин.

There was a carpet on the floor, originally of rich texture, but so worn and faded, in these latter years, that its once brilliant figure had quite vanished into one indistinguishable hue.

На полу разостлан ковер, некогда богато вытканный, но до того изношенный и полинявший, что его прежде яркие фигуры превратились в пятна неопределенного цвета.

In the way of furniture, there were two tables; one, constructed with perplexing intricacy, and exhibiting as many feet as a centipede; the other, most delicately wrought, with four long and slender legs, so apparently frail that it was almost incredible what a length of time the ancient tea-table had stood upon them.

Из мебели здесь стоят два стола: один чрезвычайно многосложный, с бесчисленными ножками; другой, собственно чайный стол, сделан гораздо изящнее и имеет только четыре высокие и легкие ножки, по-видимому, до такой степени непрочные, что почти невероятно, как держится на них этот чайный стол с такого давнего времени.

Half a dozen chairs stood about the room, straight and stiff, and so ingeniously contrived for the discomfort of the human person that they were irksome even to sight, and conveyed the ugliest possible idea of the state of society to which they could have been adapted.

По периметру комнаты расставлено полдюжины стульев, прямых и так искусно приноровленных к неудобному расположению на них человеческой фигуры, что на них даже смотреть больно.

One exception there was, however, in a very antique elbow-chair, with a high back, carved elaborately in oak, and a roomy depth within its arms, that made up, by its spacious comprehensiveness, for the lack of any of those artistic curves which abound in a modern chair.

Исключение составляет только очень древнее кресло с высокой резной спинкой, которое своим объемом вознаграждает опускающегося в него за недостаток изгибов, какими снабжены современные предметы мебели.

As for ornamental articles of furniture, we recollect but two, if such they may be called.

Из украшений комнаты мы укажем только на два, если можно вообще назвать их украшениями.

One was a map of the Pyncheon territory at the eastward, not engraved, but the handiwork of some skilful old draughtsman, and grotesquely illuminated with pictures of Indians and wild beasts, among which was seen a lion; the natural history of the region being as little known as its geography, which was put down most fantastically awry.

Одно - карта владений Пинчонов в восточной Америке, начерченная рукой какого-то старинного топографа и испещренная грубыми изображениями индийцев и диких зверей, в числе которых есть и лев, так как естественная история страны была известна в то время не больше ее географии, а географические сведения о ней состояли из самых фантастических нелепостей.

The other adornment was the portrait of old Colonel Pyncheon at two-thirds length, representing the stern features of a puritanic-looking personage, in a skull-cap, with a laced band and a grizzly beard; holding a Bible with one hand, and in the other uplifting an iron sword-hilt. The latter object, being more successfully depicted by the artist, stood out in far greater prominence than the sacred volume.

Другое украшение - портрет старого полковника Пинчона в две трети роста. Пуританин в шлеме с грубыми чертами лица и с серебристой бородой, в одной руке он держит Библию, а в другой -железную рукоятку шпаги, и эта последняя принадлежность его особы, изображенная художником удачнее прочих, бросается в глаза сильнее всего.

Face to face with this picture, on entering the apartment, Miss Hepzibah Pyncheon came to a pause; regarding it with a singular scowl, a strange contortion of the brow, which by people who did not know her, would probably have been interpreted as an expression of bitter anger and ill-will.

Войдя в комнату, мисс Гепзиба Пинчон остановилась как раз напротив этого портрета и стала смотреть на него с какой-то особенной угрюмостью, с каким-то странным изгибом бровей, который человек, незнакомый с этой женщиной, вероятно, истолковал бы как выражение досады или ненависти.

But it was no such thing. She, in fact, felt a reverence for the pictured visage of which only a far-descended and time-stricken virgin could be susceptible and this forbidding scowl was the innocent result of her near-sightedness, and an effort so to concentrate her powers of vision as to substitute a firm outline of the object instead of a vague one.

Но в сущности не было ничего подобного -напротив, она испытывала почтение к изображению старого пуританина, а этот ее отталкивающий, нахмуренный вид был невинным следствием ее близорукости и старания как можно отчетливее увидеть созерцаемый предмет.

We must linger a moment on this unfortunate expression of poor Hepzibah's brow.

Остановимся на минуту на этом несчастном выражении лица бедной Гепзибы.

Her scowl-as the world, or such part of it as sometimes caught a transitory glimpse of her at the window wickedly persisted in calling it-her scowl had done Miss Hepzibah a very ill office, in establishing her character as an ill-tempered old maid; nor does it appear improbable, that, by often gazing at herself in a dim looking-glass, and perpetually encountering her own frown within its ghostly sphere, she had been led to interpret the expression almost as unjustly as the world did.

Ее нахмуренность - как несправедливо выражался в своих суждениях о ней свет или та часть его, которой случайно удавалось поймать ее взгляд в окне, - очень сильно вредила ей в глазах других людей, которые называли ее сердитой старой девой. Весьма вероятно, что и сама она, глядя в мутное зеркало и всегда встречая в его волшебном пространстве свои нахмуренные брови, истолковывала выражение своего лица столь же несправедливо, как и остальные.

"How miserably cross I look!" she must often have whispered to herself-and ultimately have fancied herself so, by a sense of inevitable doom.

"Как я сегодня мрачна!" - шептала, я думаю, она себе под нос, пока наконец не уверилась в том, что ей суждено быть таким нахмуренным существом.

But her heart never frowned.

Но сердце ее никогда не хмурилось.

It was naturally tender, sensitive, and full of little tremors and palpitations; all of which weaknesses it retained, while her visage was growing so perversely stern, and even fierce. Nor had Hepzibah ever any hardihood except what came from the very warmest nook in her affections.

Оно было от природы нежным, чувствительным, подверженным волнениям и трепету и всеми этими свойствами обладало до сих пор, хотя лицо Гепзибы казалось суровым и даже злым.

All this time, however, we are loitering faintheartedly on the threshold of our story.

Но мы, однако, все еще боязливо медлим у порога нашей истории.

In very truth, we have an invincible reluctance to disclose what Miss Hepzibah Pyncheon was about to do.

Признаемся, нам очень тяжело, очень неловко рассказывать о том, что станет сейчас делать мисс Гепзиба Пинчон.

It has already been observed, that, in the basement storey of the gable fronting on the street, an unworthy ancestor, nearly a century ago, had fitted up a shop.

Выше уже было сказано, что на нижнем этаже шпиля, обращенного к улице, один предок мисс Пинчон лет сто назад устроил лавочку.

Ever since the old gentleman retired from trade, and fell asleep under his coffin-lid, not only the shop door, but the inner arrangements, had been suffered to remain unchanged; while the dust of ages gathered inch deep over the shelves and counter, and partly filled an old pair of scales, as if it were of value enough to be weighed. It treasured itself up, too, in the half-opened till, where there still lingered a base sixpence, worth neither more nor less than the hereditary pride which had here been put to shame.

С того времени, как старый джентльмен, оставив свою торговлю, уснул вечным сном под гробовой крышкой, не только дверь лавки, но и внутреннее ее устройство оставались нетронутыми. Вековая пыль толстым слоем лежала на полках и конторке; она наполнила чашки весов и набилась в полуотворенный ящик конторки, где до сих пор лежала одна фальшивая шестипенсовая монета, стоившая даже меньше, чем всякая медная.

Such had been the state and condition of the little shop in old Hepzibah's childhood, when she and her brother used to play at hide-and-seek in its forsaken precincts. So it had remained, until within a few days past.

Лавочка была точно в таком же виде и во время отдаленного детства Г епзибы, когда она и ее брат играли в жмурки в этом заброшенном углу дома... Ничто в ней не переменилось до настоящего момента.

But now, though the shop-window was still closely curtained from the public gaze, a remarkable change had taken place in its interior.

Но теперь, несмотря на то, что окно лавочки все еще было плотно закрыто занавеской от любопытных взглядов прохожих, в ней произошла значительная перемена.

The rich and heavy festoons of cobweb, which it had cost a long ancestral succession of spiders their life's labor to spin and weave, had been carefully brushed away from the ceiling. The counter, shelves, and floor had all been scoured, and the latter was overstrewn with fresh blue sand.

Паутину старательно сняли с потолка, конторка и полки были выметены.

The brown scales, too, had evidently undergone rigid discipline, in an unavailing effort to rub off the rust, which, alas! had eaten through and through their substance.

Потемневшие весы также казались вычищенными - только напрасны были попытки устранить ржавчину, которая глубоко въелась в металл.

Neither was the little old shop any longer empty of merchantable goods.

В старой лавочке находилось теперь достаточно разных снадобий.

A curious eye, privileged to take an account of stock, and investigate behind the counter, would have discovered a barrel-yea, two or three barrels and half ditto-one containing flour, another apples, and a third, perhaps, Indian meal.

Заглянув за конторку, можно было увидеть там бочонок... даже два или три бочонка. В одном содержалась мука, в другом яблоки, а в третьем, может быть, рис.

There was likewise a square box of pine-wood, full of soap in bars; also, another of the same size, in which were tallow candles, ten to the pound.

Тут же стояли четырехугольный сосновый ящик с кусками мыла и другой такой же с сальными свечами.

A small stock of brown sugar, some white beans and split peas, and a few other commodities of low price, and such as are constantly in demand, made up the bulkier portion of the merchandise.

Небольшой запас темного сахара, бобы, сухой горох и прочие недорогие припасы, на которые был постоянный спрос, составляли основу запасов лавочки.

It might have been taken for a ghostly or phantasmagoric reflection of the old shopkeeper Pyncheon's shabbily provided shelves, save that some of the articles were of a description and outward form which could hardly have been known in his day.

Кто-то мог подумать, что все эти вещи уцелели еще со времен старого лавочника Пинчона; только вот большинство предметов по их виду и свойствам нельзя было отнести к его эпохе.

For instance, there was a glass pickle jar, filled with fragments of Gibraltar rock; not, indeed, splinters of the veritable stone foundation of the famous fortress, but bits of delectable candy, neatly done up in white paper. Jim Crow, moreover, was seen executing his world-renowned dance, in gingerbread.

Например, тут была конфетная стеклянная ваза с "Гибралтарскими кремнями" - не с настоящими осколками фундамента славной крепости, но со сладкими леденцами, красиво завернутыми в бумажки; кроме того, известный всем американским детям паяц Джим Кроу - правда, пряничный - выделывал здесь свои чудесные трюки.

A party of leaden dragoons were galloping along one of the shelves, in equipments and uniform of modern cut; and there were some sugar figures, with no strong resemblance to the humanity of any epoch, but less unsatisfactorily representing our own fashions than those of a hundred years ago.

Отряд свинцовых драгунов галопировал вдоль одной полки в мундирах новейшего покроя; тут же было и несколько сахарных фигурок, мало похожих на людей какой бы то ни было эпохи, но все-таки больше напоминавших моды нашего времени.

Another phenomenon, still more strikingly modern, was a package of lucifer matches, which, in old times, would have been thought actually to borrow their instantaneous flame from the nether fires of Tophet.

Но в особенности бросалась в глаза своей новизной пачка фосфорных спичек, внезапное воспламенение которых в старину приписали бы действию нечистой силы.

In short, to bring the matter at once to a point, it was incontrovertibly evident that somebody had taken the shop and fixtures of the long-retired and forgotten Mr. Pyncheon, and was about to renew the enterprise of that departed worthy, with a different set of customers.

Одним словом, по всему было видно, что кто-то занял лавочку давно забытого мистера Пинчона и готов был возобновить торговые дела покойника.

Who could this bold adventurer be?

Кто мог быть этим смелым аферистом?

And, of all places in the world, why had he chosen the House of Seven Gables as the scene of his commercial speculations?

И почему он из всех мест на свете избрал поприщем своих торговых спекуляций именно Дом с семью шпилями?

We return to the elderly maiden.

Возвратимся за объяснением этого недоумения к нашей старой деве.

She at length withdrew her eyes from the dark countenance of the colonel's portrait, heaved a sigh-indeed her breast was a very cave of Aeolus, that morning-and stepped across the room on tiptoe, as is the customary gait of elderly women.

Она, наконец, отвела глаза от мрачной физиономии полковника, снова вздохнула - грудь ее в это утро была настоящей пещерой Эола, - на цыпочках пересекла комнату, прошла смежным коридором и отворила дверь в лавочку, только что описанную нами так обстоятельно.

Passing through an intervening passage, she opened a door that communicated with the shop, just now so elaborately described. Owing to the projection of the upper storey-and still more to the thick shadow of the Pyncheon Elm which stood almost directly in front of the gable-the twilight, here, was still as much akin to night as morning.

Выступ верхнего этажа и еще более густая тень древнего вяза, который стоял почти напротив этого шпиля, до того сгущали здесь темноту, что утренний полусвет в лавочке был похож на сумерки.

Another heavy sigh from Miss Hepzibah! After a moment's pause on the threshold, peering towards the window with her near-sighted scowl, as if frowning down some bitter enemy, she suddenly projected herself into the shop.

Мисс Гепзиба еще раз вздохнула и помедлила с минуту на пороге, всматриваясь в окно с нахмуренными от близорукости бровями, как будто перед ней стоял какой-нибудь враг, и вдруг порхнула в лавочку.

The haste, and, as it were, the galvanic impulse of the movement, were really quite startling.

Ее торопливость была поистине поразительна.

Nervously-in a sort of frenzy, we might almost say-she began to busy herself in arranging some children's playthings, and other little wares, on the shelves and at the shop-window.

Она с нервическим беспокойством - можно даже сказать, в каком-то исступлении - принялась приводить в порядок разные детские игрушки и другие мелочи на полках и на окне лавочки.

In the aspect of this dark-arrayed, pale-faced, lady-like old figure, there was a deeply tragic character, that contrasted irreconcilably with the ludicrous pettiness of her employment.

Движениям этой одетой в черное, бледнолицей госпожи была присуща какая-то трагичность, которая резко контрастировала с ее занятием.

It seemed a queer anomaly, that so gaunt and dismal a personage should take a toy in hand; a miracle, that the toy did not vanish in her grasp; a miserably absurd idea, that she should go on perplexing her stiff and sombre intellect with the question how to tempt little boys into her premises! Yet such is undoubtedly her object.

Странно было видеть, с какой печалью женщина брала в руки детскую игрушку; удивительно, как эта игрушка не исчезала от одного ее прикосновения.

Now she places a gingerbread elephant against the window, but with so tremulous a touch that it tumbles upon the floor, with the dismemberment of three legs and its trunk; it has ceased to be an elephant, and has become a few bits of musty gingerbread.

Вот она выставляет на окне пряничного слона, но рука ее так дрожит, что слон падает на пол и теряет три ноги и хобот; теперь он уже больше не слон, а просто несколько кусков черствого пряника.

There, again, she has upset a tumbler of marbles, all of which roll different ways, and each individual marble, devil-directed, into the most difficult obscurity that it can find. Heaven help our poor old Hepzibah, and forgive us for taking a ludicrous view of her position!

Далее она опрокинула банку с мраморными шариками. Все они покатились в разные стороны, и будто враждебная сила разогнала их по самым темным углам лавочки.

As her rigid and rusty frame goes down upon its hands and knees, in quest of the absconding marbles, we positively feel so much the more inclined to shed tears of sympathy, from the very fact that we must needs turn aside and laugh at her. For here-and if we fail to impress it suitably upon the reader, it is our own fault, not that of the theme-here is one of the truest points of melancholy interest that occur in ordinary life.

Когда Г епзиба опустилась на колени, чтобы найти укатившиеся шарики, мы почувствовали, как к нашему сердцу подступили слезы сострадания.

It was the final throe of what called itself old gentility.

В ее душе происходила тяжелая борьба.

A lady-who had fed herself from childhood with the shadowy food of aristocratic reminiscences, and whose religion it was that a lady's hand soils itself irremediably by doing aught for bread-this born lady, after sixty years of narrowing means, is fain to step down from her pedestal of imaginary rank.

Леди, с колыбели воспитанная в понятиях о своей важности и богатстве, с колыбели убежденная в ложной мысли, что стыдно такой знатной особе самой зарабатывать себе на содержание, - эта леди после шестидесятилетней борьбы с оскудевающими средствами была вынуждена спуститься с пьедестала своей знатности.

Poverty treading closely at her heels for a lifetime, has come up with her at last.

Бедность, гнавшаяся за ней по пятам всю жизнь, наконец настигла ее.

She must earn her own food, or starve! And we have stolen upon Miss Hepzibah Pyncheon, too irreverently, at the instant of time when the patrician lady is to be transformed into the plebeian woman. In this republican country, amid the fluctuating waves of our social life, somebody is always at the drowning-point. The tragedy is enacted with as continual a repetition as that of a popular drama on a holiday; and, nevertheless, is felt as deeply, perhaps, as when an hereditary noble sinks below his order. More deeply; since, with us, rank is the grosser substance of wealth and a splendid establishment, and has no spiritual existence after the death of these, but dies hopelessly along with them. And, therefore, since we have been unfortunate enough to introduce our heroine at so inauspicious a juncture, we would entreat for a mood of due solemnity in the spectators of her fate. Let us behold, in poor Hepzibah, the immemorial lady-two hundred years old, on this side of the water, and thrice as many on the other-with her antique portraits, pedigrees, coats of arms, records and traditions, and her claim, as joint heiress, to that princely territory at the eastward, no longer a wilderness but a populous fertility-born, too, in Pyncheon Street, under the Pyncheon Elm, and in the Pyncheon House, where she has spent all her days-reduced now in that very house, to be the hucksteress of a cent-shop!

Она должна заработать себе на хлеб насущный или умереть!

This business of setting up a petty shop is almost the only resource of women, in circumstances at all similar to those of our unfortunate recluse.

Открыть мелочную лавочку было бы почти единственной возможностью женщины, оказавшейся в обстоятельствах нашей несчастной затворницы.

With her near-sightedness, and those tremulous fingers of hers, at once inflexible and delicate, she could not be a seamstress; although her sampler of fifty years gone by exhibited some of the most recondite specimens of ornamental needlework.

При своей близорукости и с этими дрожащими пальцами, негибкими и вместе с тем изнеженными, она не могла работать швеей, хотя ее шитье лет пятьдесят тому назад было поистине образцовым.

A school for little children had been often in her thoughts, and, at one time, she had begun a review of her early studies in the New England primer, with a view to prepare herself for the office of instructress.

Ей часто приходило в голову открыть школу для маленьких детей, и однажды она принялась было перечитывать свои давнишние уроки в "Новом английском букваре", с намерением приготовиться к работе наставницей.

But the love of children had never been quickened in Hepzibah's heart, and was now torpid, if not extinct; she watched the little people of the neighborhood from her chamber window, and doubted whether she could tolerate a more intimate acquaintance with them.

Но любовь к детям никогда не была очень сильна в сердце Г епзибы, теперь же притупилась больше прежнего, если не угасла навеки. Она наблюдала из окна своей комнаты за соседскими детьми и сомневалась, что смогла бы перенести близкое знакомство с ними.

Besides, in our day, the very A B C has become a science, greatly too abstruse to be any longer taught by pointing a pin from letter to letter.

Кроме того, в наше время и сама азбука сделалась такой философской наукой, что нельзя уже научить ей, просто показывая буквы.

A modern child could teach old Hepzibah more than old Hepzibah could teach the child.

Нынешний ребенок скорее бы научил мисс Г епзибу, нежели старая Г епзиба научила бы ребенка.

So-with many a cold, deep heart-quake at the idea of at last coming into sordid contact with the world, from which she had so long kept aloof, while every added day of seclusion had rolled another stone against the cavern-door of her hermitage-the poor thing bethought herself of the ancient shop-window, the rusty scales, and dusty till.

Таким образом, после многих замираний сердца, при мысли войти в неприятное столкновение со светом, от которого она так долго держалась в отдалении, бедняжка вспомнила, наконец, о старинной лавочке, о заржавевших весах и о пыльной конторке.

She might have held back a little longer; but another circumstance, not yet hinted at, had somewhat hastened her decision.

Она бы медлила еще долго, но одно обстоятельство, еще не известное читателю, ускорило ее решимость.

Her humble preparations, therefore, were duly made and the enterprise was now to be commenced. Nor was she entitled to complain of any remarkable singularity in her fate; for, in the town of her nativity, we might point to several little shops of a similar description, some of them in houses as ancient as that of the Seven Gables; and one or two, it may be, where a decayed gentlewoman stands behind the counter, as grim an image of family pride as Miss Hepzibah Pyncheon herself. It was overpoweringly ridiculous-we must honestly confess it-the deportment of the maiden lady while setting her shop in order for the public eye. She stole on tiptoe to the window, as cautiously as if she conceived some bloody-minded villain to be watching behind the elm tree, with intent to take her life. Stretching out her long, lank arm, she put a paper of pearl-buttons, a Jew's-harp, or whatever the small article might be, in its destined place, and straightway vanished back into the dusk, as if the world need never hope for another glimpse of her. It might have been fancied indeed, that she expected to minister to the wants of the community unseen, like a disembodied divinity, or enchantress, holding forth bargains to the reverential and awe-stricken purchaser, in an invisible hand. But Hepzibah had no such flattering dream. She was well aware that she must ultimately come forward, and stand revealed in her proper individuality; but, like other sensitive persons, she could not bear to be observed in the gradual process, and chose rather to flash forth on the world's astonished gaze at once.

Она сделала все приготовления и положила начало этому предприятию. В ее родном городе было несколько подобных лавочек. Некоторые из них открылись в таких же старинных домах, как и Дом с семью шпилями, и в одной или даже в двух за конторкой сидела такая же знатная и хмурая старушка, как и мисс Гепзиба Пинчон.

The inevitable moment was not much longer to be delayed.

Нельзя было больше откладывать неизбежную минуту.

The sunshine might now be seen stealing down the front of the opposite house, from the windows of which came a reflected gleam, struggling through the boughs of the elm tree, and enlightening the interior of the shop more distinctly than heretofore.

Солнце уже кралось по фронтону противоположного дома; лучи, пробиваясь сквозь ветви вяза, все ярче освещали внутренность лавочки.

The town appeared to be waking up.

Город пробуждался.

A baker's cart had already rattled through the street, chasing away the latest vestige of night's sanctity with the jingle-jangle of its dissonant bells.

Тачка пекаря уже стучала по мостовой, прогоняя последние остатки ночной тишины нестройным звяканьем своих колокольчиков.

A milkman was distributing the contents of his cans from door to door; and the harsh peal of a fisherman's conch-shell was heard far off, around the corner.

Молочник развозил от двери до двери кувшинчики, а вдали слышался пронзительный свисток рыбака.

None of these tokens escaped Hepzibah's notice.

Ни один из этих признаков пробуждения города не ускользнул от наблюдения Гепзибы.

The moment had arrived.

Роковая минута наступила.

To delay longer would be only to lengthen out her misery.

Откладывать и дальше значило бы продлить свое страдание.

Nothing remained, except to take down the bar from the shop door, leaving the entrance free-more than free-welcome, as if all were household friends-to every passer-by, whose eyes might be attracted by the commodities at the window.

Ей оставалось только поднять железный засов на двери лавочки, чтобы каждый, кому приглянется что-нибудь из выставленных в окне предметов, мог войти.

This last act Hepzibah now performed, letting the bar fall with what smote upon her excited nerves as a most astounding clatter.

Гепзиба совершила наконец и этот подвиг. Стук упавшего запора поразил ее возбужденные нервы, как самый страшный грохот.

Then-as if the only barrier betwixt herself and the world had been thrown down, and a flood of evil consequences would come tumbling through the gap-she fled into the inner parlour, threw herself into the ancestral elbow-chair, and wept.

Тогда - как будто между ней и светом рухнула последняя преграда и поток бедствий готов был хлынуть в ее дверь - она убежала во внутреннюю комнату, бросилась в кресло своих предков и заплакала.

Our miserable old Hepzibah!

Бедная Гепзиба!

It is a heavy annoyance to a writer, who endeavours to represent nature, its various attitudes and circumstances, in a reasonably correct outline and true coloring, that so much of the mean and ludicrous should be hopelessly mixed up with the purest pathos which life anywhere supplies to him.

Как тяжело писателю, который желает изобразить правдивыми красками натуру в различных обстоятельствах, осознавать, что так много ничтожного должно быть непременно примешано в чистейший пафос, представляемый ему жизнью!

What tragic dignity, for example, can be wrought into a scene like this!

Какое, например, трагическое достоинство можно придать подобной сцене?

How can we elevate our history of retribution for the sin of long ago, when, as one of our most prominent figures, we are compelled to introduce-not a young and lovely woman, nor even the stately remains of beauty, storm-shattered by affliction-but a gaunt, sallow, rusty-jointed maiden, in a long-waisted silk gown, and with the strange horror of a turban on her head!

Каким образом опоэтизировать нашу историю, когда мы вынуждены выводить на сцену в качестве главного действующего лица не молодую пленительную женщину, ни даже остатки поразительной красоты, разрушенной горестями, но высохшую, желтую, похожую на развалину старую деву в длинном шелковом платье и с каким-то странным тюрбаном на голове!

Her visage is not even ugly. It is redeemed from insignificance only by the contraction of her eyebrows into a near-sighted scowl. And finally, her great life-trial seems to be that, after sixty years of idleness, she finds it convenient to earn comfortable bread by setting up a shop in a small way.

Даже лицо ее не было безобразным до романтичности: оно приковывало к себе внимание только сдвинутыми от близорукости бровями; и, наконец, испытание ее состоит только в том, что после шестидесяти лет уединенной жизни она сочла необходимым добывать себе содержание, открыв лавочку.

Nevertheless, if we look through all the heroic fortunes of mankind, we shall find this same entanglement of something mean and trivial with whatever is noblest in joy or sorrow.

Если мы бросим взгляд на все героические приключения человеческого рода, то везде откроем такое же, как и здесь, смешение чего-то мелочного с тем, что есть благороднейшего в радости и горе.

Life is made up of marble and mud. And without all the deeper trust in a comprehensive sympathy above us, we might hence be led to suspect the insult of a sneer, as well as an immitigable frown, on the iron countenance of fate.

Жизнь человеческая составлена из мрамора и тины, и без глубокой веры в неизъяснимую любовь небесную мы видели бы на железном лице судьбы только ничем не смягчаемую суровость.

What is called poetic insight is the gift of discerning, in this sphere of strangely mingled elements, the beauty and the majesty which are compelled to assume a garb so sordid.

Но так называемый поэтический взгляд в том именно и состоит, чтобы различать в этом хаосе странно перемешанных стихий красоту и величие, которые принуждены облекаться в отталкивающее рубище.

Chapter Three.

Глава III

The First Customer

Первый покупатель

Miss Hepzibah Pyncheon sat in the oaken elbow-chair, with her hands over her face, giving way to that heavy down-sinking of the heart which most persons have experienced, when the image of hope itself seems ponderously molded of lead, on the eve of an enterprise at once doubtful and momentous.

Мисс Гепзиба Пинчон сидела в дубовом кресле, закрыв лицо руками и предавшись унынию, которое испытал на себе едва ли не каждый, кто только решался на важное, но сомнительное предприятие.

She was suddenly startled by the tinkling alarum-high, sharp, and irregular-of a little bell.

Вдруг послышался громкий, резкий и нестройный звон колокольчика.

The maiden lady arose upon her feet, as pale as a ghost at cockcrow; for she was an enslaved spirit, and this the talisman to which she owed obedience.

Дама встала, бледная как мертвец.

This little bell-to speak in plainer terms-being fastened over the shop door, was so contrived as to vibrate by means of a steel spring, and thus convey notice to the inner regions of the house, when any customer should cross the threshold. Its ugly and spiteful little din (heard now for the first time, perhaps, since Hepzibah's periwigged predecessor had retired from trade) at once set every nerve of her body in responsive and tumultuous vibration.

Неприятный голосок колокольчика (раздавшийся впервые, может быть, с тех времен, когда предшественник Г епзибы оставил торговлю) вызвал дрожь в ее теле.

The crisis was upon her!

Решающая минута наступила!

Her first customer was at the door!

Первый покупатель отворил дверь!

Without giving herself time for a second thought, she rushed into the shop, pale, wild, desperate in gesture and expression, scowling portentously, and looking far better qualified to do fierce battle with a housebreaker, than to stand smiling behind the counter, bartering small wares for a copper recompense.

Не давая себе времени поразмыслить над этим, она бросилась в лавочку. Бледная, с диким видом, с отчаянием в движениях, пристально всматриваясь и, разумеется, хмурясь, она выглядела так, словно скорее ожидала встретить вора, вломившегося в дом, нежели готова была стоять, улыбаясь, за конторкой и продавать разные мелочи за медные деньги.

Any ordinary customer, indeed would have turned his back and fled.

В самом деле, покупатель обыкновенный убежал бы от нее в ту же минуту.

And yet there was nothing fierce in Hepzibah's poor old heart; nor had she, at the moment, a single bitter thought against the world at large, or one individual man or woman.

Но в бедном старом сердце Гепзибы не было никакого ожесточения, в эту минуту она не питала в душе горького чувства к свету вообще или к какому-нибудь мужчине или женщине в особенности.

She wished them all well, but wished, too, that she herself were done with them, and in her quiet grave.

Она желала всем только добра, но вместе с тем хотела бы расстаться со всеми навеки и лежать в тихой могиле.

The applicant by this time stood within the doorway.

Между тем вновь прибывший стоял в лавочке.

Coming freshly, as he did, out of the morning light, he appeared to have brought some of its cheery influences into the shop along with him.

Явившись прямо с улицы, он как будто внес с собой в лавочку немного утреннего света.

It was a slender young man, not more than one or two and twenty years old, with rather a grave and thoughtful expression, for his years, but likewise a springy alacrity and vigor. These qualities were not only perceptible physically, in his make and motions, but made themselves felt almost immediately in his character.

Это был стройный молодой человек двадцати одного или двух лет, с важным и задумчивым, даже чересчур задумчивым для его лет, выражением лица, но вместе с тем в его манерах и движениях сквозили юношеская энергия и сила.

A brown beard, not too silken in its texture, fringed his chin, but as yet without completely hiding it; he wore a short moustache, too, and his dark, high-featured countenance looked all the better for these natural ornaments.

Темная жестковатая борода окаймляла его подбородок, при этом он носил небольшие усы; и то и другое очень шло к его смуглому, резко очерченному лицу.

As for his dress, it was of the simplest kind; a summer sack of cheap and ordinary material, thin, checkered pantaloons, and straw hat, by no means of the finest braid.

Что касается его наряда, то он был как нельзя проще: летнее мешковатое пальто из дешевой материи, узкие клетчатые панталоны и соломенная шляпа, вовсе не похожая на щегольскую.

Oak Hall might have supplied his entire equipment. He was chiefly marked as a gentleman-if such, indeed, he made any claim to be-by the rather remarkable whiteness and nicety of his clean linen.

Весь этот костюм молодой человек мог купить себе на рынке, но благодаря своей чистейшей и тонкой сорочке он казался джентльменом - если только имел на это какое-нибудь притязание.

He met the scowl of old Hepzibah without apparent alarm, as having heretofore encountered it, and found it harmless.

Он встретил нахмуренный взгляд старой Г епзибы, по-видимому, без всякого испуга, как человек, уже знакомый с ним и знавший, что эта женщина была незлой.

"So, my dear Miss Pyncheon," said the daguerreotypist-for it was that sole other occupant of the seven-gabled mansion-"I am glad to see that you have not shrunk from your good purpose.

- А, милая мисс Пинчон! - сказал художник - это был упомянутый нами жилец Дома с семью шпилями. - Я очень рад, что вы не оставили своего доброго намерения.

I merely look in to offer my best wishes, and to ask if I can assist you any further in your preparations."

Я зашел для того только, чтобы пожелать вам от души успеха и узнать, не могу ли я чем-нибудь вам помочь.

People in difficulty and distress, or in any manner at odds with the world, can endure a vast amount of harsh treatment, and perhaps be only the stronger for it; whereas, they give way at once before the simplest expression of what they perceive to be genuine sympathy.

Люди, находящиеся в затруднительных и горестных обстоятельствах или в раздоре со светом, способны выносить самое жестокое обращение и, может быть, даже черпать в нем новые силы, но они тотчас раскисают, встречая самое простое выражение искреннего участия.

So it proved with poor Hepzibah; for, when she saw the young man's smile-looking so much the brighter on a thoughtful face-and heard his kindly tone, she broke first into a hysterical giggle, and then began to sob.

Так было и с бедной Гепзибой. Когда она увидела улыбку молодого человека и услышала его ласковый голос, она сперва засмеялась истерическим хохотом, а потом начала плакать.

"Ah, Mr. Hol grave," cried she, as soon as she could speak,

- Ах, мистер Холгрейв! - пробормотала женщина.

"I never can go through with it!

- У меня ничего не получится!

Never, never, never!

Ничего, ничего!

I wish I were dead, and in the old family tomb, with all my forefathers! With my father, and my mother, and my sister!

Я бы желала лучше лежать в старом фамильном склепе вместе с моими предками, с моим отцом и матерью, с моими сестрами!

Yes, and with my brother, who had far better find me there than here!

Да, и с моим братом, которому было бы приятнее видеть меня там, нежели здесь!

The world is too chill and hard-and I am too old, and too feeble, and too hopeless!"

Свет слишком холоден и жесток, а я слишком стара, слишком бессильна, слишком беспомощна!

"O, believe me, Miss Hepzibah," said the young man, quietly, "these feelings will not trouble you any longer, after you are once fairly in the midst of your enterprise.

- Поверьте мне, мисс Г епзиба, - сказал молодой человек спокойно, - что эти чувства перестанут смущать вас, как только вы добьетесь первого успеха в вашем предприятии.

They are unavoidable at this moment, standing, as you do, on the outer verge of your long seclusion, and peopling the world with ugly shapes, which you will soon find to be as unreal as the giants and ogres of a child's story book.

Сейчас же они неизбежны: вы вышли на свет после долгого затворничества и населяете мир разными призраками и страхами, но погодите - вы скоро увидите, что они так же неестественны, как великаны и людоеды в детских сказках.

I find nothing so singular in life, as that everything appears to lose its substance, the instant one actually grapples with it.

Для меня поразительнее всего в жизни то, что все в нем теряет свое кажущееся свойство при первом же прикосновении.

So it will be with what you think so terrible."

Так будет и с вашими страшилищами.

"But I am a woman!" said Hepzibah, piteously.

- Но я женщина! - жалобно произнесла мисс Гепзиба.

"I was going to say, a lady-but I consider that as past."

- Я хотела сказать: леди, но это уже не вернуть...

"Well: no matter if it be past!" answered the artist, a strange gleam of half-hidden sarcasm flashing through the kindness of his manner.

- Так и не будем толковать об этом! - ответил художник.

"Let it go!

- Забудьте прошлое.

You are the better without it.

Вам же так будет лучше.

I speak frankly, my dear Miss Pyncheon: for are we not friends? I look upon this as one of the fortunate days of your life.

Я скажу вам откровенно, милая моя мисс Пинчон, - мы ведь друзья? - что я считаю этот день одним из счастливейших в вашей жизни.

It ends an epoch and begins one.

Сегодня кончилась одна эпоха и начинается другая.

Hitherto, the life-blood has been gradually chilling in your veins, as you sat aloof, within your circle of gentility, while the rest of the world was fighting out its battle with one kind of necessity or another.

До сих пор кровь постепенно застывала в ваших жилах от сидения в одиночестве, между тем как мир сражался с той или иной необходимостью.

Henceforth you will at least have the sense of healthy and natural effort for a purpose, and of lending your strength-be it great or small-to the united struggle of mankind.

Теперь же вы предприняли осмысленное усилие для достижения полезной цели, вы сознательно подготовили себя к деятельности.

This is success-all the success that anybody meets with!" "It is natural enough, Mr. Holgrave, that you should have ideas like these," rejoined Hepzibah, drawing up her gaunt figure, with slightly offended dignity. "You are a man, a young man, and brought up, I suppose, as almost everybody is nowadays, with a view to seeking your fortune. But I was born a lady, and have always lived one; no matter in what narrowness of means, always a lady!" "But I was not born a gentleman; neither have I lived like one," said Holgrave, slightly smiling; "so, my dear madam, you will hardly expect me to sympathise with sensibilities of this kind; though, unless I deceive myself, I have some imperfect comprehension of them. These names of gentleman and lady had a meaning, in the past history of the world, and conferred privileges, desirable or otherwise, on those entitled to bear them. In the present-and still more in the future condition of society-they imply, not privilege, but restriction!" "These are new notions," said the old gentlewoman, shaking her head. "I shall never understand them; neither do I wish it." "We will cease to speak of them, then," replied the artist, with a friendlier smile than his last one, "and I will leave you to feel whether it is not better to be a true woman than a lady. Do you really think, Miss Hepzibah, that any lady of your family has ever done a more heroic thing since this house was built, than you are performing in it today? Never; and if the Pyncheons had always acted so nobly, I doubt whether an old wizard Maule's anathema, of which you told me once, would have had much weight with Providence against them." "Ah!-no, no!" said Hepzibah, not displeased at this allusion to the sombre dignity of an inherited curse. "If old Maule's ghost or a descendant of his, could see me behind the counter today he would call it the fulfilment of his worst wishes. But I thank you for your kindness, Mr. Holgrave, and will do my utmost to be a good shopkeeper."

Это уже успех, это покажется успехом всякому, кто только будет иметь с вами дело!

"Pray do," said Holgrave, "and let me have the pleasure of being your first customer.

Позвольте же мне иметь удовольствие быть первым вашим покупателем.

I am about taking a walk to the seashore before going to my rooms, where I misuse Heaven's blessed sunshine by tracing out human features through its agency.

Я сейчас хочу прогуляться по морскому берегу, а потом вернусь в свою комнату.

A few of those biscuits, dipped in sea-water, will be just what I need for breakfast.

Мне достаточно будет на завтрак нескольких вот таких сухарей, размоченных в воде.

What is the price of half a dozen?"

Сколько вы возьмете за полдюжины?

"Let me be a lady a moment longer," replied Hepzibah, with a manner of antique stateliness, to which a melancholy smile lent a kind of grace.

- Позвольте мне не отвечать на этот вопрос! -сказала Г епзиба со старинной величавостью и меланхолической улыбкой.

She put the biscuits into his hand, but rejected the compensation.

Она вручила ему сухари и отказалась от платы.

"A Pyncheon must not, at all events, under her forefathers' roof, receive money for a morsel of bread, from her only friend!"

- Женщина из дома Пинчонов, - сказала она, - ни в каком случае не должна под своей кровлей брать деньги за кусок хлеба от своего единственного друга!

Holgrave took his departure, leaving her, for the moment, with spirits not quite so much depressed.

Холгрейв вышел, оставив мисс Пинчон не в таком тягостном, как раньше, расположении духа.

Soon, however, they had subsided nearly to their former dead level.

Вскоре, однако, она вернулась к прежнему состоянию.

With a beating heart, she listened to the footsteps of early passengers, which now began to be frequent along the street.

С тревожным биением сердца она прислушивалась к шагам ранних прохожих, которые появлялись на улице все чаще.

Once or twice they seemed to linger; these strangers, or neighbors, as the case might be, were looking at the display of toys and pretty commodities in Hepzibah's shop-window.

Раз или два шаги как будто останавливались -незнакомые люди или соседи, должно быть, рассматривали игрушки и мелкие товары, размещенные на окне лавочки Гепзибы.

She was doubly tortured; in part, with a sense of overwhelming shame, that strange and unloving eyes should have the privilege of gazing, and partly because the idea occurred to her, with ridiculous importunity, that the window was not arranged so skilfully, nor nearly to so much advantage, as it might have been.

Она страдала: во-первых, от обуревавшего ее стыда, что посторонние и недоброжелательные люди имеют право смотреть в ее окно, а, во-вторых, от мысли, что эта своеобразная витрина не была убрана так искусно или заманчиво, как могла бы быть.

It seemed as if the whole fortune or failure of her shop might depend on the display of a different set of articles, or substituting a fairer apple for one which appeared to be specked. So she made the change, and straightway fancied that everything was spoiled by it; not recognising that it was the nervousness of the juncture, and her own native squeamishness, as an old maid, that wrought all the seeming mischief.

Ей казалось, что все счастье или несчастье ее лавочки зависит от того, как она расставила вещи, заменила ли лучшим яблоком другое, которое было в пятнах; и вот она принималась переставлять свои товары, но тут же находила, что от этой перестановки все становилось только хуже.

Anon, there was an encounter, just at the doorstep, betwixt two laboring men, as their rough voices denoted them to be.

Между тем у самой двери встретились двое мастеровых, как можно было заключить по грубым голосам.

After some slight talk about their own affairs, one of them chanced to notice the shop-window, and directed the other's attention to it.

Поговорив немного о своих делах, один из них заметил окно лавочки и сообщил об этом другому.

"See here!" cried he; "what do you think of this?

- Посмотри-ка! - воскликнул он. - Что скажешь?

Trade seems to be looking up in Pyncheon Street!"

И на этой улице началась торговля!

"Well, well, this is a sight, to be sure!" exclaimed the other.

- Да! Вот так штука! - подхватил другой.

"In the old Pyncheon House, and underneath the Pyncheon Elm!

- В старом доме Пинчонов, под древним вязом!..

Who would have thought it?

Кто мог ожидать такого?

Old Maid Pyncheon is setting up a cent-shop!"

Старая девица Пинчон открыла лавочку!

"Will she make it go, think you, Dixey?" said his friend.

- А как ты думаешь, Дикси, пойдет ли у нее дело?- сказал первый.

"I don't call it a very good stand.

- По-моему, это не слишком выгодное место.

There's another shop just round the corner."

Тут сейчас за углом есть другая лавочка.

"Make it go!" cried Dixey, with a most contemptuous expression, as if the very idea were impossible to be conceived.

- Пойдет ли? - произнес Дикси таким тоном, как будто и мысль об этом трудно было допустить.

"Not a bit of it!

- Куда ей!

Why, her face-I've seen it, for I dug her garden for her one year-her face is enough to frighten the Old Nick himself, if he had ever so great a mind to trade with her.

Она такая странная! Я видел ее, когда работал у нее в саду прошлым летом.

People can't stand it, I tell you!

Всякий испугается, если вздумает торговаться с ней.

She scowls dreadfully, reason or none, out of pure ugliness of temper!"

Говорю тебе, она все время ужасно хмурится -так, из одной злости.

"Well, that's not so much matter," remarked the other man. "These sour-tempered folks are most handy at business, and know pretty well what they are about.

- И я тоже скажу - куда ей! - согласился его приятель.

But, as you say, I don't think she'll do much. This business of keeping cent-shops is overdone, like all other kinds of trade, handicraft, and bodily labor. I know it, to my cost!

- Держать лавочку не так-то легко, это я знаю по своему карману.

My wife kept a cent-shop three months, and lost five dollars on her outlay!"

Жена моя держала лавку три месяца, вот только вместо барыша получила пять долларов убытка!

"Poor business!" responded Dixey, in a tone as if he were shaking his head, "poor business!"

- Плохо дело! - ответил Дикси. - Плохо дело!..

For some reason or other, not very easy to analyse, there had hardly been so bitter a pang, in all her previous misery about the matter, as what thrilled Hepzibah's heart, on overhearing the above conversation.

Трудно объяснить почему, только мисс Гепзиба, несмотря на все пережитые ею мучения из-за необходимости начать торговлю, едва ли когда-нибудь испытывала более горькое чувство, чем то, что было возбуждено в ней этим разговором.

The testimony in regard to her scowl was frightfully important; it seemed to hold up her image, wholly relieved from the false light of her self-partialities, and so hideous that she dared not look at it.

Слова о ее нахмуренном виде имели для нее ужасный смысл: с образа мисс Пинчон, какой она сама себя видела, вдруг спала обманчивая пелена, и ей представилась истина.

She was absurdly hurt, moreover, by the slight and idle effect that her setting-up shop-an event of such breathless interest to herself-appeared to have upon the public, of which these two men were the nearest representatives.

Г епзиба была потрясена неблагоприятным впечатлением, которое произвела открытая ею лавочка на публику в лице этих двух ее представителей.

A glance; a passing word or two; a coarse laugh; and she was doubtless forgotten, before they turned the corner!

Они только взглянули на нее в окно, промолвили два слова мимоходом, засмеялись и, без сомнения, позабыли о ней прежде, чем повернули за угол.

They cared nothing for her dignity and just as little for her degradation. Then, also, the augury of ill-success, uttered from the sure wisdom of experience, fell upon her half-dead hope like a clod into a grave.

Но предсказание неудачи пало на ее полумертвую надежду так тяжело, как падает земля на гроб, опущенный в могилу.

The man's wife had already tried the same experiment, and failed!

Жена этого человека пробовала тот же промысел и понесла убытки.

How could the born lady-the recluse of half a lifetime, utterly unpracticed in the world, at sixty years of age-how could she ever dream of succeeding, when the hard, vulgar, keen, busy, hackneyed New England woman, had lost five dollars on her little outlay!

Как же могла она - затворница, совершенно неопытная в житейских делах, - как могла она мечтать об успехе, когда простолюдинка, расторопная, деятельная, бойкая уроженка Новой Англии, потеряла пять долларов на своей торговле!

Success presented itself as an impossibility, and the hope of it as a wild hallucination.

Успех представлялся ей невозможным, а надежда на него - нелепым самообольщением.

Some malevolent spirit, doing his utmost to drive Hepzibah mad, unrolled before her imagination a kind of panorama, representing the great thoroughfare of a city, all astir with customers.

Какой-то злой дух, изо всех сил стараясь сбить Гепзибу с толку, развернул перед ее мысленным взором нечто вроде панорамы большого торгового города, населенного купцами.

So many and so magnificent shops as there were!

Какое множество великолепных лавок!

Groceries, toy shops, dry-goods stores, with their immense panes of plate glass, their gorgeous fixtures, their vast and complete assortments of merchandise, in which fortunes had been invested; and those noble mirrors at the further end of each establishment, doubling all this wealth by a brightly burnished vista of unrealities!

Колониальные товары, игрушки, магазины с материями, с их огромными витринами, великолепными полками, правильно разложенными товарами и эти благородные зеркала в глубине каждого магазина, удваивавшие их богатство в прозрачной глубине своей!

On one side of the street this splendid bazaar, with a multitude of perfumed and glossy salesmen, smirking, smiling, bowing, and measuring out the goods. On the other, the dusty old House of Seven Gables, with the antiquated shop-window under its projecting storey, and Hepzibah herself, in a gown of rusty black silk, behind the counter, scowling at the world as it went by!

И в то время, когда на одной стороне улицы старая мисс Пинчон видела этот роскошный рынок, со множеством раздушенных купцов, улыбающихся, смеющихся, кланяющихся и меряющих материи, - на другой ей представлялся мрачный Дом с семью шпилями, окно старенькой лавочки под выступом верхнего этажа и сама она в платье из плотной материи за конторкой, хмурящаяся на проходящих мимо людей!

This mighty contrast thrust itself forward, as a fair expression of the odds against which she was to begin her struggle for a subsistence.

Этот разительный контраст неотступно возникал у нее перед глазами.

Success?

Успех?

Preposterous!

Нелепость!

She would never think of it again!

Она никогда больше не станет ожидать его!

The house might just as well be buried in an eternal fog, while all the other houses had the sunshine on them; for not a foot would ever cross the threshold, nor a hand so much as try the door!

Дом ее покроет вечная мгла, в то время как другие дома будут сиять в лучах солнца. Ни одна нога не переступит через ее порог, ни одна рука не решится отворить дверь!

But, at this instant, the shop bell, right over her head, tinkled as if it were bewitched.

Но в ту самую минуту, когда она так думала, над ее головой зазвенел колокольчик, точно силой какого-то колдовства.

The old gentlewoman's heart seemed to be attached to the same steel spring, for it went through a series of sharp jerks, in unison with the sound.

Сердце старой леди было словно прикреплено к той же самой стальной пружине, потому что оно дрогнуло несколько раз подряд, вторя звукам колокольчика.

The door was thrust open, although no human form was perceptible on the other side of the half-window.

Дверь начала отворяться, хотя за окном не было заметно фигуры человека.

Hepzibah, nevertheless, stood at a gaze, with her hands clasped, looking very much as if she had summoned up an evil spirit, and was afraid, yet resolved, to hazard the encounter.

Гепзиба ждала со сложенными на груди руками.

"Heaven help me!" she groaned mentally.

"Господи, помоги мне! - взывала она мысленно.

"Now is my hour of need!"

- Испытание мое началось!"

The door, which moved with difficulty on its creaking and rusty hinges, being forced quite open, a square and sturdy little urchin became apparent, with cheeks as red as an apple.

Дверь, с трудом поворачиваясь на своих скрипучих заржавевших петлях, уступила наконец усилиям входившего, и перед Гепзибой появился толстый мальчуган с красными, как яблоки, щеками.

He was clad rather shabbily (but as it seemed, more owing to his mother's carelessness than his father's poverty), in a blue apron, very wide and short trousers, shoes somewhat out at the toes, and a chip-hat with the frizzles of his curly hair sticking through the crevices.

На нем был какой-то потрепанный синий балахон, очень широкие и короткие штаны, башмаки со стоптанными каблуками и изношенная соломенная шляпа, сквозь дыры которой пробивались его курчавые волосы.

A book and a small slate under his arm indicated that he was on his way to school.

Книжка и небольшая аспидная доска под мышкой говорили о том, что он шел в школу.

He stared at Hepzibah a moment, as an elder customer than himself would have been likely enough to do, not knowing what to make of the tragic attitude and queer scowl wherewith she regarded him.

Он смотрел несколько мгновений на Г епзибу, как сделал бы и более взрослый покупатель, не зная, что ему думать о трагической позе и сурово нахмуренных бровях, с которыми она в него всматривалась.

"Well, child," said she, taking heart at sight of a personage so little formidable, "well, my child, what did you wish for?"

- Что ты, дитя мое? - сказала мисс Пинчон, ободрившись при виде столь неопасной особы. -Что тебе нужно?

"That Jim Crow, there, in the window," answered the urchin, holding out a cent, and pointing to the gingerbread figure that had attracted his notice, as he loitered along to school; "the one that has not a broken foot."

- Вот этот Джим Кроу, что на окне, - ответил мальчуган, держа в руке медную монету и указывая на пряничную фигуру, которая ему приглянулась, когда он плелся по улице в свою школу. - Тот, что с целыми ногами.

So Hepzibah put forth her lank arm, and taking the effigy from the shop-window, delivered it to her first customer.

Гепзиба протянула свою худую руку и, достав фигурку, отдала покупателю.

"No matter for the money," said she, giving him a little push towards the door; for her old gentility was contumaciously squeamish at sight of the copper coin, and, besides, it seemed such pitiful meanness to take the child's pocket-money in exchange for a bit of stale gingerbread. "No matter for the cent.

- Не нужно денег, - сказала она, слегка подтолкнув его к двери, потому что ей казалось мелочностью забрать у мальчика его карманные деньги за кусок черствого пряника.

You are welcome to Jim Crow."

- Я дарю тебе Джима Кроу.

The child, staring with round eyes, at this instance of liberality wholly unprecedented in his large experience of cent-shops, took the man of gingerbread, and quitted the premises.

Ребенок, выпучив на нее глаза при этой неожиданной щедрости, какой он никогда еще не встречал в подобных лавочках, взял пряничного человека и отправился своей дорогой.

No sooner had he reached the sidewalk (little cannibal that he was!) than Jim Crow's head was in his mouth.

Но едва он очутился на тротуаре, как голова Джима Кроу уже была у него во рту.

As he had not been careful to shut the door, Hepzibah was at the pains of closing it after him, with a pettish ejaculation or two about the troublesomeness of young people, and particularly of small boys.

Так как он не позаботился притворить за собой дверь, то Гепзибе пришлось сделать это самой, причем не обошлось без нескольких сердитых замечаний о несносности "этих мальчишек".

She had just placed another representative of the renowned Jim Crow at the window, when again the shop bell tinkled clamorously, and again the door being thrust open, with its characteristic jerk and jar, disclosed the same sturdy little urchin who, precisely two minutes ago, had made his exit.

Она только поставила другого Джима Кроу на окно, как снова громко зазвенел колокольчик, отворилась дверь с характерным своим скрипом и дребезжанием, и опять показался тот же самый дюжий мальчуган, который не больше двух минут назад оставил лавочку.

The crumbs and discoloration of the cannibal feast, as yet hardly consummated, were exceedingly visible about his mouth.

Крошки и краска от пиршества, которое он себе только что задал, были видны, как нельзя явственнее, вокруг его рта.

"What is it now, child?" asked the maiden lady, rather impatiently; "did you come back to shut the door?"

- Что тебе еще надо? - спросила лавочница с сильным нетерпением. - Ты вернулся затворить дверь, что ли?

"No," answered the urchin, pointing to the figure that had just been put up;

- Нет, - ответил мальчуган, указывая на фигуру, которая только что была выставлена в окне.

"I want that other Jim Crow."

- Дайте мне вон того, другого Джима Кроу.

"Well, here it is for you," said Hepzibah, reaching it down; but, recognising that this pertinacious customer would not quit her on any other terms, so long as she had a gingerbread figure in her shop, she partly drew back her extended hand-"Where is the cent?"

- Хорошо, возьми, - сказала Г епзиба, доставая пряник, но, видя что этот нахальный покупатель не оставит ее в покое, пока у нее в лавочке будут пряничные фигурки, она отвела в сторону свою протянутую руку и спросила: - Где же деньги?

The little boy had the cent ready, but like a true-born Yankee would have preferred the better bargain to the worse. Looking somewhat chagrined, he put the coin into Hepzibah's hand, and departed, sending the second Jim Crow in quest of the former one.

Деньги у мальчика были наготове, но он не без видимого сожаления положил монету в руку Г епзибы и покинул лавочку, отправив второго Джима Кроу туда же, что и первого.

The new shopkeeper dropped the first solid result of her commercial enterprise into the till.

Новая торговка опустила свою первую выручку в денежный ящик.

It was done. The sordid stain of that copper coin could never be washed away from her palm. The little schoolboy, aided by the impish figure of the negro dancer, had wrought an irreparable ruin. The structure of ancient aristocracy had been demolished by him, even as if his childish grip had torn down the seven-gabled mansion! Now let Hepzibah turn the old Pyncheon portraits with their faces to the wall; and take the map of her eastern territory to kindle the kitchen fire, and blow up the flame with the empty breath of her ancestral traditions! What had she to do with ancestry? Nothing: no more than with posterity!

Дело совершилось.

No lady now, but simply Hepzibah Pyncheon, a forlorn old maid, and keeper of a cent-shop!

Теперь, Гепзиба, ты уже не леди - ты просто Г епзиба Пинчон, одинокая старая дева, содержательница мелочной лавочки!

Nevertheless, even while she paraded these ideas somewhat ostentatiously through her mind, it is altogether surprising what a calmness had come over her. The anxiety and misgivings which had tormented her, whether asleep or in melancholy day-dreams, ever since her project began to take an aspect of solidity, had now vanished quite away.

И, однако, даже в то время, когда в ее голове возникали такие мысли, в сердце ее поселилась какая-то тишина, и мрачные предчувствия, которые мучили ее во сне и наяву с тех самых пор, как она приняла решение открыть лавочку, теперь исчезли совершенно.

She felt the novelty of her position, indeed but no longer with disturbance or affright.

Правда, она все еще чувствовала новизну своего положения, но уже без волнения и страха.

Now and then there came a thrill of almost youthful enjoyment.

Время от времени душа ее испытывала даже нечто похожее на радость.

It was the invigorating breath of a fresh outward atmosphere, after the long torpor and monotonous seclusion of her life. So wholesome is effort! So miraculous the strength that we do not know of!

Это происходило оттого, что после стольких лет затворничества в ее жизнь ворвался свежий ветерок. Так живительна деятельность, так дивна сила, которой мы часто сами в себе не ощущаем!

The healthiest glow that Hepzibah had known for years had come now, in the dreaded crisis, when, for the first time, she had put forth her hand to help herself.

Энергия, которой давно уже не чувствовала в себе Гепзиба, возродилась в ней в момент кризиса, когда она впервые протянула руки, чтобы спасти себя.

The little circlet of the schoolboy's copper coin-dim and lustreless though it was, with the small services which it had been doing here and there about the world-had proved a talisman, fragrant with good, and deserving to be set in gold and worn next her heart. It was as potent, and perhaps endowed with the same kind of efficacy, as a galvanic ring!

Небольшая медная монета школьника превратилась в благодетельный талисман, заслуживавший того, чтобы оправить его в золото и носить на груди.

Hepzibah, at all events, was indebted to its subtle operation, both in body and spirit; so much the more, as it inspired her with energy to get some breakfast, at which, still the better to keep up her courage, she allowed herself an extra spoonful in her infusion of black tea.

Во всяком случае, именно его незаметному действию Г епзиба была обязана переменой, которую она чувствовала в теле и душе, тем более что он придал ей сил позавтракать.

Her introductory day of shopkeeping did not run on, however, without many and serious interruptions of this mode of cheerful vigor.

Первый день ее новой жизни, впрочем, прошел не без затруднений.

As a general rule, Providence seldom vouchsafes to mortals any more than just that degree of encouragement which suffices to keep them at a reasonably full exertion of their powers. In the case of our old gentlewoman, after the excitement of new effort had subsided, the despondency of her whole life threatened ever and anon to return.

Прежняя апатия не раз грозила овладеть Г епзибой снова.

It was like the heavy mass of clouds which we may often see obscuring the sky, and making a gray twilight everywhere, until, towards nightfall, it yields temporarily to a glimpse of sunshine. But, always, the envious cloud strives to gather again across the streak of celestial azure.

Так густые массы облаков часто омрачают небо, распространяя повсюду серый полусвет, наконец, перед наступлением ночи, он на время уступает яркому сиянию солнца, но завистливые тучи постоянно стремятся закрыть небесную лазурь своими мутными массами.

Customers came in, as the forenoon advanced, but rather slowly; in some cases too, it must be owned, with little satisfaction either to themselves or Miss Hepzibah; nor, on the whole, with an aggregate of very rich emolument to the till.

До наступления полудня изредка появлялись новые покупатели, но в ящик было опущено не слишком много денег.

A little girl, sent by her mother to match a skein of cotton thread of a peculiar hue took one that the near-sighted old lady pronounced extremely like, but soon came running back, with a blunt and cross message, that it would not do, and besides, was very rotten!

Маленькая девочка, посланная матерью купить ниток известного цвета, взяла моток, который близорукой старой леди показался совершенно таким, какой был нужен, но скоро прибежала назад с сердитым наказом от матери, что нитки не того цвета и притом совсем гнилые.

Then there was a pale, care-wrinkled woman, not old but haggard, and already with streaks of gray among her hair, like silver ribbons; one of those women, naturally delicate, whom you at once recognize as worn to death by a brute-probably a drunken brute-of a husband, and at least nine children.

Потом пришла бледная, измученная трудами женщина, еще не старая, но с суровым выражением лица и уже с проседью в волосах -одна из тех нежных от природы женщин, в которых вы тотчас узнаете страдалицу, уставшую от нищеты и семейных огорчений.

She wanted a few pounds of flour, and offered the money, which the decayed gentlewoman silently rejected, and gave the poor soul better measure than if she had taken it.

Ей нужно было несколько фунтов муки. Гепзиба отказалась брать у нее деньги и дала женщине даже больше муки, чем та просила.

Shortly afterwards, a man in a blue cotton frock, much soiled, came in and bought a pipe, filling the whole shop, meanwhile, with the hot odour of strong drink, not only exhaled in the torrid atmosphere of his breath, but oozing out of his entire system, like an inflammable gas.

Вскоре после этого явился мужчина в синем засаленном пальто и купил трубку, наполнив всю лавочку сильным запахом крепких напитков, который не только вырывался у него изо рта, но и струился изо всех пор, подобно горючему газу.

It was impressed on Hepzibah's mind that this was the husband of the care-wrinkled woman.

Гепзиба подумала, не муж ли это изнуренной трудами женщины.

He asked for a paper of tobacco; and as she had neglected to provide herself with the article, her brutal customer dashed down his newly bought pipe, and left the shop muttering unintelligible words, which had the tone and bitterness of a curse.

Он попросил табаку, но так как мисс Пинчон не позаботилась обзавестись этим товаром, то грубый покупатель бросил на пол купленную им трубку и вышел из лавочки, бормоча какие-то ругательства.

Hereupon Hepzibah threw up her eyes, unintentionally scowling in the face of Providence!

Гепзиба подняла глаза к небу.

No less than five persons, during the forenoon, inquired for gingerbeer, or rootbeer, or any drink of a similar brewage, and, obtaining nothing of the kind, went off in an exceedingly bad humour.

Не меньше пяти человек до обеда спрашивали имбирное пиво или какой-нибудь другой напиток покрепче и, не обнаружив ничего подобного, удалялись с величайшим неудовольствием.

Three of them left the door open, and the other two pulled it so spitefully in going out that the little bell played the very deuce with Hepzibah's nerves.

Трое из них распахнули дверь настежь, а двое, выходя, хлопнули ею так, что колокольчик сыграл настоящий дуэт с нервами Гепзибы.

A round, bustling fire-ruddy housewife of the neighborhood burst breathless into the shop, fiercely demanding yeast; and when the poor gentlewoman, with her cold shyness of manner, gave her hot customer to understand that she did not keep the article, this very capable housewife took upon herself to administer a regular rebuke.

Однажды в лавочку ворвалась круглая, хлопотливая и раскрасневшаяся от кухонного огня служанка из соседнего дома и нетерпеливо попросила дрожжей, и, когда бедная леди с холодной робостью объявила ей, что у нее дрожжей нет, бойкая кухарка прочитала ей наставление:

"A cent-shop, and no yeast!" quoth she; "that will never do!

- Мелочная лавочка без дрожжей!

Who ever heard of such a thing?

Да где же такое видано?

Your loaf will never rise, no more than mine will today.

Ну, не подняться вашему тесту, как и моему сегодня!

You had better shut up shop at once."

Лучше закройте свою лавочку.

"Well," said Hepzibah, heaving a deep sigh, "perhaps I had!"

- Да, - ответила с глубоким вздохом Гепзиба, - так, наверно, и вправду было бы лучше.

Several times, moreover, besides the above instance, her ladylike sensibilities were seriously infringed upon by the familiar, if not rude tone, with which people addressed her.

Кроме этих неприятных случаев, бедная мисс Пинчон была поражена фамильярным, если даже не грубым тоном, с каким к ней обращались покупатели.

They evidently considered themselves not merely her equals, but her patrons and superiors.

Они считали себя не только равными ей, но даже вели себя так, будто покровительствовали ей.

Now, Hepzibah had unconsciously flattered herself with the idea that there would be a gleam or halo, of some kind or other, about her person, which would insure an obeisance to her sterling gentility, or, at least a tacit recognition of it.

Гепзиба бессознательно тешила себя надеждой, что ее особу будет отличать какое-нибудь особенное звание, которое выражало бы почтение к ней, или, по крайней мере, что это почтение будет проявляться без слов.

On the other hand, nothing tortured her more intolerably than when this recognition was too prominently expressed.

Но, с другой стороны, ничто не мучило ее так жестоко, как чересчур резкое выражение этого почтения.

To one or two rather officious offers of sympathy, her responses were little short of acrimonious; and, we regret to say, Hepzibah was thrown into a positively unchristian state of mind, by the suspicion that one of her customers was drawn to the shop, not by any real need of the article which she pretended to seek, but by a wicked wish to stare at her.

Нескольким покупателям, слишком уж щедрым на сочувствие, она отвечала очень отрывисто и сурово, а к одному, который, как ей показалось, зашел в лавочку не для покупок, а из злого желания поглядеть на нее, она и вовсе отнеслась с презрением.

The vulgar creature was determined to see for herself what sort of a figure a mildewed piece of aristocracy, after wasting all the bloom, and much of the decline of her life, apart from the world, would cut behind a counter.

Бедняге вздумалось посмотреть, что, дескать, за барышня такая вздумала на заре своих дней сесть за конторкой.

In this particular case, however mechanical and innocuous it might be at other times, Hepzibah's contortion of brow served her its good stead.

На этот раз нахмуренные брови Г епзибы очень ей пригодились.

"I never was so frightened in my life!" said the curious customer in describing the incident of her acquaintances.

- Никогда еще в жизни я не был так испуган! -говорил любопытный покупатель, описывая это приключение своему знакомому.

"She's a real old vixen, take my word for it!

- Это настоящая старая ведьма, честное слово, ведьма!

She says little, to be sure; but if you could only see the mischief in her eye!"

Говорит она мало, но посмотрел бы ты, какая злость у нее в глазах!

On the whole, therefore, her new experience led our decayed gentlewoman to very disagreeable conclusions as to the temper and manners of what she termed the lower classes, whom heretofore she had looked down upon with a gentle and pitying complaisance, as herself occupying a sphere of unquestionable superiority.

Вообще новый жизненный опыт привел Г епзибу к весьма неприятным заключениям касательно характера низших слоев общества, на которые она до сих пор взирала с благосклонностью и состраданием, так как сама вращалась в сфере неоспоримо высшей.

But, unfortunately, she had likewise to struggle against a bitter emotion of a directly opposite kind: a sentiment of virulence, we mean, towards the idle aristocracy to which it had so recently been her pride to belong.

Но, к несчастью, она вынуждена была бороться в то же время с сильным душевным волнением противоположного рода: мы говорим о чувстве неприязни к высшему сословию, принадлежностью к которому она еще недавно так гордилась.

When a lady, in a delicate and costly summer garb, with a floating veil and gracefully swaying gown, and, altogether, an ethereal lightness that made you look at her beautifully slippered feet, to see whether she trod on the dust or floated in the air-when such a vision happened to pass through this retired street, leaving it tenderly and delusively fragrant with her passage, as if a bouquet of tea-roses had been borne along-then again, it is to be feared, old Hepzibah's scowl could no longer vindicate itself entirely on the plea of near-sightedness. "For what end," thought she, giving vent to that feeling of hostility which is the only real abasement of the poor, in presence of the rich, "for what good end, in the wisdom of Providence, does that woman live? Must the whole world toil, that the palms of her hands may be kept white and delicate?"

Когда какая-нибудь леди в нежном и дорогом летнем костюме, с развевающейся вуалью и в изящно драпированном платье, одаренная притом такой легкой поступью, что вы невольно обратили бы взор на ее изящно обутые ножки, как бы желая удостовериться, касается ли она земли или порхает по воздуху, - когда такое видение появлялось на ее уединенной улице, оставляя после себя нежный, привлекательный аромат, как будто пронесли букет китайских роз, нахмуренность старой Гепзибы едва ли можно было объяснить близорукостью.

Then, ashamed and penitent, she hid her face.

И потом, устыдившись самой себя и раскаявшись, она закрывала руками лицо и говорила:

"May God forgive me!" said she.

- Да простит меня Господь!

Doubtless, God did forgive her. But, taking the inward and outward history of the first half-day into consideration, Hepzibah began to fear that the shop would prove her ruin in a moral and religious point of view, without contributing very essentially towards even her temporal welfare.

Приняв во внимание все события утра, Гепзиба начала опасаться, что лавочка повредит ей в нравственном отношении и едва ли принесет существенную пользу в отношении финансовом.

Chapter Four.

Глава IV

A Day behind the Counter

День за конторкой

Towards noon, Hepzibah saw an elderly gentleman, large and portly, and of remarkably dignified demeanor, passing slowly along, on the opposite side of the white and dusty street.

Около полудня Гепзиба увидала проходившего мимо по противоположной стороне побелевшей от пыли улицы пожилого джентльмена, дородного и крепкого, с важными манерами.

On coming within the shadow of the Pyncheon Elm, he stopped, and (taking off his hat, meanwhile, to wipe the perspiration from his brow) seemed to scrutinise, with especial interest, the dilapidated and rusty-visaged House of Seven Gables.

Он остановился в тени древнего вяза и, сняв шляпу, чтобы отереть выступивший у него на лбу пот, рассматривал, по-видимому, с особенным любопытством обветшалый Дом с семью шпилями.

He himself, in a very different style, was as well worth looking at as the house.

От него самого в некотором роде веяло такой же почтенной стариной, как и от этого дома.

No better model need be sought, nor could have been found, of a very high order of respectability, which, by some indescribable magic, not merely expressed itself in his looks and gestures, but even governed the fashion of his garments, and rendered them all proper and essential to the man.

Вряд ли возможно было отыскать более совершенный образец респектабельности, которая необъяснимым образом выражалась не только в его взгляде и жестах, но и даже в покрое его платья.

Without appearing to differ, in any tangible way, from other people's clothes, there was yet a wide and rich gravity about them, that must have been a characteristic of the wearer, since it could not be defined as pertaining either to the cut or material.

Его костюм с виду совсем не отличался от костюмов прочих людей, но носил на себе печать какой-то особенной важности, которая происходила, вероятно, от характера самого владельца.

His gold-headed cane, too-a serviceable staff of dark, polished wood-had similar traits, and had it chosen to take a walk by itself, would have been recognized anywhere as a tolerably adequate representative of its master.

Его трость с золотым набалдашником - уже подержанный посох из черного полированного дерева - отличалась тем же характером.

This character-which showed itself so strikingly in everything about him, and the effect of which we seek to convey to the reader-went no deeper than his station, habits of life, and external circumstances.

Этот характер, проявлявшийся в одежде и манерах этого господина, ясно говорил о его положении в свете, привычках, жизни и внешних обстоятельствах.

One perceived him to be a personage of mark, influence, and authority; and especially, you could feel just as certain that he was opulent as if he had exhibited his bank account, or as if you had seen him touching the twigs of the Pyncheon Elm, and, Midas-like, transmuting them to gold.

В нем тотчас видна была особа знатная и сильная; а что он помимо прочего еще и богат - это было так же очевидно для всякого, как если бы он показал банковские билеты или на ваших глазах коснулся ветвей вяза и обратил их в золото.

In his youth he had probably been considered a handsome man; at his present age, his brow was too heavy, his temples too bare, his remaining hair too gray, his eye too cold, his lips too closely compressed, to bear any relation to mere personal beauty. He would have made a good and massive portrait; better now, perhaps, than at any previous period of his life, although his look might grow positively harsh, in the process of being fixed upon the canvas. The artist would have found it desirable to study his face, and prove its capacity for varied expression; to darken it with a frown-to kindle it up with a smile.

В молодости своей он, вероятно, был необыкновенно красивым человеком. Теперь же брови его были так густы, волосы так жидки и серы, глаза так холодны, а губы так тесно сжаты, что о красоте говорить не приходилось.

While the elderly gentleman stood looking at the Pyncheon House, both the frown and the smile passed successively over his countenance.

Когда пожилой джентльмен смотрел на дом Пинчонов, угрюмость и улыбка поочередно сменялись на его лице.

His eye rested on the shop-window, and, putting up a pair of gold-bowed spectacles, which he held in his hand, he minutely surveyed Hepzibah's little arrangement of toys and commodities.

Взгляд его остановился на окне лавочки. Надев на нос оправленные в золото очки, которые он держал в руке, он внимательно рассмотрел маленькую выставку игрушек и других товаров Гепзибы.

At first it seemed not to please him-nay, to cause him exceeding displeasure-and yet, the very next moment, he smiled.

Сперва она ему как будто не понравилась, но потом он засмеялся.

While the latter expression was yet on his lips, he caught a glimpse of Hepzibah, who had involuntarily bent forward to the window; and then the smile changed from acrid and disagreeable to the sunniest complacency and benevolence.

Улыбка не оставила еще его лица, когда он заметил Г епзибу, которая невольно наклонилась к окну, и смех его из едкого и неприятного превратился в снисходительный и благосклонный.

He bowed, with a happy mixture of dignity and courteous kindliness, and pursued his way.

Он поклонился ей с достоинством и учтивой любезностью и продолжил свой путь.

"There he is!" said Hepzibah to herself, gulping down a very bitter emotion, and, since she could not rid herself of it, trying to drive it back into her heart.

-Это он! - сказала себе Гепзиба, подавляя глубочайшее волнение; она была не в состоянии освободиться от этого чувства.

"What does he think of it, I wonder? Does it please him?

- Желала бы я знать, что он думает об этом, нравится ли ему?..

Ah!-he is looking back!"

Ах! Он оборачивается!

The gentleman had paused in the street, and turned himself half about, with his eyes fixed on the shop-window.

Джентльмен остановился на улице и, повернув голову, опять глядел на окно лавочки.

In fact, he wheeled wholly round, and commenced a step or two, as if designing to enter the shop; but, as it chanced, his purpose was anticipated by Hepzibah's first customer, the little cannibal of Jim Crow, who, staring up at the window, was irresistibly attracted by an elephant of gingerbread.

Он даже сделал шаг или два назад, как бы с намерением зайти в лавочку, но так случилось, что его опередил первый покупатель мисс Гепзибы, истребивший двух пряничных негров. Мальчуган остановился напротив окна. Казалось, неодолимая сила влекла его к пряничному слону.

What a grand appetite had this small urchin!-two Jim Crows immediately after breakfast!-and now an elephant, as a preliminary whet before dinner!

Что за аппетит у этого мальчишки! Съел пару негров тотчас после завтрака, а теперь подавай ему слона вместо закуски перед обедом!

By the time this latter purchase was completed, the elderly gentleman had resumed his way, and turned the street corner.

Но прежде чем эта новая покупка была сделана, пожилой джентльмен отправился своей дорогой и повернул за угол улицы.

"Take it as you like, Cousin Jaffrey!" muttered the maiden lady, as she drew back, after cautiously thrusting out her head, and looking up and down the street.

- Понимайте это, как вам угодно, кузен Джеффри!- пробормотала про себя старая леди, когда он удалился, высунув, однако, сначала голову в форточку и осмотрев улицу.

"Take it as you like!

- Понимайте, как вам угодно!

You have seen my little shop-window!

Вы видели окно моей лавочки - что же?

Well!-What have you to say?-is not the Pyncheon House my own, while I'm alive?"

Что вы можете против этого сказать? Разве дом Пинчонов не моя собственность, пока я жива?

After this incident, Hepzibah retreated to the back parlour where she at first caught up a half-finished stocking, and began knitting at it with nervous and irregular jerks; but quickly finding herself at odds with the stitches, she threw it aside, and walked hurriedly about the room. At length, she paused before the portrait of the stern old Puritan, her ancestor, and the founder of the house.

После этого Г епзиба удалилась в заднюю комнату, где она сегодня впервые принялась за недовязанный чулок, и начала работать, то и дело нервно вздрагивая. Скоро, однако, работа ей наскучила, она отбросила ее в сторону и стала ходить по комнате; наконец остановилась перед портретом мрачного старого пуританина, своего предка и основателя дома.

In one sense, this picture had almost faded into the canvas, and hidden itself behind the duskiness of age; in another, she could not but fancy that it had been growing more prominent, and strikingly expressive, ever since her earliest familiarity with it, as a child.

В одном отношении это изображение почти скрылось под вековой пылью, в другом - Гепзибе казалось, что оно не было яснее и выразительнее даже во времена ее детства, когда она, бывало, рассматривала его.

For, while the physical outline and substance were darkening away from the beholder's eye, the bold, hard, and, at the same time, indirect character of the man, seemed to be brought out in a kind of spiritual relief.

В самом деле, между тем как очертания лица и краски почти стерлись, суровый характер оригинала, казалось, обрел в этом портрете какую-то рельефность.

Such an effect may occasionally be observed in pictures of antique date.

Подобное явление нередко случается замечать в портретах отдаленного времени.

They acquire a look which an artist (if he have anything like the complacency of artists nowadays) would never dream of presenting to a patron as his own characteristic expression, but which, nevertheless, we at once recognize as reflecting the unlovely truth of a human soul.

Они приобретают выражение, которое художник (если только он был похож на угодливых художников нашей эпохи) и не думал придавать изображаемой им особе, но которое с первого взгляда открывает нам истину души человеческой.

In such cases, the painter's deep conception of his subject's inward traits has wrought itself into the essence of the picture, and is seen after the superficial coloring has been rubbed off by time.

Это значит, что глубокое понимание художником черт характера оригинала выразилось в самой сущности живописи и проявилось тогда только, когда наружный колорит был изглажен временем.

While gazing at the portrait, Hepzibah trembled under its eye.

Глядя на портрет, Гепзиба дрожала.

Her hereditary reverence made her afraid to judge the character of the original so harshly as a perception of the truth compelled her to do.

Почтительность по отношению к этому изображению не позволяла ей строго судить о характере оригинала, несмотря на то, что в глубине души она сознавала истину.

But still she gazed, because the face of the picture enabled her-at least, she fancied so-to read more accurately, and to a greater depth, the face which she had just seen in the street.

Женщина продолжала, однако же, смотреть на портрет, потому как это лицо было поразительно схоже - по крайней мере ей так казалось - с тем лицом, которое она только что видела на улице.

"This is the very man!" murmured she to herself.

- Точь-в-точь как он! - бормотала она себе под нос.

"Let Jaffrey Pyncheon smile as he will, there is that look beneath!

- Пускай Джеффри Пинчон смеется сколько хочет, но под его смехом вот что скрывается.

Put on him a skull-cap, and a band, and a black cloak, and a Bible in one hand and a sword in the other-then let Jaffrey smile as he might-nobody would doubt that it was the old Pyncheon come again!

Надень только на него шлем да черный плащ и дай в одну руку шпагу, а в другую Библию, и тогда - пускай себе смеется Джеффри - никто не усомнится, что старый Пинчон явился снова!

He has proved himself the very man to build up a new house! Perhaps, too, to draw down a new curse!"

Он доказал это тем, что построил новый дом.

Thus did Hepzibah bewilder herself with these fantasies of the old time. She had dwelt too much alone-too long in the Pyncheon House-until her very brain was impregnated with the dry rot of its timbers.

Гепзиба так долго жила одна в доме Пинчонов, что ее ум проникся его преданиями.

She needed a walk along the noonday street, to keep her sane.

Ей нужно было пройтись по освещенной сиянием дня улице, чтобы освежить мысли.

By the spell of contrast, another portrait rose up before her, painted with more daring flattery than any artist would have ventured upon, but yet so delicately touched that the likeness remained perfect.

Тут, словно по волшебству, в воображении Г епзибы появился другой образ, написанный нежными и воздушными красками.

Malbone's miniature, though from the same original, was far inferior to Hepzibah's air-drawn picture, at which affection and sorrowful remembrance wrought together. Soft, mildly, and cheerfully contemplative, with full, red lips, just on the verge of a smile, which the eyes seemed to herald by a gentle kindling-up of their orbs! Feminine traits, molded inseparably with those of the other sex!

Миниатюра Мальбона была нарисована с того же оригинала, но сильно уступала этому образу, оживленному любовью и грустным воспоминанием, тихому и задумчивому, с полными, алыми губами, готовыми к улыбке, о которой предупреждали глаза со слегка приподнятыми веками, и с чертами, в которых проглядывала едва уловимая женственность.

The miniature, likewise, had this last peculiarity; so that you inevitably thought of the original as resembling his mother, and she, a lovely and lovable woman, with perhaps some beautiful infirmity of character, that made it all the pleasanter to know, and easier to love her.

В миниатюре тоже есть эта особенность, поэтому нельзя не подумать, что оригинал был похож на свою мать, а она была любящей и любимой женщиной, которую отличала, может быть, некая нетвердость характера, но оттого ее только больше любили.

"Yes," thought Hepzibah, with grief of which it was only the more tolerable portion that welled up from her heart to her eyelids, "they persecuted his mother in him!

"Да, - подумала Г епзиба с грустью, и две слезинки выступили у нее на глазах. - Они преследовали в нем его мать!

He never was a Pyncheon!"

Он никогда не был Пинчоном!"

But here the shop bell rang; it was like a sound from a remote distance-so far had Hepzibah descended into the sepulchral depths of her reminiscences.

Но тут из лавочки донесся звон колокольчика. Гепзибе показалось, что он звучит Бог знает как далеко, так она углубилась в погребальный склеп воспоминаний.

On entering the shop, she found an old man there, a humble resident of Pyncheon Street, and whom, for a great many years past, she had suffered to be a kind of familiar of the house.

Войдя в лавочку, она обнаружила там еще одного смиренного жителя улицы Пинчонов - старика, который навещал ее с давних пор.

He was an immemorial personage, who seemed always to have had a white head and wrinkles, and never to have possessed but a single tooth, and that a half-decayed one, in the front of the upper jaw.

Это был человек поистине древний; его всегда знали седым и морщинистым, и всегда у него был только один зуб во рту, сверху, и тот наполовину сломанный.

Well advanced as Hepzibah was, she could not remember when Uncle Venner, as the neighborhood called him, had not gone up and down the street, stooping a little and drawing his feet heavily over the gravel or pavement.

Как ни стара была сама Г епзиба, но она не помнила такого времени, когда бы дядюшка Веннер, как называли его в окрестностях, не бродил взад-вперед по улице, немножко прихрамывая и волоча свою ногу по булыжникам мостовой.

But still there was something tough and vigorous about him, that not only kept him in daily breath, but enabled him to fill a place which would else have been vacant in the apparently crowded world.

Но у него при этом было столько сил, что он не только мог держаться на ногах целый день, но и занимал в обществе особое место, которое в ином случае оставалось бы вакантным, несмотря на густонаселенность мира.

To go of errands, with his slow and shuffling gait, which made you doubt how he ever was to arrive anywhere; to saw a small household's foot or two of firewood, or knock to pieces an old barrel, or split up a pine board, for kindling-stuff; in summer, to dig the few yards of garden-ground appertaining to a low-rented tenement, and share the produce of his labor at the halves; in winter, to shovel away the snow from the sidewalk, or open paths to the wood-shed, or along the clothes-line; such were some of the essential offices which Uncle Venner performed among at least a score families.

Отнести письмо, тяжело переступая дряхлыми ногами, которые заставляли сомневаться в том, что он когда-нибудь достигнет цели своего похода; распилить бревно или нарубить дров для какой-нибудь кухарки, или разбить в щепки негодный к употреблению бочонок; летом вскопать несколько ярдов садовой земли; зимой очистить тротуар от снега или проложить тропинку к сараю или прачечной - такими были существенные услуги, которые дядюшка Веннер оказывал, по меньшей мере, двадцати семействам.

Within that circle, he claimed the same sort of privilege, and probably felt as much warmth of interest, as a clergyman does in the range of his parishioners.

В этом кругу он имел притязание на благодарность и любовь.

Not that he laid claim to the tithe pig; but, as an analogous mode of reverence, he went his rounds, every morning, to gather up the crumbs of the table and overflowings of the dinner-pot, as food for a pig of his own.

Он не мечтал о каких-то выгодах, но каждое утро обходил окрестности, собирая остатки хлеба и другой пищи.

In his younger days-for, after all, there was a dim tradition that he had been, not young, but younger-Uncle Venner was commonly regarded as rather deficient, than otherwise, in his wits.

В свои лучшие годы - потому что все-таки существовало темное предание, что он был... не молод, но по крайней мере моложе, чем сейчас, -дядюшка Веннер считался человеком не слишком сметливым.

In truth, he had virtually pleaded guilty to the charge, by scarcely aiming at such success as other men seek, and by taking only that humble and modest part, in the intercourse of life, which belongs to the alleged deficiency.

Действительно, о нем можно было это сказать, потому как он редко стремился к успехам, которых добиваются другие люди, и всегда принимал на себя в житейских делах ничтожную и смиренную роль.

But, now, in his extreme old age-whether it were that his long and hard experience had actually brightened him, or that his decaying judgment rendered him less capable of fairly measuring himself-the venerable man made pretensions to no little wisdom, and really enjoyed the credit of it.

Но теперь, в престарелом возрасте - потому ли, что его умудрил опыт долгой и тяжкой жизни, или потому, что его слабый рассудок не позволял ему прежде оценить себя по достоинству, - этот человек всерьез претендовал на ум.

There was likewise, at times, a vein of something like poetry in him; it was the moss or wallflower of his mind in its small dilapidation, and gave a charm to what might have been vulgar and commonplace in his earlier and middle life.

В нем время от времени обнаруживалась, так сказать, некая поэтическая жилка: то был мох и пустынные цветы на его маленьких развалинах; они придавали прелесть тому, чтобы могло назваться грубым и пошлым в раннюю пору его жизни.

Hepzibah had a regard for him, because his name was ancient in the town, and had formerly been respectable. It was a still better reason for awarding him a species of familiar reverence, that Uncle Venner was himself the most ancient existence, whether of man or thing, in Pyncheon Street, except the House of Seven Gables, and perhaps the elm that overshadowed it.

Гепзиба оказывала ему внимание, потому что его имя было одним из самых древних в городе и некогда пользовалось уважением; но в первую очередь право на ее почтительное отношение Веннеру давало то обстоятельство, что он был самым старым среди всех одушевленных и неодушевленных предметов на улице Пинчонов, за исключением разве что Дома с семью шпилями и, может быть, раскидистого вяза.

The patriarch now presented himself before Hepzibah, clad in an old blue coat, which had a fashionable air, and must have accrued to him from the cast-off wardrobe of some dashing clerk.

Этот-то патриарх и предстал теперь перед Г епзибой в старом синем фраке, который напоминал современные моды и, вероятно, достался ему после раздела гардероба какого-нибудь умершего пастора.

As for his trousers, they were of tow-cloth, very short in the legs, and bagging down strangely in the rear, but yet having a suitableness to his figure which his other garment entirely lacked.

Что касается его штанов, то они были из толстого пенькового холста, очень короткие спереди и висевшие странными складками сзади, но неплохо сидели на его фигуре, чего нельзя было сказать об остальном его платье.

His hat had relation to no other part of his dress, and but very little to the head that wore it.

Например, его шапка совсем не сочеталась с костюмом.

Thus Uncle Venner was a miscellaneous old gentleman, partly himself, but, in good measure somebody else; patched together, too, of different epochs; an epitome of times and fashions.

Дядюшка Веннер казался сотканным из лоскутков разных эпох с их разными обычаями.

"So you have really begun trade," said he, "really begun trade!

- Так вы и в самом деле принялись за торговлю? -обратился он к Гепзибе. - Всерьез принялись?

Well, I'm glad to see it.

Что ж, я очень рад.

Young people should never live idle in the world, nor old ones neither, unless when the rheumatise gets hold of them.

Молодые люди не должны жить праздно, впрочем, так же, как и старые, до тех пор пока ревматизм не одолеет.

It has given me warning already; and in two or three years longer, I shall think of putting aside business, and retiring to my farm.

Он постоянно мне о себе напоминает, и я подумываю года через два оставить дела и удалиться на свою ферму.

That's yonder-the great brick house, you know-the workhouse, most folks call it; but I mean to do my work first, and go there to be idle and enjoy myself.

Она вон там; знаете, большой кирпичный дом -рабочий дом, как его еще называют. Но я сперва хочу потрудиться, а потом уже уйти на покой.

And I'm glad to see you beginning to do your work, Miss Hepzibah!"

Очень, очень рад, что вы тоже взялись за дело, мисс Гепзиба!

"Thank you, Uncle Venner," said Hepzibah, smiling; for she always felt kindly towards the simple and talkative old man. Had he been an old woman, she might probably have repelled the freedom which she now took in good part.

- Благодарю вас, дядюшка Веннер, - с улыбкой сказала Г епзиба, потому что она всегда чувствовала расположение к этому простоватому и болтливому старику.

"It is time for me to begin work, indeed!

- В самом деле, пора и мне взяться за дело!

Or, to speak the truth, I have just begun, when I ought to be giving it up."

Хотя, можно сказать, что я начинаю тогда, когда должна была бы закончить...

"O, never say that, Miss Hepzibah," answered the old man.

- Не говорите так, мисс Г епзиба, - возразил старик.

"You are a young woman yet.

- Вы еще молоды.

Why, I hardly thought myself younger than I am now, it seems so little while ago since I used to see you playing about the door of the old house, quite a small child!

Мне сдается, я еще совсем недавно видел, как вы малюткой играли у дверей дома!

Oftener, though, you used to be sitting at the threshold, and looking gravely into the street; for you had always a grave kind of way with you-a grown-up air, when you were only the height of my knee.

Чаще, однако же, вы сидели на пороге и смотрели с серьезным видом на улицу; вы всегда были серьезным ребенком - даже тогда, когда едва еще доставали до моего колена.

It seems as if I saw you now; and your grandfather, with his red cloak and his white wig, and his cocked hat, and his cane, coming out of the house, and stepping so grandly up the street!

Я до сих пор будто вижу вас ребенком перед собой и вашего дедушку в его красном плаще, и в белом парике, и в заломленной шляпе. Вижу вот, как он с тростью в руке выходит из дома и важной походкой идет по улице!

Those old gentlemen that grew up before the Revolution used to put on grand airs. In my young days, the great man of the town was commonly called King; and his wife, not Queen to be sure, but Lady. Nowadays, a man would not dare to be called King; and if he feels himself a little above common folks, he only stoops so much the lower to them.

У старых джентльменов был важный вид... В лучшие мои годы сильного в городе человека обыкновенно называли джентльменом, а жену его - леди.

I met your cousin, the judge, ten minutes ago; and, in my old tow-cloth trousers, as you see, the judge raised his hat to me, I do believe!

Я встретил вашего кузена, судью, минут десять назад, и, несмотря на то, что на мне, как видите, старое отрепье, судья снял передо мной шляпу, как мне показалось.

At any rate, the judge bowed and smiled!"

По крайней мере он поклонился и улыбнулся.

"Yes," said Hepzibah, with something bitter stealing unawares into her tone; "my cousin Jaffrey is thought to have a very pleasant smile!"

- Да, - произнесла Г епзиба с какой-то невольной горечью в голосе. - Мой кузен Джеффри считает, что у него очень приятная улыбка.

"And so he has!" replied Uncle Venner.

- А что? Это и в самом деле так! - ответил дядюшка Веннер.

"And that's rather remarkable in a Pyncheon; for, begging your pardon, Miss Hepzibah, they never had the name of being an easy and agreeable set of folks.

- И это чудесно, потому что, с вашего позволения, мисс Г епзиба, Пинчоны никогда не слыли ласковыми и приятными людьми.

There was no getting close to them.

С ними невозможно было заговорить.

But now, Miss Hepzibah, if an old man may be bold to ask, why don't Judge Pyncheon, with his great means, step forward, and tell his cousin to shut up her little shop at once?

Но почему, мисс Г епзиба, - если позволите старику такую смелость, - почему бы судье Пинчону при его средствах не зайти к вам и не попросить тотчас закрыть вашу лавочку?

It's for your credit to be doing something; but it's not for the judge's credit to let you!"

Конечно, для вас в этой торговле есть выгода, но для судьи - ровным счетом никакой!

"We won't talk of this, if you please, Uncle Venner," said Hepzibah, coldly.

- Не будем об этом, дядюшка Веннер, - холодно попросила Гепзиба.

"I ought to say, however, that if I choose to earn bread for myself, it is not Judge Pyncheon's fault.

- Впрочем, я должна сказать, что если я и решилась зарабатывать себе на хлеб, то виной этому отнюдь не судья Пинчон.

Neither will he deserve the blame," added she, more kindly, remembering Uncle Venner's privileges of age and humble familiarity, "if I should, by and by, find it convenient to retire with you to your farm."

Он также не заслуживал бы порицания, если я, -прибавила она несколько ласковее, вспоминая привилегии старости и простой фамильярности дядюшки Веннера, - если бы я окончательно убедилась в том, что мне нужно удалиться вместе с вами на вашу ферму.

"And it's no bad place, neither, that farm of mine!" cried the old man, cheerily, as if there were something positively delightful in the prospect.

- Да, моя ферма - недурное местечко! -воскликнул старик добродушно, как будто в этом плане было что-то невероятно радостное.

"No bad place is the great brick farmhouse, especially for them that will find a good many old cronies there, as will be my case.

- Большой кирпичный дом... Особенно для тех, кто найдет там старых приятелей, как вот я.

I quite long to be among them, sometimes of the winter evenings; for it is but dull business for a lonesome, elderly man like me, to be nodding by the hour together, with no company but his air-tight stove.

Меня давно уже к ним тянет, особенно в зимние вечера, потому что скучно одинокому старику дремать часами напролет без единого товарища, кроме горящей на очаге головни!

Summer or winter, there's a great deal to be said in favor of my farm!

Многое можно сказать в пользу моей фермы - как в летнюю, так и в зимнюю пору.

And, take it in the autumn, what can be pleasanter than to spend a whole day on the sunny side of a barn or a woodpile, chatting with somebody as old as one's self; or perhaps idling away the time with a natural born simpleton, who knows how to be idle, because even our busy Yankees never have found out how to put him to any use?

А возьмите вы осень - что может быть приятнее, чем проводить целый день под теплым солнцем на куче бревен с таким же старичком, как я сам, или, пожалуй, с каким-нибудь простаком, который умеет только лениться и балагурить?

Upon my word, Miss Hepzibah, I doubt whether I've ever been so comfortable as I mean to be at my farm, which most folks call the workhouse.

Право, мисс Гепзиба, я не знаю, где бы мне было так спокойно, как на моей ферме, которую называют рабочим домом.

But you-you're a young woman yet-you never need go there!

Но вы - вы еще молоды - вам нечего думать о ней.

Something still better will turn up for you.

На вашу долю может выпасть что-нибудь получше.

I'm sure of it!"

Я в этом уверен!

Hepzibah fancied that there was something peculiar in her venerable friend's look and tone; insomuch, that she gazed into his face with considerable earnestness, endeavouring to discover what secret meaning, if any, might be lurking there.

Гепзибе показалось, что во взгляде и в тоне ее почтенного друга есть что-то особенное. Она смотрела пристально ему в лицо, стараясь угадать, какая тайная мысль - если только она была - сквозит в его чертах.

Individuals whose affairs have reached an utterly desperate crisis almost invariably keep themselves alive with hopes, so much the more airily magnificent, as they have the less of solid matter within their grasp, whereof to mold any judicious and moderate expectation of good.

Люди, оказавшись в отчаянном положении, часто тешат себя надеждами, которые тем великолепнее и фантастичнее, чем меньше у них в руках остается твердого материала, для того чтобы вылепить какое-нибудь вполне резонное ожидание благоприятной перемены.

Thus, all the while Hepzibah was perfecting the scheme of her little shop, she had cherished an unacknowledged idea that some harlequin trick of fortune would intervene in her favor.

Так и Гепзиба, строя планы торговли, постоянно питала в душе надежду, что фортуна устроит ей какой-нибудь необыкновенный сюрприз.

For example, an uncle-who had sailed for India fifty years before, and never been heard of since-might yet return, and adopt her to be the comfort of his very extreme and decrepit age, and adorn her with pearls, diamonds, and oriental shawls and turbans, and make her the ultimate heiress of his unreckonable riches.

Например, дядя, отплывший в Индию пятьдесят лет назад и пропавший без вести, может вдруг вернуться, сделать ее утешением своей глубокой и очень дряхлой старости, украсить ее жемчугом, алмазами, восточными шалями и тюрбанами и завещать ей свое несметное богатство.

Or the member of parliament, now at the head of the English branch of the family-with which the elder stock, on this side of the Atlantic, had held little or no intercourse for the last two centuries-this eminent gentleman might invite Hepzibah to quit the ruinous House of Seven Gables, and come over to dwell with her kindred at Pyncheon Hall.

Или член парламента, глава английской ветви ее рода - с которой старшее поколение по эту сторону Атлантического океана не имело никаких сношений в течение последних двух столетий, -может написать Гепзибе, чтобы она оставила ветхий Дом с семью шпилями и переехала жить к родным в Пинчон-холл.

But, for reasons the most imperative, she could not yield to his request.

Впрочем, по важным причинам она не смогла бы принять это приглашение.

It was more probable, therefore, that the descendants of a Pyncheon who had emigrated to Virginia, in some past generation, and became a great planter there-hearing of Hepzibah's destitution, and impelled by the splendid generosity of character with which their Virginian mixture must have enriched the New England blood-would send her a remittance of a thousand dollars, with a hint of repeating the favor annually.

Поэтому гораздо вероятнее, что потомки Пинчона, которые когда-то переселились в Вирджинию и стали там богатыми плантаторами, узнав о жалкой участи Г епзибы, пришлют ей вексель в тысячу долларов с обещанием высылать по стольку же ежегодно.

Or-and surely anything so undeniably just could not be beyond the limits of reasonable anticipation-the great claim to the heritage of Waldo County might finally be decided in favor of the Pyncheons; so that, instead of keeping a cent-shop, Hepzibah would build a palace, and look down from its highest tower on hill, dale, forest, field, and town, as her own share of the ancestral territory.

Или великая тяжба о наследстве графства Вальдо может, наконец, быть решена в пользу Пинчонов, так что, вместо того чтобы торговать в лавочке, Гепзиба построит дворец и будет смотреть из его высочайшей башни на холмы, долины, леса, поля и города, составляющие ее владения.

These were some of the fantasies which she had long dreamed about; and, aided by these, Uncle Venner's casual attempt at encouragement kindled a strange festal glory in the poor, bare, melancholy chambers of her brain, as if that inner world were suddenly lighted up with gas.

Таковы были некоторые из фантазий, которыми она давно уже утешалась. Под их влиянием попытка дядюшки Веннера ободрить ее озарила странным торжественным светом убогие, пустые и печальные комнаты ее ума.

But either he knew nothing of her castles in the air-as how should he?-or else her earnest scowl disturbed his recollection, as it might a more courageous man's. Instead of pursuing any weightier topic, Uncle Venner was pleased to favor Hepzibah with some sage counsel in her shopkeeping capacity.

Но или старик ничего не знал о ее воздушных замках - да и откуда ему было знать, - или ее пристальный, нахмуренный взгляд прервал его приятные воспоминания, как могло бы случиться и с человеком похрабрее, - только дядюшка Веннер вместо того, чтобы приводить еще более веские доводы благоприятного положения Гепзибы, счел за благо снабдить ее несколькими мудрыми советами касательно ее нового ремесла.

"Give no credit! "-these were some of his golden maxims-"Never take paper money!

- Не давайте никому в долг! - Таким было одно из его золотых правил. - Никогда не принимайте векселя!

Look well to your change!

Хорошенько пересчитывайте сдачу!

Ring the silver on the four-pound weight!

Серебро должно иметь чистый звон!

Shove back all English halfpence and base copper tokens, such as are very plenty about town!

Отдавайте обратно английские полупенсы и медную монету!

At your leisure hours, knit children's woollen socks and mittens!

На досуге вяжите детские чулочки и рукавички!

Brew your own yeast, and make your own gingerbeer!"

Заправляйте сами для своей лавочки дрожжи и пеките сами пряники!

And while Hepzibah was doing her utmost to digest the hard little pellets of his already uttered wisdom, he gave vent to his final, and what he declared to be his all-important, advice, as follows:

Пока Г епзиба силилась переварить жесткие пилюли его глубокой мудрости, он в заключение своей речи привел два следующих, по его мнению, весьма важных, совета:

"Put on a bright face for your customers, and smile pleasantly as you hand them what they ask for!

- Встречайте своих покупателей с веселым видом и улыбайтесь им со всей любезностью, подавая то, что они попросят!

A stale article, if you dip it in a good, warm, sunny smile, will go off better than a fresh one that you've scowled upon."

Залежавшийся товар, если вы подадите его с добродушной, теплой, солнечной улыбкой, покажется им лучше, чем самый свежий, но сунутый в руки с суровым видом.

To this last apothegm poor Hepzibah responded with a sigh so deep and heavy that it almost rustled Uncle Venner quite away, like a withered leaf-as he was-before an autumnal gale.

На это последнее изречение бедная Г епзиба ответила таким глубоким и тяжелым вздохом, что дядюшка Веннер чуть не отлетел в сторону, как сухой листок от дыхания осеннего ветра.

Recovering himself, however, he bent forward, and, with a good deal of feeling in his ancient visage, beckoned her nearer to him.

Оправившись, однако, от смущения, он опять подался вперед и прошептал ей с особенным чувством, которое отразилось на его старом лице:

"When do you expect him home?" whispered he.

- Когда вы ждете его домой?

"Whom do you mean?" asked Hepzibah, turning pale.

- Кого? - спросила, побледнев, Гепзиба.

"Ah! you don't love to talk about it," said Uncle Venner.

- Ах! Вы не любите говорить об этом, - сказал дядюшка Веннер.

"Well, well! we'll say no more, though there's word of it, all over town.

- Ладно, ладно, не будем больше болтать, хотя о нем толкуют кое-что в городе.

I remember him, Miss Hepzibah, before he could run alone!"

Я помню, каким он был, мисс Гепзиба, еще до отъезда!

During the remainder of the day, poor Hepzibah acquitted herself even less creditably, as a shopkeeper, than in her earlier efforts.

Оставшуюся часть дня бедная Гепзиба играла роль торговки с еще меньшей уверенностью, чем утром.

She appeared to be walking in a dream; or, more truly, the vivid life and reality assumed by her emotions made all outward occurrences unsubstantial, like the teasing phantasms of a half-conscious slumber.

Она как будто жила во сне или, вернее, делала все полубессознательно.

She still responded, mechanically, to the frequent summons of the shop bell, and, at the demand of her customers, went prying with vague eyes about the shop, proffering them one article after another, and thrusting aside-perversely as most of them supposed-the identical thing they asked for.

Она продолжала вскакивать на зов колокольчика, продолжала по требованиям своих покупателей обводить блуждающим взглядом лавочку, подавать им то одну, то другую вещь и откладывать в сторону - наперекор им, как многие думали, - именно то, что они просили.

There is sad confusion, indeed, when the spirit thus flits away into the past, or into the more awful future, or, in any manner, steps across the spaceless boundary betwixt its own region and the actual world; where the body remains to guide itself, as best it may, with little more than the mechanism of animal life. It is like death, without death's quiet privilege-its freedom from mortal care. Worst of all, when the actual duties are comprised in such petty details as now vexed the brooding soul of the old gentlewoman.

В самом деле, когда мысли человека устремлены в прошлое или в будущее, он неизбежно бывает подвержен печальному замешательству.

As the animosity of fate would have it, there was a great influx of custom, in the course of the afternoon.

Как будто по воле злой судьбы, в эти послеобеденные часы, как нарочно, покупатели один за другим приходили в лавочку.

Hepzibah blundered to and fro about her small place of business, committing the most unheard of errors: now stringing up twelve and now seven tallow-candles, instead of ten to the pound; selling ginger for Scotch snuff, pins for needles, and needles for pins; misreckoning her change, sometimes to the public detriment, and much oftener to her own; and thus she went on, doing her utmost to bring chaos back again, until, at the close of the day's labor, to her inexplicable astonishment, she found the money-drawer almost destitute of coin.

Гепзиба металась туда-сюда по тесной комнатке, совершая множество неслыханных промахов: иной раз она отсчитывала на фунт двенадцать сальных свечек, а в другой - только семь вместо десяти; продавала имбирь вместо шотландского нюхательного табака, булавки вместо иголок, а иголки вместо булавок; ошибалась в сдаче иногда в ущерб покупателю, но чаще себе в убыток, и так продолжалось, пока наконец не наступил вечер и она, к своему изумлению, не обнаружила, что ящик для денег почти пуст.

After all her painful traffic, the whole proceeds were perhaps half a dozen coppers, and a questionable ninepence, which, ultimately, proved to be copper likewise.

Вся ее торговля принесла ей за день, может быть, полдюжины медных монет и подозрительный шиллинг, который вдобавок оказался медным.

At this price, or at whatever price, she rejoiced that the day had reached its end.

Этой ценой, или какой бы то ни было другой, она купила наконец удовольствие встретить конец дня.

Never before had she had such a sense of the intolerable length of time that creeps between dawn and sunset, and of the miserable irksomeness of having aught to do, and of the better wisdom that it would be, to lie down at once, in sullen resignation, and let life, and its toils and vexations, trample over one's prostrate body, as they may!

Никогда прежде время между рассветом и закатом солнца не тянулось для нее так долго; никогда она не испытывала досадной необходимости трудиться; никогда еще не чувствовала так ясно, что лучше всего для нее было бы покориться судьбе, сдаться, упасть и позволить жизни с ее трудами и горестями катить свои волны через распростертое тело изнемогшей жертвы.

Hepzibah's final operation was with the little devourer of Jim Crow and the elephant, who now proposed to eat a camel.

Последнюю свою сделку Гепзиба заключила с маленьким истребителем пряничных фигурок. На этот раз он попросил верблюда.

In her bewilderment she offered him first a wooden dragoon, and next a handful of marbles, neither of which being adapted to his else omnivorous appetite, she hastily held out her whole remaining stock of natural history in gingerbread, and huddled the small customer out of the shop.

В своем замешательстве, она отдала ему на съедение сперва деревянного драгуна, а потом горсть мраморных шариков, но так как ни один из этих предметов не пришелся ему по вкусу, то она торопливо схватила последние остатки естественной истории в виде пряников, вручила их маленькому покупателю и выпроводила его из лавки.

She then muffled the bell in an unfinished stocking, and put up the oaken bar across the door.

Потом обернула колокольчик недовязанным чулком и задвинула на двери дубовый засов.

During the latter process an omnibus came to a standstill under the branches of the elm tree.

Во время этой процедуры под ветвями вяза остановился омнибус.

Hepzibah's heart was in her mouth.

Сердце Гепзибы сильно затрепетало.

Remote and dusky, and with no sunshine on all the intervening space, was that region of the past, whence her only guest might be expected to arrive! Was she to meet him now?

Отдаленной и покрытой сумраком была эпоха, когда она ждала и не дождалась к себе единственного гостя, на чей приезд можно было рассчитывать: неужели она увидит его теперь?

Somebody, at all events, was passing from the furthest interior of the omnibus towards its entrance.

Во всяком случае, кто-то вылезал из глубины омнибуса к выходу.

A gentleman alighted; but it was only to offer his hand to a young girl, whose slender figure nowise needed such assistance, now lightly descended the steps, and made an airy little jump from the final one to the sidewalk.

Тут на землю спустился джентльмен, но только для того, чтобы предложить свою руку молодой грациозной девушке, которая, нисколько не нуждаясь в такой помощи, легко спустилась по ступенькам и спрыгнула с последней ступеньки на тротуар.

She rewarded her cavalier with a smile, the cheery glow of which was seen reflected on his own face as he re-entered the vehicle.

Она наградила своего кавалера улыбкой, и тот с радостным видом возвратился в омнибус.

The girl then turned towards the House of Seven Gables, to the door of which, meanwhile-not the shop door but the antique portal-the omnibus-man had carried a light trunk and band-box.

Девушка обернулась к Дому с семью шпилями, у входа в который - не у двери лавочки, а у старинного портала - кондуктор положил легкий сундук и картонную коробку.

First giving a sharp rap of the old iron knocker, he left his passenger and her luggage at the doorstep, and departed.

Постучав в дверь дома старым железным молотком, он оставил свою пассажирку и ее багаж и отправился восвояси.

"Who can it be?" thought Hepzibah, who had been screwing her visual organs into the acutest focus of which they were capable.

"Кто же она такая? - думала Г епзиба, изо всех сил напрягая зрение.

"The girl must have mistaken the house!"

- Видно, ошиблась домом!"

She stole swiftly into the hall, and, herself invisible, gazed through the dusky side-lights of the portal at the young, blooming, and very cheerful face, which presented itself for admittance into the gloomy old mansion.

Мисс Пинчон тихо прокралась в переднюю и, оставаясь невидимой, стала смотреть сквозь мутное боковое оконце возле портала на молодое, цветущее и чрезвычайно веселое личико девушки, ожидавшей приема в пасмурном, старом доме.

It was a face to which almost any door would have opened of its own accord.

Это было такое личико, перед которым каждая дверь отворилась бы добровольно.

The young girl, so fresh, so unconventional, and yet so orderly and obedient to common rules, as you at once recognized her to be, was widely in contrast, at that moment, with everything about her.

Девушка, такая свежая, непосредственная, и при этом, как вы сейчас увидите, такая уживчивая и покорная, являла собой разительный контраст со всем, что ее окружало.

The sordid and ugly luxuriance of gigantic weeds that grew in the angle of the house, and the heavy projection that overshadowed her, and the time-worn framework of the door-none of these things belonged to her sphere.

Грубый камыш, который рос в углах дома, тяжелый выступ верхнего этажа и обветшалый навес над дверью - все это казалось несовместимым с ней.

But, even as a ray of sunshine, fall into what dismal place it may, instantaneously creates for itself a propriety in being there, so did it seem altogether fit that the girl should be standing at the threshold.

Но, подобно тому, как солнечный луч, куда бы он ни упал, тотчас представляет все в новых красках, все здесь вмиг получило иное выражение - как будто для того и устроено было, чтобы эта девушка стояла на пороге этого дома.

It was no less evidently proper that the door should swing open to admit her.

Невозможно было допустить и мысли, чтобы его дверь не отворилась перед ней.

The maiden lady, herself, sternly inhospitable in her first purposes, soon began to feel that the door ought to be shoved back, and the rusty key be turned in the reluctant lock.

Даже старая леди вскоре почувствовала, что надо открыть дверь, и повернула ключ в заржавевшем замке.

"Can it be Phoebe?" questioned she within herself.

"Уж не Фиби ли это? - спрашивала она сама себя.

"It must be little Phoebe; for it can be nobody else-and there is a look of her father about her too!

- Верно, это маленькая Фиби, больше некому, притом она как будто напоминает своего отца!

But what does she want here? and how like a country cousin, to come down upon a poor body in this way, without so much as a day's notice, or asking whether she would be welcome!

Но что ей здесь нужно? И как моя деревенская кузина могла нагрянуть ко мне вот так, не известив меня даже за день до приезда и не узнав, будут ли ей здесь рады?

Well; she must have a night's lodging, I suppose, and tomorrow the child shall go back to her mother!"

Но она, верно, только переночует и вернется завтра к своей матери".

Phoebe, it must be understood, was that one little offshoot of the Pyncheon race to whom we have already referred, as a native of a rural part of New England, where the old fashions and feelings of relationship are still partially kept up.

Фиби, как уже понятно, была молодым побегом того поколения Пинчонов, которое поселилось в деревенском захолустье Новой Англии, где до сих пор свято соблюдались старые обычаи и чтились родственные чувства.

In her own circle, it was regarded as by no means improper for kinsfolk to visit one another, without invitation, or preliminary and ceremonious warning.

В ее кругу вовсе не считалось неприличным навестить родственника без приглашения или предварительного уведомления.

Yet, in consideration of Miss Hepzibah's recluse way of life, a letter had actually been written and despatched, conveying information of Phoebe's projected visit.

Впрочем, из уважения к затворнической жизни мисс Г епзибы, ей все же было написано и отправлено письмо о скором посещении Фиби.

This epistle, for three or four days past, had been in the pocket of the penny-postman, who, happening to have no other business in Pyncheon Street, had not yet made it convenient to call at the House of Seven Gables.

Это письмо дня три или четыре назад перешло из конторы в сумку городского почтальона, но тот, не имея другой надобности заходить на улицу Пинчонов, не счел нужным явиться в Дом с семью шпилями.

"No!-she can stay only one night," said Hepzibah, unbolting the door.

"Нет, она только переночует, - решила про себя Гепзиба, отворяя дверь.

"If Clifford were to find her here, it might disturb him!"

- Если Клиффорд застанет ее здесь, это будет ему неприятно!"

Chapter Five.

Глава V

May and November

Май и ноябрь

Phoebe Pyncheon slept, on the night of her arrival, in a chamber that looked down on the garden of the old house.

Фиби Пинчон в ночь своего прибытия была помещена в комнате, выходившей окнами в сад, расположенный позади дома.

It fronted towards the east, so that at a very seasonable hour a glow of crimson light came flooding through the window, and bathed the dingy ceiling and paper-hangings in its own hue.

Окна смотрели на восток, так что в самый ранний час утра красный свет лился в комнату, окрашивая в багряные тона темный потолок и бумажные обои.

There were curtains to Phoebe's bed; a dark, antique canopy and ponderous festoons, of a stuff which had been rich, and even magnificent, in its time; but which now brooded over the girl like a cloud, making a night in that one corner, while elsewhere it was beginning to be day.

Постель Фиби была снабжена занавесками, или, лучше сказать, мрачным старинным балдахином с тяжелыми фестонами. Этот балдахин в свое время был роскошен и великолепен, но теперь висел над девушкой, как туча, не пропуская свет.

The morning light, however, soon stole into the aperture at the foot of the bed, betwixt those faded curtains. Finding the new guest there-with a bloom on her cheeks like the morning's own and a gentle stir of departing slumber in her limbs, as when an early breeze moves the foliage-the dawn kissed her brow.

Впрочем, утренняя заря все же прокралась в щель между полинялых занавесок у основания кровати и, найдя под ними новую гостью с щеками такими же румяными, как и само утро, поцеловала ее чело.

It was the caress which a dewy maiden-such as the Dawn is, immortally-gives to her sleeping sister, partly from the impulse of irresistible fondness, and partly as a pretty hint that it is time now to unclose her eyes.

То была ласка, какую старшая сестра оказывает младшей - отчасти побуждаемая горячей любовью, а отчасти в знак нежного напоминания, что пора открыть глаза.

At the touch of those lips of light, Phoebe quietly awoke, and, for a moment, did not recognize where she was, nor how those heavy curtains chanced to be festooned around her.

Почувствовав прикосновение розовых уст зари, Фиби тотчас проснулась и сначала не могла понять, где она.

Nothing, indeed, was absolutely plain to her, except that it was now early morning, and that, whatever might happen next, it was proper, first of all, to get up and say her prayers.

Ей было совершенно ясно только то, что наступило утро, а потому надо встать и помолиться.

She was the more inclined to devotion, from the grim aspect of the chamber and its furniture, especially the tall, stiff chairs; one of which stood close by her bedside, and looked as if some old-fashioned personage had been sitting there all night, and had vanished only just in season to escape discovery.

Она почувствовала тягу к молитве уже от одного угрюмого вида комнаты и мебели в ней, особенно высоких жестких стульев. Один из них стоял возле самой ее постели и имел такой вид, как будто на нем всю ночь сидел какой-то человек из прошлого века и только что исчез из виду.

When Phoebe was quite dressed, she peeped out of the window, and saw a rose-bush in the garden.

Одевшись, Фиби выглянула в окно и увидела в саду розовый кустарник.

Being a very tall one, and of luxurious growth, it had been propped up against the side of the house, and was literally covered with a rare and very beautiful species of white rose.

Очень высокий и разросшийся, со стороны дома он был подперт жердями и весь усыпан прекраснейшими белыми розами.

A large portion of them, as the girl afterwards discovered, had blight or mildew at their hearts; but, viewed at a fair distance, the whole rose-bush looked as if it had been brought from Eden that very summer, together with the mold in which it grew. The truth was, nevertheless, that it had been planted by Alice Pyncheon-she was Phoebe's great-great-grand-aunt-in soil which, reckoning only its cultivation as a garden plot, was now unctuous with nearly two hundred years of vegetable decay. Growing as they did, however, out of the old earth, the flowers still sent a fresh and sweet incense up to their Creator, nor could it have been the less pure and acceptable, because Phoebe's young breath mingled with it, as the fragrance floated past the window.

Они по большей части, как девушка увидела после, была изъедены червями или увяли от времени, но издали кустарник казался перенесенным сюда прямо из Эдема вместе с почвой, на которой вырос, хотя на самом деле его посадила Элис Пинчон, прапрабабушка Фиби, а земля была старой. Однако же цветы источали изумительно свежий и сладкий аромат.

Hastening down the creaking and carpetless staircase, she found her way into the garden, gathered some of the most perfect of the roses, and brought them to her chamber.

Фиби сбежала вниз по скрипучей, не покрытой ковром лестнице, вышла в сад, нарвала букет самых роскошных цветов и принесла его в комнату.

Little Phoebe was one of those persons who possess, as their exclusive patrimony, the gift of practical arrangement.

Маленькая Фиби была в исключительной степени одарена хозяйственностью и вместе с тем способностью преображать все вокруг.

It is a kind of natural magic that enables these favored ones to bring out the hidden capabilities of things around them; and particularly to give a look of comfort and habitableness to any place which, for however brief a period, may happen to be their home.

Благодаря этому необычайному умению она привносила уют и комфорт в любое место, где ей случалось жить, пусть даже короткое время.

A wild hut of underbush, tossed together by wayfarers through the primitive forest, would acquire the home aspect by one night's lodging of such a woman, and would retain it long after her quiet figure had disappeared into the surrounding shade.

Простой шалаш из хвороста, построенный путешественниками в диком лесу, стал бы похож на дом после одного ночлега в нем такой женщины.

No less a portion of such homely witchcraft was requisite to reclaim, as it were, Phoebe's waste, cheerless, and dusky chamber, which had been untenanted so long-except by spiders, and mice, rats, and ghosts-that it was all overgrown with the desolation which watches to obliterate every trace of man's happier hours.

Не менее волшебное превращение испытала теперь и эта пустая, унылая и мрачная комната, в которой так давно уже никто не жил, кроме пауков, мышей и привидений, и которая повсеместно носила следы опустошения - этой враждебной силы, стирающей все напоминания о счастливейших часах жизни человека.

What was precisely Phoebe's process, we find it impossible to say.

В чем именно состояли заботы Фиби, определить невозможно.

She appeared to have no preliminary design, but gave a touch here, and another there; brought some articles of furniture to light, and dragged others into the shadow; looped up or let down a window curtain; and, in the course of half an hour, had fully succeeded in throwing a kindly and hospitable smile over the apartment.

Она, по-видимому, не строила предварительно никаких планов насчет того, какие действия ей следует предпринять, но коснулась одного, другого угла комнаты, переставила некоторую мебель на свет, а другую отодвинула в тень, подняла или опустила оконную штору и за какие-нибудь полчаса успела придать всей комнате приятный и гостеприимный вид.

No longer ago than the night before, it had resembled nothing so much as the old maid's heart; for there was neither sunshine nor household fire in one nor the other, and, save for ghosts and ghostly reminiscences, not a guest, for many years gone by, had entered the heart of the chamber.

Не далее как вчера эта комната еще походила на сердце старой Гепзибы, потому что в ней также не было ни солнечного света, ни согревающего домашнего огня, и, кроме привидений и мрачных воспоминаний, много лет уже ни один гость не забредал ни в сердце старой девы, ни в эту комнату.

There was still another peculiarity of this inscrutable charm.

В неуловимом очаровании Фиби была вот еще какая особенность.

The bedchamber, no doubt, was a chamber of very great and varied experience, as a scene of human life; the joy of bridal nights had throbbed itself away here; new immortals had first drawn earthly breath here; and here old people had died.

Спальня эта, без сомнения, становилась свидетельницей многих различных сцен человеческой жизни: здесь пролетали радости брачных ночей, здесь новорожденные делали первый вдох, здесь умирали старики.

But-whether it were the white roses, or whatever the subtile influence might be-a person of delicate instinct would have known, at once, that it was now a maiden's bedchamber, and had been purified of all former evil and sorrow by her sweet breath and happy thoughts.

Но потому ли, что в этой комнате благоухали белые розы, или по какой-нибудь другой причине, только человек тонко чувствующий тотчас понял бы, что это спальня девушки, очищенная от всяких прошлых горестей ее легким дыханием и веселым настроением.

Her dreams of the past night, being such cheerful ones, had exorcised the gloom, and now haunted the chamber in its stead.

Яркие сновидения, которые Фиби видела прошлой ночью, разогнали прежний мрак и сделали эту комнату ее жилищем.

After arranging matters to her satisfaction, Phoebe emerged from her chamber, with a purpose to descend again into the garden.

Расставив все вещи так, как ей нравилось, Фиби вышла из комнаты с намерением опять спуститься в сад.

Besides the rose-bush, she had observed several other species of flowers, growing there in a wilderness of neglect, and obstructing one another's development (as is often the parallel case in human society) by their uneducated entanglement and confusion.

Кроме розового кустарника, она заметила там и некоторые другие дико растущие цветы.

At the head of the stairs, however, she met Hepzibah, who, it being still early, invited her into a room which she would probably have called her boudoir, had her education embraced any such French phrase.

Но наверху лестницы она встретила Г епзибу, которая - так как было еще очень рано -пригласила ее в комнату. Француженка назвала бы эту комнату своим будуаром.

It was strewn about with a few old books, and a work-basket, and a dusty writing-desk; and had, on one side, a large, black article of furniture, of very strange appearance, which the old gentlewoman told Phoebe was a harpsichord.

В ней находились рабочий ящик и потемневший письменный стол со старыми книгами, а в одном из углов стояла странного вида черная вещь, которую старая леди называла клавикордами.

It looked more like a coffin than anything else, and, indeed-not having been played upon, or opened, for years-there must have been a vast deal of dead music in it, stifled for want of air.

Эти клавикорды своим видом напоминали гроб, и так как на них давно уже никто не играл, то музыка, должно быть, умерла в них навеки от недостатка воздуха.

Human finger was hardly known to have touched its chords since the days of Alice Pyncheon, who had learned the sweet accomplishment of melody in Europe.

К их клавишам, вероятно, не прикасались человеческие пальцы со времен Элис Пинчон, которая развивала свои музыкальные способности в Европе.

Hepzibah bade her young guest sit down, and, herself taking a chair near by, looked as earnestly at Phoebe's trim little figure, as if she expected to see right into its springs and motive secrets.

Г епзиба попросила свою молодую гостью сесть и, опустившись подле нее на стул, посмотрела на маленькую изящную фигурку девушки так пристально, как будто хотела выведать все ее тайные чувства.

"Cousin Phoebe," said she, at last, "I really can't see my way clear to keep you with me."

- Кузина Фиби, - произнесла она наконец, - я, право, не знаю, как вам со мной жить!..

These words, however, had not the inhospitable bluntness with which they may strike the reader; for the two relatives, in a talk before bedtime, had arrived at a certain degree of mutual understanding.

Эти слова, однако же, вовсе не заключали в себе негостеприимной грубости, как могло показаться читателю, потому что две родственницы уже успели объясниться друг с другом накануне, перед отходом ко сну.

Hepzibah knew enough to enable her to appreciate the circumstances (resulting from the second marriage of the girl's mother) which made it desirable for Phoebe to establish herself in another home.

Гепзиба узнала от своей кузины достаточно для того, чтобы понять обстоятельства (сложившиеся в связи с тем, что мать Фиби во второй раз вышла замуж), которые заставили девушку искать приют в другом доме.

Nor did she misinterpret Phoebe's character, and the genial activity pervading it-one of the most valuable traits of the true New England woman-which had impelled her forth, as might be said, to seek her fortune, but with a self-respecting purpose to confer as much benefit as she could anywise receive.

Она не могла не оценить характер Фиби, отличавшийся необыкновенной предприимчивостью - самая достойная черта в уроженке Новой Англии, - которая и побуждала ее искать счастья, при этом не теряя самоуважения и оберегая свои интересы.

As one of her nearest kindred, she had naturally betaken herself to Hepzibah, with no idea of forcing herself on her cousin's protection, but only for a visit of a week or two, which might be indefinitely extended, should it prove for the happiness of both.

Будучи одной из ближайших родственниц Гепзибы, Фиби естественно обратилась к ней, нисколько не настаивая на ее покровительстве, но просто для того, чтобы погостить у нее неделю или две, а если обеим это придется по душе, то остаться на неопределенно долгое время.

To Hepzibah's blunt observation, therefore, Phoebe replied, as frankly, and more cheerfully,

Поэтому на грубое замечание Г епзибы Фиби ответила с невозмутимым спокойствием и веселостью:

"Dear cousin, I cannot tell how it will be," said she. "But I really think we may suit one another much better than you suppose."

- Милая кузина, мне, право же, кажется, что мы поладим лучше, нежели вы думаете.

"You are a nice girl, I see it plainly," continued Hepzibah; "and it is not any question as to that point which makes me hesitate.

- Вы милая девушка - это я вижу сразу, -продолжала Гепзиба, - и совсем не это меня беспокоит.

But, Phoebe, this house of mine is but a melancholy place for a young person to be in.

Просто мой дом - слишком печальное место для такой молодой, как вы, особы.

It lets in the wind and rain, and the snow, too, in the garret and upper chambers, in wintertime; but it never lets in the sunshine!

В него проникает ветер и дождь, а зимой даже снегу полно на чердаке и в верхних комнатах, но солнца здесь очень мало.

And as for myself, you see what I am-a dismal and lonesome old woman (for I begin to call myself old, Phoebe), whose temper, I am afraid, is none of the best, and whose spirits are as bad as can be.

Что касается меня, то вы видите, какова я: угрюмая и одинокая старуха (я сама уже начинаю называть себя старухой, Фиби). К тому же у меня столько причуд, что вы не можете себе и представить.

I cannot make your life pleasant, Cousin Phoebe, neither can I so much as give you bread to eat."

Я не могу сделать вашу жизнь, кузина Фиби, приятной - разве что дам вам кусок хлеба.

"You will find me a cheerful little body," answered Phoebe, smiling, and yet with a kind of gentle dignity; "and I mean to earn my bread.

- Вы найдете во мне веселую компаньонку, -ответила Фиби с улыбкой и в то же время с достоинством. - Кроме того, я намерена сама зарабатывать себе на хлеб.

You know I have not been brought up a Pyncheon.

Вы знаете, что я воспитана не так, как прочие Пинчоны.

A girl learns many things in a New England village."

В новоанглийских деревнях каждая девушка обучается очень многому.

"Ah! Phoebe," said Hepzibah, sighing, "your knowledge would do but little for you here! And then it is a wretched thought, that you should fling away your young days in a place like this.

- Ах, Фиби, - сказала со вздохом Гепзиба. - Ваши знания вам мало здесь пригодятся, и потом, тяжело думать, что вы станете проводить свои юные годы в таком месте, как это.

Those cheeks would not be so rosy, after a month or two.

Ваши щечки через месяц или через два не будут уже такими розовыми.

Look at my face!"-and, indeed, the contrast was very striking-"you see how pale I am!

Посмотрите на мое лицо (в самом деле, контраст был разителен) - вы видите, как я бледна!

It is my idea that the dust and continual decay of these old houses are unwholesome for the lungs."

К тому же, я думаю, что пыль этого старого дома вредна для легких.

"There is the garden-the flowers to be taken care of," observed Phoebe.

- У вас есть сад, есть цветы, за которыми надо ухаживать, - заметила Фиби.

"I should keep myself healthy with exercise in the open air."

- Я буду поддерживать свое здоровье движением на свежем воздухе.

"And, after all, child," exclaimed Hepzibah, suddenly rising, as if to dismiss the subject, "it is not for me to say who shall be a guest or inhabitant of the old Pyncheon House. Its master is coming."

- Да, однако, - сказала Г епзиба, быстро вставая и как будто желая прервать разговор, - не мое дело говорить о том, кто будет или не будет гостем в старом доме Пинчонов: скоро вернется его хозяин.

"Do you mean Judge Pyncheon?" asked Phoebe, in surprise.

- Вы имеете в виду судью Пинчона? - спросила Фиби с удивлением.

"Judge Pyncheon!" answered her cousin, angrily.

- Судью Пинчона! - с досадой повторила ее кузина.

"He will hardly cross the threshold while I live!

- Едва ли он переступит через порог этого дома, пока я жива!

No, no!

Нет-нет!

But, Phoebe, you shall see the face of him I speak of."

Но я вам покажу, Фиби, портрет того, о ком я говорю.

She went in quest of the miniature already described, and returned with it in her hand.

Она ушла за уже описанной нами миниатюрой и вернулась, держа ее в руке.

Giving it to Phoebe, she watched her features narrowly, and with a certain jealousy as to the mode in which the girl would show herself affected by the picture.

Подавая портрет Фиби, она внимательно наблюдала за выражением ее лица, как будто ревнуя к чувству, которое девушка должна была обнаружить, взглянув на портрет.

"How do you like the face?" asked Hepzibah.

- Как вам это лицо? - наконец спросила Гепзиба.

"It is handsome!-it is very beautiful!" said Phoebe, admiringly.

-Прекрасное! Прелестное! - воскликнула Фиби с удивлением.

"It is as sweet a face as a man's can be, or ought to be.

- Это такое привлекательное лицо, какое мужчина может и должен иметь.

It has something of a child's expression-and yet not childish-only, one feels so very kindly towards him!

В нем есть какое-то полудетское выражение, однако ж, это не ребячество, оно сразу располагает к себе!

He ought never to suffer anything.

Этот человек, мне кажется, никогда не страдал.

One would bear much for the sake of sparing him toil or sorrow.

Каждый, наверно, был готов пойти на многое, лишь бы избавить его от тяжких трудов и горя.

Who is it, Cousin Hepzibah?"

Кто это, кузина Гепзиба?

"Did you never hear," whispered her cousin, bending towards her, "of Clifford Pyncheon?"

- Разве вы никогда не слышали, - шепнула, наклонившись к ней, Гепзиба, - о Клиффорде Пинчоне?

"Never!

- Никогда!

I thought there were no Pyncheons left, except yourself and our cousin Jaffrey," answered Phoebe.

Я думала, что на свете нет больше Пинчонов, кроме вас и вашего кузена Джеффри, - ответила Фиби.

"And yet I seem to have heard the name of Clifford Pyncheon.

- Впрочем, кажется, я слышала имя Клиффорда Пинчона!

Yes!-from my father, or my mother; but has he not been a long while dead?"

Да, от моего отца или матери... Но разве он не умер уже давно?

"Well, well, child, perhaps he has!" said Hepzibah, with a sad, hollow laugh; "but, in old houses like this, you know, dead people are very apt to come back again!

- Да-да, дитя мое, может быть, и умер! -проговорила Г епзиба с неприятной глухой усмешкой. - Но в старых домах, как этот, мертвые любят селиться!

We shall see.

Сами увидите.

And, Cousin Phoebe, since, after all that I have said, your courage does not fail you, we will not part so soon. You are welcome, my child for the present, to such a home as your kinswoman can offer you."

Итак, раз после всего, что я вам сказала, вы не утратили решимости... Мне приятно, дитя мое, видеть вас в своем доме, каков бы он ни был.

With this measured, but not exactly cold assurance of a hospitable purpose, Hepzibah kissed her cheek.

- И с этим умеренным, но не совсем холодным уверением в своем гостеприимстве Г епзиба поцеловала девушку в щеку.

They now went below stairs, where Phoebe-not so much assuming the office as attracting it to herself, by the magnetism of innate fitness-took the most active part in preparing breakfast.

Они спустились по лестнице, где Фиби приняла самое деятельное участие в приготовлении завтрака.

The mistress of the house meanwhile, as is usual with persons of her stiff and unmalleable cast, stood mostly aside; willing to lend her aid, yet conscious that her natural inaptitude would be likely to impede the business in hand.

Хозяйка дома между тем стояла возле нее. Она и хотела бы помочь девушке, но чувствовала, что своей неловкостью только помешает делу.

Phoebe, and the fire that boiled the tea-kettle, were equally bright, cheerful, and efficient, in their respective offices.

Фиби и огонь, на котором грелся чайник, были одинаково яркими и веселыми.

Hepzibah gazed forth from her habitual sluggishness, the necessary result of long solitude, as from another sphere. She could not help being interested, however, and even amused, at the readiness with which her new inmate adapted herself to the circumstances, and brought the house, moreover, and all its rusty old appliances, into a suitableness for her purposes.

Гепзиба смотрела на свою родственницу так, как будто та была из другого мира; впрочем, она не могла не восхищаться проворством, с каким ее новая сожительница готовила завтрак и управлялась со всеми старинными кухонными принадлежностями.

Whatever she did, too, was done without conscious effort, and with frequent outbreaks of song, which were exceedingly pleasant to the ear.

За что бы она ни взялась, все у нее получалось без заметного усилия. Кроме того, она напевала себе под нос, и ее песни были чрезвычайно приятными для слуха.

This natural tunefulness made Phoebe seem like a bird in a shadowy tree; or conveyed the idea that the stream of life warbled through her heart as a brook sometimes warbles through a pleasant little dell.

Эта природная певучесть делала Фиби похожей на птичку в тени дерева и внушала наблюдателю мысль, что поток жизни струится через ее сердце, как иногда ручеек струится через прелестную долину.

It betokened the cheeriness of an active temperament, finding joy in its activity, and, therefore, rendering it beautiful; it was a New England trait-the stern old stuff of Puritanism, with a gold thread in the web.

Она обнаруживала веселость деятельного характера, который находит радость в своей деятельности и потому сообщает ей особенную прелесть.

Hepzibah brought out some old silver spoons, with the family crest upon them, and a China teaset, painted over with grotesque figures of man, bird and beast, in as grotesque a landscape.

Г епзиба достала несколько старых серебряных ложечек с фамильным вензелем и китайский чайный сервиз, расписанный грубыми фигурами людей, птиц и зверей, окруженных таким же грубым ландшафтом.

These pictured people were odd humorists, in a world of their own-a world of vivid brilliancy, so far as color went, and still unfaded, although the teapot and small cups were as ancient as the custom itself of tea drinking.

Эти нарисованные люди жили, по-видимому, очень весело посреди своего блистательного мира, краски которого нисколько не полиняли, хотя чайник и чашки были так же стары, как и сам обычай пить чай.

"Your great-great-great-great-grandm other had these cups, when she was married," said Hepzibah to Phoebe.

- Эти чашки были даны в приданое вашей прапрапрапрабабушке, - сказала Гепзиба Фиби.

"She was a Davenport, of a good family.

- Она была из очень хорошей семьи - Давенпорт.

They were almost the first teacups ever seen in the colony; and if one of them were to be broken my heart would break with it. But it is nonsense to speak so about a brittle teacup, when I remember what my heart has gone through, without breaking."

Это были едва ли не первые чашки, какие только появились в нашей колонии, и если бы одна из них разбилась, то, мне кажется, я бы не пережила этого... Но что за глупость говорить такое о чашках, когда я сама вынесла столько разных горестей!

The cups-not having been used, perhaps, since Hepzibah's youth-had contracted no small burden of dust, which Phoebe washed away with so much care and delicacy as to satisfy even the proprietor of this invaluable china.

Чашки, которыми не пользовались, вполне возможно, со времен молодости Гепзибы, покрылись пылью, но Фиби смыла ее с них с такой заботой и осторожностью, что удовлетворила даже саму обладательницу этого сокровища.

"What a nice little housewife you are!" exclaimed the latter smiling, and, at the same time frowning so prodigiously that the smile was sunshine under a thundercloud.

- Какая вы, однако, ловкая хозяюшка! -воскликнула она, смеясь и в то же время так страшно хмуря брови, что ее смех был похож на сияние солнца под грозовой тучей.

"Do you do other things as well?

- Неужели вы и в других делах такая же мастерица?

Are you as good at your book as you are at washing teacups?"

Так ли вы хорошо управляетесь с книгой, как с чашками?

"Not quite, I am afraid," said Phoebe, laughing at the form of Hepzibah's question.

- Не думаю, - ответила Фиби, смеясь над простодушным вопросом Гепзибы.

"But I was schoolmistress for the little children of our district, last summer, and might have been so still."

- Но прошлым летом я была школьной наставницей в нашей деревне и могла бы оставаться до сих пор в этой должности.

"Ah! 'tis all very well!" observed the maiden lady, drawing herself up.

- А! Да это чудесно! - воскликнула, повернувшись на своем стуле, Гепзиба.

"But these things must have come to you with your mother's blood.

- Но эта способность передалась вам от матери.

I never knew a Pyncheon that had any turn for them."

Я не знаю ни одного Пинчона, который был бы мастером в книжном деле.

It is very queer, but not the less true, that people are generally quite as vain, or even more so, of their deficiencies, than of their available gifts; as was Hepzibah of this native inapplicability, so to speak, of the Pyncheons, to any useful purpose. She regarded it as an hereditary trait; and so, perhaps, it was, but, unfortunately, a morbid one, such as is often generated in families that remain long above the surface of society.

Странно, но тем не менее справедливо, что люди так же, или даже больше, тщеславятся своими недостатками, как и достоинствами. Гепзиба при любом удобном случае заявляла о природной нерасположенности Пинчонов к наукам и считала ее наследственной чертой. Может быть, так и было в действительности.

Before they left the breakfast table, the shop bell rang sharply, and Hepzibah set down the remnant of her final cup of tea, with a look of sallow despair that was truly piteous to behold.

Родственницы еще не окончили завтрак, как из лавочки послышался резкий звонок, и Гепзиба поставила на стол недопитую чашку чая с таким мрачным отчаянием, что на нее и впрямь жаль было смотреть.

In cases of distasteful occupation, the second day is generally worse than the first; we return to the rack with all the soreness of the preceding torture in our limbs.

В занятиях не по вкусу второй день обычно бывает для нас тяжелее первого: мы возвращаемся к делу со всей раздражительностью, в которую нас привели предшествовавшие неприятности.

At all events, Hepzibah had fully satisfied herself of the impossibility of ever becoming wonted to this peevishly obstreperous little bell.

По крайней мере Г епзиба была совершенно уверена, что никогда не привыкнет к этому сердитому звяканью колокольчика.

Ring as often as it might, the sound always smote upon her nervous system rudely and suddenly.

В который бы раз она его ни слышала, он всегда потрясал своей неожиданностью и резкостью ее нервную систему.

And especially now, while, with her crested teaspoons and antique china, she was flattering herself with ideas of gentility, she felt an unspeakable disinclination to confront a customer.

Особенно в эту минуту, когда, глядя на старинный китайский фарфор, она услаждала себя мыслями о знатности своего рода, - особенно в эту минуту она чувствовала невыразимое отвращение при мысли о том, что ей придется иметь дело с покупателем.

"Do not trouble yourself, dear cousin!" cried Phoebe, starting lightly up.

- Не беспокойтесь, милая кузина! - сказала Фиби, вскочив с места.

"I am shopkeeper today."

- Сегодня я буду торговать.

"You, child!" exclaimed Hepzibah.

- Ты, ребенок! - воскликнула Гепзиба.

"What can a little country-girl know of such matters?"

- Что смыслит деревенская девочка в таких делах?

"O, I have done all the shopping for the family, at our village store," said Phoebe.

- Да кто же, если не я, занималась продажей всех хозяйственных припасов в нашем деревенском амбаре? - возразила Фиби.

"And I have had a table at a fancy fair, and made better sales than anybody.

- У меня даже была будка на ярмарке, и я торговала в ней лучше всякого другого.

These things are not to be learnt; they depend upon a knack, that comes, I suppose," added she, smiling, "with one's mother's blood.

Этому и учиться нечего - все зависит от сметливости.

You shall see that I am as nice a little saleswoman as I am a housewife!"

Вот увидите: я такая же ловкая торговка, как и хозяйка.

The old gentlewoman stole behind Phoebe, and peeped from the passageway into the shop, to note how she would manage her undertaking. It was a case of some intricacy.

Старая леди с недоверчивостью следила за Фиби и время от времени заглядывала из коридора в лавочку, чтобы посмотреть, как девушка справляется с делом, а дело было в ту минуту довольно затруднительным.

A very ancient woman, in a white short gown, and a green petticoat with a string of gold beads about her neck, and what looked like a night-cap on her head, had brought a quantity of yarn to barter for the commodities of the shop.

Какая-то старуха, в белом платье, зеленой кофте и в чем-то вроде чепца на голове, принесла несколько мотков пряжи с намерением обменять их на какие-нибудь товары.

She was probably the very last person in town who still kept the time-honored spinning-wheel in constant revolution.

Это была, вероятно, последняя женщина в городе, не оставившая еще старинной прялки.

It was worth while to hear the croaking and hollow tones of the old lady, and the pleasant voice of Phoebe mingling in one twisted thread of talk; and still better, to contrast their figures-so light and bloomy-so decrepit and dusky-with only the counter betwixt them, in one sense, but more than threescore years, in another.

Интересно было послушать, как разбитый и глухой голос старухи и милый голосок Фиби сливались в один говор, и еще интереснее -наблюдать контраст между их фигурами: с одной стороны легкость и красота, с другой - дряхлость и бесцветность; в одном отношении их разделяла только конторка, в другом - разница в возрасте больше чем шестьдесят лет.

As for the bargain, it was wrinkled slyness and craft pitted against native truth and sagacity.

Что касается самого обмена, то здесь опытная хитрость и плутоватость пришли в столкновение с природной прямотой и проницательностью.

"Was not that well done?" asked Phoebe, laughing, when the customer was gone.

- Ну, как вам моя работа? - спросила Фиби, смеясь, когда старуха ушла.

"Nicely done, indeed, child!" answered Hepzibah.

- Прекрасно, дитя мое, прекрасно! - ответила Гепзиба.

"I could not have gone through with it nearly so well.

- Мне бы так не удалось.

As you say, it must be a knack that belongs to you on the mother's side."

Правду вы говорите, что все дело здесь в сметливости, которая досталась вам от матери.

It is a very genuine admiration, that with which persons too shy or too awkward to take a due part in the bustling world regard the real actors in life's stirring scenes; so genuine, in fact, that the former are usually fain to make it palatable to their self-love, by assuming that these active and forcible qualities are incompatible with others, which they choose to deem higher and more important.

Люди, которым нелюдимость или неловкость мешают принять надлежащее участие в шумной деятельности общества, смотрят с неподдельным удивлением на людей, которые являются настоящими действующими лицами на сцене мира; и до такой степени непонятны им эта решимость и энергичность, что они готовы в угоду своему самолюбию уверять себя, что эти качества несовместимы с другими способностями, которые, по их мнению, гораздо выше и важнее.

Thus, Hepzibah was well content to acknowledge Phoebe's vastly superior gifts as a shopkeeper; she listened, with compliant ear, to her suggestion of various methods whereby the influx of trade might be increased, and rendered profitable without a hazardous outlay of capital.

Так и Гепзиба охотно признала за Фиби превосходство над собой в способности к торговле. Она с удовольствием слушала советы молодой девушки касательно разных способов увеличить прибыль, не рискуя капиталом.

She consented that the village maiden should manufacture yeast, both liquid and in cakes; and should brew a certain kind of beer, nectareous to the palate, and of rare stomachic virtues; and, moreover, should bake and exhibit for sale some little spice-cakes, which whosoever tasted would longingly desire to taste again.

Она не мешала Фиби готовить дрожжи, варить пиво и, кроме того, печь для продажи маленькие сладкие пирожки, до такой степени вкусные, что кто их хоть раз отведывал, тот не переставал приходить за ними.

All such proofs of a ready mind, and skilful handiwork, were highly acceptable to the aristocratic hucksteress, so long as she could murmur to herself, with a grim smile, and a half-natural sigh, and a sentiment of mixed wonder, pity, and growing affection:

Все эти доказательства расторопности в хозяйстве были чрезвычайно приятны для Гепзибы, и она невольно бормотала про себя с кислой улыбкой и со смешанным чувством удивления, жалости и возрастающей привязанности к родственнице:

"What a nice little body she is!

- Что за милая малютка!

If she could only be a lady too!-but that's impossible!

Если бы только она была леди! Но это невозможно!

Phoebe is no Pyncheon. She takes everything from her mother."

Фиби пошла не в Пинчонов: ей все передалось от матери.

As to Phoebe's not being a lady, or whether she were a lady or no, it was a point, perhaps, difficult to decide, but which could hardly have come up for judgment at all, in any fair and healthy mind.

Что касается того, была Фиби леди или нет, этот вопрос решить очень трудно: только едва ли он пришел бы на ум здравомыслящему человеку.

Out of New England, it would be impossible to meet with a person combining so many ladylike attributes with so many others that form no necessary (if compatible) part of the character.

Я думаю, что только у нас в Новой Англии можно встретить девушку, которая бы соединяла в себе столько свойственных леди качеств с таким множеством других.

She shocked no canon of taste: she was admirably in keeping with herself, and never jarred against surrounding circumstances.

Ее правил не стеснял никакой устав: она была удивительно верна самой себе и никогда не действовала наперекор окружающим ее обстоятельствам.

Her figure, to be sure-so small as to be almost childlike, and so elastic that motion seemed as easy or easier to it than rest-would hardly have suited one's idea of a countess.

Ее хрупкая, маленькая, почти детская фигурка была до такой степени гибкой, что движение ей как будто давалось легче неподвижности.

Neither did her face-with the brown ringlets on either side, and the slightly piquant nose, and the wholesome bloom, and the clear shade of tan, and the half a dozen freckles, friendly remembrancers of the April sun and breeze-precisely give us a right to call her beautiful.

Лицо Фиби с обрамляющими его темными локонами, слегка заостренным носиком, со здоровым румянцем и с полудюжиной веснушек -дружеским сувениром апрельского ветра и солнца, - также не дает нам полного права назвать ее красавицей.

But there was both lustre and depth in her eyes.

Но в ее глазах были блеск и глубина.

She was very pretty, as graceful as a bird, and graceful much in the same way; as pleasant about the house as a gleam of sunshine falling on the floor through a shadow of twinkling leaves, or as a ray of firelight that dances on the wall, while evening is drawing nigh.

Она казалась очень миловидной, грациозной, как птичка, именно, как птичка; ее присутствие в доме напоминало легкий свет солнца, падающий на пол сквозь тень движущихся листьев, или отблеск огня в камине, танцующий на стенах при наступлении вечера.

Instead of discussing her claim to rank among ladies, it would be preferable to regard Phoebe as the example of feminine grace and availability combined, in a state of society, if there were any such, where ladies did not exist.

Приятно было смотреть на Фиби - на этот образец женской грации, сочетавшейся с достоинствами ума, - а в какой сфере такая женщина была бы не на своем месте?

There it should be woman's office to move in the midst of practical affairs, and to gild them all, the very homeliest-were it even the scouring of pots and kettles-with an atmosphere of loveliness and joy.

Такая женщина каждое занятие, самое важное и самое ничтожное, скрасит своим участием в нем и окружит атмосферой любви и радости.

Such was the sphere of Phoebe.

Так широко и свободно лежала перед Фиби дорога жизни.

To find the born and educated lady, on the other hand, we need look no further than Hepzibah, our forlorn old maid, in her rustling and rusty silks, with her deeply cherished and ridiculous consciousness of long descent, her shadowy claims to princely territory, and, in the way of accomplishment, her recollections, it may be, of having formerly thrummed on a harpsichord, and walked a minuet, and worked an antique tapestrystitch on her sampler. It was a fair parallel between new Plebeianism and old Gentility. It really seemed as if the battered visage of the House of Seven Gables, black and heavy-browed as it still certainly looked, must have shown a kind of cheerfulness glimmering through its dusky windows, as Phoebe passed to and fro in the interior.

Казалось даже, будто морщинистая физиономия Дома с семью шпилями, которая смотрела на вас, мрачно нахмурив брови, в самом деле прояснялась и весело поблескивала своими мутными окнами, когда Фиби бегала туда-сюда по комнатам.

Otherwise it is impossible to explain how the people of the neighborhood so soon became aware of the girl's presence.

Иначе невозможно объяснить тот факт, что все соседи так скоро узнали о ее появлении в доме.

There was a great run of custom, setting steadily in, from about ten o'clock until towards noon, relaxing, somewhat, at dinner-time, but recommencing in the afternoon, and, finally, dying away half an hour or so before the long day's sunset.

В лавочке то и дело толкались покупатели, начиная с девяти часов и до самого обеда - в это время беготня несколько утихала, но потом возобновлялась с прежней суетливостью и прекращалась только за полчаса до заката долгого летнего дня.

One of the staunchest patrons was little Ned Wiggins, the devourer of Jim Crow and the elephant, who today had signalised his omnivorous prowess by swallowing two dromedaries and a locomotive.

Одним из самых неугомонных посетителей лавочки был маленький Нед Хиггинс, истребитель пряничных негров. Утром этого дня он явил новые чудеса прожорливости, уничтожив двух верблюдов и один локомотив.

Phoebe laughed, as she summed up her aggregate of sales, upon the slate, while Hepzibah, first drawing on a pair of silk gloves, reckoned over the sordid accumulation of copper coin, not without silver intermixed, that had jingled into the till.

Фиби радостно смеялась, подсчитывая на аспидной доске свои барыши и высыпав из ящика целую кучу медных монет, среди которых мелькало и несколько серебряных.

"We must renew our stock, Cousin Hepzibah!" cried the little saleswoman.

- Нам нужно возобновить запасы, кузина Г епзиба,- говорила маленькая торговка.

"The gingerbread figures are all gone, and so are those Dutch wooden milkmaids, and most or our other playthings.

- Пряники кончились, как и немецкие деревянные молочницы и множество других игрушек.

There has been constant inquiry for cheap raisins, and a great cry for whistles, and trumpets, and Jew's harps; and at least a dozen little boys have asked for molasses-candy.

Часто спрашивали дешевый изюм, а еще чаще -свистки и барабаны, и по крайней мере десять мальчишек требовали вареных в сахаре фруктов.

And we must contrive to get a peck of russet apples, late in the season as it is.

Нам непременно нужно достать лесных яблок, хоть уже и прошла на них пора.

But dear cousin, what an enormous heap of copper!

Но, милая кузина, посмотрите, какая куча у нас медных денег!

Positively a copper mountain!"

Настоящая медная гора!

"Well done! well done! well done!" quoth Uncle Venner, who had taken occasion to shuffle in and out of the shop several times in the course of the day.

- Прекрасно! Прекрасно! Прекрасно! - повторял дядюшка Веннер, пользуясь любым случаем зайти в лавочку.

"Here's a girl that will never end her days at my farm!

- Вот девушка, которой не придется коротать жизнь на моей ферме!

Bless my eyes, what a brisk little soul!"

Ах ты, Господи! Что за проворная малютка!

"Yes, Phoebe is a nice girl," said Hepzibah, with a scowl of austere approbation.

- Да, Фиби - славная девушка, - изрекала Г епзиба, важно нахмурив брови.

"But, Uncle Venner, you have known the family a great many years. Can you tell me whether there ever was a Pyncheon whom she takes after?"

- Но, дядюшка Веннер, вы знаете наш род издавна: как вы думаете, неужели все это передалось ей от Пинчонов?

"I don't believe there ever was," answered the venerable man.

- Честно сказать, я не замечал в них ничего подобного, - отвечал почтенный старик.

"At any rate, it never was my luck to see her like among them, nor, for that matter, anywhere else.

- Да и нигде, правду сказать.

I've seen a great deal of the world, not only in people's kitchens and back-yards, but at the street corners, and on the wharves, and in other places where my business calls me; and I'm free to say, Miss Hepzibah, that I never knew a human creature do her work so much like one of God's angels as this child Phoebe does!"

Я много видел на своем веку людей - не только в кухнях и на задних дворах, но также и на улицах, на пристанях и в других местах, где мне случалось работать, но при всем том должен сказать вам, мисс Гепзиба, что никогда еще не случалось мне видеть, чтобы какое-нибудь создание работало так, как этот ребенок Фиби, -словно сами ангелы Божии ей помогают!

Uncle Venner's eulogium, if it appears rather too high-strained for the purpose and occasion, had, nevertheless, a sense in it which was both subtle and true. There was a spiritual quality in Phoebe's activity.

Как ни была преувеличена похвала дядюшки Веннера, но в ней скрывалось верное и тонкое чувство.

The life of the long and busy day-spent in occupations that might so easily have taken a squalid and ugly aspect-had been made pleasant, and even lovely, by the spontaneous grace with which these homely duties seemed to bloom out of her character; so that labor, while she dealt with it, had the easy and flexible charm of play. Angels do not toil, but let their good works grow out of them; and so did Phoebe.

Фиби проводила долгий, полный хлопот день в трудах, которые сами по себе могли бы считаться неопрятными и отталкивающими, но грация, с какой она выполняла эти ничтожные занятия, делала их необыкновенно привлекательными.

The two relatives-the young maid and the old one-found time, before nightfall, in the intervals of trade, to make rapid advances towards affection and confidence. A recluse, like Hepzibah, usually displays remarkable frankness, and at least temporary affability, on being absolutely cornered, and brought to the point of personal intercourse; like the angel whom Jacob wrestled with, she is ready to bless you, when once overcome.

Обе родственницы до наступления ночи, в промежутках между появлениями покупателей, нашли время для того, чтобы сделать несколько шагов к дружескому сближению.

The old gentlewoman took a dreary and proud satisfaction in leading Phoebe from room to room of the house, and recounting the traditions with which, as we may say, the walls were lugubriously frescoed.

Старая леди находила печальное и гордое удовольствие в том, чтобы водить Фиби из комнаты в комнату и рассказывать ей грустные предания о событиях, свершавшихся в стенах этого дома.

She showed the indentations made by the lieutenant-governor's sword-hilt in the door-panels of the apartment where old Colonel Pyncheon, a dead host, had received his affrighted visitors with an awful frown.

Она показывала своей кузине впадины от рукоятки шпаги лейтенант-губернатора на створках двери, ведущей в комнату, где мертвый хозяин, старый полковник Пинчон, встретил своих гостей страшно нахмуренным взглядом.

The dusky terror of that frown, Hepzibah observed, was thought to be lingering ever since in the passageway.

Этот мрачный взгляд, по замечанию Гепзибы, до сих пор вселял ужас во всякого, кто переступал порог комнаты.

She bade Phoebe step into one of the tall chairs, and inspect the ancient map of the Pyncheon territory at the eastward.

Затем она попросила Фиби стать на один из стульев и рассмотреть старинную карту восточных земель Пинчонов.

In a tract of land on which she laid her finger, there existed a silver mine, the locality of which was precisely pointed out in some memoranda of Colonel Pyncheon himself, but only to be made known when the family claim should be recognized by government.

В одной полосе земли, на которую она указала пальцем, находились серебряные рудники; эта местность значилась в заметках самого полковника Пинчона, но могла стать достоянием общества только после того, как права семейства на данные земли признает правительство.

Thus it was for the interest of all New England that the Pyncheons should have justice done them.

Таким образом, вся Новая Англия была заинтересована в том, чтобы это дело решилось в пользу Пинчонов.

She told, too, how that there was undoubtedly an immense treasure of English guineas hidden somewhere about the house, or in the cellar, or possibly in the garden.

Гепзиба объявила также, что где-то под домом, или в погребе, или, может быть, в саду непременно должен находиться огромный клад, состоящий из кучи английских гиней.

"If you should happen to find it, Phoebe," said Hepzibah, glancing aside at her with a grim yet kindly smile, "we will tie up the shop bell for good and all."

- Если бы вам посчастливилось найти его, Фиби, -проговорила Г епзиба, глядя на девушку с кислой, но дружелюбной улыбкой, - тогда бы колокольчик не звенел больше в лавочке.

"Yes, my dear cousin," answered Phoebe; "but, in the meantime, I hear somebody ringing it!"

- Да, милая кузина, - ответила Фиби, - но пока я слышу, как он звенит!

When the customer was gone, Hepzibah talked rather vaguely, and at great length, about a certain Alice Pyncheon, who had been exceedingly beautiful and accomplished in her lifetime, a hundred years ago. The fragrance of her rich and delightful character still lingered about the place where she had lived, as a dried rosebud scents the drawer where it has withered and perished.

Когда Фиби закончила с покупателем, Гепзиба начала рассказывать, очень неопределенно и издалека, о некоторой Элис Пинчон, которая была необыкновенно хороша собой и очень образованна в свое время, лет сто тому назад.

This lovely Alice had met with some great and mysterious calamity, and had grown thin and white, and gradually faded out of the world.

С этой прелестной Элис случилась какая-то страшная, покрытая мраком тайны, беда. Она худела, бледнела и мало-помалу увяла навеки.

But, even now, she was supposed to haunt the House of Seven Gables, and a great many times-especially when one of the Pyncheons was to die-she had been heard playing sadly and beautifully on the harpsichord.

Но до сих пор некоторые уверены, что тень ее живет в Доме с семью шпилями, и очень часто -особенно перед смертью кого-нибудь из Пинчонов - слышно, как она играет на клавикордах.

One of these tunes, just as it had sounded from her spiritual touch, had been written down by an amateur of music; it was so exquisitely mournful that nobody, to this day, could bear to hear it played, unless when a great sorrow had made them know the still profounder sweetness of it.

Одна из ее пьес, в то самое время, когда она перебирала клавиши своими бесплотными пальцами, была положена на ноты каким-то любителем музыки. Пьеса эта до такой степени печальна, что до сих пор никто не в состоянии ее слушать, и только тем, чья душа томится собственным горем, музыка эта кажется приятной.

"Was it the same harpsichord that you showed me?" inquired Phoebe.

- Это те самые клавикорды, которые вы мне показывали? - спросила Фиби.

"The very same," said Hepzibah.

-Те самые, - ответила Гепзиба.

"It was Alice Pyncheon's harpsichord.

- Это клавикорды Элис Пинчон.

When I was learning music, my father would never let me open it. So, as I could only play on my teacher's instrument, I have forgotten all my music long ago."

Когда я училась музыке, отец не позволял мне открыть их, и так как я упражнялась только на инструменте своего учителя, то давно уже совсем забыла музыку.

Leaving these antique themes, the old lady began to talk about the daguerreotypist, whom, as he seemed to be a well-meaning and orderly young man, and in narrow circumstances, she had permitted to take up his residence in one of the seven gables.

Оставив эти темы, Г епзиба завела речь о дагеротиписте, которому - так как он был здравомыслящий и благонравный молодой человек, притом бедный, - она позволила жить в одном из семи шпилей.

But on seeing more of Mr. Holgrave, she hardly knew what to make of him.

Но, познакомившись поближе с мистером Холгрейвом, она не знает, что с ним делать.

He had the strangest companions imaginable; men with long beards, and dressed in linen blouses, and other such new-fangled and ill-fitting garments; reformers, temperance lecturers, and all manner of cross-looking philanthropists; community-men, and come-outers, as Hepzibah believed, who acknowledged no law, and ate no solid food, but lived on the scent of other people's cookery, and turned up their noses at the fare.

- Он водится, - так говорила мисс Пинчон, - с самыми странными людьми, каких только можно себе представить: с длинными бородами, в полотняных блузах и в других новомодных и безобразных платьях. Все это реформаторы, проповедники воздержания, пасмурные филантропы, бродяги, которые не признают никаких законов, не употребляют в пищу ничего питательного и живут только запахом чужих кухонь.

As for the daguerreotypist, she had read a paragraph in a penny paper, the other day, accusing him of making a speech full of wild and disorganising matter, at a meeting of his banditti-like associates.

Что же касается собственно дагеротиписта, то она читала однажды статью, где его бранили за либеральную речь, которую он произнес перед собранием, похожем на толпу бандитов.

For her own part, she had reason to believe that he practiced animal magnetism, and, if such things were in fashion nowadays, should be apt to suspect him of studying the Black Art, up there in his lonesome chamber.

Со своей стороны, мисс Пинчон имела причины думать, что он занимается животным магнетизмом и, возможно, даже изучает черную магию в своей уединенной комнате.

"But, dear cousin," said Phoebe, "if the young man is so dangerous, why do you let him stay? If he does nothing worse, he may set the house on fire!"

- Позвольте, милая кузина, - перебила ее Фиби, -если этот молодой человек так опасен, то зачем вы позволяете ему жить у себя в доме?

"Why, sometimes," answered Hepzibah,

- То-то и оно! - ответила Гепзиба.

"I have seriously made it a question, whether I ought not to send him away.

- Иногда я всерьез подумывала прогнать его.

But, with all his oddities, he is a quiet kind of a person, and has such a way of taking hold of one's mind, that, without exactly liking him (for I don't know enough of the young man), I should be sorry to lose sight of him entirely.

Но при всех своих странностях он очень добрый человек, и хоть я плохо его знаю, однако, если бы потеряла его из виду, то, кажется, и загрустила бы.

A woman clings to slight acquaintances, when she lives so much alone as I do."

Женщина рада любому знакомству, когда живет в таком одиночестве, как я.

"But if Mr. Holgrave is a lawless person!" remonstrated Phoebe, a part of whose essence it was to keep within the limits of law.

- Но если мистер Холгрейв человек, не признающий законов? - заметила Фиби, одним из достоинств которой было уважение к общественным постановлениям.

"O!" said Hepzibah, carelessly-for formal as she was, still, in her life's experience, she had gnashed her teeth against human law-"I suppose he has a law of his own!"

- О! - воскликнула Г епзиба. - Я думаю, что у него есть свои законы!

Chapter Six.

Глава VI

Maule's Well

Источник Моула

After an early tea, the little country-girl strayed into the garden.

Чай пили рано, и деревенская девушка отправилась гулять по саду.

The enclosure had formerly been very extensive, but was now contracted within small compass, and hemmed about, partly by high wooden fences, and partly by the outbuildings of houses that stood on another street.

Его теперь со всех сторон окружали деревянные заборы и пристройки домов, стоявших на другой улице.

In its center was a grass plot, surrounding a ruinous little structure, which showed just enough of its original design to indicate that it had once been a summerhouse.

В середине сада находилась лужайка с небольшим полуразвалившимся строением, в котором, однако, еще можно было узнать беседку.

A hop-vine, springing from last year's root, was beginning to clamber over it, but would be long in covering the roof with its green mantle.

Хмель, выросший из прошлогоднего корня, постепенно взбирался по ней вверх.

Three of the seven gables either fronted or looked sideways, with a dark solemnity of aspect, down into the garden.

Три из семи шпилей дома смотрели в сад с мрачной величавостью.

The black rich soil had fed itself with the decay of a long period of time; such as fallen leaves, the petals of flowers, and the stalks and seed-vessels of vagrant and lawless plants, more useful after their death than ever while flaunting in the sun. The evil of these departed years would naturally have sprung up again, in such rank weeds (symbolic of the transmitted vices of society) as are always prone to root themselves about human dwellings.

Чернозем был богат перегноем из осыпавшихся листьев, лепестков цветов и стеблей диких растений.

Phoebe saw, however, that their growth must have been checked by a degree of careful labor, bestowed daily and systematically on the garden.

Почти везде рос бурьян, но Фиби заметила в саду следы неустанного труда.

The white double rose-bush had evidently been propped up anew against the house, since the commencement of the season; and a pear tree and three damson trees, which, except a row of currant bushes, constituted the only varieties of fruit, bore marks of the recent amputation of several superfluous or defective limbs.

Кустарник с белыми розами, очевидно, был обставлен подпорками в начале весны, а у груши и трех дамасских слив, которые были единственными плодоносными деревьями в саду, недавно подрезали ветви.

There were also a few species of antique and hereditary flowers in no very flourishing condition, but scrupulously weeded; as if some person, either out of love or curiosity, had been anxious to bring them to such perfection as they were capable of attaining.

Было здесь также несколько сортов старинных цветов, не слишком хорошо разросшихся, но старательно ополотых вокруг.

The remainder of the garden presented a well-selected assortment of esculent vegetables, in a praiseworthy state of advancement. Summer squashes, almost in their golden blossom; cucumbers, now evincing a tendency to spread away from the main stock, and ramble far and wide; two or three rows of stringbeans, and as many more that were about to festoon themselves on poles; tomatoes, occupying a site so sheltered and sunny, that the plants were already gigantic, and promised an early and abundant harvest.

В остальной части сада росли разнообразные овощи: летние тыквы, уже в золотом цвету; огурцы, два или три сорта бобов и картофель, который занимал такое уютное и солнечное место, что стебли его уже выросли до гигантской высоты и обещали ранний и обильный урожай.

Phoebe wondered whose care and toil it could have been that had planted these vegetables, and kept the soil so clean and orderly.

Фиби никак не могла постичь, кто посадил все эти растения и содержал почву в такой чистоте и порядке.

Not, surely, her cousin Hepzibah's, who had no taste nor spirits for the lady-like employment of cultivating flowers, and-with her recluse habits, and tendency to shelter herself within the dismal shadow of the house-would hardly have come forth, under the speck of open sky, to weed and hoe among the fraternity of beans and squashes.

Уж, верно, не ее кузина Гепзиба, у которой вовсе не было склонности к разведению цветов и которая со своими затворническими привычками и вечным стремлением скрыться в печальной тени дома едва ли решилась бы рыться в земле между бобами и тыквами, под открытым небом.

It being her first day of complete estrangement from rural objects, Phoebe found an unexpected charm in this little nook of grass, and foliage, and aristocratic flowers, and plebeian vegetables.

Фиби впервые в жизни оказалась вдали от привычных предметов деревенской жизни, и для нее этот зеленый уголок с тенью от деревьев, с цветами и простыми растениями стал неожиданно-приятной находкой.

The eye of Heaven seemed to look down into it pleasantly, and with a peculiar smile, as if glad to perceive that nature, elsewhere overwhelmed, and driven out of the dusty town, had here been able to retain a breathing-place.

Само небо, казалось, с удовольствием устремляло сюда свой взор, как будто радуясь, что природа, которую всюду теснил пыльный город, нашла здесь место для отдыха.

The spot acquired a somewhat wilder grace, and yet a very gentle one, from the fact that a pair of robins had built their nest in the pear tree, and were making themselves exceedingly busy and happy in the dark intricacy of its boughs.

Сад являл собой дикую, но привлекательную картину; особенную прелесть ей придавала пара реполовов, свивших себе гнездо на груше и чирикавших с необыкновенной суетливостью и веселостью в густой тени ее ветвей.

Bees, too-strange to say-had thought it worth their while to come hither, possibly from the range of hives beside some farmhouse, miles away.

Пчелы также - что очень странно - не поленились прилететь в этот сад, вероятно, с какой-нибудь фермы, которая находилась в нескольких милях отсюда.

How many aerial voyages might they have made, in quest of honey, or honey-laden, betwixt dawn and sunset!

Сколько путешествий по воздуху им приходится совершать от рассвета до заката солнца!

Yet, late as it now was, there still arose a pleasant hum out of one or two of the squash blossoms, in the depths of which these bees were plying their golden labor.

Фиби невольно засмотрелась, как две или три пчелы с приятным жужжанием трудились в глубине золотистых тыквенных цветов.

There was one other object in the garden which nature might fairly claim as her inalienable property, in spite of whatever man could do to render it his own.

Было в саду еще кое-что, что природа вполне законно могла считать своим.

This was a fountain, set round with a rim of old mossy stones, and paved, in its bed, with what appeared to be a sort of Mosaic work of variously colored pebbles.

Это был источник, обложенный вокруг мшистыми камнями, дно которого было украшено, наподобие мозаики, разноцветным булыжником.

The play and slight agitation of the water, in its upward gush, wrought magically with these variegated pebbles, and made a continually shifting apparition of quaint figures, vanishing too suddenly to be definable.

Вода стремилась из-под земли, магически преображая эти камешки в движущиеся фигуры, которые сменялись одна другой так быстро, что их невозможно было рассмотреть.

Thence, swelling over the rim of moss-grown stones, the water stole away under the fence, through what we regret to call a gutter rather than a channel.

Переливаясь через ограду из мшистых камней, вода бежала по саду едва заметной струйкой.

Nor must we forget to mention a hen-coop of very reverend antiquity that stood in the further corner of the garden, not a great way from the fountain.

Нельзя также не упомянуть и о старом курятнике, стоявшем в дальнем углу сада.

It now contained only Chanticleer, his two wives, and a solitary chicken. All of them were pure specimens of a breed which had been transmitted down as an heirloom in the Pyncheon family, and were said, while in their prime, to have attained almost the size of turkeys, and, on the score of delicate flesh, to be fit for a prince's table.

В нем в эту пору жил только петух с двумя курицами и одиноким цыпленком; все они были из славной породы кур, существовавшей, судя по всему, еще с тех давних пор, когда дом Пинчонов только построили. По словам Гепзибы, в старые времена эти куры были ростом почти с индейских петухов, а их необыкновенно вкусное мясо сгодилось бы и для королевского стола.

In proof of the authenticity of this legendary renown, Hepzibah could have exhibited the shell of a great egg, which an ostrich need hardly have been ashamed of.

В доказательство справедливости этого предания Г епзиба показывала Фиби скорлупу большого яйца, которое и страус не постыдился бы назвать своим.

Be that as it might, the hens were now scarcely larger than pigeons, and had a queer, rusty, withered aspect, and a gouty kind of movement, and a sleepy and melancholy tone throughout all the variations of their clucking and cackling.

Как бы то ни было, теперь куры были немногим крупнее голубей, имели тощий, болезненный вид, квохтали печальными голосами и как будто страдали от подагры.

It was evident that the race had degenerated, like many a noble race besides, in consequence of too strict a watchfulness to keep it pure.

Было очевидно, что эта раса выродилась, как и многие другие редкие расы.

These feathered people had existed too long in their distinct variety; a fact of which the present representatives, judging by their lugubrious deportment, seemed to be aware.

Это пернатое племя существовало слишком долго в удалении от других племен, как видно было по тоскливой наружности его представителей.

They kept themselves alive, unquestionably, and laid now and then an egg, and hatched a chicken, not for any pleasure of their own, but that the world might not absolutely lose what had once been so admirable a breed of fowls.

Они непостижимым образом оставались в живых, несли изредка яйца и выводили какого-нибудь цыпленка, как будто для того только, чтобы свет не лишился вовсе столь удивительной некогда породы птиц.

The distinguishing mark of the hens was a crest of lamentably scanty growth, in these latter days, but so oddly and wickedly analogous to Hepzibah's turban, that Phoebe-to the poignant distress of her conscience, but inevitably-was led to fancy a general resemblance betwixt these forlorn bipeds and her respectable relative.

Отличительным признаком последнего поколения пинчоновских петухов был плачевно-маленький гребень, до того похожий - как это ни странно - на тюрбан Гепзибы, что Фиби, хоть она при этом и терзалась совестью, не могла не видеть сходства между этими заброшенными птицами и своей почтенной родственницей.

The girl ran into the house to get some crumbs of bread, cold potatoes, and other scraps as were suitable to the accommodating appetite of fowls. Returning, she gave a peculiar call, which they seemed to recognize.

Она побежала в дом собрать хлебных крошек, холодного картофеля и других остатков пищи и, вернувшись в сад, позвала кур.

The chicken crept through the pales of the coop, and ran, with some show of liveliness, to her feet; while Chanticleer and the ladies of his household regarded her with queer, sidelong glances, and then croaked one to another, as if communicating their sage opinions of her character.

Цыпленок пробрался через щель курятника и подбежал к ее ногам с какой-то несвойственной ему веселостью, между тем как петух и две курицы посмотрели на нее искоса и начали квохтать между собой, как бы сообщая друг другу заключения об ее характере.

So wise, as well as antique, was their aspect, as to give color to the idea, not merely that they were the descendants of a time-honored race, but that they had existed, in their individual capacity, ever since the House of Seven Gables was founded, and were somehow mixed up with its destiny.

Вид у них действительно был настолько античный, что в них не только можно было признать потомков древней расы, но следовало согласиться и с тем, что они существовали как самостоятельная порода со времен основания Дома с семью шпилями и разделяли некоторым образом его судьбу.

They were a species of tutelary sprite, or Banshee; although winged and feathered differently from most other guardian angels.

Они были кем-то вроде духов-покровителей этого места.

"Here, you odd little chicken!" said Phoebe; "here are some nice crumbs for you!"

- Иди, иди ко мне, бедный цыпленок! - сказала Фиби. - Вот тебе прекрасные крошки.

The chicken hereupon, though almost as venerable in appearance as its mother-possessing, indeed, the whole antiquity of its progenitors, in miniature-mustered vivacity enough to flutter upward and alight on Phoebe's shoulder.

Цыпленок, несмотря на свою столь же почтенную наружность, какой была одарена и его мать, обнаружил необыкновенную живость и взлетел на плечо к Фиби.

"That little fowl pays you a high compliment!" said a voice behind Phoebe.

- Эта маленькая птичка благодарит вас за заботу! -вдруг раздался позади нее чей-то голос.

Turning quickly, she was surprised at sight of a young man, who had found access into the garden by a door opening out of another gable than that whence she had emerged.

Быстро обернувшись назад, девушка увидела молодого человека.

He held a hoe in his hand, and, while Phoebe was gone in quest of the crumbs, had begun to busy himself with drawing up fresh earth about the roots of the tomatoes.

Он держал в руке мотыгу и в то время, когда Фиби бегала в дом за крошками, уже начал окучивать картофель.

"The chicken really treats you like an old acquaintance," continued he, in a quiet way, while a smile made his face pleasanter than Phoebe at first fancied it.

- Цыпленок в самом деле ведет себя с вами как со старой знакомой, - продолжал он спокойно, и улыбка, мелькнувшая на его устах, сделала его лицо гораздо приятнее, чем Фиби показалось с первого взгляда.

"Those venerable personages in the coop, too, seem very affably disposed.

- А эти почтенные особы в курятнике тоже, кажется, очень снисходительно к вам расположены.

You are lucky to be in their good graces so soon!

Вам повезло, что вы так быстро вошли к ним в милость!

They have known me much longer, but never honor me with any familiarity, though hardly a day passes without my bringing them food.

Они знают меня гораздо дольше, но никогда не удостаивали никакой фамильярностью, хотя не проходит ни дня, чтобы я не принес им корма.

Miss Hepzibah, I suppose, will interweave the fact with her other traditions, and set it down that the fowls know you to be a Pyncheon!"

И думаю, что мисс Гепзиба обязательно возьмет этот факт на заметку и, рассказывая всевозможные предания, станет утверждать, будто птицы знали, что вы происходите из рода Пинчонов!

"The secret is," said Phoebe, smiling, "that I have learned how to talk with hens and chickens."

- Секрет заключается в том, - рассмеялась Фиби, -что я знаю язык, на котором говорят с курами и цыплятами.

"Ah! but these hens," answered the young man, "these hens of aristocratic lineage would scorn to understand the vulgar language of a barnyard fowl.

-Да! - ответил молодой человек.

I prefer to think, and so would Miss Hepzibah, that they recognize the family tone.

- Но я остаюсь при мысли, что эти куры узнают в вас фамильный голос.

For you are a Pyncheon?"

Ведь вы из дома Пинчонов?

"My name is Phoebe Pyncheon," said the girl, with a manner of some reserve; for she was aware that her new acquaintance could be no other than the daguerreotypist, of whose lawless propensities the old maid had given her a disagreeable idea.

- Да, мое имя Фиби Пинчон, - сказала девушка холодно. Она знала, что ее новый знакомый должен быть не кто иной, как дагеротипист, о котором рассказывала ей родственница.

"I did not know that my cousin Hepzibah's garden was under another person's care."

- Я и не знала, что сад моей кузины Гепзибы вверен попечению другой особы.

"Yes," said Holgrave,

-Так и есть, - подтвердил Холгрейв.

"I dig, and hoe, and weed, in this black old earth, for the sake of refreshing myself with what little nature and simplicity may be left in it, after men have so long sown and reaped here.

- Я рою землю, сажаю семена и очищаю от бурьяна этот старый чернозем, чтобы наслаждаться тем, что сберегла здесь природа от многочисленных человеческих посевов и жатв.

I turn up the earth by way of pastime.

Притом это такое приятное препровождение времени!

My sober occupation, so far as I have any, is with a lighter material.

Мое ремесло - пока я занимаюсь каким-нибудь ремеслом - не требует продолжительных трудов.

In short, I make pictures out of sunshine; and, not to be too much dazzled with my own trade, I have prevailed with Miss Hepzibah to let me lodge in one of those dusky gables.

Я рисую портреты посредством солнечных лучей; чтобы дать отдых своим глазам, выпросил у мисс Г епзибы позволение жить в одном из этих мрачных шпилей.

It is like a bandage over one's eyes to come into it.

Входя в них, все равно, что накладываешь себе на глаза повязку.

But would you like to see a specimen of my productions?"

Но не угодно ли вам взглянуть на мою работу?

"A daguerreotype likeness, do you mean?" asked Phoebe, with less reserve; for, in spite of prejudice, her own youthfulness sprang forward to meet his.

- То есть дагеротип? - спросила Фиби уже не с такой холодностью, как прежде, потому что, несмотря на все предубеждения, ее молодость тянулась к его молодости.

"I don't much like pictures of that sort-they are so hard and stern; besides dodging away from the eye, and trying to escape altogether.

- Я не очень люблю этого рода портреты: они всегда так сухи и угрюмы; кроме того, в них нельзя всмотреться - они беспрестанно ускользают от глаз.

They are conscious of looking very unamiable, I suppose, and therefore hate to be seen."

Они знают, видно, как они непривлекательны, и потому стараются избежать наблюдения.

"If you would permit me," said the artist, looking at Phoebe, "I should like to try whether the daguerreotype can bring out disagreeable traits on a perfectly amiable face.

- Если вы мне позволите, - сказал художник, глядя на Фиби, - я произведу опыт, чтобы понять, в самом ли деле дагеротип умаляет красоту прелестного лица.

But there certainly is truth in what you have said.

Но в том, что вы сказали, есть истина.

Most of my likenesses do look unamiable; but the very sufficient reason, I fancy, is because the originals are so.

По большей части мои портреты выглядят довольно угрюмо, однако, я думаю, это потому, что так выглядят и сами оригиналы.

There is a wonderful insight in heaven's broad and simple sunshine.

Солнце одарено удивительной проницательностью.

While we give it credit only for depicting the merest surface, it actually brings out the secret character with a truth that no painter would ever venture upon, even could he detect it.

Его лучи обнажают истинный характер человека с абсолютной верностью, что не способен сделать ни один художник, даже если он и открыл этот характер.

There is, at least, no flattery in my humble line of art.

По крайней мере в моем скромном искусстве нет лести.

Now, here is a likeness which I have taken over and over again, and still with no better result.

Вот, например, портрет, который я снимал и переснимал несколько раз, но всегда с одинаковым результатом.

Yet the original wears, to common eyes, a very different expression.

В жизни оригинал этого портрета производит совсем иное впечатление, и выражение его лица кажется другим.

It would gratify me to have your judgment on this character."

Мне было бы приятно узнать ваше суждение о характере этого человека.

He exhibited a daguerreotype miniature, in a morocco case.

Он подал ей дагеротип - миниатюру в сафьяновом футляре.

Phoebe merely glanced at it, and gave it back.

Фиби едва взглянула на портрет и сразу вернула его назад.

"I know the face," she replied, "for its stern eye has been following me about all day.

- Я знаю это лицо, - сказала она. - Его суровые глаза преследовали меня целый день.

It is my Puritan ancestor, who hangs yonder in the parlour.

Это мой предок пуританин, что висит там, в комнате.

To be sure, you have found some way of copying the portrait without its black velvet cap and gray beard, and have given him a modern coat and satin cravat, instead of his cloak and band.

Вероятно, вы нашли средство скопировать портрет без его черного бархатного плаща и серой бороды и нарядить его вместо этого в новомодный фрак и галстук.

I don't think him improved by your alterations."

Не скажу, однако, что он стал привлекательнее от этих перемен.

"You would have seen other differences had you looked a little longer," said Holgrave, laughing, yet apparently much struck.

- Вы бы нашли еще некоторое различие, если бы посмотрели на него подольше, - сказал Холгрейв со смехом, но пораженный, по-видимому, словами девушки.

"I can assure you that this is a modern face, and one which you will very probably meet.

- Могу уверить вас, что это лицо нашего с вами современника, и весьма вероятно, что вы встретите его здесь.

Now the remarkable point is, that the original wears, to the world's eye-and, for aught I know, to his most intimate friends-an exceedingly pleasant countenance, indicative of benevolence, openness of heart, sunny good humour, and other praiseworthy qualities of that cast.

Заметьте, что оригинал, по мнению общества и, насколько я знаю, самых близких своих друзей, обладает чрезвычайно приятной физиономией, выражающей добродушие, откровенность, веселость и другие прекрасные качества в этом роде.

The sun, as you see, tells quite another story, and will not be coaxed out of it, after half a dozen patient attempts on my part.

А солнце, как видите, рассказывает о нем совершенно иного рода историю и не хочет от нее отказаться, несмотря на мои неоднократные попытки заставить его говорить другое.

Here we have the man, sly, subtle, hard, imperious, and, withal, cold as ice.

Оно представляет нам его человеком фальшивым, хитрым, черствым, повелительным, а внутри холодным как лед.

Look at that eye! Would you like to be at its mercy? At that mouth! Could it ever smile?

Взгляните на эти глаза: согласились ли бы вы ввериться этому человеку; на этот рот: улыбался ли он когда-нибудь?

And yet, if you could only see the benign smile of the original!

А посмотрели бы вы на благосклонную улыбку оригинала!

It is so much the more unfortunate, as he is a public character of some eminence, and the likeness was intended to be engraved."

Это тем досаднее, что он играет довольно важную роль в общественных делах и портрет этот предназначен для гравюры.

"Well, I don't wish to see it any more," observed Phoebe turning away her eyes.

- Нет, я не хочу больше его видеть! - сказала Фиби, отворачиваясь.

"It is certainly very like the old portrait.

- Он и в самом деле очень похож на старый портрет.

But my cousin Hepzibah has another picture-a miniature.

Но у моей кузины есть еще один портрет -миниатюра.

If the original is still in the world, I think he might defy the sun to make him look stern and hard."

Думаю, что это лицо солнце не в состоянии было бы сделать жестким или суровым...

"You have seen that picture, then!" exclaimed the artist, with an expression of much interest.

- Так вы видели этот портрет! - воскликнул художник.

"I never did, but have a great curiosity to do so.

- Сам я никогда не видел его, но очень желал бы посмотреть.

And you judge favorably of the face?"

Лицо на миниатюре показалось вам очень привлекательным?

"There never was a sweeter one," said Phoebe.

- Ничего прекраснее я не видела, - ответила Фиби.

"It is almost too soft and gentle for a man's."

- Оно, можно сказать, даже слишком красиво, слишком изнеженно для мужчины.

"Is there nothing wild in the eye?" continued Holgrave, so earnestly, that it embarrassed Phoebe, as did also the quiet freedom with which he presumed on their so recent acquaintance.

- В нем не заметно никакого бурного чувства? -продолжал расспрашивать Холгрейв с любопытством, которое приводило Фиби в некоторое замешательство, равно как и та непринужденность, с какой он завязал с ней знакомство.

"Is there nothing dark or sinister, anywhere?

- Нет ли в нем чего-нибудь мрачного или зловещего?

Could you not conceive the original to have been guilty of a great crime?"

Могли бы вы предположить, что оригинал был виновен в тяжком преступлении?

"It is nonsense," said Phoebe, a little impatiently, "for us to talk about a picture which you have never seen.

- Что за странные вопросы?! - воскликнула Фиби с некоторым нетерпением. - Можно ли говорить такие вещи о портрете, которого вы никогда не видели?

You mistake it for some other.

Вы наверняка принимаете его за какой-нибудь другой.

A crime, indeed!

Преступление!

Since you are a friend of my cousin Hepzibah's, you should ask her to show you the picture."

Вы ведь приятель моей кузины Г епзибы - можете попросить ее показать вам портрет.

"It will suit my purpose still better to see the original," replied the daguerreotypist coolly.

- Мне было бы гораздо полезнее увидеть оригинал, - сухо ответил дагеротипист.

"As to his character, we need not discuss its points; they have already been settled by a competent tribunal, or one which called itself competent. But stay!

- Что касается его характера, то нет смысла рассуждать о его качествах: они уже определены судом законным или по крайней мере тем, который сам себя называл законным... Но подождите!

Do not go yet, if you please! I have a proposition to make you."

Не уходите, я сделаю вам одно предложение.

Phoebe was on the point of retreating, but turned back, with some hesitation; for she did not exactly comprehend his manner although, on better observation, its feature seemed rather to be lack of ceremony than any approach to offensive rudeness.

Фиби уже готова была уйти, но опять обернулась к нему с некоторой нерешимостью, потому что она не вполне понимала его манеру обращения, хотя, вникнув, могла открыть в ней скорее отсутствие церемонности, нежели оскорбительную грубость.

There was an odd kind of authority, too, in what he now proceeded to say, rather as if the garden were his own than a place to which he was admitted merely by Hepzibah's courtesy.

В тоне, которым он продолжал говорить с ней, было какое-то странное самовластие, как будто он сам был хозяином этого сада, а не пользовался им единственно из благосклонности Гепзибы.

"If agreeable to you," he observed, "it would give me pleasure to turn over these flowers, and those ancient and respectable fowls to your care.

- Если это будет вам приятно, - сказал он, - то я с большим удовольствием предоставлю вашим попечениям эти цветы и этих древних и почтенных птиц.

Coming fresh from country air and occupations, you will soon feel the need of some such out-of-door employment.

Вы ведь только что оставили деревенский воздух и привычные занятия и наверняка скоро почувствуете необходимость в каком-нибудь занятии под открытым небом.

My own sphere does not so much lie among flowers.

Например, вы могли бы ухаживать за цветами - с удовольствием оставлю их вам.

You can trim and tend them therefore, as you please; and I will ask only the least trifle of a blossom, now and then, in exchange for all the good honest kitchen vegetables with which I propose to enrich Miss Hepzibah's table.

Только время от времени буду просить вас уступить мне немного цветов в обмен на прекрасные овощи, которыми я надеюсь обогатить стол мисс Гепзибы.

So we will be fellow laborers, somewhat on the community system."

Таким образом мы будем полезными друг другу сотрудниками.

Silently, and rather surprised at her own compliance, Phoebe accordingly betook herself to weeding a flowerbed, but busied herself still more with cogitations respecting this young man, with whom she so unexpectedly found herself on terms approaching to familiarity.

Фиби, сама дивясь своему согласию, молча принялась полоть цветочную гряду, но ее гораздо больше занимали мысли об этом молодом человеке, с которым она так неожиданно сблизилась до фамильярности.

She did not altogether like him.

Он не слишком ей нравился.

His character perplexed the little country-girl, as it might a more practiced observer; for, while the tone of his conversation had generally been playful, the impression left on her mind was that of gravity, and, except as his youth modified it, almost sternness.

Его поведение смущало молодую деревенскую девушку, а речи отличались шутливым тоном, но производили на нее впечатление серьезное и почти суровое, кроме тех случаев, когда молодость художника смягчала это впечатление.

She rebelled, as it were against a certain magnetic element in the artist's nature, which he exercised towards her, possibly without being conscious of it.

Фиби боролась с действием какого-то магического элемента, заключавшегося в натуре Холгрейва и покорявшего ее своими чарами, может быть, вовсе неумышленно.

After a little while the twilight, deepened by the shadows of the fruit trees, and the surrounding buildings, threw an obscurity over the garden.

Через некоторое время над садом повисли сумерки, сгущенные тенью фруктовых деревьев и соседних строений.

"There," said Holgrave, "it is time to give over work!

- Пора нам оставить работу! - сказал Холгрейв.

That last stroke of the hoe has cut off a bean-stalk.

- Делаю последний удар мотыгой.

Good-night, Miss Phoebe Pyncheon!

Спокойной ночи, мисс Фиби Пинчон!

Any bright day, if you will put one of those rosebuds in your hair, and come to my room in Central Street, I will seize the purest ray of sunshine, and make a picture of the flower and its wearer."

Если вы в один прекрасный день прикрепите к своим волосам одну из этих роз и зайдете в мою мастерскую на Среднем проспекте, то я воспользуюсь самым чистым солнечным лучом, чтобы снять ваш портрет.

He retired towards his own solitary gable, but turned his head on reaching the door, and called to Phoebe, with a tone which certainly had laughter in it, yet which seemed to be more than half in earnest.

С этими словами он направился в свой уединенный шпиль, но, подойдя к двери, обернулся и сказал Фиби голосом, в котором сквозила усмешка, но вместе с тем и серьезность:

"Be careful not to drink at Maule's well!" said he.

- Берегитесь, не пейте воду из источника Моула!

"Neither drink nor bathe your face in it!"

Не пейте и не умывайте лицо!

"Maule's well!" answered Phoebe.

- Источник Моула! - повторила Фиби.

"Is that it with the rim of mossy stones?

- Тот, что обложен мшистыми камнями?

I have no thought of drinking there-but why not?"

Я вовсе не думала пить из него. Но почему вы это говорите?

"O," rejoined the daguerreotypist, "because, like an old lady's cup of tea, it is water bewitched!"

- Почему? Потому что он заколдован, как и чай иной старой леди.

He vanished; and Phoebe, lingering a moment, saw a glimmering light, and then the steady beam of a lamp, in a chamber of the gable.

Художник скрылся, и Фиби, помедлив еще с минуту в саду, увидела сперва мерцающий огонек, а потом яркий свет лампы в окнах его шпиля.

On returning into Hepzibah's department of the house, she found the low-studded parlour so dim and dusky that her eyes could not penetrate the interior.

Когда она вернулась в комнату Гепзибы, там было уже так темно, что она ничего не могла рассмотреть.

She was indistinctly aware, however that the gaunt figure of the old gentlewoman was sitting in one of the straightbacked chairs, a little withdrawn from the window, the faint gleam of which showed the blanched paleness of her cheek turned sideway towards a corner.

Девушка едва могла видеть старую леди, сидевшую на одном из прямых стульев немного поодаль от окна. Слабый свет обрисовывал во мраке ее бледное лицо, обращенное в угол комнаты.

"Shall I light a lamp, Cousin Hepzibah?" she asked.

- Не зажечь ли мне лампу, кузина Г епзиба? -спросила Фиби.

"Do, if you please, my dear child," answered Hepzibah.

- Зажгите, пожалуйста, - ответила та.

"But put it on the table in the corner of the passage.

- Но поставьте ее на столе в углу коридора.

My eyes are weak; and I can seldom bear the lamp-light on them."

Г лаза у меня слабы, и я избегаю смотреть на свет лампы.

What an instrument is the human voice! How wonderfully responsive to every emotion of the human soul!

Какой чудный инструмент человеческий голос, как он выражает любое движение нашей души!

In Hepzibah's tone, at that moment, there was a certain rich depth and moisture, as if the words, commonplace as they were, had been steeped in the warmth of her heart.

В тоне Г епзибы в эту минуту были звучная глубина и влажность, как будто слова ее при всей своей незначительности были пропитаны теплотой ее сердца.

Again, while lighting the lamp in the kitchen, Phoebe fancied that her cousin spoke to her.

Когда Фиби зажигала в кухне лампу, ей показалось, что Гепзиба что-то сказала.

"In a moment, cousin!" answered the girl.

- Сейчас, кузина! - отозвалась девушка.

"These matches just glimmer, and go out."

- Эти спички только вспыхивают и гаснут.

But, instead of a response from Hepzibah, she seemed to hear the murmur of an unknown voice.

Но вместо отклика Г епзибы она услышала другой голос.

It was strangely indistinct, however, and less like articulate words than an unshaped sound, such as would be the utterance of feeling and sympathy, rather than of the intellect.

Он, впрочем, был неясен и походил скорее на неопределенные звуки, в которых выражались любовь и участие.

So vague was it, that its impression or echo in Phoebe's mind was that of unreality. She concluded that she must have mistaken some other sound for that of the human voice, or else that it was altogether in her fancy.

Впрочем, звуки эти были едва уловимы, и Фиби решила, что какой-нибудь другой звук в доме показался ей человеческим голосом или же это только игра ее воображения.

She set the lighted lamp in the passage, and again entered the parlour.

Поставив зажженную лампу в коридоре, она вернулась в комнату Гепзибы.

Hepzibah's form, though its sable outline mingled with the dusk, was now less imperfectly visible.

Теперь фигура старой девы, несмотря на то, что ее черты все еще сливались с полумраком, виднелась немного отчетливее.

In the remoter parts of the room, however, its walls being so ill adapted to reflect light, there was nearly the same obscurity as before.

Впрочем, в отдаленных углах комнаты царила почти та же темнота, что и прежде.

"Cousin," said Phoebe, "did you speak to me just now?"

- Кузина, - сказала Фиби, - говорили вы мне что-нибудь сейчас?

"No, child!" replied Hepzibah. Fewer words than before, but with the same mysterious music in them!

- Нет, дитя мое! - ответила Г епзиба тем же таинственным тоном.

Mellow, melancholy, yet not mournful, the tone seemed to gush up out of the deep well of Hepzibah's heart, all steeped in its profoundest emotion.

Слова ее казались проникнутыми глубочайшим волнением сердца.

There was a tremor in it, too, that-as all strong feeling is electric-partly communicated itself to Phoebe.

В них был какой-то трепет, который отчасти передался и Фиби.

The girl sat silently for a moment.

С минуту девушка сидела молча.

But soon, her senses being very acute, she became conscious of an irregular respiration in an obscure corner of the room. Her physical organisation, moreover, being at once delicate and healthy, gave her a perception, operating with almost the effect of a spiritual medium, that somebody was near at hand.

Вскоре, однако же, она уловила чье-то неровное дыхание в углу комнаты и почувствовала, что поодаль от нее есть кто-то третий.

"My dear cousin," asked she, overcoming an indefinable reluctance, "is there not someone in the room with us?"

- Милая кузина, - сказала она через силу, - нет ли еще кого-нибудь в комнате?

"Phoebe, my dear little girl," said Hepzibah, after a moment's pause, "you were up betimes, and have been busy all day.

- Фиби, милая моя малютка, - произнесла Г епзиба после минутной паузы, - ты очень рано встала и хлопотала целый день.

Pray go to bed; for I am sure you must need rest.

Иди спать, я уверена, что тебе нужен отдых.

I will sit in the parlour a while and collect my thoughts.

Я хочу посидеть еще немного одна и собраться с мыслями.

It has been my custom for more years, child, than you have lived!"

Я взяла это в привычку еще задолго до твоего рождения.

While thus dismissing her, the maiden lady stepped forward, kissed Phoebe, and pressed her to her heart, which beat against the girl's bosom with a strong, high, and tumultuous swell.

С этими словами леди сделала несколько шагов вперед, поцеловала Фиби и прижала ее к своему сердцу, которое билось с необыкновенной силой и чувством.

How came there to be so much love in this desolate old heart, that it could afford to well over thus abundantly?

Каким образом сохранилось в ее одиноком старом сердце так много любви, что излишек ее теперь переливался через край?

"Good-night, cousin," said Phoebe, strangely affected by Hepzibah's manner.

- Спокойной ночи, кузина, - сказала Фиби, пораженная странным обхождением Гепзибы.

"If you begin to love me, I am glad!"

- Я очень рада, что вы начинаете любить меня.

She retired to her chamber, but did not soon fall asleep, nor then very profoundly.

Она вернулась в свою комнату, но не скоро смогла уснуть и спала не очень крепко.

At some uncertain period in the depths of night and, as it were, through the thin veil of a dream, she was conscious of a footstep mounting the stairs, heavily, but not with force and decision. The voice of Hepzibah, with a hush through it, was going up along with the footsteps; and, again, responsive to her cousin's voice, Phoebe heard that vague strange murmur, which might be likened to an indistinct shadow of human utterance.

Время от времени глубокой ночью она слышала сквозь сон чьи-то шаги по лестнице, тяжелые, но нерешительные.

Chapter Seven.

Глава VII

The Guest

Гость

When Phoebe awoke-which she did with the early twittering of the conjugal couple of robins in the pear tree-she heard movements below stairs, and, hastening down, found Hepzibah already in the kitchen.

Когда Фиби проснулась - а это случилось тогда же, когда зачирикала чета реполовов на груше, -она услышала на лестнице какой-то шорох. Девушка поспешила спуститься на нижний этаж и нашла Гепзибу в кухне.

She stood by a window, holding a book in close contiguity to her nose, as if with the hope of gaining an olfactory acquaintance with its contents, since her imperfect vision made it not very easy to read them.

Та стояла у окна, держа книгу перед самым носом и как будто пытаясь почуять ее содержание, потому что ее слабое зрение не слишком помогало ей в этом.

If any volume could have manifested its essential wisdom in the mode suggested, it would certainly have been the one now in Hepzibah's hand; and the kitchen, in such an event, would forthwith have steamed with the fragrance of venison, turkeys, capons, larded partridges, puddings, cakes, and Christmas-pies, in all manner of elaborate mixture and concoction.

Трудно представить себе книгу убедительнее той, которая была теперь в руках Гепзибы: от одного ее чтения вся кухня наполнялась запахом индеек, каплунов, копченых куропаток, пудингов, пирожных и святочных поросят во всех возможных смешениях и вариациях.

It was a cookery book, full of innumerable old fashions of English dishes and illustrated with engravings, which represented the arrangements of the table at such banquets as it might have befitted a nobleman to give, in the great hall of his castle.

Это была поваренная книга, наполненная рецептами старинных английских блюд и украшенная гравюрами, на которых были изображены приготовления к грандиозным пиршествам.

And, amid these rich and potent devices of the culinary art (not one of which, probably, had been tested, within the memory of any man's grandfather), poor Hepzibah was seeking for some nimble little titbit, which, with what skill she had, and such materials as were at hand, she might toss up for breakfast.

Среди этих великолепных образцов поваренного искусства (из которых, вероятно, ни один не был воплощен в жизнь за последние несколько десятилетий) бедная Г епзиба искала рецепт какого-нибудь несложного блюда, чтобы наскоро приготовить завтрак.

Soon, with a deep sigh, she put aside the savoury volume, and inquired of Phoebe whether old Speckle, as she called one of the hens, had laid an egg the preceding day.

Скоро, однако же, мисс Пинчон отложила в сторону это сочинение и спросила Фиби, не снесла ли вчера яйца старая Спекля, как она называла одну из куриц.

Phoebe ran to see, but returned without the expected treasure in her hand.

Фиби побежала посмотреть, но вернулась с пустыми руками.

At that instant, however, the blast of a fishdealer's conch was heard, announcing his approach along the street.

В эту минуту послышался свисток рыбака, возвещая о его приближении к дому.

With energetic raps at the shop-window, Hepzibah summoned the man in, and made purchase of what he warranted as the finest mackerel in his cart and as fat a one as ever he felt with his finger so early in the season.

Гепзиба позвала его, энергично постучав в окно лавочки, и купила у него отличную, только что пойманную, жирную макрель.

Requesting Phoebe to roast some coffee-which she casually observed was the real Mocha, and so long kept that each of the small berries ought to be worth its weight in gold-the maiden lady heaped fuel into the vast receptacle of the ancient fireplace in such quantity as soon to drive the lingering dusk out of the kitchen.

Поручив Фиби поджарить кофе, который она называла чистейшим мокским, старая дева положила столько дров в старый очаг, что из трубы тотчас повалил густой дым.

The country-girl, willing to give her utmost assistance proposed to make an Indian cake, after her mother's peculiar method, of easy manufacture, and which she could vouch for as possessing a richness, and, if rightly prepared, a delicacy, unequalled by any other mode of breakfast-cake.

Деревенская девушка, помогая Г епзибе, предложила испечь индейский пирожок по особому легкому рецепту, который она узнала от матери; по ее словам, если хорошо его приготовить, он должен был очень вкусен и нежен.

Hepzibah gladly assenting, the kitchen was soon the scene of savoury preparation.

Гепзиба с радостью на это согласилась, и кухню вскоре наполнил приятный аромат.

Perchance amid their proper element of smoke, which eddied forth from the ill-constructed chimney, the ghosts of departed cook-maids looked wonderingly on, or peeped down the great breadth of the flue, despising the simplicity of the projected meal, yet ineffectually pining to thrust their shadowy hands into each inchoate dish.

Нам кажется, что сквозь дым, вырывавшийся из печки, на это незатейливое кушанье с удивлением и с некоторым пренебрежением взирали тени усопших кухарок, напрасно протягивая к нему свои бесплотные руки.

The half-starved rats, at any rate, stole visibly out of their hiding-places, and sat on their hindlegs, snuffing the fumy atmosphere, and wistfully awaiting an opportunity to nibble.

По крайней мере голодные мыши точно вылезали из своих норок и, сев на задние лапки, нюхали воздух, благоразумно выжидая благоприятного случая поживиться.

Hepzibah had no natural turn for cookery, and, to say the truth, had fairly incurred her present meagreness, by often choosing to go without her dinner rather than be attendant on the rotation of the spit, or ebullition of the pot.

Гепзиба не обладала кулинарными талантами и, по правде сказать, усугубила свою природную худобу, часто предпочитая остаться без обеда, чем управляться с вертелом или наблюдать за кипящим горшком.

Her zeal over the fire, therefore, was quite an heroic test of sentiment.

Поэтому рвение, какое она обнаружила теперь к кухонным подвигам, казалось воистину героическим.

It was touching, and positively worthy of tears (if Phoebe, the only spectator, except the rats and ghosts aforesaid, had not been better employed than in shedding them), to see her rake out a bed of fresh and glowing coals, and proceed to broil the mackerel.

Было весьма трогательно смотреть на то, как она разгребала свежие уголья и жарила макрель.

Her usually pale cheeks were all ablaze with heat and hurry. She watched the fish with as much tender care and minuteness of attention as if-we know not how to express it otherwise-as if her own heart were on the gridiron, and her immortal happiness were involved in its being done precisely to a turn! Life within doors has few pleasanter prospects than a neatly arranged and well-provisioned breakfast table.

Обыкновенно бледные, ее щеки теперь разгорелись от огня и суеты, и она наблюдала за рыбой с такой нежной заботой и вниманием, как будто - не беремся найти лучшего сравнения, -собственное сердце ее лежало на сковороде, а ее счастье зависело от того, хорошо или нет зажарится эта рыба. В домашней жизни выдается не много моментов приятнее хорошего завтрака.

We come to it freshly, in the dewy youth of the day, and when our spiritual and sensual elements are in better accord than at a later period, so that the material delights of the morning meal are capable of being fully enjoyed, without any very grievous reproaches, whether gastric or conscientious, for yielding even a trifle overmuch to the animal department of our nature. The thoughts, too, that run around the ring of familiar guests, have a piquancy and mirthfulness, and oftentimes a vivid truth, which more rarely find their way into the elaborate intercourse of dinner.

Мы садимся за стол со свежими силами и мыслями.

Hepzibah's small and ancient table, supported on its slender and graceful legs, and covered with a cloth of the richest damask, looked worthy to be the scene and center of one of the cheerfullest of parties. The vapour of the broiled fish arose like incense from the shrine of a barbarian idol, while the fragrance of the Mocha might have gratified the nostrils of a tutelary Lar, or whatever power has scope over a modern breakfast table. Phoebe's Indian cakes were the sweetest offering of all-in their hue befitting the rustic altars of the innocent and golden age-or, so brightly yellow were they, resembling some of the bread which was changed to glistening gold, when Midas tried to eat it. The butter must not be forgotten-butter which Phoebe herself had churned, in her own rural home, and brought it to her cousin as a propitiatory gift-smelling of clover-blossoms, and diffusing the charm of pastoral scenery through the dark-panelled parlour. All this, with the quaint gorgeousness of the old China cups and saucers, and the crested spoons, and a silver cream-jug (Hepzibah's only other article of plate, and shaped like the rudest porringer), set out a board at which the stateliest of old Colonel Pyncheon's guests need not have scorned to take his place. But the Puritan's face scowled down out of the picture, as if nothing on the table pleased his appetite.

Так и старинный столик Гепзибы, покрытый роскошной скатертью, достоин был являться центром самого веселого кружка.

By way of contributing what grace she could, Phoebe gathered some roses and a few other flowers, possessing either scent or beauty, and arranged them in a glass pitcher, which, having long long ago lost its handle, was so much the fitter for a flower-vase.

Фиби отправилась в сад, собрала красивый букет роз и поставила его в небольшую стеклянную кружку, которая давно потеряла свою ручку и потому могла заменять собой вазу.

The early sunshine-as fresh as that which peeped into Eve's bower, while she and Adam sat at breakfast there-came twinkling through the branches of the pear tree, and fell quite across the table. All was now ready. There were chairs and plates for three. A chair and plate for Hepzibah-the same for Phoebe-but what other guest did her cousin look for?

Утреннее солнце, столь же свежее и улыбающееся, как и то, лучи которого проникали в цветущее жилище первых людей, пробиваясь сквозь ветви груши, освещало стол, на котором было приготовлено три прибора: один для Гепзибы, другой для Фиби... но для кого же третий?

Throughout this preparation, there had been a constant tremor in Hepzibah's frame; an agitation so powerful that Phoebe could see the quivering of her gaunt shadow, as thrown by the firelight on the kitchen wall, or by the sunshine on the parlour floor. Its manifestations were so various, and agreed so little with one another, that the girl knew not what to make of it. Sometimes it seemed an ecstasy of delight and happiness. At such moments Hepzibah would fling out her arms, and enfold Phoebe in them, and kiss her cheek as tenderly as ever her mother had; she appeared to do so by an inevitable impulse, and as if her bosom were oppressed with tenderness, of which she must needs pour out a little, in order to gain breathing room. The next moment, without any visible cause for the change, her unwonted joy shrank back, appalled as it were, and clothed itself in mourning; or it ran and hid itself, so to speak, in the dungeon of her heart, where it had long lain chained while a cold, spectral sorrow took the place of the imprisoned joy, that was afraid to be enfranchised-a sorrow as black as that was bright. She often broke into a little, nervous, hysteric laugh, more touching than any tears could be; and forthwith, as if to try which was the most touching, a gust of tears would follow; or perhaps the laughter and tears came both at once, and surrounded our poor Hepzibah, in a moral sense, with a kind of pale, dim rainbow. Towards Phoebe, as we have said, she was affectionate-far tenderer than ever before, in their brief acquaintance, except for that one kiss on the preceding night-yet with a continually recurring pettishness and irritability.

Г епзиба, бросив последний хозяйственный взгляд на стол, взяла Фиби за руку.

She would speak sharply to her; then, throwing aside all the starched reserve of her ordinary manner, ask pardon, and the next instant renew the just-forgiven injury. At last, when their mutual labor was all finished, she took Phoebe's hand in her own trembling one.

Она вспомнила, как сурова и раздражительна была во время приготовления этого таинственного завтрака, и решила, по-видимому, искупить свою вину.

"Bear with me, my dear child," she cried; "for truly my heart is full to the brim!

- Не суди меня за мое беспокойство и нетерпеливость, милое дитя мое, - сказала она.

Bear with me; for I love you, Phoebe, though I speak so roughly! Think nothing of it, dearest child! By and by, I shall be kind, and only kind!"

- Я люблю тебя, Фиби, несмотря на резкость моих слов.

"My dearest cousin, cannot you tell me what has happened?" asked Phoebe, with a sunny and tearful sympathy. "What is it that moves you so?"

- Милая кузина, почему вы не скажете мне, кто к вам приехал? - спросила Фиби с улыбкой, близкой к слезам. - Отчего вы так встревожены?

"Hush! hush!

- Тише, тише!

He is coming!" whispered Hepzibah, hastily wiping her eyes.

Он идет, - проговорила Г епзиба, поспешив вытереть глаза.

"Let him see you first, Phoebe; for you are young and rosy, and cannot help letting a smile break out, whether or no.

- Пускай он увидит сначала тебя, Фиби, потому что ты молода и твои щечки свежи, как эти розы; улыбка играет на твоем лице против твоей воли.

He always liked bright faces!

Он всегда любил смеющиеся лица.

And mine is old, now, and the tears are hardly dry on it. He never could abide tears.

Мое теперь уже старо; слезы мои едва успели высохнуть, а он никогда не выносил слез.

There, draw the curtain a little, so that the shadow may fall across his side of the table! But let there be a good deal of sunshine, too, for he never was fond of gloom, as some people are. He has had but little sunshine in his life-poor Clifford-and, oh, what a black shadow!

Задерни немножко занавеску, чтобы тень легла на ту часть стола, где он сядет, но совсем солнце не закрывай, он никогда не любил темноту - а сколько было мрачных дней в его жизни!

Poor, poor Clifford!"

Бедный Клиффорд!..

Thus murmuring, in an undertone, as if speaking rather to her own heart than to Phoebe, the old gentlewoman stepped on tiptoe about the room, making such arrangements as suggested themselves at the crisis. Meanwhile, there was a step in the passageway, above stairs.

Она еще произносила вполголоса эти слова, обращенные будто к ее собственному сердцу, а не к Фиби, когда из коридора до них донесся шум.

Phoebe recognized it as the same which had passed upward, as through her dream, in the night-time.

Фиби узнала шаги, которые она слышала на лестнице ночью.

The approaching guest whoever it might be, appeared to pause at the head of the staircase; he paused twice or thrice in the descent; he paused again at the foot. Each time the delay seemed to be without purpose, but rather from a forgetfulness of the purpose which had set him in motion, or as if the person's feet came involuntarily to a standstill, because the motive power was too feeble to sustain his progress.

Приближавшийся к ним гость - кем бы он ни был - задержался на верхних ступеньках лестницы, он остановился еще раза два, пока спускался, и вновь помедлил в самом низу лестницы.

Finally, he made a long pause at the threshold of the parlour. He took hold of the knob of the door; then loosened his grasp, without opening it.

Наконец он сделал длинную паузу у порога комнаты, взялся за ручку двери, потом отпустил ее.

Hepzibah, her hands convulsively clasped, stood gazing at the entrance.

Г епзиба с конвульсивно сжатыми руками смотрела на дверь.

"Dear Cousin Hepzibah, pray don't look so!" said Phoebe, trembling; for her cousin's emotion, and this mysteriously reluctant stop, made her feel as if a ghost were coming into the room.

-Милая кузина Гепзиба! - пробормотала Фиби, вся дрожа, потому что волнение ее кузины и эти таинственные шаги производили на нее такое впечатление, как будто в комнате вот-вот должно было появиться привидение.

"You really frighten me!

- Вы, право, пугаете меня!

Is something awful going to happen?"

Неужели случилось что-нибудь ужасное?

"Hush!" whispered Hepzibah.

- Тише! - прошептала Гепзиба.

"Be cheerful! whatever may happen, be nothing but cheerful!"

- Будь как можно веселее, что бы ни случилось!

The final pause at the threshold proved so long, that Hepzibah, unable to endure the suspense, rushed forward, threw open the door, and led in the stranger by the hand.

Последняя пауза у порога тянулась так долго, что Гепзиба, не будучи в силах выносить ее дольше, подошла к двери, отворила ее и ввела незнакомца за руку.

At the first glance, Phoebe saw an elderly personage, in an old-fashioned dressing-gown of faded damask, and wearing his gray, or almost white hair, of an unusual length. It quite overshadowed his forehead, except when he thrust it back, and stared vaguely about the room.

Фиби увидела перед собой пожилого мужчину в старомодном шлафроке и с седыми, почти белыми, необыкновенной длины, волосами, которые закрывали его лоб, пока он не откинул их назад, обводя взглядом комнату.

After a very brief inspection of his face, it was easy to conceive that his footstep must necessarily be such an one as that which, slowly, and with as indefinite an aim as a child's first journey across a floor, had just brought him hitherward.

Всмотревшись в лицо гостя, девушка поняла, что остановки его были вызваны той неопределенностью цели, с которой ребенок совершает свои первые путешествия по полу.

Yet there were no tokens that his physical strength might not have sufficed for a free and determined gait.

Ничто не обнаруживало в нем недостатка физических сил.

It was the spirit of the man that could not walk.

Немощной была его душа.

The expression of his countenance-while, notwithstanding, it had the light of reason in it-seemed to waver, and glimmer, and nearly to die away, and feebly to recover itself again.

Впрочем, в его лице все-таки светился ум - только этот свет казался таким неопределенным, таким слабым, словно в любую минуту готов был исчезнуть.

It was like a flame which we see twinkling among half-extinguished embers; we gaze at it more intently than if it were a positive blaze, gushing vividly upward-more intently, but with a certain impatience, as if it ought either to kindle itself into satisfactory splendour, or be at once extinguished.

Это было пламя, мелькающее в почти погасших головнях; мы всматриваемся в него внимательно и с некоторым нетерпением, чтобы оно или засияло ярче, или погасло совсем.

For an instant after entering the room, the guest stood still, retaining Hepzibah's hand instinctively, as a child does that of the grown person who guides it.

Войдя в комнату, гость стоял с минуту на одном месте, держась инстинктивно за руку Гепзибы, как ребенок держится за руку взрослого, который ведет его.

He saw Phoebe, however, and caught an illumination from her youthful and pleasant aspect, which, indeed, threw a cheerfulness about the parlour, like the circle of reflected brilliancy around the glass vase of flowers that was standing in the sunshine.

Он, однако же, заметил Фиби и, по-видимому, был приятно поражен ее юным и прелестным видом. Девушка в самом деле источала радость и тепло, подобно тому, как стеклянная кружка с цветами рассыпала вокруг себя солнечные блики.

He made a salutation, or, to speak nearer the truth, an ill-defined, abortive attempt at courtesy.

Он поклонился ей, или, говоря вернее, сделал неудачную попытку поклониться.

Imperfect as it was, however, it conveyed an idea, or, at least, gave a hint, of indescribable grace, such as no practiced art of external manners could have attained. It was too slight to seize upon, at the instant; yet, as recollected afterwards, seemed to transfigure the whole man.

При всей, однако же, неопределенности этого движения в нем проявилась какая-то врожденная грация, которой невозможно научиться, даже постоянно общаясь с людьми.

"Dear Clifford," said Hepzibah, in the tone with which one soothes a wayward infant, "this is our cousin Phoebe, little Phoebe Pyncheon, Arthur's only child, you know.

- Милый Клиффорд, - сказала Г епзиба тоном, каким обыкновенно обращаются к избалованным детям, - это наша кузина Фиби, маленькая Фиби Пинчон - единственная дочь Артура, как вы знаете.

She has come from the country to stay with us a while; for our old house has grown to be very lonely now."

Она приехала из деревни погостить к нам, потому что наш старый дом сделался уж слишком безлюдным.

"Phoebe?-Phoebe Pyncheon?-Phoebe?" repeated the guest with a strange, sluggish, ill-defined utterance.

- Фиби?.. Фиби Пинчон?.. Фиби? - повторял гость странным, медленным, нетвердым голосом.

"Arthur's child!

- Дочь Артура!

Ah, I forget!

Ах! Я и позабыл!

No matter! She is very welcome!"

Что ж, я очень рад!

"Come, dear Clifford, take this chair," said Hepzibah, leading him to his place.

- Садитесь здесь, милый Клиффорд, - сказала Гепзиба, подводя его к креслу.

"Pray, Phoebe, lower the curtain a very little more.

- Фиби, потрудись приподнять немножко штору.

Now let us begin breakfast."

Теперь мы будем завтракать.

The guest seated himself in the place assigned him, and looked strangely around.

Г ость сел на предназначенное для него кресло и с потерянным видом огляделся вокруг.

He was evidently trying to grapple with the present scene, and bring it home to his mind with a more satisfactory distinctness. He desired to be certain, at least, that he was here, in the low-studded, cross-beamed, oaken-panelled parlour, and not in some other spot, which had stereotyped itself into his senses.

Он, очевидно, старался понять, что ему предстоит; по крайней мере желал удостовериться, что он находится именно здесь, в низкой комнате с дубовыми стенами и потолком, пересеченным несколькими перекладинами, а не в другом месте, которое навеки запечатлелось в его памяти.

But the effort was too great to be sustained with more than a fragmentary success.

Но этот подвиг был для него так труден, что он мог преуспеть в нем лишь отчасти.

Continually, as we may express it, he faded away out of his place; or, in other words, his mind and consciousness took their departure, leaving his wasted, gray, and melancholy figure-a substantial emptiness, a material ghost-to occupy his seat at table.

Его сознание беспрестанно исчезало, оставляя за столом только истощенную, поседевшую и печальную фигуру - физический призрак.

Again, after a blank moment, there would be a flickering taper-gleam in his eyeballs. It betokened that his spiritual part had returned, and was doing its best to kindle the heart's household fire, and light up intellectual lamps in the dark and ruinous mansion, where it was doomed to be a forlorn inhabitant.

Через некоторое время в глазах гостя опять показывался слабый свет, свидетельствуя о том, что дух его вернулся и силится разжечь домашний очаг сердца, засветить лампаду ума в темноте разрушенного дома, где он осужден вести одинокую, отделенную от мира жизнь.

At one of these moments, of less torpid, yet still imperfect animation, Phoebe became convinced of what she had at first rejected as too extravagant and startling an idea.

В один из этих моментов Фиби убедилась в той мысли, которую она сперва отвергала как нелепую и невозможную.

She saw that the person before her must have been the original of the beautiful miniature in her cousin Hepzibah's possession.

Она поняла, что сидевший перед ней человек и есть оригинал прекрасной миниатюры, хранившейся у ее кузины Гепзибы.

Indeed, with a feminine eye for costume, she had at once identified the damask dressing-gown, which enveloped him, as the same in figure, material, and fashion, with that so elaborately represented in the picture.

Действительно, благодаря своей разборчивости в костюмах, она тотчас догадалась, что его шлафрок, по виду, материалу и моде, был тем самым, что изображен на портрете.

This old, faded garment, with all its pristine brilliancy extinct, seemed, in some indescribable way, to translate the wearer's untold misfortune, and make it perceptible to the beholder's eye. It was the better to be discerned, by this exterior type, how worn and old were the soul's more immediate garments; that form and countenance, the beauty and grace of which had almost transcended the skill of the most exquisite of artists.

Это старое, полинялое платье, потерявшее весь свой прежний блеск, казалось, говорило каким-то особенным языком, которому нет названия, о тайном бедствии, постигшем его хозяина.

It could the more adequately be known that the soul of the man must have suffered some miserable wrong, from its earthly experience.

Глядя на него, можно было понять, что душу этого человека постиг какой-то страшный удар.

There he seemed to sit, with a dim veil of decay and ruin betwixt him and the world, but through which, at flitting intervals, might be caught the same expression so refined, so softly imaginative, which Malbone-venturing a happy touch, with suspended breath-had imparted to the miniature! There had been something so innately characteristic in this look, that all the dusky years, and the burthen of unfit calamity which had fallen upon him, did not suffice utterly to destroy it.

Он сидел здесь словно под покрывалом разрушения, которое отделяло его от мира, но сквозь которое порой проступало то самое выражение, нежное и мечтательное, какое Мальбон отразил в миниатюре и которое ни годы, ни тяжесть обрушившегося на него бедствия не в состоянии были уничтожить.

Hepzibah had now poured out a cup of deliciously fragrant coffee, and presented it to her guest.

Г епзиба налила чашку восхитительно благоухающего кофе и подала ее гостю.

As his eyes met hers, he seemed bewildered and disquieted.

Встретившись с ней взглядом, он, казалось, пришел в смущение.

"Is this you, Hepzibah?" he murmured, sadly; then, more apart, and perhaps unconscious that he was overheard,

- Это ты, Г епзиба? - проговорил он невнятно, потом продолжил, как будто не замечая, что его слышат: - Как переменилась!

"How changed! how changed!

Как переменилась!

And is she angry with me? Why does she bend her brow so?"

И недовольна мною за что-то... Почему она так хмурит брови?

Poor Hepzibah!

Бедная Гепзиба!

It was that wretched scowl, which time, and her near-sightedness, and the fret of inward discomfort, had rendered so habitual that any vehemence of mood invariably evoked it.

Это был тот самый нахмуренный взгляд, который со временем, от близорукости и постоянного беспокойства, вошел у нее в привычку.

But, at the indistinct manner of his words, her whole face grew tender, and even lovely, with sorrowful affection; the harshness of her features disappeared, as it were, behind the warm and misty glow.

Но эти неясные слова оживили в ее душе какое-то грустное чувство любви, и оно придало всему лицу ее нежное и даже приятное выражение.

"Angry!" she repeated; "angry with you, Clifford!"

- Недовольна! - повторила она. - Недовольна вами, Клиффорд!..

Her tone, as she uttered the exclamation, had a plaintive and really exquisite melody thrilling through it, yet without subduing a certain something which an obtuse auditor might still have mistaken for asperity. It was as if some transcendent musician should draw a soul-thrilling sweetness out of a cracked instrument, which makes its physical imperfection heard in the midst of ethereal harmony-so deep was the sensibility that found an organ in Hepzibah's voice!

Тон, которым она произнесла это восклицание, был жалобным и поистине музыкальным - как будто какой-нибудь превосходный музыкант извлек сладкий, потрясающий душу звук из разбитого инструмента. Так глубоко было чувство, выразившееся в голосе Гепзибы!

"There is nothing but love, here, Clifford," she added, "nothing but love!

- Здесь, напротив, все вас любят, - прибавила она.

You are at home!"

- Вы у себя дома!

The guest responded to her tone by a smile which did not half light up his face.

Гость ответил на ее слова улыбкой, которая не осветила и половины его лица.

Feeble as it was, however, and gone in a moment, it had a charm of wonderful beauty.

Но как ни была она слаба и мимолетна, в ней сквозило очарование красоты.

It was followed by a coarser expression; or one that had the effect of coarseness on the fine mold and outline of his countenance because there was nothing intellectual to temper it.

Вслед за этой улыбкой на лице у него появилось более грубое выражение - или оно казалось грубым, потому что не было смягчено светом разума.

It was a look of appetite.

Это был голод.

He ate food with what might almost be termed voracity; and seemed to forget himself, Hepzibah, the young girl, and everything else around him, in the sensual enjoyment which the bountifully spread table afforded.

Гость принялся за предложенный ему завтрак, можно сказать, почти с жадностью и, казалось, позабыл и о самом себе, и о Гепзибе, и о юной Фиби, и обо всем, что его окружало.

In his natural system, though high-wrought and delicately refined, a sensibility to the delights of the palate was probably inherent. It would have been kept in check, however, and even converted into an accomplishment, and one of the thousand modes of intellectual culture, had his more ethereal characteristics retained their vigor.

Вероятно, если бы его умственные способности сохранили свою силу, он бы сдержал тягу к услаждению желудка.

But, as it existed now, the effect was painful, and made Phoebe droop her eyes.

Но в настоящем положении дел эта потребность проявилась в таком тягостном для наблюдателя виде, что Фиби вынуждена была потупить взор.

In a little while the guest became sensible of the fragrance of the yet untasted coffee. He quaffed it eagerly.

Скоро гость почуял аромат стоявшего перед ним кофе и принялся пить его с нескрываемым наслаждением.

The subtle essence acted on him like a charmed draught, and caused the opaque substance of his animal being to grow transparent, or, at least, translucent; so that a spiritual gleam was transmitted through it, with a clearer lustre than hitherto.

Ароматная эссенция подействовала на него как волшебный напиток. Темная субстанция его существа сделалась прозрачной - по крайней мере, в такой степени, что сквозь нее теперь был различим свет разума.

"More, more!" he cried, with nervous haste in his utterance, as if anxious to retain his grasp of what sought to escape him.

- Больше, больше! - вскрикнул он с тревожной поспешностью, словно боясь упустить что-то от него ускользавшее.

"This is what I need!

- Вот что мне нужно!

Give me more!"

Дайте мне больше!

Under this delicate and powerful influence, he sat more erect, and looked out from his eyes with a glance that took note of what it rested on.

В это время стан его несколько распрямился, а в глазах появилось осмысленное выражение.

It was not so much that his expression grew more intellectual; this, though it had its share, was not the most peculiar effect.

Они, впрочем, не оживились настолько, чтобы в них отразился ум.

Neither was what we call the moral nature so forcibly awakened as to present itself in remarkable prominence. But a certain fine temper of being was now-not brought out in full relief, but changeably and imperfectly betrayed-of which it was the function to deal with all beautiful and enjoyable things. In a character where it should exist as the chief attribute, it would bestow on its possessor an exquisite taste, and an enviable susceptibility of happiness.

Это было скорее чувство нравственного удовольствия, способность к восприятию красоты, которая составляет главную принадлежность некоторых натур, обнаруживая в них изящный от природы вкус.

Beauty would be his life; his aspirations would all tend toward it; and, allowing his frame and physical organs to be in consonance, his own developments would likewise be beautiful.

Красота становится жизнью такого человека, к ней одной направлены все его стремления, и если только физические органы его находятся в гармонии с этим чувством, то и само оно получает должное развитие.

Such a man should have nothing to do with sorrow; nothing with strife; nothing with the martyrdom which, in an infinite variety of shapes, awaits those who have the heart, and will, and conscience, to fight a battle with the world.

Такой человек не должен знать горестей, ему не с чем бороться, для него не существует мучений, ожидающих тех, у кого достает духу, воли и сознания для борьбы с жизнью.

To these heroic tempers, such martyrdom is the richest meed in the world's gift. To the individual before us, it could only be a grief, intense in due proportion with the severity of the infliction. He had no right to be a martyr; and, beholding him so fit to be happy, and so feeble for all other purposes, a generous, strong, and noble spirit would, methinks, have been ready to sacrifice what little enjoyment it might have planned for itself-it would have flung down the hopes so paltry in its regard-if thereby the wintry blasts of our rude sphere might come tempered to such a man.

Для этих исключительных характеров подобные мучения и составляют лучший из даров жизни, но для существа, на которое устремлено в настоящую минуту наше внимание, они были бы горем, небесной карой.

Not to speak it harshly or scornfully, it seemed Clifford's nature to be a Sybarite.

Нисколько не умаляя его достоинств, мы думаем, что Клиффорд отчасти был сибаритом по натуре.

It was perceptible, even there, in the dark old parlour, in the inevitable polarity with which his eyes were attracted towards the quivering play of sunbeams through the shadowy foliage.

Это можно было заметить по тому, как его глаза постоянно устремлялись к солнечному свету, который пробивался сквозь густоту ветвей в старинную, мрачную комнату.

It was seen in his appreciating notice of the vase of flowers, the scent of which he inhaled with a zest almost peculiar to a physical organisation so refined that spiritual ingredients are molded in with it.

Это проявлялось в том, как он смотрел на кружку с розами, с каким наслаждением вдыхал их аромат.

It was betrayed in the unconscious smile with which he regarded Phoebe, whose fresh and maidenly figure was both sunshine and flowers-their essence, in a prettier and more agreeable mode of manifestation.

Это обнаруживалось в бессознательной улыбке, с какой он смотрел на Фиби, чей свежий, девственный образ был слиянием солнечного света с ароматом цветов.

Not less evident was this love and necessity for the Beautiful, in the instinctive caution with which, even so soon, his eyes turned away from his hostess, and wandered to any quarter rather than come back.

Не менее очевидна была эта любовь к прекрасному, эта жажда красоты и тогда, когда он с инстинктивной осторожностью отворачивал глаза от хозяйки, и его взгляд скорее блуждал по сторонам, нежели возвращался назад.

It was Hepzibah's misfortune-not Clifford's fault.

Виноват в этом был не Клиффорд, виновата была несчастная судьба Гепзибы.

How could he-so yellow as she was, so wrinkled, so sad of mien, with that odd uncouthness of a turban on her head, and that most perverse of scowls contorting her brow-how could he love to gaze at her?

Как мог он - при этой желтизне ее лица, при этой ее жалкой, печальной мине, при этом безобразном тюрбане, украшавшем ее голову, и этих нахмуренных бровях, - как мог он находить удовольствие в том, чтобы смотреть на нее?

But, did he owe her no affection for so much as she had silently given?

Но неужели он не выразил никакой любви к ней за всю ту нежность, которую она молчаливо расточала перед ним?

He owed her nothing.

Нет, никакой.

A nature like Clifford's can contract no debts of that kind.

Такие натуры чужды всех ощущений подобного рода.

It is-we say it without censure, nor in diminution of the claim which it indefeasibly possesses on beings of another mold-it is always selfish in its essence, and we must give it leave to be so, and heap up our heroic and disinterested love upon it so much the more, without a recompense.

Они всегда бывают эгоистичны по своей сути, и напрасно требовать от них перерождения.

Poor Hepzibah knew this truth, or, at least, acted on the instinct of it.

Бедная Гепзиба постигала это или, по крайней мере, действовала инстинктивно.

So long estranged from what was lovely, as Clifford had been, she rejoiced-rejoiced, though with a present sigh, and a secret purpose to shed tears in her own chamber-that he had brighter objects now before his eyes than her aged and uncomely features.

Клиффорд был так долго удален от всего, что услаждает взор, и она радовалась - радовалась по крайней мире в настоящую минуту, хоть и с тайным намерением поплакать после в своей комнате, - что у него перед глазами есть более привлекательные предметы, чем ее старое, некрасивое лицо.

They never possessed a charm; and if they had, the canker of her grief for him would long since have destroyed it.

Оно никогда не было прелестным, а если бы и было, то червь ее горести о брате давно уже разрушил бы эту прелесть.

The guest leaned back in his chair.

Гость откинулся на спинку стула.

Mingled in his countenance with a dreamy delight, there was a troubled look of effort and unrest.

На его лице отражалось удовольствие, но вместе с тем и какое-то напряжение и беспокойство.

He was seeking to make himself more fully sensible of the scene around him; perhaps, dreading it to be a dream, or a play of imagination, was vexing the fair moment with a struggle for some added brilliancy and more durable illusion.

Он старался уразуметь яснее окружающие его предметы, или, быть может, боясь, что все это сон или игра воображения, с усилием удерживал прекрасное мгновение перед своим духовным взором.

"How pleasant!

- Прелесть!

How delightful!" he murmured, but not as if addressing anyone.

Восхитительно! - говорил он, не обращаясь ни к кому.

"Will it last?

- И все это наяву?

How balmy the atmosphere through that open window!

Какой живительный воздух льется в окно!

An open window!

Открытое окно!

How beautiful that play of sunshine!

Как играют лучи солнца!

Those flowers, how very fragrant!

А цветы как пахнут!

That young girl's face, how cheerful, how blooming!-a flower with the dew on it, and sunbeams in the dewdrops!

Какое веселое, какое цветущее лицо у этой молодой девушки! Это цветок, окропленный росой, солнечные лучи, играющие на росе!

Ah! this must be all a dream!

Ах, все это, должно быть, сон!..

A dream!

Сон!

A dream!

Сон!

But it has quite hidden the four stone walls!"

Неужели вокруг меня по-прежнему каменные стены?

Then his face darkened, as if the shadow of a cavern or a dungeon had come over it; there was no more light in its expression than might have come through the iron grates of a prison window-still lessening, too, as if he were sinking further into the depths.

Тут его лицо омрачилось. В нем было теперь не больше света, чем могло проникнуть сквозь железную решетку темницы, - он будто с каждой минутой все глубже погружался в пропасть.

Phoebe (being of that quickness and activity of temperament that she seldom long refrained from taking a part, and generally a good one in what was going forward) now felt herself moved to address the stranger.

Фиби почувствовала, что нужно во что бы то ни стало заговорить с незнакомцем.

"Here is a new kind of rose, which I found this morning, in the garden," said she, choosing a small crimson one from among the flowers in the vase.

- Вот новый сорт роз, я нарвала их в саду сегодня утром, - сказала она, выбирая из букета небольшой красный цветок.

"There will be but five or six on the bush, this season.

- В этом году их будет пять или шесть на кусте.

This is the most perfect of them all; not a speck of blight or mildew in it.

Это самая лучшая роза.

And how sweet it is!-sweet like no other rose!

А как она пахнет! Как ни одна роза!

One can never forget that scent!"

Невозможно забыть этот запах!

"Ah!-let me see!-let me hold it!" cried the guest, eagerly seizing the flower, which, by the spell peculiar to remembered odours, brought innumerable associations along with the fragrance that it exhaled.

- Ах! Покажите мне! Дайте мне! - вскрикнул гость и быстро схватил цветок, который своим запахом, как волшебной силой, пробудил в нем множество других воспоминаний.

"Thank you!

- Благодарю вас!

This has done me good.

Он доставляет мне большое удовольствие.

I remember how I used to prize this flower-long ago, I suppose, very long ago!-or was it only yesterday?

Я помню, как я восхищался этим цветком - давно уже, я думаю, очень давно! Или это было только вчера?

It makes me feel young again!

Он заставляет меня вновь почувствовать себя молодым!

Am I young?

Неужели я снова молод?

Either this remembrance is singularly distinct, or this consciousness strangely dim!

Или это воспоминание так ясно во мне?

But how kind of the fair young girl!

Но как добра эта девушка!

Thank you!

Благодарю вас!

Thank you!"

Благодарю вас!

The favorable excitement derived from this little crimson rose afforded Clifford the brightest moment which he enjoyed at the breakfast table.

Эпизод с маленькой красной розой стал для Клиффорда самым светлым за все утро.

It might have lasted longer, but that his eyes happened, soon afterwards, to rest on the face of the old Puritan, who, out of his dingy frame and lustreless canvas, was looking down on the scene like a ghost, and a most ill-tempered and ungenial one.

Он мог бы продлиться дольше, если бы его глаза случайно не остановились на лице старого пуританина, который угрюмо смотрел на происходящее из своей потемневшей рамы и с матового полотна.

The guest made an impatient gesture of the hand, and addressed Hepzibah with what might easily be recognized as the licensed irritability of a petted member of the family.

Г ость сделал нетерпеливое движение рукой и обратился к Г епзибе таким тоном, в котором ясно выражалась своенравная раздражительность человека, за которым все в семействе ухаживают.

"Hepzibah!-Hepzibah!" cried he, with no little force and distinctness, "why do you keep that odious picture on the wall?

-Гепзиба! Зачем ты оставляешь этот ненавистный портрет на стене?

Yes, yes!-that is precisely your taste!

Да-да! Это в твоем вкусе!

I have told you a thousand times, that it was the evil genius of the house!-my evil genius particularly!

Я говорил тебе тысячу раз, что он злой гений нашего дома! А мой злой гений в особенности!

Take it down, at once!"

Сними его тотчас!

"Dear Clifford," said Hepzibah, sadly, "you know it cannot be!"

- Милый Клиффорд, - печально произнесла Гепзиба, - вы же знаете, что я не могу этого сделать.

"Then, at all events," continued he, still speaking with some energy, "pray cover it with a crimson curtain, broad enough to hang in folds, and with a golden border and tassels.

- Если так, - продолжал он все еще исступленно, -то, прошу тебя, закрой его хотя бы красной занавесью, длинной, с золотыми кистями.

I cannot bear it!

Я не могу это терпеть!

It must not stare me in the face!"

Пускай он не смотрит мне в глаза!

"Yes, dear Clifford, the picture shall be covered," said Hepzibah, soothingly.

- Хорошо, милый Клиффорд, я закрою портрет, -сказала Гепзиба успокаивающим голосом.

"There is a crimson curtain in a trunk above stairs-a little faded and moth-eaten, I'm afraid-but Phoebe and I will do wonders with it."

- Красная занавесь в сундуке под лестницей немножко полиняла и попортилась от моли, но мы с Фиби приведем ее в порядок.

"This very day, remember!" said he; and then added, in a low, self-communing voice, "Why should we live in this dismal house at all?

- Сегодня же, не забудь! - потребовал он и потом тихо прибавил, словно обращаясь к себе: - И зачем нам жить в этом несчастном доме?

Why not go to the south of France? to Italy?

Почему бы не переселиться в южную Францию? В Италию?

Paris, Naples, Venice, Rome?

В Париж, Неаполь, Венецию, Рим?

Hepzibah will say, we have not the means.

Гепзиба скажет, что у нас нет средств.

A droll idea, that!"

Какая глупая мысль!

He smiled to himself, and threw a glance of fine sarcastic meaning towards Hepzibah.

Он засмеялся себе под нос и бросил на Гепзибу взгляд, которым хотел выразить тонкий сарказм.

But the several moods of feeling, faintly as they were marked, through which he had passed, occurring in so brief an interval of time, had evidently wearied the stranger.

Но столь разные и волнительные чувства, испытанные им за такое короткое время, сильно его изнурили.

He was probably accustomed to a sad monotony of life, not so much flowing in a stream, however sluggish, as stagnating in a pool around his feet.

Он, вероятно, привык к печальному однообразию жизни, которая не столько протекала ручьем, сколько собиралась в лужу вокруг его ног.

A slumbrous veil diffused itself over his countenance, and had an effect, morally speaking, on its naturally delicate and elegant outline, like that which a brooding mist, with no sunshine in it, throws over the features of a landscape. He appeared to become grosser, almost cloddish.

Покрывало дремоты опустилось на его лицо и произвело свое действие на нежные черты, подобное тому, какое густая мгла оказывает на выразительный пейзаж, - они как будто сделались крупнее и даже грубее.

If aught of interest or beauty-even ruined beauty-had heretofore been visible in this man, the beholder might now begin to doubt it, and to accuse his own imagination of deluding him with whatever grace had flickered over that visage, and whatever exquisite lustre had gleamed in those filmy eyes.

Если до сих пор, глядя на этого человека, сторонний наблюдатель мог удивляться его интересной наружности или красоте - даже разрушенной красоте, - то теперь он мог бы усомниться в собственном впечатлении и приписать игре воображения какую-то грацию, оживлявшую это неподвижное лицо, и чудный блеск, игравший в этих мутных глазах.

Before he had quite sunken away, however, the sharp and peevish tinkle of the shop bell made itself audible. Striking most disagreeably on Clifford's auditory organs and the characteristic sensibility of his nerves, it caused him to start upright out of his chair.

Однако прежде, чем Клиффорд погрузился в оцепенение, из лавочки донесся резкий звон колокольчика - настолько неожиданный, что он вскочил со своего кресла.

"Good Heavens, Hepzibah! what horrible disturbance have we now in the house?" cried he, wreaking his resentful impatience-as a matter of course, and a custom of old-on the one person in the world that loved him.

- Боже мой, Гепзиба! Что за ужасная суматоха у нас в доме? - вскрикнул он, изливая свою досаду по старой привычке на единственную особу в мире, которая любила его.

"I have never heard such a hateful clamour! Why do you permit it? In the name of all dissonance, what can it be?"

- Я никогда не слышал такого отвратительного звона! Что все это значит?

It was very remarkable into what prominent relief-even as if a dim picture should leap suddenly from its canvas-Clifford's character was thrown, by this apparently trifling annoyance.

Эта пустая досада вдруг чрезвычайно рельефно отразила характер Клиффорда - как будто тусклый портрет вдруг соскочил со своего полотна.

The secret was, that an individual of his temper can always be pricked more acutely through his sense of the beautiful and harmonious than through his heart. It is even possible-for similar cases have often happened-that if Clifford, in his foregoing life, had enjoyed the means of cultivating his taste to its utmost perfectibility, that subtle attribute might before this period, have completely eaten out or filed away his affections. Shall we venture to pronounce, therefore, that his long and black calamity may not have had a redeeming drop of mercy at the bottom?

Человек с обостренным чувством прекрасного совершенно не выносит нарушения гармонии.

"Dear Clifford, I wish I could keep the sound from your ears," said Hepzibah, patiently, but reddening with a painful suffusion of shame.

- Милый Клиффорд, мне жаль, что вы услышали этот звонок, - сказала Г епзиба терпеливо, но покраснев от прилива стыда.

"It is very disagreeable even to me.

- Он даже для меня очень неприятен.

But, do you know, Clifford, I have something to tell you?

Но, знаете ли, Клиффорд, я хочу кое-что сказать вам.

This ugly noise-pray run, Phoebe, and see who is there!-this naughty little tinkle is nothing but our shop bell!"

Этот противный звонок - Фиби, сходи, пожалуйста, посмотри, кто там, - этот противный звонок не что иное, как колокольчик нашей лавочки.

"Shop bell!" repeated Clifford, with a bewildered stare.

- Лавочки! - повторил Клиффорд, глядя на нее с недоумением.

"Yes, our shop bell," said Hepzibah, a certain natural dignity, mingled with deep emotion, now asserting itself in her manner.

- Да, нашей лавочки, - подтвердила Г епзиба, и какое-то природное достоинство, смешанное с глубоким волнением, отразилось в ее лице.

"For you must know, dearest Clifford, that we are very poor.

- Надо вам знать, милый Клиффорд, что мы очень бедны.

And there was no other resource, but either to accept assistance from a hand that I would push aside (and so would you!) were it to offer bread when we were dying for it-no help, save from him, or else to earn our subsistence with my own hands!

Нам не оставалось другого средства к существованию, кроме как принять помощь от руки, которую я оттолкнула бы (так же, как и вы!), даже если бы умирала с голоду. Я должна была или принять от него помощь, или зарабатывать на хлеб собственным трудом!

Alone, I might have been content to starve. But you were to be given back to me!

Одна я могла бы голодать, но мне обещали отдать вас!

Do you think then, dear Clifford," added she, with a wretched smile, "that I have brought an irretrievable disgrace on the old house, by opening a little shop in the front gable?

Неужели после этого, милый Клиффорд, -прибавила она с жалобной улыбкой, - вы можете думать, что я опозорила наш старый дом, открыв в нем лавочку?

Our great-great-grandfather did the same, when there was far less need!

Наш прапрадед сделал то же самое, несмотря на то, что нуждался гораздо меньше нас!

Are you ashamed of me?"

Неужели вы станете стыдиться меня?

"Shame!

- Стыд!

Disgrace!

Позор!

Do you speak these words to me, Hepzibah?" said Clifford, not angrily, however; for when a man's spirit has been thoroughly crushed, he may be peevish at small offences, but never resentful of great ones. So he spoke with only a grieved emotion. "It was not kind to say so, Hepzibah! What shame can befall me, now?"

И ты говоришь мне эти слова, Гепзиба? - сказал Клиффорд, поникнув головой, и добавил с грустью: - Какой стыд могу я теперь испытывать?

And then the unnerved man-he that had been born for enjoyment, but had met a doom so very wretched-burst into a woman's passion of tears.

И бедный человек, рожденный для наслаждения, но встретивший такую жалкую участь, в припадке нервного расстройства разрыдался, как женщина.

It was but of brief continuance, however; soon leaving him in a quiescent, and, to judge by his countenance, not an uncomfortable state.

Впрочем, слезы лились недолго, он успокоился и, судя по его лицу, даже повеселел.

From this mood, too, he partially rallied for an instant, and looked at Hepzibah with a smile, the keen half-derisory purport of which was a puzzle to her.

Это чувство также длилось всего минуту и сменилось другим. Он посмотрел на Гепзибу с некоторой иронией, причина которой осталась для нее загадкой.

"Are we so very poor, Hepzibah?" said he.

- Неужели мы так бедны, Гепзиба?

Finally, his chair being deep and softly cushioned, Clifford fell asleep.

Кресло, в котором он сидел, было глубоким и мягким, и он почти в ту же минуту погрузился в сон.

Hearing the more regular rise and fall of his breath (which however, even then, instead of being strong and full, had a feeble kind of tremor, corresponding with the lack of vigor in his character)-hearing these tokens of settled slumber, Hepzibah seized the opportunity to peruse his face more attentively than she had yet dared to do.

Вслушиваясь в его довольно правильное дыхание (которое, впрочем, было похоже на какой-то слабый трепет, соответствовавший недостатку силы в его характере), Гепзиба воспользовалась этой минутой, чтобы рассмотреть его лицо, чего она до сих пор не осмеливалась сделать.

Her heart melted away in tears; her profoundest spirit sent forth a moaning voice, low, gentle, but inexpressibly sad.

Ее сердечная боль теперь излилась слезами, глубокая грусть выразилась в стоне, тихом и кротком, но невыразимо печальном.

In this depth of grief and pity, she felt that there was no irreverence in gazing at his altered, aged, ruined face.

Под влиянием этого глубокого горя и сострадания она почувствовала, что нет ничего непочтительного в том, чтобы посмотреть на его изменившееся, постаревшее, бледное лицо.

But no sooner was she a little relieved than her conscience smote her for gazing curiously at him, now that he was so changed; and, turning hastily away, Hepzibah let down the curtain over the sunny window and left Clifford to slumber there.

Но едва она устремила на него внимательный взгляд, как совесть начала упрекать ее в том, что она рассматривает это лицо с любопытством теперь, когда оно так переменилось. Поспешно отвернувшись, Гепзиба опустила штору на окне и села к Клиффорду спиной.

Chapter Eight.

Глава VIII

The Pyncheon of Today

Современный Пинчон

Phoebe on entering the shop, beheld there the already familiar face of the little devourer-if we can reckon his mighty deeds aright-of Jim Crow, the elephant, the camel, the dromedaries, and the locomotive.

Фиби, войдя в лавочку, увидела там знакомое уже ей лицо маленького истребителя - не знаем, сможем ли мы перечислить все его жертвы -негров, слона, нескольких верблюдов и локомотива.

Having expended his private fortune, on the two preceding days, in the purchase of the above unheard-of luxuries, the young gentleman's present errand was on the part of his mother, in quest of three eggs and half a pound of raisins.

Растратив все свое состояние за два предыдущие дня на неслыханные наслаждения, он теперь явился по поручению своей матери и попросил два яйца и полфунта изюму.

These articles Phoebe accordingly supplied, and, as a mark of gratitude for his previous patronage, and a slight superadded morsel after breakfast, put likewise into his hand a whale!

Фиби подала желаемое и в знак благодарности за его первоначальное покровительство их лавочке вручила ему сладкого кита.

The great fish, reversing his experience with the prophet of Nineveh, immediately began his progress down the same red pathway of fate whither so varied a caravan had preceded him. This remarkable urchin, in truth was the very emblem of old Father Time, both in respect of his all-devouring appetite for men and things, and because he, as well as Time, after engulfing thus much of creation, looked almost as youthful as if he had been just that moment made.

Огромное морское чудовище немедленно было отправлено той же дорогой, что и предшествующий ему караван.

After partly closing the door, the child turned back, and mumbled something to Phoebe, which, as the whale was but half disposed of, she could not perfectly understand.

Прикрывая за собой дверь, мальчик вдруг обернулся и пробормотал что-то Фиби, но так как часть кита все еще находилась у него во рту, то девушка не смогла понять его.

"What did you say, my little fellow?" asked she.

- Что ты говоришь, дружок? - спросила она.

"Mother wants to know," repeated Ned Higgins, more distinctly, "how Old Maid Pyncheon's brother does?

- Матушка велела узнать, - повторил Нед Гиггинс более внятно, - как здоровье брата старой мисс Пинчон?

Folks say he has got home."

Говорят, он вернулся домой.

"My cousin Hepzibah's brother!" exclaimed Phoebe, surprised at this sudden explanation of the relationship between Hepzibah and her guest.

- Брат моей кузины Гепзибы! - воскликнула Фиби, удивленная этим внезапным объяснением отношений между Гепзибой и ее гостем.

"Her brother!

- Ее брат?

And where can he have been?"

А где он был?

The little boy only put his thumb to his broad snub-nose, with that look of shrewdness which a child, spending much of his time in the street, so soon learns to throw over his features, however unintelligent in themselves. Then, as Phoebe continued to gaze at him without answering his mother's message, he took his departure.

Мальчик только с лукавым видом приложил указательный палец к своему широкому вздернутому носу и, так как Фиби продолжала смотреть на него, не давая ответа на заданный вопрос, отправился домой.

As the child went down the steps, a gentleman ascended them, and made his entrance into the shop.

Когда он спустился по ступенькам, по ним поднялся какой-то джентльмен и вошел в лавочку.

It was the portly, and, had it possessed the advantage of a little more height, would have been the stately figure of a man considerably in the decline of life, dressed in a black suit of some thin stuff, resembling broadcloth as closely as possible.

Это был дородный мужчина, ростом выше среднего, уже довольно пожилой, в черном платье из тонкой материи.

A gold-headed cane, of rare oriental wood, added materially to the high respectability of his aspect, as did also a white neckcloth of the utmost snowy purity, and the conscientious polish of his boots.

Трость из редкого восточного дерева, с золотым набалдашником, безукоризненно белые воротнички и начищенные до блеска сапоги придавали ему значительный вид.

His dark, square countenance, with its almost shaggy depth of eyebrows, was naturally impressive, and would, perhaps, have been rather stern, had not the gentleman considerately taken upon himself to mitigate the harsh effect by a look of exceeding good-humour and benevolence.

Его смуглое, квадратное лицо с мохнатыми бровями было от природы выразительным и казалось бы, вероятно, слишком суровым, если бы он не позаботился смягчить его чрезвычайно добродушным и благосклонным взглядом.

Owing, however, to a somewhat massive accumulation of animal substance about the lower region of his face, the look was, perhaps, unctuous, rather than spiritual and had, so to speak, a kind of fleshly effulgence, not altogether so satisfactory as he doubtless intended it to be. A susceptible observer, at any rate, might have regarded it as affording very little evidence of the genuine benignity of soul, whereof it purported to be the outward reflection. And if the observer chanced to be ill-natured, as well as acute and susceptible, he would probably suspect that the smile on the gentleman's face was a good deal akin to the shine on his boots, and that each must have cost him and his bootblack, respectively, a good deal of hard labor to bring out and preserve them.

Но тонкий наблюдатель прочел бы в этом взгляде не много истинной душевной доброты.

As the stranger entered the little shop where the projection of the second storey and the thick foliage of the elm tree, as well as the commodities at the window, created a sort of gray medium, his smile grew as intense as if he had set his heart on counteracting the whole gloom of the atmosphere (besides any moral gloom pertaining to Hepzibah and her inmates) by the unassisted light of his countenance.

Когда незнакомец вошел в лавочку, в которой было темно из-за нависающего над ней второго этажа и густых листьев вяза, а также расставленных на окне товаров, он улыбнулся так ослепительно, как будто всеми силами старался разогнать мрак.

On perceiving a young rosebud of a girl, instead of the gaunt presence of the old maid, a look of surprise was manifest. He at first knit his brows; then smiled with more unctuous benignity than ever.

Увидев молодую цветущую девушку вместо худощавой старой девы, он, видимо, был удивлен и сперва сдвинул брови, но потом улыбнулся еще лучезарнее, чем когда-либо.

"Ah, I see how it is!" said he, in a deep voice, a voice which had it come from the throat of an uncultivated man, would have been gruff, but by dint of careful training, was now sufficiently agreeable,

- Ах, вот оно как! - протянул он.

"I was not aware that Miss Hepzibah Pyncheon had commenced business under such favorable auspices. You are her assistant, I suppose?"

- Вы, я полагаю, помощница мисс Гепзибы Пинчон?

"I certainly am," answered Phoebe, and added, with a little air of ladylike assumption (for civil as the gentleman was, he evidently took her to be a young person serving for wages), "I am a cousin of Miss Hepzibah, on a visit to her."

- Да, - ответила Фиби и прибавила с достоинством (потому как джентльмен при всей своей учтивости, очевидно, счел, что она работает здесь за жалованье): - Я кузина мисс Гепзибы и приехала к ней в гости.

"Her cousin? and from the country?

- Кузина? Не из деревни ли?

Pray pardon me, then," said the gentleman, bowing and smiling as Phoebe never had been bowed to nor smiled on before; "in that case, we must be better acquainted; for, unless I am sadly mistaken, you are my own little kinswoman likewise!

Тогда извините меня, - сказал джентльмен, кланяясь и улыбаясь, как никогда еще никто не кланялся и не улыбался Фиби. - В таком случае мы должны познакомиться ближе, потому что, если только я не ошибаюсь самым печальным образом, вы также и моя родственница!

Let me see-Mary?-Dolly?-Phoebe?-yes, Phoebe is the name!

Позвольте... Мэри?.. Долли?.. Фиби... да, именно Фиби!

Is it possible that you are Phoebe Pyncheon, only child of my dear cousin and classmate, Arthur?

Возможно ли, что вы - Фиби Пинчон, единственное дитя моего милого кузена Артура?

Ah, I see your father now, about your mouth.

О, да! Я вижу по вашим губкам, что он был вашим отцом.

Yes, yes! we must be better acquainted!

Да-да! Мы должны познакомиться поближе!

I am your kinsman, my dear.

Я ваш родственник, моя милая.

Surely you must have heard of Judge Pyncheon?"

Вы, верно, слышали о судье Пинчоне?

As Phoebe curtsied in reply, the judge bent forward, with the pardonable and even praiseworthy purpose-considering the nearness of blood, and the difference of age-of bestowing on his young relative a kiss of acknowledged kindred and natural affection.

Когда Фиби присела в ответ на его вопрос, судья наклонился вперед с простительным и даже похвальным намерением - если принять во внимание близость родства и разницу в возрасте -поцеловать свою молодую кузину.

Unfortunately (without design, or only with such instinctive design as gives no account of itself to the intellect), Phoebe, just as the critical moment, drew back; so that her highly respectable kinsman, with his body bent over the counter, and his lips protruded, was betrayed into the rather absurd predicament of kissing the empty air. It was a modern parallel to the case of Ixion embracing a cloud, and was so much the more ridiculous, as the judge prided himself on eschewing all airy matter, and never mistaking a shadow for a substance. The truth was-and it is Phoebe's only excuse-that although Judge Pyncheon's glowing benignity might not be absolutely unpleasant to the feminine beholder, with the width of a street, or even an ordinary-sized room, interposed between, yet it became quite too intense, when this dark, full-fed physiognomy (so roughly bearded, too, that no razor could ever make it smooth) sought to bring itself into actual contact with the object of its regards. The man, the sex, somehow or other, was entirely too prominent in the judge's demonstrations of that sort.

К несчастью (непреднамеренно или же просто инстинктивно), Фиби в эту критическую минуту отступила назад, так что ее достопочтенный родственник со своим наклоненным над конторкой туловищем и вытянутыми губами очутился в странном положении человека, целующего воздух.

Phoebe's eyes sank, and without knowing why, she felt herself blushing deeply under his look. Yet she had been kissed before, and without any particular squeamishness, by perhaps half a dozen different cousins, younger as well as older, than this dark-browed, grisly-bearded, white-neckclothed, and unctuously-benevolent judge!

Фиби опустила глаза и, не зная почему, почувствовала, что она краснеет от его взгляда, хотя прежде она легко переносила поцелуи полудюжины кузенов, из которых одни были моложе, а другие даже старше этого чернобрового, седобородого, щеголеватого и благосклонного судьи!

Then why not by him?

Почему же она не позволила ему поцеловать себя?

On raising her eyes, Phoebe was startled by the change in Judge Pyncheon's face.

Подняв глаза, Фиби была удивлена переменой в лице судьи Пинчона.

It was quite as striking, allowing for the difference of scale, as that betwixt a landscape under a broad sunshine and just before a thunderstorm; not that it had the passionate intensity of the latter aspect, but was cold, hard, immitigable, like a day-long brooding cloud.

Она была так разительна, как между пейзажем, озаренным сиянием солнца, и пейзажем перед наступлением бури. Теперь это лицо было холодно, жестко и неумолимо, как грозовая туча, собиравшаяся целый день.

"Dear me! what is to be done now?" thought the country-girl to herself.

"Боже мой! Что теперь будет? - подумала деревенская девушка.

"He looks as if there were nothing softer in him than a rock, nor milder than the east wind!

- Как он сурово на меня смотрит!

I meant no harm!

Я же не хотела его обидеть.

Since he is really my cousin, I would have let him kiss me, if I could!"

Если он действительно мой кузен, то я готова позволить ему поцеловать меня..."

Then, all at once, it struck Phoebe that this very Judge Pyncheon was the original of the miniature which the daguerreotypist had shown her in the garden, and that the hard, stern, relentless look, now on his face, was the same that the sun had so inflexibly persisted in bringing out.

В то же самое время Фиби с удивлением осознала, что судья Пинчон был оригиналом миниатюры, которую Холгрейв показывал ей в саду, и что именно это жесткое, суровое, безжалостное выражение его лица солнце выставляло с таким упорством.

Was it, therefore, no momentary mood, but, however, skilfully concealed, the settled temper of his life? And not merely so, but was it hereditary in him, and transmitted down as a precious heirloom, from that bearded ancestor, in whose picture both the expression, and, to a singular degree, the features, of the modern judge were shown as by a kind of prophecy? A deeper philosopher than Phoebe might have found something very terrible in this idea. It implied that the weaknesses and defects, the bad passions, the mean tendencies, and the moral diseases, which lead to crime, are handed down from one generation to another, by a far surer process of transmission than human law has been able to establish, in respect to the riches and honors which it seeks to entail upon posterity.

Следовательно, это было не минутное расположение души, но истинный, только искусно скрываемый, характер?

But as it happened, scarcely had Phoebe's eyes rested again on the judge's countenance, than all its ugly sternness vanished, and she found herself quite overpowered by the sultry, dogday heat, as it were, of benevolence, which this excellent man diffused out of his great heart into the surrounding atmosphere; very much like a serpent, which, as a preliminary to fascination, is said to fill the air with his peculiar odour.

Но едва глаза Фиби успели остановиться на лице судьи, как вся его неприятная суровость исчезла, и она снова почувствовала всю силу его знойной, как летние дни, благосклонности.

"I like that, Cousin Phoebe!" cried he, with an emphatic nod of approbation.

- Прекрасно, кузина Фиби! - воскликнул он с выразительным жестом одобрения.

"I like it much, my little cousin!

- Превосходно, моя маленькая кузина!

You are a good child, and know how to take care of yourself.

Вы доброе дитя и умеете о себе заботиться.

A young girl-especially if she be a very pretty one-can never be too chary of her lips."

Молодая девица - особенно если она так хороша собой - должна быть очень скупа на поцелуи.

"Indeed, sir," said Phoebe, trying to laugh the matter off, "I did not mean to be unkind."

- Право, сэр, - сказала Фиби, стараясь обратить все в шутку, - я не хотела показаться вам суровой.

Nevertheless, whether or no it were entirely owing to the inauspicious commencement of their acquaintance, she still acted under a certain reserve, which was by no means customary to her frank and genial nature.

Впрочем, потому ли, что их знакомство началось так неудачно, или по какой-то другой причине, но она все-таки держалась с судьей довольно осторожно, что вовсе не было свойственно ее открытой натуре.

The fantasy would not quit her, that the original Puritan, of whom she had heard so many sombre traditions-the progenitor of the whole race of New England Pyncheons, the founder of the House of Seven Gables, and who had died so strangely in it-had now stepped into the shop.

Она не могла освободиться от странной мысли, что ее предок-пуританин, о котором она слышала столько мрачных преданий, родоначальник всего поколения новоанглийских Пинчонов и основатель Дома с семью шпилями, скончавшийся в нем так загадочно, - что этот пуританин явился теперь собственной персоной в лавочку.

In these days of offhand equipment, the matter was easily enough arranged.

В наше время это нетрудно было бы устроить.

On his arrival from the other world, he had merely found it necessary to spend a quarter of an hour at a barber's, who had trimmed down the Puritan's full beard into a pair of grizzled whiskers; then patronising a ready-made clothing establishment, he had exchanged his velvet doublet and sable cloak, with the richly worked band under his chin, for a white collar and cravat, coat, vest, and pantaloons; and lastly, putting aside his steel-hilted broadsword, to take up a gold-headed cane, the Colonel Pyncheon, of two centuries ago, steps forward as the judge, of the passing moment!

Вернувшись с того света, ему стоило только провести четверть часа у цирюльника, который тотчас превратил бы его густую пуританскую бороду в пару серых бакенбард, потом сбегать в магазин готового платья, сменить свой бархатный камзол и черный плащ на фрак, жилет и панталоны; наконец, отбросив шпагу, взять трость с золотым набалдашником - и полковник Пинчон, живший за два столетия до нас, выступил бы современным судьей.

Of course, Phoebe was far too sensible a girl to entertain this idea in any other way than as matter for a smile.

Но Фиби была умна и не допускала подобную мысль всерьез.

Possibly, also, could the two personages have stood together before her eyes, many points of difference would have been perceptible, and perhaps only a general resemblance.

Кроме того, если бы оба Пинчона явились перед ней одновременно, она заметила бы между ними большую разницу, хотя, конечно, и нашла бы сходство.

The long lapse of intervening years, in a climate so unlike that which had fostered the ancestral Englishman, must inevitably have wrought important changes in the physical system of his descendant.

Долгие годы в климате, столь не похожем на тот, в котором вырос предок, неизбежно должен был отразиться на физическом строении потомков.

The judge's volume of muscle could hardly be the same as the colonel's; there was undoubtedly less beef in him.

Судья едва ли мог сравниться с полковником объемами тела.

Though looked upon as a weighty man, among his contemporaries, in respect of animal substances, and as favored with a remarkable degree of fundamental development, well adapting him for the judicial bench, we conceive that the modern Judge Pyncheon, if weighed in the same balance with his ancestor, would have required at least an old-fashioned fifty-six to keep the scale in equilibrio.

Хотя он считался полновесным мужчиной среди своих современников и был очень развит в физическом отношении, однако же, мы думаем, что если взвешивать нынешнего судью Пинчона на одних весах с его предком, то пришлось бы прибавить к нему по крайней мере одну старинную гирю в пятьдесят шесть фунтов, чтобы привести чашки в равновесие.

Then the judge's face had lost the ruddy English hue, that showed its warmth through all the duskiness of the colonel's weather-beaten cheek, and had taken a sallow shade, the established complexion of his countrymen.

Лицо судьи утратило багровый английский румянец, который пробивался сквозь загар на закаленных бурями щеках полковника, и приняло желто-бледный оттенок, характеризующий комплекцию его соотечественников.

If we mistake not, moreover, a certain quality of nervousness had become more or less manifest, even in so solid a specimen of Puritan descent as the gentleman now under discussion.

Сверх того, если мы не ошибаемся, в этом потомке пуританина начала уже проявляться и некоторая нервозность.

As one of its effects, it bestowed on his countenance a quicker mobility than the old Englishman's had possessed, and keener vivacity, but at the expense of a sturdier something, on which these acute endowments seemed to act like dissolving acids.

Она придавала чертам его лица подвижность и живость вместо свойственного предку выражения грубой силы.

This process, for aught we know, may belong to the great system of human progress, which, with every ascending footstep, as it diminishes the necessity for animal force, may be destined gradually to spiritualise us, by refining away our grosser attributes of body. If so, Judge Pyncheon could endure a century or two more of such refinement, as well as most other men. The similarity, intellectual and moral between the judge and his ancestor, appears to have been at least as strong as the resemblance of mien and feature would afford reason to anticipate. In old Colonel Pyncheon's funeral discourse, the clergyman absolutely canonised his deceased parishioner, and opening, as it were, a vista through the roof of the church, and thence through the firmament above, showed him seated, harp in hand, among the crowned choristers of the spiritual world.

В старинном надгробном слове, о котором мы уже упоминали, оратор решительно превозносил своего усопшего прихожанина.

On his tombstone, too, the record is highly eulogistic; nor does history, so far as he holds a place upon its page, assail the consistency and uprightness of his character.

На его намогильном памятнике начертана хвалебная эпитафия, и сама история, дав ему место на своих страницах, не отвергает твердости и возвышенности его характера.

So, also, as regards the Judge Pyncheon of today, neither clergyman, nor legal critic, nor inscriber of tombstones, nor historians of general or local politics, would venture a word against this eminent person's sincerity as a Christian, or respectability as a man, or integrity as a judge, or courage and faithfulness as the often tried representative of his political party.

Равным образом и в отношении к судье Пинчону ни публичный оратор, ни сочинитель эпитафий, ни историк - никто не решился бы осудить его добросовестность как христианина, или достоинство как человека, или справедливость как судьи.

But, besides these cold, formal, and empty words of the chisel that inscribes, the voice that speaks, and the pen that writes, for the public eye and for distant time-and which inevitably lose much of their truth and freedom by the fatal consciousness of so doing-there were traditions about the ancestor, and private diurnal gossip about the judge, remarkably accordant in their testimony.

Но кроме холодных, формальных слов эпитафии, речей оратора и сочинений историка, которые неизбежно теряют много истины от рокового сознания своей публичности, о пуританине сохранились предания, а о судье ходили домашние толки.

It is often instructive to take the woman's, the private and domestic view of a public man; nor can anything be more curious than the vast discrepancy between portraits intended for engraving, and the pencil-sketches that pass from hand to hand, behind the original's back.

Зачастую мнение женщин, частных лиц и слуг об общественном человеке бывает весьма любопытным, и ничего нет интереснее огромной разницы между портретом, предназначенным для гравировки, и эскизом, который переходит из рук в руки за спиной оригинала.

For example, tradition affirmed that the Puritan had been greedy of wealth; the judge, too, with all the show of liberal expenditure, was said to be as close-fisted as if his grip were of iron.

Например, предание утверждало, что пуританин питал страсть к обогащению; о судье также, при всей его внешней щедрости, говорили, что он жаден до денег.

The ancestor had clothed himself in a grim assumption of kindliness, a rough heartiness of word and manner, which most people took to be the genuine warmth of nature, making its way through the thick and inflexible hide of a manly character.

Грубую доброту в обращении, которую предок сделал своей привычкой, большинство людей считали признаком врожденного добросердечия, пробивавшимся сквозь плотную оболочку мужественного характера.

His descendant, in compliance with the requirements of a nicer age, had etherealized this rude benevolence into that broad benignity of smile, wherewith he shone like a noonday sun along the streets, or glowed like a household fire in the drawing-rooms of his private acquaintance.

Потомок, сообразно с требованиями более утонченного века, преобразовал эту грубую доброту в великолепную благосклонную улыбку.

The Puritan-if not belied by some singular stories, murmured, even at this day, under the narrator's breath-had fallen into certain transgressions to which men of his great animal development, whatever their faith or principles, must continue liable, until they put off impurity, along with the gross earthly substance that involves it. We must not stain our page with any contemporary scandal, to a similar purport, that may have been whispered against the judge.

Пуританин - если верить старинным историям -поддавался некоторым нежным увлечениям. В отношении к судье мы не должны пятнать своих страниц подобными толками, которые, пожалуй, и без того можно услышать.

The Puritan, again, an autocrat in his own household, had worn out three wives, and, merely by the remorseless weight and hardness of his character in the conjugal relation, had sent them, one after another, brokenhearted to their graves.

Пуританин был женат трижды и равнодушной жесткостью своего тяжелого характера свел всех трех жен в могилу.

Here, the parallel in some sort fails.

Здесь, впрочем, параллель между предком и потомком некоторым образом нарушается.

The judge had wedded but a single wife, and lost her in the third or fourth year of their marriage.

Судья был женат на одной только женщине и потерял ее на третьем или четвертом году брака.

There was a fable, however-for such we choose to consider it, though, not impossibly, typical of Judge Pyncheon's marital deportment-that the lady got her death-blow in the honeymoon, and never smiled again, because her husband compelled her to serve him with coffee every morning at his bedside, in token of fealty to her liege-lord and master.

Ходила, впрочем, басня, что смертельный удар был нанесен бедной леди вскоре после свадьбы и что она никогда уже не была весела, потому как муж заставлял ее приносить ему кофе в постель каждое утро.

But it is too fruitful a subject, this of hereditary resemblances, the frequent recurrence of which, in a direct line, is truly unaccountable when we consider how large an accumulation of ancestry lies behind every man, at the distance of one or two centuries.

Но фамильное сходство - предмет неисчерпаемый.

We shall only add, therefore, that the Puritan-so, at least, say chimney-corner traditions which often preserve traits of character with marvelous fidelity-was bold, imperious, relentless, crafty; laying his purposes deep, and following them out with an inveteracy of pursuit that knew neither rest nor conscience; trampling on the weak, and, when essential to his ends, doing his utmost to beat down the strong.

Прибавим только, что пуританин - по крайней мере так утверждают предания - был смелым, властолюбивым, неутомимым, мужественным; что он преследовал свои цели с постоянством, не знавшим ни отдыха, ни угрызений совести; что он попирал ногами слабого и, если это было нужно для достижения цели, готов был решиться на все, чтобы побороть сильного.

Whether the judge in any degree resembled him, the further progress of our narrative may show.

Похож ли был на него судья в этом отношении, читатель увидит из дальнейшего нашего рассказа.

Scarcely any of the items in the above-drawn parallel occurred to Phoebe, whose country birth and residence, in truth, had left her pitifully ignorant of most of the family traditions, which lingered, like cobwebs and incrustations of smoke, about the rooms and chimney-corners of the House of Seven Gables.

Едва ли хоть одна из этих параллелей была известна Фиби. Она родилась и выросла в деревне и не знала большей части фамильных преданий, связанных с Домом с семью шпилями.

Yet there was a circumstance, very trifling in itself, which impressed her with an odd degree of horror.

Но одно обстоятельство, неважное само по себе, ужаснуло ее.

She had heard of the anathema flung by Maule, the executed wizard, against Colonel Pyncheon and his posterity-that God would give them blood to drink-and likewise of the popular notion, that this miraculous blood might now and then be heard gurgling in their throats.

Она слышала о проклятии, которое Моул, казненный колдун, послал с эшафота полковнику Пинчону - что Бог напоит его кровью, - и знала о простонародном толке, будто бы эта кровь время от времени бурлит в горле у Пинчонов.

The latter scandal-as became a person of sense, and, more especially, a member of the Pyncheon family-Phoebe had set down for the absurdity which it unquestionably was.

Обладая здравым смыслом и, главное, происходя из рода Пинчонов, Фиби считала эту басню нелепостью, какой она и была.

But ancient superstitions, after being steeped in human hearts, and embodied in human breath, and passing from lip to ear, in manifold repetition, through a series of generations, become imbued with an effect of homely truth. The smoke of the domestic hearth has scented them, through and through. By long transmission among household facts, they grow to look like them, and have such a familiar way of making themselves at home, that their influence is usually greater than we suspect.

Но старые суеверия, передаваясь из уст в уста через целый ряд поколений, производят на нас сильное действие.

Thus it happened, that when Phoebe heard a certain noise in Judge Pyncheon's throat-rather habitual with him, not altogether voluntary yet indicative of nothing, unless it were a slight bronchial complaint, or, as some people hinted, an apoplectic symptom-when the girl heard this queer and awkward ingurgitation (which the writer never did hear, and therefore cannot describe), she, very foolishly, started, and clasped her hands.

Поэтому-то, когда Фиби услышала бульканье в горле у судьи Пинчона, которое было для него делом обычным и, хотя происходило непроизвольно, не показывало ничего особенного, кроме разве что, как полагают некоторые, предрасположенности к апоплексии, - когда молодая девушка услышала это странное и неприятное бульканье, она выпучила глаза и всплеснула руками.

Of course, it was exceedingly ridiculous in Phoebe to be discomposed by such a trifle, and still more unpardonable to show her discomposure to the individual most concerned in it.

Со стороны Фиби было довольно глупо смутиться от такой безделицы и непростительно обнаружить свое смущение перед человеком, которого эта безделица касалась больше всех.

But the incident chimed in so oddly with her previous fancies about the colonel and the judge, that, for the moment, it seemed quite to mingle their identity.

Но этот казус так странно согласовывался с прежними ее представлениями о полковнике и судье, что в эту минуту он показался ей тождественным с ними.

"What is the matter with you, young woman?" said Judge Pyncheon, giving her one of his harsh looks.

- Что с вами, милая? - спросил судья Пинчон, бросив на девушку жесткий взгляд.

"Are you afraid of anything?"

- Вы чего-то испугались?

"O, nothing, sir, nothing in the world!" answered Phoebe, with a little laugh of vexation at herself.

- О, ничего, сэр, ничего совершенно! - ответила Фиби с улыбкой, сердясь на саму себя.

"But perhaps you wish to speak with my cousin Hepzibah.

- Но, может быть, вы желаете поговорить с моей кузиной Гепзибой?

Shall I call her?"

Прикажете позвать ее?

"Stay a moment, if you please," said the judge, again beaming sunshine out of his face.

- Подождите минутку, сделайте одолжение, -остановил девушку судья, снова засияв улыбкой.

"You seem to be a little nervous this morning.

- Вы, кажется, немножко расстроены сегодня.

The town air, Cousin Phoebe, does not agree with your good, wholesome country habits.

Городской воздух, кузина Фиби, не соответствует вашим здоровым привычкам?

Or, has anything happened to disturb you?-anything remarkable in Cousin Hepzibah's family?-An arrival, eh?

Или вас что-то тревожит? Не произошло ли чего-нибудь особенного в семействе кузины Гепзибы? Приезд, а?

I thought so!

Я угадал?

No wonder you are out of sorts, my little cousin.

В таком случае в вашем беспокойстве нет ничего удивительного, моя маленькая кузина.

To be an inmate with such a guest may well startle an innocent young girl!"

Жизнь в одном доме с таким гостем может еще как встревожить невинную молодую девушку!

"You quite puzzle me, sir," replied Phoebe, gazing inquiringly at the judge.

- Вы говорите загадками, сэр, - сказала Фиби, вопросительно глядя на судью.

"There is no frightful guest in the house, but only a poor, gentle, childlike man, whom I believe to be Cousin Hepzibah's brother.

- В доме нет никакого ужасного гостя, кроме бедного, кроткого, похожего на ребенка, человека, должно быть, брата кузины Гепзибы.

I am afraid (but you, sir, will know better than I) that he is not quite in his sound senses; but so mild and quiet he seems to be, that a mother might trust her baby with him; and I think he would play with the baby, as if he were only a few years older than itself.

Боюсь только - и вы это должны знать лучше меня, сэр, - что он не в полном рассудке, но с виду настолько кроток и спокоен, что мать могла бы оставить с ним своего ребенка.

He startle me!-O, no indeed."

Ему ли меня тревожить! О, нет, ничуть!

"I rejoice to hear so favorable and so ingenuous an account of my cousin Clifford," said the benevolent judge.

- Я очень рад слышать такой приятный отзыв о моем кузене Клиффорде, - сказал благосклонный судья.

"Many years ago, when we were boys and young men together, I had a great affection for him, and still feel a tender interest in all his concerns.

- Много лет тому назад, когда мы оба были мальчишками, а потом и молодыми людьми, я был очень к нему привязан и до сих пор испытываю к нему участие и интересуюсь всем, что его касается.

You say, Cousin Phoebe, he appears to be weak-minded.

Вы говорите, кузина Фиби, что он, по-видимому, слаб рассудком.

Heaven grant him at least enough of intellect to repent of his past sins!"

Да дарует ему небо по крайней мере столько ума, чтобы раскаяться в своих прошлых грехах!

"Nobody, I fancy," observed Phoebe, "can have fewer to repent of."

- Я думаю, никто, - заметила Фиби, - не имеет так мало причин для раскаяния, как он.

"And is it possible, my dear," rejoined the judge, with a commiserating look, "that you have never heard of Clifford Pyncheon?-that you know nothing of his history?

- Возможно ли, моя милая, - произнес судья с сострадательным видом, - что вы никогда не слышали о Клиффорде Пинчоне? Что вам вовсе неизвестна его история?

Well, it is all right; and your mother has shown a very proper regard for the good name of the family with which she connected herself.

Впрочем, тем лучше. Это показывает, что ваша мать имела надлежащее почтение к дому, с которым она была соединена узами родства.

Believe the best you can of this unfortunate person, and hope the best!

Думайте как можно лучше об этом несчастном человеке и надейтесь на лучшее!

It is a rule which Christians should always follow, in their judgments of one another; and especially is it right and wise among near relatives, whose characters have necessarily a degree of mutual dependence.

Это правило, которого мы всегда должны придерживаться в своих суждениях друг о друге, а в особенности нужно соблюдать его в кругу близких родных.

But is Clifford in the parlour?

Но где же Клиффорд? В гостиной?

I will just step in and see."

Я хочу видеть, в каком он состоянии.

"Perhaps, sir, I had better call my cousin Hepzibah," said Phoebe hardly knowing, however, whether she ought to obstruct the entrance of so affectionate a kinsman into the private regions of the house.

- Может быть, мне лучше позвать мою кузину Г епзибу, сэр? - предложила Фиби, не зная, должна ли она преградить вход в дом столь нежному родственнику.

"Her brother seemed to be just falling asleep, after breakfast and I am sure she would not like him to be disturbed.

- Ее брат уснул после завтрака, и я уверена, что ей будет неприятно, если его разбудят.

Pray, sir, let me give her notice!"

Позвольте, сэр, предупредить ее.

But the judge showed a singular determination to enter unannounced; and as Phoebe, with the vivacity of a person whose movements unconsciously answer to her thoughts, had stepped towards the door, he used little or no ceremony on putting her aside.

Но судья обнаружил твердую решимость войти без доклада, и когда Фиби, с живостью человека, движения которого бессознательно повинуются мыслям, встала у него на пути, то он без всяких церемоний отодвинул ее в сторону.

"No, no, Miss Phoebe!" said Judge Pyncheon, in a voice as deep as a thunder-growl, and with a frown as black as the cloud whence it issues.

- Нет-нет, мисс Фиби! - сказал он грозно и нахмурил брови.

"Stay you here!

- Останьтесь здесь!

I know the house, and know my cousin Hepzibah, and know her brother Clifford likewise!-nor need my little country cousin put herself to the trouble of announcing me!"-in these latter words, by the by, there were symptoms of a change from his sudden harshness into his previous benignity of manner.

Я знаю дом, знаю мою кузину Г епзибу, а также ее брата, и потому моей маленькой деревенской кузине не следует докладывать обо мне! В последних словах судьи мало-помалу обнаруживались признаки перехода от внезапной жесткости к прежней благосклонности обращения.

"I am at home here, Phoebe, you must recollect, and you are the stranger.

- Я здесь дома, Фиби, - уже спокойнее продолжал он. - Не забывайте этого, а вы особа посторонняя.

I will just step in, therefore, and see for myself how Clifford is, and assure him and Hepzibah of my kindly feelings and best wishes.

Поэтому я без всяких предисловий пойду к Клиффорду и заверю его и Гепзибу в своих дружеских к ним чувствах.

It is right, at this juncture, that they should both hear from my own lips how much I desire to serve them.

Им нужно услышать из моих собственных уст, как искренно я желаю служить им.

Ha! here is Hepzibah herself!"

А, да вот и сама Гепзиба!

Such was the case.

В самом деле, мисс Пинчон показалась на пороге лавочки.

The vibrations of the judge's voice had reached the old gentlewoman in the parlour, where she sat, with face averted, waiting on her brother's slumber.

Она услышала голос судьи из внутренней комнаты, где сидела, охраняя сон своего брата.

She now issued forth, as would appear, to defend the entrance, looking, we must needs say, amazingly like the dragon which, in fairy tales, is wont to be the guardian over an enchanted beauty.

Г епзиба явилась защищать вход в дом с таким же страшным видом, как дракон, который сторожит спящую красавицу.

The habitual scowl of her brow was, undeniably, too fierce, at this moment, to pass itself off on the innocent score of near-sightedness; and it was bent on Judge Pyncheon in a way that seemed to confound, if not alarm him, so inadequately had he estimated the moral force of a deeply grounded antipathy. She made a repelling gesture with her hand, and stood, a perfect picture of prohibition, at full length, in the dark frame of the doorway.

Обычно нахмуренный взгляд ее на сей раз был так свиреп, что становилось ясно: сейчас это отнюдь не от близорукости. Итак, она устремила на судью Пинчона этот полный антипатии взгляд, который должен был если не испугать, то по крайней мере заставить его смешаться; после чего сделала предостерегающий жест рукой и остановилась в дверях, выпрямившись во весь рост.

But we must betray Hepzibah's secret, and confess that the native timorousness of her character even now developed itself, in a quick tremor, which to her own perception, set each of her joints at variance with its fellows.

Но мы должны выдать секрет Гепзибы и признаться, что ее врожденная боязливость проявлялась и теперь, в заметном трепете, который - это чувствовала она сама - приводил каждый сустав в ее теле в несогласие с другими.

Possibly, the judge was aware how little true hardihood lay behind Hepzibah's formidable front.

Может быть, судья знал, как мало истинной смелости скрывается под наружностью Гепзибы.

At any rate, being a gentleman of steady nerves, he soon recovered himself, and failed not to approach his cousin with outstretched hand; adopting the sensible precaution, however, to cover his advance with a smile, so broad and sultry, that, had it been only half as warm as it looked, a trellis of grapes might at once have turned purple under its summer-like exposure.

Во всяком случае, будучи джентльменом с крепкими нервами, он быстро оправился и не замедлил подойти к своей кузине с протянутой рукой и с улыбкой до того сияющей и знойной, что если бы она была хоть вполовину так тепла, как казалась, то виноградные грозди сразу созрели бы под ее действием.

It may have been his purpose, indeed, to melt poor Hepzibah on the spot, as if she were a figure of yellow wax.

Судья, кажется, намерен был растопить Гепзибу на месте, как будто это была статуя из желтого воска.

"Hepzibah, my beloved cousin, I am rejoiced!" exclaimed the judge, most emphatically.

- Г епзиба, возлюбленная моя кузина, я в восхищении! - воскликнул он с сильнейшим чувством.

"Now, at length, you have something to live for.

- Теперь, по крайней мере, вам есть ради чего жить.

Yes, and all of us, let me say, your friends and kindred have more to live for than we had yesterday.

Да и все мы, ваши друзья и родные, теперь имеем новую цель в жизни.

I have lost no time in hastening to offer any assistance in my power towards making Clifford comfortable.

Я не хотел терять ни минуты и поспешил сюда предложить вам свои услуги. Я готов пожертвовать чем угодно, лишь бы Клиффорду было хорошо.

He belongs to us all.

Он принадлежит всем нам.

I know how much he requires-how much he used to require -with his delicate taste, and his love of the beautiful.

Я знаю, как ему это нужно - ему всегда это было нужно при его тонком вкусе и любви к прекрасному.

Anything in my house-pictures, books, wine, luxuries of the table-he may command them all!

Всем, что у меня есть в доме - картинами, книгами, вином, лучшими кушаньями, - всем этим он может располагать.

It would afford me most heart-felt gratification to see him!

Мне бы доставило величайшее удовольствие свидание с ним.

Shall I step in, this moment?"

Могу ли я пойти к нему тотчас?

"No," replied Hepzibah, her voice quivering too painfully to allow of many words.

- Нет, - отрывисто бросила Г епзиба: голос ее так дрожал, что она не решалась произнести длинную фразу.

"He cannot see visitors!"

- Он не может принимать посетителей!

"A visitor, my dear cousin!-do you call me so?" cried the judge whose sensibility, it seems, was hurt by the coldness of the phrase.

- Посетителей, милая кузина! Вы меня называете посетителем? - вскрикнул судья, который, по-видимому, был задет холодностью этой фразы.

"Nay, then, let me be Clifford's host, and your own likewise.

- Так позвольте же мне быть гостем Клиффорда и вашим также, но в моем доме.

Come at once to my house.

Переедем тотчас!

The country air, and all the conveniences-I may say luxuries-that I have gathered about me, will do wonders for him.

Деревенский воздух и все удобства, даже роскошь, которыми я окружил себя, подействуют на него чудным образом.

And you and I, dear Hepzibah, will consult together, and watch together, and labor together, to make our dear Clifford happy.

А мы с вами, милая Гепзиба, вместе позаботимся о том, чтобы наш милый Клиффорд был счастлив.

Come! why should we make more words about what is both a duty and a pleasure, on my part? Come to me at once!"

Переедем ко мне тотчас!

On hearing these so hospitable offers, and such generous recognition of the claims of kindred, Phoebe felt very much in the mood of running up to the Judge Pyncheon, and giving him, of her own accord, the kiss from which she had so recently shrunk away.

Слушая эти благородные и гостеприимные предложения, Фиби готова была броситься к судье Пинчону и добровольно одарить его поцелуем, хотя еще недавно сама отшатнулась от него.

It was quite otherwise with Hepzibah; the judge's smile seemed to operate on her acerbity of heart like sunshine upon vinegar, making it ten times sourer than ever.

Но на Гепзибу улыбка судьи действовала иначе: она сделала ее сердце в десять раз суровее.

"Clifford," said she, still too agitated to utter more than an abrupt sentence, "Clifford has a home here!"

- Клиффорд, - сказала она отрывисто, все еще волнуясь, - Клиффорд здесь у себя дома!

"May Heaven forgive you, Hepzibah," said Judge Pyncheon, reverently lifting his eyes towards that high court of equity to which he appealed, "if you suffer any ancient prejudice or animosity to weigh with you in this matter!

- Да простит вас небо, Г епзиба, - молвил судья Пинчон, почтительно возводя глаза к потолку, -если в вас сейчас говорит старинная вражда!

I stand here, with an open heart, willing and anxious to receive yourself and Clifford into it.

Я пришел к вам с открытым сердцем, готовый принять в него вас и Клиффорда.

Do not refuse my good offices, my earnest propositions for your welfare!

Неужели вы отвергнете мою помощь, мои искренние предложения?

They are such, in all respects, as it behoves your nearest kinsman to make.

Все это ради вашего же благополучия!

It will be a heavy responsibility, cousin, if you confine your brother to this dismal house and stifled air, when the delightful freedom of my country-seat is at his command."

На вас падет тяжкая ответственность, кузина, если вы запрете вашего брата в этом печальном доме, в то время как он мог бы наслаждаться восхитительным деревенским простором моего жилища.

"It would never suit Clifford," said Hepzibah, as briefly as before.

- Нет, я не отпущу Клиффорда, - сказала Г епзиба прежним отрывистым тоном.

"Woman!" broke forth the judge, giving way to his resentment, "what is the meaning of all this?

- Женщина! - вскрикнул судья, предаваясь своей досаде. - Что все это значит?

Have you other resources?

Неужели у тебя есть другие средства?

Nay, I suspected as much!

Нет, быть не может!

Take care, Hepzibah, take care!

Берегись, Гепзиба, берегись!

Clifford is on the brink of as black a ruin as ever befell him yet!

Клиффорд находится на краю мрачной пропасти!

But why do I talk with you, woman as you are?

Но что мне рассуждать с этой старухой?

Make way!

Дорогу!

I must see Clifford!"

Я должен увидеть самого Клиффорда!

Hepzibah spread out her gaunt figure across the door, and seemed really to increase in bulk; looking the more terrible also, because there was so much terror and agitation in her heart.

Г епзиба закрыла своей худощавой фигурой дверь и даже как будто увеличилась в объеме, взгляд ее также сделался ужаснее, потому что в сердце у нее теперь было еще больше страха.

But Judge Pyncheon's evident purpose of forcing a passage was interrupted by a voice from the inner room; a weak, tremulous, wailing voice, indicating helpless alarm, with no more energy for self-defence than belongs to a frightened infant.

Но судью Пинчона, полного решимости пройти, остановило не это, а голос, донесшийся из внутренней комнаты. Это был слабый, дрожащий, жалобный голос, выражающий беспомощность и испуг.

"Hepzibah, Hepzibah!" cried the voice; "go down on your knees to him!

-Гепзиба! Гепзиба! Упади перед ним на колени!

Kiss his feet!

Целуй ноги его!

Entreat him not to come in!

Умоляй его не входить сюда!

Oh, let him have mercy on me!

О, пусть он надо мной сжалится!

Mercy! mercy!"

О, пощади! Пощади!

For the instant it appeared doubtful whether it were not the judge's resolute purpose to set Hepzibah aside, and step across the threshold into the parlour whence issued that broken and miserable murmur of entreaty. It was not pity that restrained him, for, at the first sound of the enfeebled voice, a red fire kindled in his eyes, and he made a quick pace forward, with something inexpressibly fierce and grim darkening forth, as it were, out of the whole man.

При первых же звуках этого слабого голоса в глазах судьи вспыхнул яркий огонь, и он быстро двинулся вперед с каким-то неописуемо свирепым и мрачным выражением лица.

To know Judge Pyncheon, was to see him at that moment.

Чтобы узнать судью Пинчона, нужно было видеть его в эту минуту.

After such a revelation, let him smile with what sultriness he would, he could much sooner turn grapes purple, or pumpkins yellow than melt the iron-branded impression out of the beholder's memory.

Теперь он может улыбаться, сколько хочет: он скорее заставит созреть виноградные гроздья или пожелтеть тыквы, нежели изгладит из памяти наблюдателя впечатление, произведенное этим своим взглядом.

And it rendered his aspect not the less, but more frightful, that it seemed not to express wrath or hatred, but a certain hot fellness of purpose, which annihilated everything but itself.

Он был тем ужаснее, что в нем выражались не гнев или ненависть, но какое-то лютое стремление истреблять все на своем пути.

Yet, after all, are we not slandering an excellent and amiable man?

Но не клевещем ли мы на этого человека?

Look at the judge now!

Посмотрите теперь на судью!

He is apparently conscious of having erred, in too energetically pressing his deeds of loving-kindness on persons unable to appreciate them.

Он, по-видимому, осознал, что поступил дурно, навязываясь со своими родственными чувствами людям, неспособным оценить их.

He will await their better mood, and hold himself as ready to assist them then as at this moment.

Он дождется лучшего момента и будет готов помогать им тогда с таким же усердием, как и в настоящую минуту.

As he draws back from the door, an all-comprehensive benignity blazes from his visage, indicating that he gathers Hepzibah, little Phoebe, and the invisible Clifford, all three, together with the whole world besides, into his immense heart, and gives them a warm bath in its flood of affection.

Посмотрите, какая всеобъемлющая благосклонная улыбка сияет на его лице! Она ясно говорит о том, что судья Пинчон принял Г епзибу, маленькую Фиби и невидимого Клиффорда вместе со всем остальным миром в свое огромное сердце и нежит их в волнах своей любви.

"You do me great wrong, dear cousin Hepzibah!" said he, first kindly offering her his hand, and then drawing on his glove preparatory to departure.

-Вы меня обижаете, милая кузина Гепзиба! -сказал он, сперва нежно подав ей руку, а потом надевая перчатку в знак того, что собирается уйти.

"Very great wrong!

- Очень обижаете!

But I forgive it, and will study to make you think better of me.

Но я прощаю вас и постараюсь заставить вас думать обо мне лучше.

Of course, our poor Clifford being in so unhappy a state of mind, I cannot think of urging an interview at present.

Так как наш бедный Клиффорд находится сейчас в таком жалком состоянии, я не должен настаивать на свидании с ним.

But I shall watch over his welfare, as if he were my own beloved brother; nor do I at all despair, my dear cousin, of constraining both him and you to acknowledge your injustice.

Но я буду следить за его выздоровлением. Конечно, я не стану заставлять его или вас, милая кузина, чтобы вы сознались в вашей ко мне несправедливости.

When that shall happen, I desire no other revenge than your acceptance of the best offices in my power to do you."

А если бы это случилось, то я не желал бы мести -только того, чтобы вы приняли от меня все услуги, какие я могу предложить вам.

With a bow to Hepzibah, and a degree of paternal benevolence in his parting nod to Phoebe, the judge left the shop, and went smiling along the street. As is customary with the rich, when they aim at the honors of a republic he apologised, as it were, to the people, for his wealth, prosperity, and elevated station, by a free and hearty manner towards those who knew him; putting off the more of his dignity, in due proportion with humbleness of the man whom he saluted, and thereby proving a haughty consciousness of his advantages as irrefragably as if he had marched forth preceded by a troop of lackeys to clear the way.

Судья поклонился Г епзибе, кивнул Фиби с видом отеческой благосклонности, вышел из лавочки и с ясной улыбкой зашагал по улице.

On this particular forenoon, so excessive was the warmth of Judge Pyncheon's kindly aspect, that (such, at least, was the rumor about town) an extra passage of the watercart was found essential, in order to lay the dust occasioned by so much extra sunshine!

В то достопамятное утро добродушный вид судьи Пинчона был до такой степени жарок, что (по крайней мере так говорили в городе) понадобилась лишняя поливальная бочка, чтобы осадить пыль, поднявшуюся после того, как он прошел по улице.

No sooner had he disappeared than Hepzibah grew deadly white and, staggering towards Phoebe, let her head fall on the young girl's shoulder.

Едва он исчез из виду, как Гепзиба смертельно побледнела и, подойдя неровным шагом к Фиби, машинально опустила руки на плечи девушки.

"O, Phoebe!" murmured she, "that man has been the horror of my life!

-О, Фиби!.. - проговорила она. - Этот человек был ужасом всей моей жизни!

Shall I never, never have the courage-will my voice never cease from trembling long enough to let me tell him what he is?"

Неужели у меня никогда, никогда не хватит смелости высказать ему все, что я о нем думаю?

"Is he so very wicked?" asked Phoebe.

- Неужели он так зол? - изумилась Фиби.

"Yet his offers were surely kind!"

- Но его предложения были действительно щедры и добродушны.

"Do not speak of them-he has a heart of iron!" rejoined Hepzibah.

- Не говори об этом - у него каменное сердце! -ответила Гепзиба.

"Go, now and talk to Clifford!

- Иди поговори с Клиффордом!

Amuse and keep him quiet!

Займи и успокой его.

It would disturb him wretchedly to see me so agitated as I am.

Он ужасно растревожится, если увидит меня в таком волнении.

There, go, dear child, and I will try to look after the shop."

Иди, милое дитя мое, а я пока присмотрю за лавочкой.

Phoebe went, accordingly, but perplexed herself meanwhile with queries as to the purport of the scene which she had just witnessed, and also, whether judges, clergymen, and other characters of that eminent stamp and respectability, could really, in any single instance, be otherwise than just and upright men.

Фиби повиновалась, но продолжала размышлять о сцене, свидетельницей которой стала; она гадала, неужели судья действительно может быть не тем справедливым и прямодушным человеком, каким она его видела.

A doubt of this nature has a most disturbing influence, and, if shown to be a fact, comes with fearful and startling effect, on minds of the trim, orderly, and limit-loving class, in which we find our little country-girl. Dispositions more boldly speculative may derive a stern enjoyment from the discovery, since there must be evil in the world, that a high man is as likely to grasp his share of it as a low one. A wider scope of view, and a deeper insight, may see rank, dignity, and station, all proved illusory, so far as regards their claim to human reverence, and yet not feel as if the universe were thereby tumbled headlong into chaos. But Phoebe, in order to keep the universe in its old place, was fain to smother, in some degree, her own intuitions as to Judge Pyncheon's character. And as for her cousin's testimony in disparagement of it, she concluded that Hepzibah's judgment was embittered by one of those family feuds which render hatred the more deadly, by the dead and corrupted love that they intermingle with its native poison.

Сомнение такого рода вызывало у девушки тревогу, но она успокоилась немного, объяснив себе слова Г епзибы взаимным ожесточением чувств в фамильных раздорах.

Chapter Nine.

Глава IX

Clifford and Phoebe

Клиффорд и Фиби

Truly was there something high, generous, and noble, in the native composition of our poor old Hepzibah! Or else-and it was quite as probably the case-she had been enriched by poverty, developed by sorrow, elevated by the strong and solitary affection of her life, and thus endowed with heroism, which never could have characterised her in what are called happier circumstances.

Нельзя не согласиться с тем, что было нечто возвышенное и благородное в натуре нашей бедной Г епзибы, или же что ее характер укрепился в бедности и печали и таким образом обрел героизм, который никогда не был бы присущ этой женщине в других обстоятельствах.

Through dreary years, Hepzibah had looked forward-for the most part despairingly, never with any confidence of hope, but always with the feeling that it was her brightest possibility-to the very position in which she now found herself.

Гепзиба долгие годы влачила печальное, одинокое существование - по большей части отчаиваясь в нем, но всегда повторяя себе, что это лучшая участь, какой она может ожидать на земле.

In her own behalf she had asked nothing of Providence, but the opportunity of devoting herself to this brother, whom she had so loved-so admired for what he was, or might have been-and to whom she had kept her faith, alone of all the world, wholly, unfalteringly, at every instant, and throughout life.

Собственно для себя она ничего не просила у Провидения: она просила только даровать ей возможность посвятить себя брату, которого она так любила и которому осталась преданной несмотря ни на что.

And here, in his late decline, the lost one had come back out of his long and strange misfortune, and was thrown on her sympathy, as it seemed, not merely for the bread of his physical existence, but for everything that should keep him morally alive.

Теперь, на закате своих дней, он вернулся к ней после долгого и горестного отсутствия, и его жизнь зависела от ее любви и заботы.

She had responded to the call.

Она исполняла свое призвание.

She had come forward-our poor, gaunt Hepzibah, in her rusty silks, with her rigid joints, and the sad perversity of her scowl-ready to do her utmost; and with affection enough, if that were all, to do a hundred times as much!

Она решилась - наша бедная, старая Гепзиба, в своем платье из тяжелого шелка, со своими окаменелыми суставами и нахмуренными бровями, - решилась на все возможное и готова была бы сделать во сто раз больше!

There could be few more tearful sights-and Heaven forgive us, if a smile insists on mingling with our conception of it!-few sights with truer pathos in them, than Hepzibah presented, on that first afternoon.

Мы мало видели взглядов трогательнее - и да простит нас небо, если невольная улыбка сопровождает эти слова, - мало видели взглядов, в которых бы выражался такой истинный пафос, как в глазах Гепзибы в это первое утро.

How patiently did she endeavour to wrap Clifford up in her great, warm love, and make it all the world to him, so that he should retain no torturing sense of the coldness and dreariness without!

С каким терпением старалась она окружить Клиффорда своей любовью и создать для него целый мир, так, чтобы он не чувствовал в нем никакого холода и скуки!

Her little efforts to amuse him!

Как она пыталась развлечь его!

How pitiful, yet magnanimous, they were!

Как жалки, но как великодушны были эти ее попытки!

Remembering his early love of poetry and fiction, she unlocked a bookcase, and took down several books that had been excellent reading in their day.

Помня о его прежней любви к стихотворениям и прочим произведениям фантазии, она открыла сундук с книгами и достала сочинения авторов, которые в то время считались лучшими.

There was a volume of Pope, with the Rape of the Lock in it, and another of the Tatler, and an odd one of Dryden's Miscellanies, all with tarnished gilding on their covers and thoughts of tarnished brilliancy inside.

В одном томе был переплетен Поп вместе с Рапом и Локком, а в другом - Татлер с Драйденом. Золото на их корешках давно потемнело, а страницы потеряли первоначальную белизну и лоск.

They had no success with Clifford.

Клиффорд остался равнодушен к этим авторам.

These, and all such writers of society, whose new works glow like the rich texture of a just-woven carpet, must be content to relinquish their charm, for every reader, after an age or two, and could hardly be supposed to retain any portion of it for a mind that had utterly lost its estimate of modes and manners. Hepzibah then took up Rasselas, and began to read of the Happy Valley, with a vague idea that some secret of a contented life had there been elaborated, which might at least serve Clifford and herself for this one day. But the Happy Valley had a cloud over it.

Все подобные им, любимые современной публикой, писатели через одно или два поколения неизбежно теряют свое очарование, и потому едва ли можно было ожидать, что они произведут какое-нибудь впечатление на ослабленный ум своего прежнего поклонника.

Hepzibah troubled her auditor, moreover, by innumerable sins of emphasis, which he seemed to detect, without any reference to the meaning; nor, in fact, did he appear to take much note of the sense of what she read, but evidently felt the tedium of the lecture, without harvesting its profit.

Кроме того, Гепзиба надоела своему слушателю отсутствием выразительности в чтении; она как будто не обращала никакого внимания на смысл того, что читала, - напротив, это занятие, очевидно, казалось ей скучным.

His sister's voice, too, naturally harsh, had, in the course of her sorrowful lifetime, contracted a kind of croak, which, when it once gets into the human throat, is as ineradicable as sin.

Г олос ее, от природы жесткий, за годы печальной жизни сделался похожим на какое-то карканье.

In both sexes, occasionally, this lifelong croak, accompanying each word of joy or sorrow, is one of the symptoms of a settled melancholy; and wherever it occurs, the whole history of misfortune is conveyed in its slightest accent.

Это неприятное карканье, сопровождающее каждое радостное и грустное слово, свидетельствует о глубоко укоренившейся меланхолии и рассказывает историю бедствий, перенесенных человеком.

The effect is as if the voice had been dyed black, or-if we must use a more moderate simile-this miserable croak, running through all the variations of the voice, is like a black silken thread, on which the crystal beads of speech are strung, and whence they take their hue.

Он производит на слушателя такое действие, как будто вместе с ним вырывается из души что-то мрачное, или - употребим более умеренное сравнение - это жалкое карканье, проходя сквозь все изменения голоса, напоминает собой черную шелковую нитку, на которую нанизаны хрустальные зерна речи, получающие от нее свой цвет.

Such voices have put on mourning for dead hopes; and they ought to die and be buried along with them!

Такие голоса жалуются нам на погибшие надежды и как будто просят смерти и погребения вместе с ними!

Discerning that Clifford was not gladdened by her efforts, Hepzibah searched about the house for the means of a more exhilarating pastime.

Заметив, что Клиффорд не становится веселее от ее чтения, Г епзиба принялась искать в доме другие средства для более приятного времяпрепровождения.

At one time her eyes chanced to rest on Alice Pyncheon's harpsichord.

Вдруг ее взгляд остановился на клавикордах Элис Пинчон.

It was a moment of great peril, for-despite the traditionary awe that had gathered over this instrument of music, and the dirges which spiritual fingers were said to play on it-the devoted sister had solemn thoughts of thrumming on its chords for Clifford's benefit, and accompanying the performance with her voice.

Это была минута великой опасности, потому что, несмотря на страшные предания, сопряженные с этим инструментом, и на печальные арии, которые, согласно слухам, играли на нем невидимые пальцы, - преданная сестра воодушевилась было мыслью спеть что-нибудь для Клиффорда, аккомпанируя себе на клавикордах.

Poor Clifford!

Бедный Клиффорд!

Poor Hepzibah!

Бедная Гепзиба!

Poor harpsichord!

Бедные клавикорды!

All three would have been miserable together.

Как бы вы были жалки все трое вместе!

By some good agency-possibly, by the unrecognized interposition of the long-buried Alice herself-the threatening calamity was averted.

Только какой-то благодетельный дух - может быть, невидимое вмешательство самой давно погребенной Элис - отвратил угрожавшее им бедствие.

But the worst of all, the hardest stroke of fate for Hepzibah to endure, and perhaps for Clifford too, was his invincible distaste for her appearance.

Но худшим из всех зол - самый тяжкий удар судьбы для Гепзибы и, может быть, также для Клиффорда - было его непреодолимое отвращение к ее наружности.

Her features, never the most agreeable, and now harsh with age and grief, and resentment against the world for his sake; her dress, and especially her turban; the queer and quaint manners which had unconsciously grown upon her in solitude; such being the poor gentlewoman's outward characteristics, it is no great marvel, although the mournfullest of pities, that the instinctive lover of the Beautiful was fain to turn away his eyes.

Черты лица, и так никогда не отличавшиеся приятностью, а теперь огрубевшие от старости, горя и досады; платье и в особенности тюрбан; неловкие и странные манеры, усвоенные в уединении, - все это вынуждало любителя прекрасного отворачивать от нее глаза.

There was no help for it.

Чем-то исправить такую антипатию было невозможно.

It would be the latest impulse to die within him.

Она будет последним чувством, которое умрет в нем.

In his last extremity, the expiring breath stealing faintly through Clifford's lips, he would doubtless press Hepzibah's hand, in fervent recognition of all her lavished love, and close his eyes-but not so much to die, as to be constrained to look no longer on her face!

В последнюю минуту, когда замирающее дыхание будет слабо пробиваться сквозь его уста, он, без сомнения, пожмет руку Гепзибы в знак горячей признательности за ее беспредельную любовь и закроет глаза - не столько для того, чтобы умереть, сколько для того, чтобы не смотреть больше на ее лицо.

Poor Hepzibah!

Бедная Гепзиба!

She took counsel with herself what might be done, and thought of putting ribbons on her turban; but, by the instant rush of several guardian angels, was withheld from an experiment that could hardly have proved less fatal to the beloved object of her anxiety.

Она долго размышляла наедине, как помочь своему горю, и наконец придумала приколоть ленты к своему тюрбану, но, также по внушению какого-то благодетельного духа, оставила это намерение, которое, возможно, стало бы роковым для предмета ее нежных попечений.

To be brief, besides Hepzibah's disadvantages of person, there was an uncouthness pervading all her deeds; a clumsy something, that could but ill adapt itself for use, and not at all for ornament.

Кроме невыгодного впечатления, производимого наружностью Гепзибы, во всех ее движениях сквозила какая-то неуклюжесть, которая делала ее неспособной даже на самые простые услуги.

She was a grief to Clifford, and she knew it. In this extremity, the antiquated virgin turned to Phoebe.

Она знала, что только раздражает Клиффорда, и потому обратилась за помощью к Фиби.

No grovelling jealousy was in her heart.

В ее сердце не было никакой низкой ревности.

Had it pleased Heaven to crown the heroic fidelity of her life by making her personally the medium of Clifford's happiness, it would have rewarded her for all the past, by a joy with no bright tints, indeed, but deep and true, and worth a thousand gayer ecstasies.

Если бы Провидению угодно было наградить Гепзибу за героическую верность, сделав ее непосредственным орудием счастья Клиффорда, это доставило бы ей радость, глубокую и истинную. Это стоило бы всех прошлых ее страданий.

This could not be. She therefore turned to Phoebe, and resigned the task into the young girl's hand.

Но подобное было невозможно, и потому она предоставила свою роль Фиби, вверив ей самое драгоценное из своих прав.

The latter took it up, cheerfully, as she did everything, but with no sense of a mission to perform, and succeeding all the better for that same simplicity.

Фиби приняла на себя эту обязанность весело, как принимала все, и одна уже простота ее чувства дала ей возможность большего успеха.

By the involuntary effect of a genial temperament, Phoebe soon grew to be absolutely essential to the daily comfort, if not the daily life, of her two forlorn companions.

Эта девушка стала добрым гением брата и сестры.

The grime and sordidness of the House of Seven Gables seemed to have vanished, since her appearance there; the gnawing tooth of the dry rot was stayed, among the old timbers of its skeleton frame; the dust had ceased to settle down so densely, from the antique ceilings, upon the floors and furniture of the rooms below; or, at any rate, there was a little housewife, as light-footed as the breeze that sweeps a garden walk, gliding hither and thither, to brush it all away.

Угрюмый и запустелый Дом с семью шпилями, казалось, совершенно преобразился с тех пор, как она появилась; гниль перестала въедаться в старые бревна его остова; пыль перестала осыпаться так густо, как прежде, со старинных потолков на пол и мебель комнат, или, по крайней мере, в них то и дело появлялась с щеткой маленькая хозяйка, легконогая как ветер, подметающий садовую аллею.

The shadows of gloomy events, that haunted the else lonely and desolate apartments; the heavy, breathless scent which death had left in more than one of the bedchambers, ever since his visits of long ago-these were less powerful than the purifying influence scattered throughout the atmosphere of the household by the presence of one youthful, fresh, and thoroughly wholesome heart.

Тени мрачных происшествий, поселившихся в пустых и печальных комнатах, и тяжелый запах, который смерть столько раз оставляла после себя в спальнях, вынуждены были уступить очистительному действию, какое оказывало на атмосферу всего дома присутствие молодого, свежего и здорового организма.

There was no morbidness in Phoebe; if there had been, the old Pyncheon House was the very locality to ripen it into incurable disease.

У Фиби не было совершенно никакого недуга (если бы он был, то старый дом превратил бы его в неизлечимую болезнь).

But now her spirit resembled, in its potency, a minute quantity of attar of rose in one of Hepzibah's huge, iron-bound trunks, diffusing its fragrance through the various articles of linen and wrought-lace, kerchiefs, caps, stockings, folded dresses, gloves, and whatever else was treasured there.

Душа ее походила по своему могуществу на небольшое количество розовой эссенции в одном из принадлежавших Г епзибе огромных, окованных железом сундуков, которая наполняла своим благоуханием разного рода белье, кружева, платки, чепчики, сложенные платья, перчатки и другие хранившиеся там сокровища.

As every article in the great trunk was the sweeter for the rose-scent, so did all the thoughts and emotions of Hepzibah and Clifford, as sombre as they might seem, acquire a subtle attribute of happiness from Phoebe's intermixture with them. Her activity of body, intellect, and heart, impelled her continually to perform the ordinary little toils that offered themselves around her, and to think the thought proper for the moment, and to sympathise-now with the twittering gaiety of the robins in the pear tree, and now to such a depth as she could with Hepzibah's dark anxiety, or the vague moan of her brother. This facile adaptation was at once the symptom of perfect health, and its best preservative. A nature like Phoebe's has invariably its due influence, but is seldom regarded with due honor. Its spiritual force, however, may be partially estimated by the fact of her having found a place for herself, amid circumstances so stern as those which surrounded the mistress of the house; and also by the effect which she produced on a character of so much more mass than her own. For the gaunt, bony frame and limbs of Hepzibah, as compared with the tiny lightsomeness of Phoebe's figure, were perhaps in some fit proportion with the normal weight and substance, respectively, of the woman and the girl.

Подобно тому, как каждая вещь в этом сундуке делалась приятнее от розового запаха, мысли и чувства Гепзибы и Клиффорда, при всей своей мрачности, становились счастливее в присутствии Фиби.

To the guest-to Hepzibah's brother, or cousin Clifford, as Phoebe now began to call him-she was especially necessary.

Брату Гепзибы, или кузену Клиффорду, как начала называть его Фиби, она в особенности была необходима.

Not that he could ever be said to converse with her, or often manifest, in any other very definite mode, his sense of a charm in her society. But, if she were a long while absent, he became pettish and nervously restless, pacing the room to and fro, with the uncertainty that characterised all his movements; or else would sit broodingly in his great chair, resting his head on his hands, and evincing life only by an electric sparkle of ill-humour, whenever Hepzibah endeavoured to arouse him.

Нельзя сказать, что он разговаривал с ней или обнаруживал тем или иным образом удовольствие от ее общества, но, если она долго не появлялась, он становился сердитым и нервным, ходил взад-вперед по комнате или же сидел угрюмо в кресле, опустив голову на руки и реагируя вспышками недовольства на все попытки Г епзибы развлечь его.

Phoebe's presence, and the contiguity of her fresh life on his blighted one, was usually all that he required.

Присутствие Фиби и живительное действие ее свежести на его увядшую жизнь были единственными его потребностями.

Indeed, such was the native gush and play of her spirit, that she was seldom perfectly quiet and undemonstrative, any more than a fountain ever ceases to dimple and warble with its flow.

Эта девушка была одарена деятельной душой, которая редко оставалась совершенно спокойной и в чем-нибудь не проявлялась, - подобно тому, как неистощимый фонтан никогда не перестает бить вверх.

She possessed the gift of song, and that, too, so naturally, that you would as little think of inquiring whence she had caught it, or what master had taught her, as of asking the same questions about a bird, in whose small strain of music we recognize the voice of the Creator as distinctly as in the loudest accents of his thunder.

Девушка умела петь, и это умение было до такой степени естественным, что вам не пришло бы в голову спросить ее, где она приобрела его или у какого учителя училась, как вы не стали бы задавать эти вопросы птичке, в тоненьком голоске которой нам слышится голос Создателя так же ясно, как и в самых громких раскатах грома.

So long as Phoebe sang she might stray at her own will about the house.

Пока Фиби пела, она могла свободно расхаживать по дому.

Clifford was content, whether the sweet, airy homeliness of her tones came down from the upper chambers, or along the passageway from the shop, or was sprinkled through the foliage of the pear tree, inward from the garden, with the twinkling sunbeams.

Клиффорд был в равной степени доволен вне зависимости от того, доносился ли ее сладкий, воздушно-легкий голосок из верхних комнат или из коридора, ведущего в лавочку, или пробивался сквозь листья груши из сада вместе с дрожащим светом солнца.

He would sit quietly, with a gentle pleasure gleaming over his face, brighter now, and now a little dimmer, as the song happened to float near him, or was more remotely heard.

Он сидел спокойно, и на лице его светилось удовольствие - то явственное, то едва уловимое, по мере того как приближались и отдалялись звуки песни.

It pleased him best, however, when she sat on a low footstool at his knee. It is perhaps remarkable, considering her temperament, that Phoebe oftener chose a strain of pathos than of gaiety. But the young and happy are not ill pleased to temper their life with a transparent shadow. The deepest pathos of Phoebe's voice and song, moreover, came sifted through the golden texture of a cheery spirit, and was somehow so interfused with the quality thence acquired, that one's heart felt all the lighter for having wept at it. Broad mirth, in the sacred presence of dark misfortune, would have jarred harshly and irreverently with the solemn symphony that rolled its undertone through Hepzibah's and her brother's life. Therefore, it was well that Phoebe so often chose sad themes, and not amiss that they ceased to be so sad while she was singing them. Becoming habituated to her companionship, Clifford readily showed how capable of imbibing pleasant tints and gleams of cheerful light from all quarters his nature must originally have been.

Но, впрочем, он казался довольнее, когда Фиби сидела у его ног, на низенькой скамеечке.

He grew youthful while she sat by him.

Он становился моложе, когда Фиби была рядом.

A beauty-not precisely real, even in its utmost manifestation, and which a painter would have watched long to seize and fix upon his canvas and after all in vain-beauty, nevertheless, that was not a mere dream, would sometimes play upon and illuminate his face.

Красота - не вполне, конечно, материальная, а такая, которую художник долго подмечает, чтобы отразить на своем полотне, - однако же, красота иногда появлялась в нем и озаряла его лицо.

It did more than to illuminate; it transfigured him with an expression that could only be interpreted as the glow of an exquisite and happy spirit.

Даже более чем озаряла: она преображала это лицо выражением, которое можно было объяснить только сиянием избранной и счастливой души.

That gray hair, and those furrows-with their record of infinite sorrow, so deeply written across his brow, and so compressed, as with a futile effort to crowd in all the tale, that the whole inscription was made illegible-these for the moment vanished. An eye, at once tender and acute, might have beheld in the man some shadow of what he was meant to be. Anon, as age came stealing, like a sad twilight, back over his figure, you would have felt tempted to hold an argument with Destiny, and affirm, that either this being should not have been made mortal, or mortal existence should have been tempered to his qualities. There seemed no necessity for his having drawn breath at all-the world never wanted him-but, as he had breathed, it ought always to have been the balmiest of summer air. The same perplexity will invariably haunt us with regard to natures that tend to feed exclusively upon the Beautiful, let their earthly fate be as lenient as it may.

Эти седые волосы и морщины со своей повестью о бесконечных горестях, которые разрезали лоб будто в напрасном усилии рассказать непонятную уму историю страданий, на минуту исчезали, и тогда человек проницательный мог бы увидеть в Клиффорде некоторую тень того, кем он некогда был.

Phoebe, it is probable, had but a very imperfect comprehension of the character over which she had thrown so beneficent a spell.

Весьма вероятно, что Фиби плохо понимала характер, на который оказывала такое благотворное воздействие.

Nor was it necessary.

Да ей и не было нужды понимать.

The fire upon the hearth can gladden a whole semicircle of faces round about it but need not know the individuality of one among them all.

Огонь озаряет радостным светом целый круг людей перед камином, но к чему ему знать характер одного из них?

Indeed, there was something too fine and delicate in Clifford's traits to be perfectly appreciated by one whose sphere lay so much in the Actual as Phoebe's did.

Впрочем, в чертах Клиффорда было нечто тонкое и деликатное, что такая девушка, как Фиби, не вполне могла постигнуть.

For Clifford, however, the reality, and simplicity, and thorough homeliness of the girl's nature, were as powerful a charm as any that she possessed.

Между тем для Клиффорда практичность и простота ее натуры были сильными чарами.

Beauty, it is true, and beauty almost perfect in its own style, was indispensable.

Правда, ее красота, и красота почти совершенная в своем собственном роде, была для этого необходимым условием.

Had Phoebe been coarse in feature, shaped clumsily, of harsh voice, and uncouthly mannered, she might have been rich with all good gifts, beneath this unfortunate exterior and still, so long as she wore the guise of a woman, she would have shocked Clifford, and depressed him by her lack of beauty.

Если бы у Фиби были грубые черты лица, жесткий голос и неловкие манеры, то пусть бы даже под этой несчастной наружностью скрывались все богатейшие дарования человеческие - она бы тем больше стесняла чувства Клиффорда недостатком красоты.

But nothing more beautiful-nothing prettier, at least-was ever made than Phoebe. And therefore, to this man-whose whole poor and impalpable enjoyment of existence, had been a dream-whose images of women had more and more lost their warmth and substance, and been frozen, like the pictures of secluded artists, into the chillest ideality-to him, this little figure of the cheeriest household life was just what he required to bring him back into the breathing world.

Но ничего прелестнее, чем Фиби, ему никогда не являлось, и потому для этого человека, который еще не успел насладиться бытием, в душе которого лик женщины все больше терял свою теплоту и в конце концов был, подобно картинам заключенных художников, доведен наконец до самой холодной идеальности, - для него этот маленький образ, выхваченный из веселой домашней жизни, был тем единственным, что могло вдохнуть в него жизнь.

Persons who have wandered, or been expelled, out of the common track of things, even were it for a better system, desire nothing so much as to be led back.

Люди, изгнанные из родной страны или странствующие на чужбине, даже если и оказываются среди лучшего общественного устройства, ничего так не желают, как вернуться назад.

They shiver in their loneliness, be it on a mountain-top or in a dungeon.

Они одиноки, где бы ни находились: в горах или в темнице.

Now, Phoebe's presence made a home about her-that very sphere which the outcast, the prisoner, the potentate-the wretch beneath mankind, the wretch aside from it, or the wretch above it-instinctively pines after-a home!

Присутствие Фиби делало все вокруг домом, то есть тем местом, куда инстинктивно стремятся изгнанник, узник, бездельник, самый низкий и самый лучший из людей.

She was real!

Она олицетворяла действительность.

Holding her hand, you felt something; a tender something; a substance, and a warm one; and so long as you should feel its grasp, soft as it was, you might be certain that your place was good in the whole sympathetic chain of human nature. The world was no longer a delusion. By looking a little further in this direction, we might suggest an explanation of an often-suggested mystery. Why are poets so apt to choose their mates, not for any similarity of poetic endowment, but for qualities which might make the happiness of the rudest handicraftsmen as well as that of the ideal craftsmen of the spirit?

Пока вы держали ее руку в своих, мир для вас не был призраком. Изучив этот вопрос, мы можем найти объяснение часто встречающейся загадке: почему поэты выбирают себе подруг не по сходству поэтического дарования, но по тем качествам, которые могут составить счастье грубого ремесленника.

Because, probably, at his highest elevation, the poet needs no human intercourse; but he finds it dreary to descend, and be a stranger.

Вероятно, потому, что в своем высоком парении поэт не выносит человеческого общества, но ему кажется ужасным спуститься на землю и быть чужим.

There was something very beautiful in the relation that grew up between this pair, so closely and constantly linked together, yet with such a waste of gloomy and mysterious years from his birthday to hers.

Было что-то прекрасное в отношениях, установившихся между этими двумя людьми, постоянно льнувшими друг к другу, несмотря на разделявшие их годы.

On Clifford's part, it was the feeling of a man naturally endowed with the liveliest sensibility to feminine influence, but who had never quaffed the cup of passionate love, and knew that it was now too late.

Со стороны Клиффорда это было чувство мужчины, который никогда не испил чаши страстной любви и знал, что теперь уже слишком поздно.

He knew the instinctive delicacy that had survived his intellectual decay.

Он сознавал это с инстинктивной деликатностью, которая пережила его умственное разрушение.

Thus, his sentiment for Phoebe, without being paternal, was not less chaste than if she had been his daughter.

Таким образом, его чувство к Фиби, не являясь отеческим, казалось не менее чистым, как если бы она была его дочерью.

He was a man, it is true, and recognized her as a woman.

Правда, он все же был мужчиной и смотрел на нее как на женщину.

She was his only representative of womankind.

Она была для него единственной представительницей женской половины человечества.

He took unfailing note of every charm that appertained to her sex, and saw the ripeness of her lips, and the virginal development of her bosom.

Он ясно понимал все прелести, составляющие принадлежность ее пола.

All her little womanly ways, budding out of her, like blossoms on a young fruit tree, had their effect on him, and sometimes caused his very heart to tingle with the keenest thrills of pleasure.

Все ее маленькие женские проказы, распускающиеся в ней, как цветы на молодом плодовитом дереве, имели на него свое действие и иногда заставляли даже его сердце биться сильнее.

At such moments-for the effect was seldom more than momentary-the half-torpid man would be full of harmonious life, just as a long-silent harp is full of sound when the musician's fingers sweep across it. But, after all, it seemed rather a perception, or a sympathy, than a sentiment belonging to himself as an individual.

В такие минуты - редко его оживление не было минутным - этот оцепеневший человек становился полным гармонии существом, подобно тому, как долго молчавшая арфа вдруг наполняется звуками, когда ее струн коснется рука музыканта.

He read Phoebe, as he would a sweet and simple story; he listened to her, as if she were a verse of household poetry, which God, in requital of his bleak and dismal lot, had permitted some angel, that most pitied him, to warble through the house.

Он читал Фиби, как читал бы приятную и простую историю; он слушал ее, как будто она была стихами о домашней жизни.

She was not an actual fact for him, but the interpretation of all that he had lacked on earth, brought warmly home to his conception; so that this mere symbol, or lifelike picture, had almost the comfort of reality.

Она была для него олицетворением всего, чего он не вкусил на земле.

But we strive in vain to put the idea into words.

Но мы напрасно стараемся облечь эту идею в слова.

No adequate expression of the beauty and profound pathos with which it impresses us is unattainable.

В языке человеческом не существует выражения, соответствующего ее красоте и глубокому пафосу.

This being, made only for happiness, and heretofore so miserably failing to be happy-his tendencies so hideously thwarted, that, some unknown time ago, the delicate springs of his character, never morally or intellectually strong, had given way, and he was now imbecile-this poor, forlorn voyager from the Islands of the Blest, in a frail bark, on a tempestuous sea, had been flung, by the last mountain-wave of his shipwreck, into a quiet harbor.

Клиффорд, этот человек, созданный для счастья, но до сих пор так его и не познавший, этот бедный, сбившийся с пути мореплаватель с Благословенных островов, застигнутый в море бурей в утлой барке, был выброшен последней, разбившей его судно волной на спокойный берег.

There, as he lay more than half lifeless on the strand, the fragrance of an earthly rosebud had come to his nostrils, and, as odours will, had summoned up reminiscences or visions of all the living and breathing beauty amid which he should have had his home.

Здесь, в то время как он лежал полумертвый, благоухание земной розы коснулось его обоняния и вызвало в нем воспоминания или фантазии обо всей живой, дышащей красоте, среди которой он должен был бы жить.

With his native susceptibility of happy influences, he inhales the slight, ethereal rapture into his soul, and expires!

Он вдыхает сладостный аромат в свою душу и умирает. Вот кем был Клиффорд в своем перемежающемся оцепенении.

And how did Phoebe regard Clifford?

Как же Фиби относилась к Клиффорду?

The girl's was not one of those natures which are most attracted by what is strange and exceptional in human character. The path which would best have suited her was the well-worn track of ordinary life; the companions in whom she would most have delighted were such as one encounters at every turn.

Она была не из тех, кого увлекает все странное и исключительное в человеческом характере.

The mystery which enveloped Clifford, so far as it affected her at all, was an annoyance, rather than the piquant charm which many women might have found in it.

Таинственность Клиффорда мало занимала Фиби и была скорее причиной ее досады, нежели возбуждающей прелестью - какой, вероятно, являлась бы для многих женщин.

Still her native kindliness was brought strongly into play, not by what was darkly picturesque in his situation, nor so much even, by the finer grace of his character, as by the simple appeal of a heart so forlorn as his to one so full of genuine sympathy as hers.

Однако же девушка была тронута не загадочным мраком его положения, ни даже нежностью его натуры, а просто воззванием его отчаянной души к ее полному живой симпатии сердцу.

She gave him an affectionate regard, because he needed so much love, and seemed to have received so little.

Она бросила на него взгляд любви потому, что он так нуждался в любви и, по-видимому, так мало получил ее в жизни.

With a ready tact, the result of ever-active and wholesome sensibility, she discerned what was good for him and did it.

С неизменным тактом Фиби узнавала, что ему было нужно, и удовлетворяла его немощную душу.

Whatever was morbid in his mind and experience she ignored; and thereby kept their intercourse healthy, by the incautious, but, as it were, heaven-directed freedom of her whole conduct.

Болезнь таких людей, как Клиффорд, зачастую становится неизлечимой оттого, что их недуг отражается в поведении окружающих - они вынуждены вдыхать яд собственного дыхания в бесконечном повторении.

The sick in mind and, perhaps, in body, are rendered more darkly and hopelessly so, by the manifold reflection of their disease, mirrored back from all quarters, in the deportment of those about them; they are compelled to inhale the poison of their own breath, in infinite repetition. But Phoebe afforded her poor patient a supply of purer air. She impregnated it, too, not with a wild-flower scent-for wildness was no trait of hers-but with the perfume of garden roses, pinks, and other blossoms of much sweetness, which nature and man have consented together in making grow, from summer to summer, and from century to century.

Фиби же не знала, что именно повреждено в уме или сердце Клиффорда, и доставляла своему бедному пациенту чистейший воздух.

Such a flower was Phoebe, in her relation with Clifford, and such the delight that he inhaled from her.

Она была для него благоухающим цветком.

Yet, it must be said, her petals sometimes drooped a little, in consequence of the heavy atmosphere about her.

Нужно, однако, сказать, что и ее лепестки иногда поникали от тяжелой атмосферы, которая окружала ее.

She grew more thoughtful than heretofore.

Фиби сделалась задумчивее прежнего.

Looking aside at Clifford's face, and seeing the dim, unsatisfactory elegance and the intellect almost quenched, she would try to inquire what had been his life.

Глядя на бледное лицо Клиффорда, она гадала, какой была его жизнь.

Was he always thus? Had this veil been over him from his birth?-this veil, under which far more of his spirit was hidden than revealed, and through which he so imperfectly discerned the actual world-or was its gray texture woven of some dark calamity?

Было ли на нем от рождения это покрывало, под которым была скрыта большая часть его души и сквозь которое он сам неясно различал реальный мир, или же серая ткань этого покрывала была соткана каким-нибудь мрачным бедствием?

Phoebe loved no riddles, and would have been glad to escape the perplexity of this one.

Фиби не любила загадок и желала бы поскорее найти ответ.

Nevertheless, there was so far a good result of her meditations on Clifford's character, that, when her involuntary conjectures together with the tendency of every strange circumstances to tell its own story, had gradually taught her the fact, it had no terrible effect upon her.

Несмотря на это, размышления о характере Клиффорда были для нее так полезны, что когда происшедшее в его жизни бедствие мало-помалу стало для нее ясным, оно не произвело на девушку никакого ужасающего действия.

Let the world have done him what vast wrong it might, she knew cousin Clifford too well-or fancied so-ever to shudder at the touch of his thin delicate fingers.

Какое бы Клиффорд ни совершил преступление, по мнению света, Фиби знала его так хорошо - по крайней мере, ей так казалось, - что не могла его бояться.

Within a few days after the appearance of this remarkable inmate, the routine of life had established itself with a good deal of uniformity in the old house of our narrative.

Через некоторое время после появления этого замечательного жильца в доме установился негласный распорядок дня.

In the morning, very shortly after breakfast, it was Clifford's custom to fall asleep in his chair; nor, unless accidentally disturbed, would he emerge from a dense cloud of slumber, or the thinner mists that flitted to and fro, until well towards noonday.

Утром, после завтрака, Клиффорд засыпал в своем кресле, и если что-нибудь случайно не нарушало тишины, то он до самого полудня витал в облаке грез.

These hours of drowsy head were the season of the old gentlewoman's attendance on her brother, while Phoebe took charge of the shop; an arrangement which the public speedily understood, and evinced their decided preference of the younger shopwoman by the multiplicity of their calls during her administration of affairs.

В эти часы Г епзиба заботливо сидела подле брата, а Фиби шла в лавочку - об этом распорядке вскоре стало известно покупателям, и те в основном являлись тогда, когда за конторкой была молодая девушка.

Dinner over, Hepzibah took her knitting-work-a long stocking of gray yarn, for her brother's winter wear-and with a sigh, and a scowl of affectionate farewell to Clifford, and a gesture enjoining watchfulness on Phoebe, went to take her seat behind the counter.

После обеда Гепзиба брала свое рукоделие - она вязала длинные чулки из серой шерсти для брата на зиму - и, бросив прощальный и, разумеется, нахмуренный взгляд на брата, а Фиби сделав поощрительный жест, занимала свое место за конторкой.

It was now the young girl's turn to be the nurse-the guardian, the playmate-or whatever is the fitter phrase-of the gray-haired man.

Тогда наступала очередь девушки быть кормилицей, нянькой - называйте ее как вам угодно - этого седого человека.

Chapter Ten.

Глава X

The Pyncheon Garden

Сад Пинчонов

Clifford, except for Phoebe's more active instigation, would ordinarily have yielded to the torpor which had crept through all his modes of being, and which sluggishly counselled him to sit in his morning chair till eventide.

Если бы не Фиби, то Клиффорд под влиянием оцепенения, которое поразило все его жизненные силы, так и сидел бы в своем кресле с утра до вечера.

But the girl seldom failed to propose a removal to the garden, where Uncle Venner and the daguerreotypist had made such repairs on the roof of the ruinous arbour, or summerhouse, that it was now sufficient shelter from sunshine and casual showers.

Но Фиби почти каждый день предлагала ему прогуляться по саду, где дядюшка Веннер и Холгрейв починили крышу разрушенной беседки, и теперь в ней можно было найти убежище от солнечных лучей или дождя.

The hop-vine, too, had begun to grow luxuriantly over the sides of the little edifice, and made an interior of verdant seclusion, with innumerable peeps and glimpses into the wilder solitude of the garden.

Хмель разросся вокруг маленького строения и превратил его в лиственную пещеру со множеством отверстий, сквозь которые, играючи, пробивались лучи солнца.

Here, sometimes, in this green play-place of flickering light, Phoebe read to Clifford.

В этом зеленом приюте волнующегося дневного света Фиби иногда читала Клиффорду.

Her acquaintance, the artist, who appeared to have a literary turn, had supplied her with works of fiction, in pamphlet form, and a few volumes of poetry, in altogether a different style and taste from those which Hepzibah selected for his amusement.

Ее знакомый, художник, приносил ей разные журналы и некоторые стихотворные сочинения, намного приятнее тех, которые Гепзиба выбрала для услаждения своего брата.

Small thanks were due to the books, however, if the girl's readings were in any degree more successful than her elderly cousin's. Phoebe's voice had always a pretty music in it, and could either enliven Clifford by its sparkle and gaiety of tone, or soothe him by a continued flow of pebbly and brook-like cadences.

Впрочем, дело было даже не в самих книгах, а в том, что музыкальный голос Фиби мог то оживлять Клиффорда своим блеском и веселостью, то успокаивать нежным журчанием, напоминающим плеск волны по камням.

But the fictions-in which the country-girl unused to works of that nature, often became deeply absorbed-interested her strange auditor very little, or not at all.

Что же касается сюжета, который иногда глубоко увлекал деревенскую девушку, не привыкшую к такого рода чтению, то он интересовал ее странного слушателя очень мало или не интересовал вовсе.

Pictures of life, scenes of passion or sentiment, wit, humour, and pathos, were all thrown away, or worse than thrown away, on Clifford; either because he lacked an experience by which to test their truth, or because his own griefs were a touchstone of reality that few feigned emotions could withstand.

Картины жизни, страстные или трогательные сцены, ум, юмор и пафос - все это было потеряно для Клиффорда: потому ли, что ему недоставало опыта, чтобы оценить их верность, или потому, что его собственные горести были пробным камнем действительности, против которого устояли бы немногие из чувств, описываемых в романах.

When Phoebe broke into a peal of merry laughter at what she read, he would now and then laugh for sympathy, but often respond with a troubled, questioning look.

Если Фиби начинала весело хохотать над тем, что читала, он тоже порой смеялся из чувства симпатии, но чаще отвечал на ее смех смущенным, вопросительным взглядом.

If a tear-a maiden's sunshiny tear, over imaginary woe-dropped upon some melancholy page, Clifford either took it as a token of actual calamity, or else grew peevish, and angrily motioned her to close the volume.

Если слеза - девичья светлая слеза, вызванная воображаемым бедствием, - падала на печальную страницу, Клиффорд или принимал ее за признак действительного горя, или же сердился и с досадой приказывал Фиби закрыть книгу.

And wisely too!

И правильно делал!

Is not the world sad enough, in genuine earnest, without making a pastime of mock-sorrows? With poetry it was rather better. He delighted in the swell and subsidence of the rhythm, and the happily recurring rhyme. Nor was Clifford incapable of feeling the sentiment of poetry-not, perhaps, where it was highest or deepest, but where it was most flitting and ethereal. It was impossible to foretell in what exquisite verse the awakening spell might lurk; but on raising her eyes from the page to Clifford's face, Phoebe would be made aware, by the light breaking through it, that a more delicate intelligence than her own had caught a lambent flame from what she read. One glow of this kind, however, was often the precursor of gloom for many hours afterward; because, when the glow left him, he seemed conscious of a missing sense and power, and groped about for them, as a blind man should go seeking his lost eyesight.

Как будто в жизни не достаточно печали, чтобы проводить время за чтением о воображаемых горестях!

It pleased him more, and was better for his inward welfare, that Phoebe should talk, and make passing occurrences vivid to his mind by her accompanying description and remarks.

Гораздо больше Клиффорду нравилось, когда Фиби говорила с ним и оживляла для него повседневные явления своими описаниями и замечаниями.

The life of the garden offered topics enough for such discourse as suited Clifford best.

В садовой жизни находилось немало тем для разговора.

He never failed to inquire what flowers had bloomed since yesterday.

Клиффорд никогда не забывал спросить, какие цветы расцвели со вчерашнего дня.

His feeling for flowers was very exquisite, and seemed not so much a taste as an emotion, he was fond of sitting with one in his hand, intently observing it, and looking from its petals into Phoebe's face, as if the garden-flower were the sister of the household maiden.

Он любил сидеть с каким-нибудь цветком в руке, внимательно рассматривать его и переводить взгляд с лепестков на лицо Фиби, как будто садовый цветок и эта хозяйственная девушка принадлежали к одному семейству.

Not merely was there a delight in the flower's perfume, or pleasure in its beautiful form, and the delicacy or brightness of its hue; but Clifford's enjoyment was accompanied with a perception of life, character, and individuality, that made him love these blossoms of the garden, as if they were endowed with sentiment and intelligence.

Он наслаждался не одним только запахом цветка, не одной только его прекрасной формой и нежностью или яркостью его оттенков, он любил эти садовые цветы так, как будто они были одарены умом и способностью чувствовать.

This affection and sympathy for flowers is almost exclusively a woman's trait.

Такая симпатия к цветам составляет почти исключительно черту характера женского.

Men, if endowed with it by nature, soon lose, forget, and learn to despise it, in their contact with coarser things than flowers.

Мужчина если и бывает одарен этим качеством от природы, то скоро утрачивает его или начинает пренебрегать им.

Clifford, too, had long forgotten it, but found it again now, as he slowly revived from the chill torpor of his life.

Клиффорд также давно позабыл это чувство, но теперь обретал его снова, медленно оправляясь от ледяного оцепенения.

It is wonderful how many pleasant incidents continually came to pass in that secluded garden spot, when once Phoebe had set herself to look for them.

Удивительно, сколько приятных происшествий постоянно случалось в этом заброшенном саду с тех пор, как Фиби начала в него заглядывать.

She had seen or heard a bee there, on the first day of her acquaintance with the place. And often-almost continually, indeed-since then, the bees kept coming thither, heaven knows why, or by what pertinacious desire for far-fetched sweets, when, no doubt, there were broad clover fields, and all kinds of garden growth, much nearer home than this.

В первый же день, когда она приехала сюда, она услышала здесь жужжание пчел, и с тех пор они почти беспрестанно прилетали сюда из бог знает какого упорного желания собирать мед именно здесь.

Thither the bees came, however, and plunged into the squash-blossoms, as if there were no other squash-vines within a long day's flight, or as if the soil of Hepzibah's garden gave its productions just the very quality which these laborious little wizards wanted, in order to impart the Hymettus odour to their whole hive of New England honey.

Пчелы забивались в глубину тыквенных цветков в саду Дома с семью шпилями, как будто не могли найти других тыкв поближе к своим ульям.

When Clifford heard their sunny, buzzing murmur in the heart of the great yellow blossoms, he looked about him with a joyful sense of warmth, the blue sky, and green grass, and of God's free air in the whole height from earth to heaven.

Когда Клиффорд слышал их веселое жужжание, он смотрел на них с радостным, теплым чувством, смотрел на голубое небо, на зеленую траву и на весь этот вольный Божий мир.

After all, there need be no question why the bees came to that one green nook in the dusty town.

К чему же нам выяснять, почему пчелы прилетали именно в этот единственный зеленый уголок посреди пыльного города?

God sent them thither to gladden our poor Clifford.

Бог посылал их сюда ради Клиффорда.

They brought the rich summer with them, in requital of a little honey.

Они приносили с собой в сад роскошное лето.

When the bean-vines began to flower on the poles, there was one particular variety which bore a vivid scarlet blossom.

Когда бобовые стебли зацвели на жердях, среди них обнаружилась одна особенная порода с ярко-красными цветами.

The daguerreotypist had found these beans in a garret, over one of the seven gables, treasured up in an old chest of drawers, by some horticultural Pyncheon of days gone by, who, doubtless, meant to sow them the next summer, but was himself first sown in Death's garden-ground.

Холгрейв нашел эти бобы на чердаке одного из семи шпилей, где, вероятно, какой-нибудь Пинчон-садовод спрятал их в старом комоде, надеясь посадить следующим летом, но сам скорее очутился на садовой гряде смерти.

By way of testing whether there was still a living germ in such ancient seeds, Holgrave had planted some of them; and the result of his experiment was a splendid row of bean-vines, clambering, early, to the full height of the poles, and arraying them, from top to bottom, in a spiral profusion of red blossoms.

Чтобы проверить, осталось ли хоть одно живое зерно, Холгрейв посадил некоторые из семян, и результатом этого опыта стал великолепный ряд бобов, которые быстро взобрались на самую верхушку жердей, обвив их зеленью со множеством красных цветков.

And, ever since the unfolding of the first bud, a multitude of humming-birds had been attracted thither. At times, it seemed as if for every one of the hundred blossoms there was one of these tiniest fowls of the air; a thumb's bigness of burnished plumage hovering and vibrating about the bean-poles.

Лишь только развернулась первая почка, вокруг нее появилось несколько колибри, так что теперь, по-видимому, на каждый из сотни цветков приходилось по одной крошечной птичке толщиной с палец.

It was with indescribable interest, and even more than childish delight, that Clifford watched the humming-birds.

Клиффорд с неописуемым интересом и с детским восхищением наблюдал за ними.

He used to thrust his head softly out of the arbour, to see them the better; all the while, too, motioning Phoebe to be quiet, and snatching glimpses of the smile upon her face, so as to heap his enjoyment up the higher with her sympathy.

Он потихоньку высовывал из беседки голову, чтобы получше их разглядеть, а между тем делал Фиби знак, чтобы она не шевелилась, и ловил на ее лице улыбку.

He had not merely grown young-he was a child again.

Он не только помолодел: он опять стал ребенком.

Hepzibah, whenever she happened to witness one of these fits of miniature enthusiasm, would shake her head, with a strange mingling of the mother and sister, and of pleasure and sadness in her aspect.

Если Гепзибе случалось быть свидетельницей такой сцены, она качала головой с каким-то смешанным выражением удовольствия и грусти.

She said that it had always been thus with Clifford, when the humming-birds came-always, from his babyhood-and that his delight in them had been one of the earliest tokens by which he showed his love for beautiful things.

Она говорила, что Клиффорд всегда - с самого своего детства - восхищался колибри и что его восторг при виде этих птичек был одним из самых ранних признаков его любви к прекрасному.

And it was a wonderful coincidence, the good lady thought, that the artist should have planted these scarlet-flowering beans-which the humming-birds sought far and wide, and which had not grown in the Pyncheon Garden before for forty years-on the very summer of Clifford's return.

- Удивительный случай, - замечала добрая леди. -Надо же было художнику посадить эти бобы с красным цветом, который колибри так любят и которого сорок лет уже не видно было в саду, - в то самое лето, когда вернулся Клиффорд!

Then would the tears stand in poor Hepzibah's eyes, or overflow them with a too abundant gush, so that she was fain to betake herself into some corner, lest Clifford should espy her agitation.

При этих словах слезы показывались на глазах у бедной Г епзибы, а иногда лились такими потоками, что ей приходилось скрывать свое волнение от Клиффорда в отдаленном углу сада.

Indeed, all the enjoyments of this period were provocative of tears.

Все удовольствия этого периода жизни вызывали у нее слезы.

Coming so late as it did, it was a kind of Indian summer, with a mist in its balmiest sunshine, and decay and death in its gaudiest delight.

Он наступил очень поздно и был подобен бабьему лету, которое скрывает разрушение и смерть под маской солнечных, благоухающих дней.

The more Clifford seemed to taste the happiness of a child, the sadder was the difference to be recognized.

Чем больше детского счастья чувствовал Клиффорд, тем печальнее, по всей видимости, была истина, которую ему предстояло постигнуть.

With a mysterious and terrible Past, which had annihilated his memory, and a blank Future before him, he had only this visionary and impalpable Now, which if you once look closely at it, is nothing.

Таинственное и ужасное прошлое уничтожило его память, будущее лежало перед ним каким-то пробелом; у него оставалось только это мечтательное, неосязаемое настоящее, но оно, в сущности, было ничем.

He himself, as was perceptible by many symptoms, lay darkly behind his pleasure, and knew it to be a baby-play, which he was to toy and trifle with, instead of thoroughly believing. Clifford saw, it may be, in the mirror of his deeper consciousness, that he was an example and representative of that great class of people whom an inexplicable Providence is continually putting at cross-purposes with the world; breaking what seems its own promise in their nature; withholding their proper food, and setting poison before them for a banquet-and thus, when it might so easily, as one would think, have been adjusted otherwise, making their existence a strangeness, a solitude, and torment.

Даже сам он, как видно было по многим признакам, сознавал, что это только игра - он позабавился и теперь смеется над собой, вместо того чтобы предаваться ей всецело.

All his life long he had been learning how to be wretched, as one learns a foreign tongue; and now, with the lesson thoroughly at heart, he could with difficulty comprehend his little airy happiness.

Всю свою жизнь он учился, как быть несчастным, жалким созданием, подобно тому, как иной учится иностранным языкам, и теперь, с горьким уроком в сердце, с трудом мог постичь свое маленькое, невесомое счастье.

Frequently, there was a dim shadow of doubt in his eyes.

Часто в его глазах появлялась мрачная тень сомнения.

"Take my hand, Phoebe," he would say, "and pinch it hard with your little finger!

- Возьмите мою руку, Фиби, - говорил он, - и сожмите ее крепко, крепко!

Give me a rose, that I may press its thorns, and prove myself awake, by the sharp touch of pain!"

Дайте мне розу, я схвачу ее за шипы и попробую разбудить себя резкой болью!

Evidently, he desired this prick of a trifling anguish, in order to assure himself, by that quality which he best knew to be real, that the garden, and the seven weather-beaten gables, and Hepzibah's scowl and Phoebe's smile, were real likewise.

Очевидно, он желал испытать это болезненное ощущение для того, чтобы удостовериться посредством наиболее знакомого ему ощущения, что сад, семь почерневших от непогоды старых шпилей, нахмуренный взгляд Гепзибы и улыбка Фиби были действительностью.

Without this signet in his flesh, he could have attributed no more substance to them than to the empty confusion of imaginary scenes with which he had fed his spirit, until even that poor sustenance was exhausted. The author needs great faith in his reader's sympathy; else he must hesitate to give details so minute, and incidents apparently so trifling, as are essential to make up the idea of this garden life.

Автор совершенно уверен в симпатии читателя, иначе он не решился бы рассказывать мелкие подробности и происшествия, с виду такие ничтожные, не необходимые для того, чтобы дать читателю представление о пребывании Клиффорда в саду.

It was the Eden of a thunder-smitten Adam, who had fled for refuge thither out of the same dreary and perilous wilderness into which the original Adam was expelled.

Это был эдем пораженного громом человека, который убежал сюда из страшной пустыни.

One of the available means of amusement, of which Phoebe made the most, in Clifford's behalf, was that feathered society, the hens, a breed of whom, as we have already said, was an immemorial heirloom in the Pyncheon family.

Одним из главных предметов его интереса являлось семейство кур.

In compliance with a whim of Clifford, as it troubled him to see them in confinement, they had been set at liberty, and now roamed at will about the garden; doing some little mischief, but hindered from escape by buildings on three sides, and the difficult peaks of a wooden fence on the other.

Чтобы угодить Клиффорду, которого тяготило их заключение, кур выпустили на волю, и они бегали теперь по саду, причиняя ему некоторый вред, но вырваться из него им не позволяли с трех сторон соседние строения, а с четвертой - деревянная решетка.

They spent much of their abundant leisure on the margin of Maule's well, which was haunted by a kind of snail, evidently a titbit to their palates; and the brackish water itself, however nauseous to the rest of the world, was so greatly esteemed by these fowls, that they might be seen tasting, turning up their heads, and smacking their bills, with precisely the air of wine-bibbers round a probationary cask. Their generally quiet yet often brisk and constantly diversified talk, one to another, or sometimes in soliloquy-as they scratched worms out of the rich, black soil, or pecked at such plants as suited their taste-had such a domestic tone, that it was almost a wonder why you could not establish a regular interchange of ideas about household matters, human and gallinaceous.

Они проводили значительную часть времени у источника Моула, где водились улитки, составлявшие, очевидно, их излюбленное лакомство; даже солоноватая вода источника, неприятная для остального мира, так пришлась им по вкусу, что они беспрестанно ее пробовали, подняв кверху голову и чмокая клювом, совсем как знатоки вин вокруг бочки.

All hens are well worth studying, for the piquancy and rich variety of their manners, but by no possibility can there have been other fowls of such odd appearance and deportment as these ancestral ones. They probably embodied the traditionary peculiarities of their whole line of progenitors, derived through all unbroken succession of eggs; or else, this individual Chanticleer and his two wives had grown to be humorists, and a little crack-brained withal, on account of their solitary way of life, and out of sympathy for Hepzibah, their lady patroness.

Куры вообще довольно любопытные создания и достойны изучения; но быть не может, чтобы существовали еще где-нибудь птицы такой странной наружности и с такими повадками, как эти.

Queerly, indeed, they looked!

Выглядели они действительно престранно!

Chanticleer himself, though stalking on two stilt-like legs, with the dignity of interminable descent in all his gestures, was hardly bigger than an ordinary partridge; his two wives were about the size of quails; and as for the one chicken, it looked small enough to be still in the egg, and, at the same time, sufficiently old, withered, wizened, and experienced, to have been the founder of the antiquated race. Instead of being the youngest of the family, it rather seemed to have aggregated into itself the ages, not only of these living specimens of the breed, but of all its forefathers and foremothers, whose united excellences and oddities were squeezed into its little body. Its mother evidently regarded it as the one chicken of the world, and as necessary, in fact, to the world's continuance, or, at any rate, to the equilibrium of the present system of affairs, whether in church or state.

Сам Г орлозвон (так звали петуха) несмотря на то, что стоял, как на ходулях, на двух высоких ногах, с достоинством во всех своих движениях, был немногим крупнее обыкновенной куропатки, а две его курицы сильно напоминали перепелок; что же касается единственного цыпленка, то он был так мал, что мог бы еще поместиться в яйце, но в то же время уже достаточно оперился и набрался опыта.

No lesser sense of the infant fowl's importance could have justified, even in a mother's eyes, the perseverance with which she watched over its safety, ruffling her small person to twice its proper size, and flying in everybody's face that so much as looked towards her hopeful progeny.

С каким постоянством наседка заботилась о его безопасности, раздуваясь чуть ли не в два раза и бросаясь каждому любопытному в лицо только за то, что он смотрел на ее отпрыска.

No lower estimate could have vindicated the indefatigable zeal with which she scratched, and her unscrupulousness in digging up the choicest flower or vegetable, for the sake of the fat earthworm at its root.

С каким усердием она рылась в земле, с какой бесцеремонностью вырывала какой-нибудь превосходный цветок или растение для того только, чтобы достать из-под его корня жирного червяка.

Her nervous cluck, when the chicken happened to be hidden in the long grass or under the squash-leaves; her gentle croak of satisfaction, while sure of it beneath her wing; her note of ill-concealed fear and obstreperous defiance, when she saw her arch-enemy, a neighbor's cat, on the top of the high fence-one or other of these sounds was to be heard at almost every moment of the day. By degrees the observer came to feel nearly as much interest in this chicken of illustrious race as the mother hen did.

Каждую минуту слышны были то ее нервическое кудахтанье, когда цыпленок случайно исчезал в высокой траве или под тыквенным листом, то довольное квохтанье, когда она удостоверялась, что он сидит под ее крылом, то испуганные крики или шумный вызов на бой, когда она замечала на заборе своего злейшего врага, соседского кота, -так что мало-помалу наблюдатель начинал принимать почти такое же сильное участие в этом птенце, как и его мать.

Phoebe, after getting well acquainted with the old hen, was sometimes permitted to take the chicken in her hand, which was quite capable of grasping its cubic inch or two of body. While she curiously examined its hereditary marks-the peculiar speckle of its plumage, the funny tuft on its head, and a knob on each of its legs-the little biped, as she insisted, kept giving her a sagacious wink. The daguerreotypist once whispered her that these marks betokened the oddities of the Pyncheon family, and that the chicken itself was a symbol of the life of the old house, embodying its interpretation, likewise, although an unintelligible one, as such clues generally are. It was a feathered riddle; a mystery hatched out of an egg, and just as mysterious as if the egg had been addled!

Когда Фиби познакомилась со старой курицей поближе, та позволяла ей иногда брать своего цыпленка в руки, и в то время, когда девушка с любопытством разглядывала крапинки на его крыльях, забавный хохолок на голове и небольшие пучки перьев на каждой ножке, маленькая птичка щурилась на нее с проницательным видом.

The second of Chanticleer's two wives, ever since Phoebe's arrival, had been in a state of heavy despondency, caused, as it afterwards appeared, by her inability to lay an egg.

Другая курица с самого приезда Фиби находилась в большом отчаянии, причиной которого, как выяснилось впоследствии, была ее неспособность нести яйца.

One day, however, by her self-important gait, the sideway turn of her head, and the cock of her eye, as she pried into one and another nook of the garden, croaking to herself, all the while, with inexpressible complacency, it was made evident that this identical hen, much as mankind undervalued her, carried something about her person, the worth of which was not to be estimated either in gold or precious stones.

Но однажды она обратила на себя общее внимание необыкновенно самодовольным видом. Склонив голову набок и гордо глядя по сторонам, она бегала то в один, то в другой угол сада с невыразимо радостным кудахтаньем. Все догадались, что эта, тоже редкая курица, несмотря на то, что ее ставили ниже другой, носила в себе что-то бесценное.

Shortly after, there was a prodigious cackling and gratulation of Chanticleer and all his family, including the wizened chicken, who appeared to understand the matter quite as well as did his sire, his mother, or his aunt.

Через несколько минут послышалось страшное квохтанье, а затем раздался поздравительный крик Горлозвона и всего его семейства, включая цыпленка, который, по-видимому, так же хорошо понимал происходящее, как его отец, мать и тетка.

That afternoon Phoebe found a diminutive egg, not in the regular nest-it was far too precious to be trusted there-but cunningly hidden under the currant-bushes on some dry stalks of last year's grass.

В тот же день Фиби нашла миниатюрное яйцо - не в обыкновенном гнезде: оно было хитро спрятано под кустом смородины на сухой прошлогодней траве.

Hepzibah, on learning the fact, took possession of the egg, and appropriated it to Clifford's breakfast, on account of a certain delicacy of flavor, for which, as she affirmed, these eggs had always been famous. Thus unscrupulously did the old gentlewoman sacrifice the continuance perhaps, of an ancient feathered race, with no better end than to supply her brother with a dainty that hardly filled the bowl of a teaspoon!

Г епзиба, выслушав ее донесение, завладела яйцом, решив приготовить его на завтрак Клиффорду, так как яйца этих кур, по ее словам, всегда славились нежным вкусом. Она хотела порадовать брата этим лакомым кушаньем!

It must have been in reference to this outrage that Chanticleer, the next day, accompanied by the bereaved mother of the egg, took his post in front of Phoebe and Clifford, and delivered himself of a harangue that might have proved as long as his own pedigree, but for a fit of merriment on Phoebe's part.

Горлозвон, похоже, затаил в душе обиду, потому что на другой же день предстал вместе с матерью яйца перед Фиби и Клиффордом и начал говорить им на своем языке речь, которая, может быть, оказалась бы очень длинной, если бы Фиби не пришла в голову мысль отпугнуть их.

Hereupon, the offended fowl stalked away on his long stilts, and utterly withdrew his notice from Phoebe and the rest of human nature until she made her peace with an offering of spice-cake, which, next to snails, was the delicacy most in favor with his aristocratic taste.

Обиженный петух удалился на своих длинных ножках в дальний конец сада и не появлялся до тех пор, пока Фиби не предложила ему в знак примирения пряный пирожок.

We linger too long, no doubt, besides this paltry rivulet of life that flowed through the garden of the Pyncheon House.

Мы, без сомнения, остановились слишком надолго у скудного ручейка жизни, который протекал через сад Дома с семью шпилями.

But we deem it pardonable to record these mean incidents, and poor delights, because they proved so greatly to Clifford's benefit.

Но эти мелкие происшествия и радости приносили видимую пользу Клиффорду.

They had the earth-smell in them, and contributed to give him health and substance.

В них был земной запах, возвращавший ему здоровье.

Some of his occupations wrought less desirably upon him.

Некоторые из занятий действовали на него самым благотворным образом.

He had a singular propensity, for example, to hang over Maule's well, and look at the constantly shifting phantasmagoria of figures produced by the agitation of the water over the mosaic work of colored pebbles at the bottom.

Например, он очень любил, наклонившись над источником Моула, наблюдать за фантасмагорией непрестанно менявшихся фигур, что появлялись от движения воды на мозаике из разноцветного булыжника, которым выложено было дно источника.

He said that faces looked upward to him there-beautiful faces, arrayed in bewitching smiles-each momentary face so fair and rosy, and every smile so sunny, that he felt wronged at its departure, until the same flitting witchcraft made a new one.

Клиффорд говорил, что на него оттуда смотрят какие-то лица, прелестные, очаровательно улыбающиеся, и каждое лицо такое розовое, и каждая улыбка такая ясная, что ему становилось грустно, когда они исчезали, и он нетерпеливо ждал появления этого неуловимого волшебства.

But sometimes he would suddenly cry out,

Но иногда он вдруг вскрикивал:

"The dark face gazes at me!" and be miserable the whole day afterwards.

"Черное лицо на меня смотрит!" - и после этого целый день был расстроен.

Phoebe, when she hung over the fountain by Clifford's side, could see nothing of all this-neither the beauty nor the ugliness-but only the colored pebbles, looking as if the gush of the water shook and disarranged them.

Фиби, наклоняясь над источником подле Клиффорда, не видела ничего подобного - ни красоты, ни безобразия, а только разноцветный булыжник, который как будто двигался от волнения воды в ключе.

And the dark face that so troubled Clifford, was no more than the shadow thrown from a branch of one of the damson trees, and breaking the inner light of Maule's well. The truth was, however, that his fancy-reviving faster than his will and judgement, and always stronger than they-created shapes of loveliness that were symbolic of his native character, and now and then a stern and dreadful shape, that typified his fate.

Черное же лицо, пугавшее Клиффорда, было не что иное, как тень от ветки дамасской сливы.

On Sundays, after Phoebe had been at church-for the girl had a church-going conscience, and would hardly have been at ease had she missed either prayer, singing, sermon, or benediction-after church-time, therefore, there was, ordinarily, a sober little festival in the garden.

По воскресеньям, после того как Фиби возвращалась с вечерни - она была девушкой набожной и не могла пропустить обедню или вечерню, - в саду непременно устраивался небольшой скромный праздник.

In addition to Clifford, Hepzibah, and Phoebe, two guests made up the company.

Кроме Клиффорда, Гепзибы и Фиби, в нем принимали участие еще два гостя.

One was the artist, Holgrave, who, in spite of his consociation with reformers, and his other queer and questionable traits, continued to hold an elevated place in Hepzibah's regard.

Одним был художник Холгрейв, который, несмотря на свое знакомство с реформаторами и другие странные и загадочные поступки, продолжал занимать высокое место во мнении Гепзибы.

The other, we are almost ashamed to say, was the venerable Uncle Venner, in a clean shirt, and a broadcloth coat, more respectable than his ordinary wear, inasmuch as it was neatly patched on each elbow, and might be called an entire garment, except for a slight inequality in the length of its skirts.

Другим - нам почти совестно это сказать - был почтенный дядюшка Веннер, в чистой рубашке, во фраке из толстого сукна, который казался гораздо приличнее, нежели обыкновенная его одежда, тем более что он был заплатан на локтях и мог считаться совершенно целым, если только не обращать внимания на несколько неодинаковую длину пол.

Clifford, on several occasions, had seemed to enjoy the old man's intercourse, for the sake of his mellow, cheerful vein, which was like the sweet flavor of a frost-bitten apple, such as one picks up under the tree in December.

Клиффорд обнаруживал иногда удовольствие при встрече со стариком: Веннер нравился ему своим приятным, веселым характером, напоминавшим сладкий вкус подмороженного яблока, которое иногда поднимаешь в декабре с земли под деревом.

A man at the very lowest point of the social scale was easier and more agreeable for the fallen gentleman to encounter than a person at any of the intermediate degrees; and, moreover, as Clifford's young manhood had been lost, he was fond of feeling himself comparatively youthful, now in apposition with the patriarchal age of Uncle Venner.

Присутствие человека, стоявшего на самой низкой ступени общества, было приятнее для падшего джентльмена, нежели присутствие особы из среднего класса; кроме того, сравнивая себя с дядюшкой Веннером, Клиффорд ощущал, что еще молод, и радовался этому.

In fact, it was sometimes observable that Clifford half wilfully hid from himself the consciousness of being stricken in years, and cherished visions of an earthly future still before him, visions, however, too indistinctly drawn to be followed by disappointment-though, doubtless, by depression-when any casual incident or recollection made him sensible of the withered leaf.

На самом деле, Клиффорд сам себе не признавался в том, что он уже пожилой человек, и лелеял мечты о прекрасном будущем - мечты, правда, столь неясные, что за ними не могло следовать разочарование, хотя, без сомнения, сердце его сжималось, когда какое-нибудь обстоятельство или воспоминание заставляло его чувствовать себя листком увядшим.

So this oddly composed little social party used to assemble under the ruinous arbour.

Итак, это странное маленькое общество собиралось в полуразвалившейся беседке.

Hepzibah-stately as ever, at heart, and yielding not an inch of her old gentility, but resting upon it so much the more, as justifying a princess-like condescension-exhibited a not ungraceful hospitality.

Гепзиба, торжественная и снисходительная, как всегда, была тем не менее самой радушной хозяйкой.

She talked kindly to the vagrant artist, and took sage counsel-lady as she was-with the wood-sawyer, the messenger of everybody's petty errands, the patched Philosopher.

Она благосклонно разговаривала с художником и выслушивала мудрые советы - не переставая быть леди - заплатанного философа, знатока деревьев и поверенного всех соседей по мелким делам.

And Uncle Venner, who had studied the world at street-corners, and at other posts equally well adapted for just observation, was as ready to give out his wisdom as a town-pump to give water.

Со своей стороны, дядюшка Веннер, познавший жизнь на перекрестках и в других местах, столь же удобных для наблюдений, готов был делиться своим опытом снова и снова.

"Miss Hepzibah, ma'am," said he once, after they had all been cheerful together, "I really enjoy these quiet little meetings, of a Sabbath afternoon.

- Мисс Г епзиба, - сказал он однажды, - мне очень нравятся эти небольшие собрания по воскресеньям.

They are very much like what I expect to have after I retire to my farm!"

Они очень похожи на то, чем я надеюсь наслаждаться, когда удалюсь на свою ферму.

"Uncle Venner," observed Clifford, in a drowsy, inward tone, "is always talking about his farm.

- Дядюшка Веннер, - заметил Клиффорд сонливым, задумчивым тоном, - вечно толкует о своей ферме.

But I have a better scheme for him by and by.

Но я придумываю для него план получше.

We shall see!"

Подождите еще!

"Ah, Mr. Clifford Pyncheon!" said the man of patches, "you may scheme for me as much as you please; but I'm not going to give up this one scheme of my own, even if I never bring it really to pass.

- Ах, мистер Клиффорд, - отозвался престарелый философ, - вы можете придумывать для меня какие угодно планы, только я не откажусь ради них от своего, пусть даже мне никогда и не удастся его исполнить.

It does seem to me that men make a wonderful mistake in trying to heap up property upon property.

Мне кажется, что люди заблуждаются, все время накапливая богатства.

If I had done so, I should feel as if Providence was not bound to take care of me; and, at all events, the city wouldn't be! I'm one of those people who think that infinity is big enough for us all-and eternity long enough!"

Если бы я вздумал это делать, я бы, кажется, перестал верить, что Провидение ведет меня, или, по крайней мере, боялся бы, что город перестанет меня кормить.

"Why, so they are, Uncle Venner," remarked Phoebe, after a pause; for she had been trying to fathom the profundity and appositeness of this concluding apothegm.

- Без сомнения, дядюшка Веннер, - произнесла Фиби после некоторой паузы, которая нужна была ей для того, чтобы измерить глубину этого изречения.

"But for this short life of ours, one would like a house and a moderate garden spot of one's own." "It appears to me," said the daguerreotypist, smiling, "that Uncle Venner has the principles of Fourier at the bottom of his wisdom; only they have not quite so much distinctness in his mind, as in that of the systematising Frenchman."

- Но все же в нашей недолгой жизни неплохо иметь собственный домик и хотя бы небольшой сад.

"Come, Phoebe," said Hepzibah, "it is time to bring the currants."

- Фиби, - сказала Г епзиба, прерывая разговор, -пора уже подавать смородину.

And then, while the yellow richness of the declining sunshine still fell into the open space of the garden, Phoebe brought out a loaf of bread, and a china-bowl of currants, freshly gathered from the bushes, and crushed with sugar.

Между тем как заходящее солнце заливало сад своим золотистым светом, Фиби принесла хлеб и фарфоровое китайское блюдо со смородиной, только что собранной с кустов и посыпанной сахаром.

These, with water-but not from the fountain of ill omen, close at hand-constituted all the entertainment.

В этом состояло все угощение, если не считать воды - разумеется, не из зловещего источника.

Meanwhile, Holgrave took some pains to establish an intercourse with Clifford, actuated, it might seem, entirely by an impulse of kindliness, in order that the present hour might be cheerfuller than most which the poor recluse had spent, or was destined yet to spend.

Между тем Холгрейв, старался сблизиться с Клиффордом, очевидно, побуждаемый своей добротой.

Nevertheless, in the artist's deep, thoughtful, all-observant eyes, there was, now and then, an expression, not sinister, but questionable; as if he had some other interest in the scene than a stranger, a youthful and unconnected adventurer, might be supposed to have.

Несмотря на это, в наблюдательном взоре художника мелькало иногда - нельзя сказать злое, но вопросительное выражение.

With great mobility of outward mood, however, he applied himself to the task of enlivening the party; and with so much success, that even dark-hued Hepzibah threw off one tint of melancholy, and made what shift she could with the remaining portion.

Впрочем, он не переставал забавлять общество и до того в этом преуспел, что даже на сумрачном лице Гепзибы исчез оттенок уныния.

Phoebe said to herself, "How pleasant he can be!"

"Каким любезным он умеет быть!" - думала Фиби.

As for Uncle Venner, as a mark of friendship and approbation, he readily consented to afford the young man his countenance in the way of his profession-not metaphorically, be it understood, but literally, by allowing a daguerreotype of his face, so familiar to the town, to be exhibited at the entrance of Holgrave's studio.

Что касается дядюшки Веннера, то он в знак своей дружбы и благосклонности охотно позволил художнику снять со своей почтенной особы дагеротип и выставить его у входа в мастерскую, так как старика хорошо знали во всем городе.

Clifford, as the company partook of their little banquet, grew to be the gayest of them all. Either it was one of those up-quivering flashes of the spirit, to which minds in an abnormal state are liable, or else the artist had subtly touched some chord that made musical vibration.

Г ости наслаждались таким образом общением друг с другом, и Клиффорд мало-помалу оживился и сделался веселее всех.

Indeed, what with the pleasant summer evening, and the sympathy of this little circle of not unkindly souls, it was perhaps natural that a character so susceptible as Clifford's should become animated, and show itself readily responsive to what was said around him.

В самом деле, прекрасный летний вечер и этот небольшой кружок беззлобных душ могли воодушевить такую восприимчивую от природы натуру и вызвать в ней отклик на происходящее.

But he gave out his own thoughts likewise, with an airy and fanciful glow; so that they glistened, at it were, through the arbour, and made their escape among the interstices of the foliage.

Клиффорд высказывал и свои собственные мысли - таким живым и причудливым языком, как будто они сверкали сквозь лиственный покров беседки и прятались в ветвях.

He had been as cheerful, no doubt, while alone with Phoebe, but never with such tokens of acute, although partial intelligence.

Без сомнения, он бывал так же весел и с Фиби, но никогда не обнаруживал такого тонкого, хотя и устроенного особенным образом ума.

But, as the sunlight left the peaks of the seven gables, so did the excitement fade out of Clifford's eyes.

Однако когда солнечный свет померк, взор Клиффорда также потух.

He gazed vaguely and mournfully about him, as if he missed something precious, and missed it the more drearily for not knowing precisely what it was.

Он стал оглядываться вокруг с грустным видом, как будто потерял что-то драгоценное, и тем горестнее была для него эта потеря, что он даже не знал, чего именно лишился.

"I want my happiness!" at last he murmured, hoarsely and indistinctly, hardly shaping out the words.

-Где же мое счастье? - проговорил он невнятно.

"Many, many years have I waited for it!

- Много, много лет я ждал его!

It is late!

Поздно!

It is late!

Поздно уже!

I want my happiness!"

Где же мое счастье?

Alas, poor Clifford!

Бедный Клиффорд!

You are old, and worn with troubles that ought never to have befallen you.

Ты стар и изнурен бедствиями, которые никогда не должны были тебя постигнуть.

You are partly crazy, and partly imbecile; a ruin, a failure, as almost everybody is-though some in less degree, or less perceptibly than their fellows.

Ты дряхлый, полоумный, ты живая развалина, ты воплощение смерти, как почти каждый из нас -только некоторые из нас разрушились и умерли не в такой степени и не так явно!

Fate has no happiness in store for you; unless your quiet home in the old family residence with the faithful Hepzibah, and your long summer afternoons with Phoebe, and these Sabbath festivals with Uncle Venner and the daguerreotypist, deserve to be called happiness!

У судьбы нет для тебя в запасе никакого счастья, если только спокойная жизнь в старинном наследственном доме с верной Гепзибой, долгие летние дни с Фиби и эти воскресные праздники с дядюшкой Веннером и художником не достойны называться счастьем!

Why not?

Почему же нет?

If not the thing itself, it is marvelously like it, and the more so for that ethereal and intangible quality which causes it all to vanish at too close introspection.

Если это не само счастье, то удивительно на него похоже, прежде всего, этим неуловимым, неосязаемым свойством: оно тотчас исчезает, лишь только всмотришься в него пристальнее.

Take it, therefore, while you may! Murmur not-question not-but make the most of it!

Прими же от судьбы этот удел, пока не поздно, не ропщи, не спрашивай, а воспользуйся им как можно лучше!

Chapter Eleven.

Глава XI

The Arched Window

ПОЛУЦИРКУЛЬНОЕ ОКНО

From the inertness, or what we may term the vegetative character of his ordinary mood, Clifford would perhaps have been content to spend one day after another, interminably-or, at least, throughout the summertime-in just the kind of life described in the preceding pages.

Клиффорд готов был проводить день за днем бесконечно - или, по крайней мере, в летнее время - так, как мы описали на предыдущих страницах.

Fancying, however, that it might be for his benefit occasionally to diversify the scene, Phoebe sometimes suggested that he should look out upon the life of the street.

Но Фиби, полагая, что ему полезно разнообразие, предлагала ему иногда посмотреть на уличную жизнь.

For this purpose, they used to mount the staircase together, to the second storey of the house, where, at the termination of a wide entry, there was an arched window of uncommonly large dimensions, shaded by a pair of curtains.

Для этого они поднимались вместе по лестнице на второй этаж, где в конце коридора было полуциркульное окно необыкновенной величины, закрытое двумя занавесками.

It opened above the porch, where there had formerly been a balcony, the balustrade of which had long since gone to decay, and been removed.

Оно выходило на улицу над самим порталом; некогда перед ним был балкон, но перила его давно уже разрушились.

At this arched window, throwing it open, but keeping himself in comparative obscurity by means of the curtain, Clifford had an opportunity of witnessing such a portion of the great world's movement as might be supposed to roll through one of the retired streets of a not very populous city.

Отворив это окно, а сам скрываясь в тени за занавесками, Клиффорд смотрел на мир - по крайней мере, на ту его часть, какой была уединенная улица не слишком многолюдного города.

But he and Phoebe made a sight as well worth seeing as any that the city could exhibit.

Но они с Фиби представляли собой зрелище намного более любопытное.

The pale, gray, childish, aged, melancholy, yet often simply cheerful, and sometimes delicately intelligent aspect of Clifford, peering from behind the faded crimson of the curtain-watching the monotony of everyday occurrences with a kind of inconsequential interest and earnestness, and, at every petty throb of his sensibility, turning for sympathy to the eyes of the bright young girl!

Бледная, печальная, но чаще простодушно веселая, а иногда и умная физиономия Клиффорда выглядывала из-за полинялых красных занавесей, наблюдая за явлениями уличной жизни с выражением живейшего интереса и то и дело обращаясь за сочувствием к глазам молодой девушки.

If once he were fairly seated at the window, even Pyncheon Street would hardly be so dull and lonely but that, somewhere or other along its extent, Clifford might discover matter to occupy his eye, and titillate, if not engross, his observation.

Какой уединенной ни была улица Пинчонов, но Клиффорд время от времени обнаруживал на ней много предметов, на которые стоило посмотреть.

Things familiar to the youngest child that had began its outlook at existence seemed strange to him.

Вещи, знакомые маленькому ребенку, который глядит на них с самого рождения, казались странными Клиффорду.

A cab; an omnibus, with its populous interior, dropping here and there a passenger, and picking up another, and thus typifying that fast rolling vehicle, the world, the end of whose journey is everywhere and nowhere; these objects he followed eagerly with his eyes, but forgot them before the dust raised by the horses and wheels had settled along their track.

Вот, например, показывался на улице кэб или полз омнибус, битком набитый людьми, и Клиффорд жадно следил за ними взглядом, но забывал о них прежде, нежели оседала пыль, поднятая лошадьми и колесами.

As regarded novelties (among which cabs and omnibuses were to be reckoned) his mind appeared to have lost its proper grip and retentiveness.

В отношении всего нового (а кэбы и омнибусы были для него внове) ум его, казалось, потерял свойственную ему цепкость и способность удерживать впечатления.

Twice or thrice, for example, during the sunny hours of the day, a watercart went along by the Pyncheon House, leaving a broad wake of moistened earth, instead of the white dust that had risen at a lady's lightest footfall; it was like a summer shower, which the city authorities had caught and tamed, and compelled it into the commonest routine of their convenience.

Например, по улице Пинчонов в самое жаркое время дня раза два или три проезжала поливальная бочка с водой, оставляя позади себя широкую полосу мокрой земли вместо белой пыли, которая поднималась даже от легкого прикосновения дамской ножки.

With the watercart Clifford could never grow familiar; it always affected him with just the same surprise as at first.

Клиффорд никак не мог привыкнуть к появлению бочки: он всякий раз выражал при виде нее удивление.

His mind took an apparently sharp impression from it, but lost the recollection of the perambulatory shower, before its next reappearance, as completely as did the street itself, along which the heat so quickly strewed white dust again.

Она, судя по всему, производила сильное впечатление на его ум, но воспоминание об этой странствующей бочке исчезало так же быстро, как ее мокрый след на пыльной улице.

It was the same with the railroad.

То же самое было и с паровозом.

Clifford could hear the obstreperous howl of the steam-devil, and, by leaning a little way from the arched window, could catch a glimpse of the trains of cars, flashing a brief transit across the extremity of the street.

Клиффорд слышал ржание этой адской кобылицы, а высунувшись немного из окна, мог даже видеть, как вдали через город пролетала, грохоча, вереница вагонов.

The idea of terrible energy thus forced upon him was new at every recurrence, and seemed to affect him as disagreeably, and with almost as much surprise, the hundredth time as the first.

Эта картина всякий раз действовала на него одинаково неприятно и в сотый раз сопровождалась тем же удивлением, что и в первый.

Nothing gives a sadder sense of decay than this loss or suspension of the power to deal with unaccustomed things, and to keep up with the swiftness of the passing moment. It can merely be a suspended animation; for, were the power actually to perish, there would be little use of immortality.

Ничто не заставляет нас осознавать упадок умственных сил так явственно, как эта неспособность привыкать к новым предметам и удерживать в памяти поражающие нас явления.

We are less than ghosts, for the time being, whenever this calamity befalls us.

Постигнутые этим бедствием, мы становимся как бы привидениями.

Clifford was indeed the most inveterate of conservatives. All the antique fashions of the street were dear to him; even such as were characterised by a rudeness that would naturally have annoyed his fastidious senses.

Клиффорд дорожил всякой стариной - даже такой, которая своей неуклюжестью должна была бы тяготить его разборчивые чувства.

He loved the old rumbling and jolting carts, the former track of which, he still found in his long-buried remembrance, as the observer of today finds the wheel-track of ancient vehicles in Herculaneum. The butcher's cart, with its snowy canopy, was an acceptable object; so was the fish-cart, heralded by its horn; so, likewise, was the countryman's cart of vegetables, plodding from door to door, with long pauses of the patient horse, while his owner drove a trade in turnips, carrots, summer squashes, stringbeans, green peas, and new potatoes, with half the housewives of the neighborhood.

Он любил дребезжание старых повозок, например мясника или рыбака, о появлении которых возвещал резкий свист; ему нравилась деревенская тележка торговца зеленью и овощами, которую терпеливая лошадь возила от двери до двери, неподвижно дожидаясь хозяина у каждого дома, пока он торговался с покупателями о цене на репу, морковь, тыкву, бобы, зеленый горох и молодой картофель.

The baker's cart, with the harsh music of its bells, had a pleasant effect on Clifford, because, as few things else did, it jingled the very dissonance of yore.

Тележка пекаря с резкой музыкой колокольчиков производила на Клиффорда приятное впечатление потому, что эти колокольчики звенели совершенно так, как в прежние времена, что можно было сказать о весьма немногих предметах.

One afternoon, a scissor-grinder chanced to set his wheel going under the Pyncheon Elm and just in front of the arched window.

Однажды после обеда точильщик остановился под старым вязом, напротив полуциркульного окна.

Children came running with their mother's scissors, or the carving-knife, or the paternal razor, or anything else that lacked an edge (except, indeed, poor Clifford's wits), that the grinder might apply the article to his magic wheel, and give it back as new.

Дети окружили его с ножницами своих матерей, с кухонными ножами или с отцовскими бритвами и с другими тупыми вещами, чтобы точильщик приложил каждую вещь к своему магическому колесу и вернул владельцу в таком виде, как будто она только что куплена.

Round went the busily revolving machinery, kept in motion by the scissor-grinder's foot, and wore away the hard steel against the hard stone, whence issued an intense and spiteful prolongation of a hiss, as fierce as those emitted by Satan and his compeers in Pandemonium though squeezed into smaller compass.

Неутомимая машина, приводимая в движение его ногой, вертелась беспрестанно; сталь сверкала искрами и издавала пронзительный визг.

It was an ugly, little venomous serpent of a noise, as ever did petty violence of human ears. But Clifford listened with rapturous delight.

Это была отвратительная какофония свистящих звуков, но Клиффорда она привела в восхищение.

The sound, however disagreeable, had very brisk life in it, and, together with the circle of curious children watching the revolutions of the wheel, appeared to give him a more vivid sense of active, bustling, and sunshiny existence, than he had attained in almost any other way.

Вместе с говором любопытных детей, следивших за вращением колеса, эти звуки привносили в его душу ощущение деятельной, шумной, озаренной солнцем жизни.

Nevertheless, its charm lay chiefly in the past; for the scissor-grinder's wheel had hissed in his childish ears.

Но прелесть этого чувства заключалась главным образом в прошлом, потому что колесо точильщика точно так же визжало в его ушах во времена детства.

He sometimes made doleful complaint that there were no stagecoaches, nowadays. And he asked, in an injured tone, what had become of all those old square-top chaises, with wings sticking out on either side, that used to be drawn by a plough-horse, and driven by a farmer's wife and daughter, peddling whortleberries and blackberries about the town.

Иногда он жаловался, что теперь не ходят почтовые кареты, и огорченно спрашивал, что сталось со всеми этими квадратными телегами, в которых приезжали в город жены и дочери фермеров с черникой и ежевикой.

Their disappearance made him doubt, he said, whether the berries had not left off growing in the broad pastures, and along the shady country lanes.

Их исчезновение заставляло его опасаться, что ягоды на пастбищах и на деревенских полянах перестали расти.

But anything that appealed to the sense of beauty, in however humble a way, did not require to be recommended by these old associations.

Но все, что не противоречило чувству прекрасного, не нуждалось в том, чтобы с ним связывались старые воспоминания.

This was observable when one of those Italian boys (who are rather a modern feature of our streets) came along with his barrel-organ, and stopped under the wide and cool shadows of the elm.

Это было замечено, когда итальянский мальчик появлялся со своей шарманкой в прохладной тени вяза.

With his quick professional eye he took note of the two faces watching him from the arched window, and, opening his instrument, began to scatter its melodies abroad.

Он тотчас замечал два лица, наблюдавшие за ним из полуциркульного окна, и начинал наигрывать свои мелодии.

He had a monkey on his shoulder, dressed in a Highland plaid; and, to complete the sum of splendid attractions wherewith he presented himself to the public, there was a company of little figures, whose sphere and habitation was in the mahogany case of his organ, and whose principle of life was the music, which the Italian made it his business to grind out.

На плече у него обыкновенно сидела обезьянка, одетая в шотландский плащ; кроме того, у него было целое собрание небольших фигурок в музыкальном ящике.

In all their variety of occupation-the cobbler, the blacksmith, the soldier, the lady with her fan, the toper with his bottle, the milkmaid sitting by her cow-this fortunate little society might truly be said to enjoy a harmonious existence, and to make life literally a dance. The Italian turned a crank; and, behold! every one of these small individuals started into the most curious vivacity.

Можно сказать, что это маленькое общество при всем разнообразии своих занятий - тут были сапожник, кузнец, солдат, дама с веером, пьяница с бутылкой, молочница, присевшая под своей коровой, - наслаждалось истинно блаженным существованием и живо приплясывало в буквальном смысле слова. Каждая из фигурок вертелась с необыкновенной живостью.

The cobbler wrought upon a shoe; the blacksmith hammered his iron; the soldier waved his glittering blade; the lady raised a tiny breeze with her fan; the jolly toper swigged lustily at his bottle: the scholar opened his book, with eager thirst for knowledge, and turned his head to and fro along the page; the milkmaid energetically drained her cow; and a miser counted gold into his strong box; all at the same turning of a crank.

Сапожник вытягивал обеими руками дратву, кузнец бил молотом, солдат размахивал блестящей саблей, дама обмахивалась веером, веселый пьяница пил из своей бутылки, ученый раскрывал книгу с видимой жаждой знаний, молочница энергично доила корову, а скупец пересчитывал деньги в огромном сундуке - и все это по одному и тому же повороту рукояти.

Yes; and, moved by the self-same impulse, a lover saluted his mistress on her lips! Possibly, some cynic, at once merry and bitter, had desired to signify, in this pantomimic scene, that we mortals, whatever our business or amusement-however serious, however trifling-all dance to one identical tune, and, in spite of our ridiculous activity, bring nothing finally to pass.

Вероятно, какой-нибудь художник хотел выразить в этой пантомиме мысль, что мы, смертные, во всех своих делах и забавах - как бы они ни были серьезны или ничтожны - пляшем под одну дудку и, несмотря на свою смешную деятельность, ничего не привносим в прошлое.

For the most remarkable aspect of the affair was, that, at the cessation of the music, everybody was petrified, at once, from the most extravagant life into a dead torpor.

Всего замечательнее в этом зрелище то, что, как только останавливается музыка, все фигурки вдруг застывают.

Neither was the cobbler's shoe finished, nor the blacksmith's iron shaped out; nor was there a drop less of brandy in the toper's bottle, nor a drop more of milk in the milkmaid's pail, nor one additional coin in the miser's strong box, nor was the scholar a page deeper in his book.

У сапожника сапоги не окончены, у кузнеца железо не получило никакой формы, у пьяницы в бутылке не убавилось ни капли водки, у коровницы в подойнике не прибавилось ни капли молока, скупец не насчитал ни одной лишней монеты, а ученый не прочел ни одной страницей больше.

All were precisely in the same condition as before they made themselves so ridiculous by their haste to toil, to enjoy, to accumulate gold, and to become wise. Saddest of all, moreover, the lover was none the happier for the maiden's granted kiss! But, rather than swallow this last too acrid ingredient, we reject the whole moral of the show!

Все осталось в том самом положении, в каком было, пока этот народ не принимался трудиться, веселиться, копить золото и набираться мудрости.

The monkey, meanwhile, with a thick tail curling out into preposterous prolixity from beneath his tartans, took his station at the Italian's feet.

Между тем обезьяна, виляя тонким хвостом под роскошными складками своего плаща, разместилась у ног итальянца.

He turned a wrinkled and abominable little visage to every passer-by, and to the circle of children that soon gathered round, and to Hepzibah's shop door, and upward to the arched window, whence Phoebe and Clifford were looking down.

Она поворачивала свою морщинистую, жалкую рожицу к каждому прохожему, обводила взглядом детей, которые уже окружили музыканта, посматривала на дверь лавочки Гепзибы и вверх, на полуциркульное окно, откуда смотрели на музыканта Фиби и Клиффорд.

Every moment, also, he took off his Highland bonnet, and performed a bow and scrape.

Она поминутно снимала свою шотландскую шапку, делала поклон и шаркала ножкой.

Sometimes, moreover, he made personal application to individuals, holding out his small black palm, and otherwise plainly signifying his excessive desire for whatever filthy lucre might happen to be in anybody's pocket.

Иногда, впрочем, она обращалась непосредственно к стоящим вокруг нее, протягивая свою маленькую черную ладонь и всем своим видом выражая искреннее желание получить что-нибудь из чужого кармана.

The mean and low, yet strangely manlike expression of his wilted countenance; the prying and crafty glance, that showed him ready to grip at every miserable advantage; his enormous tail (too enormous to be decently concealed under his gabardine), and the deviltry of nature which it betokened; take this monkey just as he was, in short, and you could desire no better image of the Mammon of copper-coin, symbolising the grossest form of the love of money.

Странно похожее на человеческое выражение ее физиономии, умоляющий и коварный взгляд, обнаруживающий готовность погнаться за любой жалкой выгодой, длинный хвост (такой длинный, что она не могла спрятать его под плащом) - все эти черты вместе взятые олицетворяли самую грубую любовь к деньгам.

Neither was there any possibility of satisfying the covetous little devil.

Не было никакой возможности насытить этого жадного чертика.

Phoebe threw down a whole handful of cents, which he picked up with joyless eagerness, handed them over to the Italian for safekeeping, and immediately recommenced a series of pantomimic petitions for more. Doubtless, more than one New Englander-or, let him be of what country he might, it is as likely to be the case-passed by, and threw a look at the monkey, and went on, without imagining how nearly his own moral condition was here exemplified.

Фиби бросила из окна полную горсть мелких медных монет. Обезьянка подобрала монеты с радостью, отдала итальянцу и тут же возобновила свои пантомимические просьбы. Прохожие бросали взгляд на обезьяну и продолжали свой путь, не утомляя себя какими-либо выводами или размышлениями.

Clifford, however, was a being of another order.

Клиффорд же был существом особого разряда.

He had taken childish delight in the music, and smiled, too, at the figures which it set in motion.

Он по-детски восхищался музыкой и смеялся при виде фигур, которые она приводила в движение.

But, after looking a while at the long-tailed imp, he was so shocked by his horrible ugliness, spiritual as well as physical, that he actually began to shed tears; a weakness which men of merely delicate endowments, and destitute of the fiercer, deeper, and more tragic power of laughter, can hardly avoid, when the worst and meanest aspect of life happens to be presented to them.

Но, посмотрев некоторое время на длиннохвостого чертенка, он так был поражен его безобразием, что всерьез заплакал: слабость, которой люди, одаренные нежными чувствами и лишенные способности смеяться, с трудом могут противостоять, когда сталкиваются с чем-то низменным.

Pyncheon Street was sometimes enlivened by spectacles of more imposing pretensions than the above, and which brought the multitude along with them.

Улица Пинчонов иногда оживлялась зрелищами гораздо более торжественными, чем описанные выше, и эти зрелища всегда собирали целую толпу народа.

With a shivering repugnance at the idea of personal contact with the world, a powerful impulse still seized on Clifford, whenever the rush and roar of the human tide grew strongly audible to him.

Вместе с дрожью отвращения при мысли о соприкосновении со светом, Клиффорд чувствовал сильное влечение к нему всякий раз, когда шум и говор толпы долетали до его слуха.

This was made evident, one day, when a political procession, with hundreds of flaunting banners, and drums, fifes, clarions, and cymbals, reverberating between the rows of buildings, marched all through town, and trailed its length of trampling footsteps, and most infrequent uproar, past the ordinarily quiet House of Seven Gables.

Это обнаружилось особенно ясно однажды, когда городская процессия с сотнями развевающихся знамен, с барабанами, флейтами, трубами проходила по улице, топая ногами и нарушая тишину, царившую в Доме с семью шпилями.

As a mere object of sight, nothing is more deficient in picturesque features than a procession, seen in its passage through narrow streets.

Как предмет наблюдения процессия на узкой улице не была живописна.

The spectator feels it to be fool's play, when he can distinguish the tedious commonplace of each man's visage, with the perspiration and weary self-importance on it, and the very cut of his pantaloons, and the stiffness or laxity of his shirt-collar, and the dust on the back of his black coat.

Когда зрителю видно каждое лицо, самодовольное и лоснящееся от пота, когда видны покрой одежды и даже пыль на спинах достопочтенных особ, тогда подобная картина кажется ему не более чем детской игрой.

In order to become majestic it should be viewed from some vantage-point, as it rolls its slow and long array through the center of a wide plain, or the stateliest public square of a city; for then, by its remoteness, it melts all the petty personalities, of which it is made up, into one broad mass of existence-one great life-one collected body of mankind, with a vast homogeneous spirit animating it.

Чтобы такая процессия представляла собой зрелище величественное, надо было смотреть на нее издали, с высокой точки, когда она медленно двигается по широкой равнине или городской площади; в отдалении все личности, из которых она состоит, сливаются в широкую массу, в одну огромную жизнь, в одно собирательное тело, одушевленное единым духом.

But, on the other hand, if an impressible person, standing alone over the brink of one of these processions, should behold it, not in its atoms, but in its aggregate-as a mighty river of life, massive in its tide, and black with mystery, and, out of its depths, calling to the kindred depths within him-then the contiguity would add to the effect.

С другой стороны, если человек впечатлительный, стоя в одиночестве, так сказать, на берегу такой картины, будет рассматривать ее в ее совокупности, как широкую реку жизни, полную мрачных таинств и взывающую из своей глубины к его душе, - тогда близость придаст ей еще больше эффекта.

It might so fascinate him that he would hardly be restrained from plunging into the surging stream of human sympathies.

Она до такой степени его очарует, что он с трудом удержится, чтобы не броситься в этот волнующийся поток человеческой симпатии.

So it proved with Clifford.

Так было и с Клиффордом.

He shuddered; he grew pale; he threw an appealing look at Hepzibah and Phoebe, who were with him at the window.

Он задрожал, побледнел, бросил встревоженный взгляд на Г епзибу и Фиби, которые сидели с ним у окна.

They comprehended nothing of his emotions; and supposed him merely disturbed by the unaccustomed tumult.

Они вообразили, что он просто взволнован непривычным шумом.

At last, with tremulous limbs, he started up, set his foot on the window-sill, and, in an instant more, would have been in the unguarded balcony.

Наконец, весь трепеща, он вскочил, занес ногу на окно - еще минута, и он оказался бы на балконе без перил.

As it was, the whole procession might have seen him, a wild, haggard figure, his gray locks floating in the wind that waved their banners; a lonely being, estranged from his race, but now feeling himself man again, by virtue of the irrepressible instinct that possessed him.

Вся процессия могла видеть его дикий блуждающий взгляд, его седые волосы, развевающиеся по ветру.

Had Clifford attained the balcony, he would probably have leaped into the street; but whether impelled by the species of terror that sometimes urges its victim over the very precipice which he shrinks from, or by a natural magnetism, tending towards the great center of humanity, it was not easy to decide. Both impulses might have wrought on him at once.

Если бы Клиффорд выскочил на балкон, то он, вероятно, бросился бы на улицу.

But his companions, affrighted by his gesture-which was that of a man hurried away in spite of himself-seized Clifford's garment and held him back.

Но его родственницы, испуганные его движениями, которые напоминали движения человека, увлекаемого против воли, схватили Клиффорда за платье и вовремя удержали.

Hepzibah shrieked.

Гепзиба вскрикнула.

Phoebe, to whom all extravagance was a horror, burst into sobs and tears.

Фиби, которую всякое безумие приводило в ужас, заплакала.

"Clifford, Clifford! are you crazy?" cried his sister.

-Клиффорд, Клиффорд! Неужели ты совсем потерял рассудок? - воскликнула его сестра.

"I hardly know, Hepzibah!" said Clifford, drawing a long breath.

- Я едва понимаю, что делаю, Г епзиба, - сказал Клиффорд, тяжело дыша.

"Fear nothing-it is over now-but had I taken that plunge, and survived it, methinks it would have made me another man!"

- Не бойся... все прошло... но если бы я бросился туда и остался жив, мне кажется, я стал бы другим человеком.

Possibly, in some sense, Clifford may have been right.

В некотором смысле Клиффорд говорил правду.

He needed a shock; or perhaps he required to take a deep, deep plunge into the ocean of human life, and to sink down and be covered by its profoundness, and then to emerge, sobered, invigorated, restored to the world and to himself.

Ему нужно было потрясение, или, может быть, ему нужно было погрузиться глубоко в океан человеческой жизни, потонуть в нем, а потом вынырнуть отрезвленным, выздоровевшим, возвращенным миру и самому себе.

Perhaps, again, he required nothing less than the great final remedy-death!

А может быть, ему нужно было только последнее лекарство - смерть!

A similar yearning to renew the broken links of brotherhood with his kind sometimes showed itself in a milder form; and once it was made beautiful by the religion that lay even deeper than itself. In the incident now to be sketched, there was a touching recognition on Clifford's part of God's care and love towards him, towards this poor forsaken man, who, if any mortal could, might have been pardoned for regarding himself as thrown aside, forgotten, and left to be the sport of some fiend, whose playfulness was an ecstasy of mischief.

Подобное желание восстановить разорванные связи выражалось у него иногда в более тихих порывах, а однажды оно было украшено религиозным чувством.

It was the Sabbath morning; one of those bright, calm Sabbaths, with its own hallowed atmosphere, when Heaven seems to diffuse itself over the earth's face in a solemn smile, no less sweet than solemn.

Это случилось в одно воскресное утро, в одно из тех светлых, тихих воскресений, когда небеса как будто улыбаются всей земле торжественной улыбкой - торжественной и вместе с тем приветливой.

On such a Sabbath morn, were we pure enough to be its medium, we should be conscious of the earth's natural worship ascending through our frames, on whatever spot of ground we stood.

В такое воскресное утро мы могли бы почувствовать в самой атмосфере богопочитание.

The church bells with various tones, but all in harmony, were calling out, and responding to one another-"It is the Sabbath!-The Sabbath!-Yea; the Sabbath!"-and over the whole city the bells scattered the blessed sounds, now slowly, now with livelier joy, now one bell alone, now all the bells together, crying earnestly-"It is the Sabbath!" and flinging their accents afar off, to melt into the air, and pervade it with the holy word.

Колокола перекликались и вторили друг другу: "Воскресенье! Воскресенье! Да, сегодня воскресенье!" По всему городу разносили они эти благословенные звуки, то тихо, то с живой радостью, то поодиночке, то все вместе восклицая с восторгом: "Воскресенье!" И воздух разносил их звон и смешивал его со звуками святого слова.

The air, with God's sweetest and tenderest sunshine in it, was meet for mankind to breathe into their hearts, and send it forth again as the utterance of prayer.

Проникнутый солнечным сиянием, он вливался в сердца людей и выходил оттуда облеченный в слова молитвы.

Clifford sat at the window, with Hepzibah, watching the neighbors as they stepped into the street.

Клиффорд сидел у окна с Гепзибой, наблюдая за соседями, проходившими по улице.

All of them, however unspiritual on other days, were transfigured by the Sabbath influence; so that their very garments-whether it were an old man's decent coat, well brushed for the thousandth time, or a little boy's first sack and trousers, finished yesterday by his mother's needle-had somewhat of the quality of ascension-robes.

Все они казались преображенными, так что сама их одежда - будь то фрак пожилого человека, старательно вычищенный в тысячный раз, или пальто мальчика, которое его мать дошила только вчера, - носила на себе какой-то высший отпечаток.

Forth, likewise, from the portal of the old house, stepped Phoebe, putting up her small green sunshade, and throwing upward a glance and smile of parting kindness to the faces at the arched window.

Фиби также вышла из старого дома со своим маленьким зеленым зонтиком и оглянулась с прощальной дружеской улыбкой на Клиффорда и Гепзибу, глядевших из полуциркульного окна.

In her aspect there was a familiar gladness, and a holiness that you could play with, and yet reverence it as much as ever.

В ее наружности была привычная радость и вместе с тем какое-то благоговейное чувство.

She was like a prayer, offered up in the homeliest beauty of one's mother-tongue.

Она была подобна молитве, произносимой тем языком, которым самая лучшая мать разговаривает со своим ребенком.

Fresh was Phoebe, moreover, and airy and sweet in her apparel; as if nothing that she wore-neither her gown, nor her small straw bonnet, nor her little kerchief, any more than her snowy stockings-had ever been put on before; or, if worn, were all the fresher for it, and with a fragrance as if they had lain among the rosebuds.

Фиби была свежа, воздушна и чиста в своем уборе, как будто ничто из того, что на ней было -ни ее платье, ни ее легкая соломенная шляпка, ни маленький платок, ни белоснежные чулки - как будто ничто не было еще ни разу надето, а если и было, то сделалось оттого еще свежее и источало такой запах, точно лежало среди роз.

The girl waved her hand to Hepzibah and Clifford, and went up the street; a religion in herself, warm, simple, true, with a substance that could walk on earth, and a spirit that was capable of heaven.

Девушка помахала рукой Г епзибе и Клиффорду и пошла по улице; она была олицетворением веры, теплым, простым, искренним, облеченным в тело, способное жить на земле, и оживленным духом, достойным жизни на небесах.

"Hepzibah," asked Clifford, after watching Phoebe to the corner, "do you never go to church?"

- Г епзиба, - спросил Клиффорд, проводив Фиби взглядом до самого угла улицы, - ты никогда не ходишь в церковь?

"No, Clifford!" she replied, "not these many, many years!"

- Нет, Клиффорд, - ответила та. - Не хожу уже много, много лет!

"Were I to be there," he rejoined, "it seems to me that I could pray once more, when so many human souls were praying all around me!"

- Если бы я был там, среди стольких людей, -продолжал он, - то мне кажется, что я молился бы усерднее.

She looked into Clifford's face, and beheld there a soft, natural effusion; for his heart gushed out, as it were, and ran over at his eyes, in delightful reverence for God, and kindly affection for his human brethren.

Сестра посмотрела на него и заметила в его глазах тихие слезы, потому что сердце его рвалось из груди, наполненное восторженного богопочитания и любви к ближним.

The emotion communicated itself to Hepzibah.

Это душевное волнение передалось и Гепзибе.

She yearned to take him by the hand, and go and kneel down, they two together-both so long separate from the world, and, as she now recognized, scarcely friends with Him above-to kneel down among the people, and be reconciled to God and man at once.

Она взяла его за руку, и они решились пойти и преклонить колени - оба так давно отделенные от мира и, как Гепзиба думала, едва ли оставшиеся друзьями Ему, - преклонить колени посреди народа и примириться разом с Богом и людьми.

"Dear brother," said she, earnestly, "let us go! We belong nowhere.

- Милый брат, - сказала она с чувством, - пойдем!

We have not a foot of space in any church to kneel upon; but let us go to some place of worship, even if we stand in the broad aisle.

Мы никуда не причислены, у нас ни в одной церкви нет места для коленопреклонения, но давай отправимся куда-нибудь, где сейчас идет служба, и поместимся хоть у входа.

Poor and forsaken as we are, some pew-door will be opened to us!"

Мы бедные, оставленные всеми люди - может быть, для нас найдется какая-нибудь скамейка!

So Hepzibah and her brother made themselves ready-as ready as they could, in the best of their old-fashioned garments, which had hung on pegs, or been laid away in trunks, so long that the dampness and moldy smell of the past was on them-made themselves ready in their faded bettermost, to go to church.

И вот Гепзиба и ее брат торопливо собрались, нарядились в лучшее свое платье, провисевшее в шкафах или пролежавшее в сундуках так давно, что его пропитал гнилой запах старины, -нарядились в это полинялое платье и отправились в церковь.

They descended the staircase together, gaunt, sallow Hepzibah, and pale, emaciated, age-stricken Clifford!

Они спустились вместе по лестнице - худощавая, пожелтевшая Гепзиба и бледный, истощенный, подавленный старостью Клиффорд.

They pulled open the front door, and stepped across the threshold, and felt, both of them, as if they were standing in the presence of the whole world, and with mankind's great and terrible eye on them alone.

Они отворили входную дверь, переступили через порог и оба пришли в замешательство, как будто очутились в присутствии всего мира и все человечество устремило на них свои глаза.

The eye of their Father seemed to be withdrawn, and gave them no encouragement.

Небесный Отец их как будто отвратил от них в эту минуту свой взор и не послал им ободрения.

The warm sunny air of the street made them shiver.

Теплый уличный воздух заставил их задрожать.

Their hearts quaked within them, at the idea of taking one step further.

Сердца их также содрогнулись при мысли, что они должны сделать следующий шаг.

"It cannot be, Hepzibah!-it is too late," said Clifford, with deep sadness.

-Это невозможно, Гепзиба! Слишком поздно! -сказал Клиффорд с глубокой горестью.

"We are ghosts!

- Мы привидения!

We have no right among human beings-no right anywhere, but in this old house, which has a curse on it, and which therefore we are doomed to haunt!

Мы не можем идти к людям, нам нет места нигде, кроме как в этом старом доме, где мы осуждены жить привидениями!

And, besides," he continued, with a fastidious sensibility, inalienably characteristic of the man, "it would not be fit nor beautiful to go!

К тому же, - продолжал он с чувством, - не вышло бы из этой затеи ничего хорошего.

It is an ugly thought, that I should be frightful to my fellow beings, and that children would cling to their mother's gowns, at sight of me!"

Неприятно и подумать, что я буду внушать ужас моим ближним и что дети станут прятаться в платьях своих матерей и глядеть на меня оттуда!

They shrank back into the dusky passageway, and closed the door.

И они вернулись в сумрак коридора и затворили за собой дверь.

But, going up the staircase again, they found the whole interior of the house tenfold more dismal, and the air closer and heavier, for the glimpse and breath of freedom which they had just snatched.

Но, когда они снова поднялись по лестнице, дом показался им в десять раз печальнее, а воздух в десять раз гуще и тяжелее прежнего - и все от одного только мига свободы, которой повеяло на них с улицы.

They could not flee; their jailer had but left the door ajar in mockery, and stood behind it, to watch them stealing out. At the threshold, they felt his pitiless grip upon them.

Они не могли покинуть место своего заключения: их тюремщик только ради шутки отворил перед ними дверь; спрятался за ней, наблюдая за тем, как они станут в нее прокрадываться, и на пороге безжалостно остановил их.

For what other dungeon is so dark as one's own heart!

В самом деле, какая тюрьма может быть темнее собственного сердца?

What jailer so inexorable as one's self!

Какой тюремщик неумолимее к нам, чем мы сами?

But it would be no fair picture of Clifford's state of mind, were we to represent him as continually or prevailingly wretched.

Но мы бы дали читателю неверное представление о состоянии духа Клиффорда, изображая его постоянно или преимущественно подавленным горем.

On the contrary, there was no other man in the city, we are bold to affirm, of so much as half his years, who enjoyed so many lightsome and griefless moments as himself.

Напротив, не было в городе другого человека - это мы смело можем утверждать, - человека, который бы насладился столькими светлыми и радостными минутами.

He had no burthen of care upon him; there were none of those questions and contingencies with the future to be settled which wear away all other lives, and render them not worth having, by the very process of providing for their support.

На нем не лежало бремя забот, ему не приходилось беспрестанно искать средства к существованию.

In this respect he was a child-a child for the whole term of his existence, be it long or short.

В этом отношении он был ребенком, ребенком на всю оставшуюся жизнь.

Indeed, his life seemed to be standing still at a period little in advance of childhood, and to cluster all his reminiscences about that epoch; just as, after the torpor of a heavy blow, the sufferer's reviving consciousness goes back to a moment considerably behind the accident that stupefied him.

В самом деле, жизнь Клиффорда как будто остановилась в период детства. Он был похож на человека, который оцепенел от сильного удара, а приходя в сознание, стал вспоминать минуты, предшествовавшие оглушившему его случаю.

He sometimes told Phoebe and Hepzibah his dreams, in which he invariably played the part of a child or a very young man.

Он иногда рассказывал Фиби и Гепзибе о своих снах, в которых он постоянно видел себя ребенком или юношей.

So vivid were they in his relation of them, that he once held a dispute with his sister as to the particular figure or print of a chintz morning-dress, which he had seen their mother wear, in the dream of the preceding night.

Сны эти были так живы, что он однажды спорил со своей сестрой об особенном узоре на утреннем платье, которое он видел на своей матери предшествовавшей ночью.

Hepzibah, piquing herself on a woman's accuracy in such matters, held it to be slightly different from what Clifford described; but, producing the very gown from an old trunk, it proved to be identical with his remembrance of it. Had Clifford, every time that he emerged out of dreams so lifelike, undergone the torture of transformation from a boy into an old and broken man, the daily recurrence of the shock would have been too much to bear. It would have caused an acute agony to thrill, from the morning twilight, all the day through, until bedtime; and even then would have mingled a dull, inscrutable pain, and pallid hue of misfortune, with the visionary bloom and adolescence of his slumber. But the nightly moonshine interwove itself with the morning mist, and enveloped him as in a robe, which he hugged about his person, and seldom let realities pierce through; he was not often quite awake, but slept open-eyed, and perhaps fancied himself most dreaming then.

Г епзиба, со свойственным женщинам знанием дела, утверждала, что узор этот отличался от того, который описывал Клиффорд; но когда она вынула из старого сундука то самое платье, оказалось, что оно было именно таким, каким сохранилось в его памяти.

Thus, lingering always so near his childhood, he had sympathies with children, and kept his heart the fresher thereby, like a reservoir into which rivulets were pouring, not far from the fountain-head.

Пребывая, таким образом, в эпохе детства, он чувствовал к детям симпатию.

Though prevented, by a subtle sense of propriety, from desiring to associate with them, he loved few things better than to look out of the arched window, and see a little girl driving her hoop along the sidewalk, or schoolboys at a game of ball.

Хотя чувство приличия удерживало его от вмешательства в их игры, однако, мало было занятий, которые доставляли бы ему столько удовольствия, как смотреть из окна на маленькую девочку, которая катала свой обруч по тротуару, или на мальчиков с мячом.

Their voices, also, were very pleasant to him, heard at a distance, all swarming and intermingling together, as flies do in a sunny room.

Их голоса также были ему очень приятны, когда они доносились до него издали, как жужжание мух на окне, озаренном солнцем.

Clifford would, doubtless, have been glad to share their sports.

Клиффорд, без сомнения, рад бы был разделить их игры.

One afternoon he was seized with an irresistible desire to blow soap-bubbles; an amusement, as Hepzibah told Phoebe apart, that had been a favorite one with her brother when they were both children.

Однажды после обеда он почувствовал непреодолимое желание пускать мыльные пузыри - любимая его забава с сестрой, когда они оба были детьми, как вполголоса сообщила Гепзиба Фиби.

Behold him, therefore, at the arched window, with an earthen pipe in his mouth!

Но посмотрите на него в полуциркульном окне с соломенной трубочкой во рту!

Behold him, with his gray hair, and a wan, unreal smile over his countenance, where still hovered a beautiful grace, which his worst enemy must have acknowledged to be spiritual and immortal since it had survived so long!

Посмотрите на него, с его седыми волосами и вялой, неестественной улыбкой!

Behold him scattering airy spheres abroad, from the window into the street!

Посмотрите, как он пускает пузыри из окна на улицу!

Little impalpable worlds were those soap-bubbles, with the big world depicted, in hues bright as imagination, on the nothing of their surface.

Что такое эти мыльные пузыри, если не маленькие неосязаемые миры, в которых отражается действительность в ярких красках воображения?

It was curious to see how the passers-by regarded these brilliant fantasies, as they came floating down, and made the dull atmosphere imaginative about them.

Любопытно было наблюдать, как прохожие смотрели на эти переливающиеся пузыри.

Some stopped to gaze, and, perhaps, carried a pleasant recollection of the bubbles onward as far as the street corner, some looked angrily upward as if poor Clifford wronged them, by setting an image of beauty afloat so near their dusty pathways.

Некоторые останавливались, глядели на них несколько минут и, быть может, уносили с собой прелестное воспоминание о мыльных пузырях до поворота на другую улицу; другие с досадой поднимали глаза вверх, как будто бедный Клиффорд обидел их, отправив прекрасные видения летать так близко над пыльной дорогой.

A great many put out their fingers or their walking-sticks, to touch withal; and were perversely gratified, no doubt, when the bubble, with all its pictured earth and sky scene, vanished as if it had never been.

Многие поднимали палец или трость, чтобы пронзить мыльный пузырь, и злобно радовались, когда воздушный шарик с отражавшимися в нем небом и землей исчезал, как будто его никогда и не было.

At length, just as an elderly gentleman of very dignified presence happened to be passing, a large bubble sailed majestically down and burst right against his nose!

Наконец, в то самое время, когда один пожилой джентльмен весьма почтенной наружности проходил мимо, большой мыльный пузырь спустился величественно вниз и лопнул как раз у него на носу.

He looked up, at first with a stern, keen glance, which penetrated at once into the obscurity behind the arched window, then with a smile, which might be conceived as diffusing a dogday sultriness for the space of several yards about him.

Он поднял глаза, и его острый взгляд в одно мгновение проник в темную глубину полуциркульного окна. Лицо его тут же расплылось в ослепительной улыбке.

"Aha, Cousin Clifford!" cried Judge Pyncheon.

-Ага, кузен Клиффорд! - воскликнул судья Пинчон добродушным голосом, в котором, однако, звучал едкий сарказм.

"What! still blowing soap bubbles?" The tone seemed as if meant to be kind and soothing, but yet had a bitterness of sarcasm in it.

- Как! Вы все еще надуваете мыльные пузыри?

As for Clifford, an absolute palsy of fear came over him.

Клиффорд смертельно побледнел.

Apart from any definite cause of dread which his past experience might have given him, he felt that native and original horror of the excellent judge which is proper to a weak, delicate, and apprehensive character, in the presence of massive strength. Strength is incomprehensible by weakness, and therefore the more terrible. There is no greater bugbear than a strong-willed relative, in the circle of his own connections.

Вне зависимости от того, что произошло между ними в прошлом, судья всегда внушал ему инстинктивный страх, который свойственен слабым, нежным и чутким натурам в присутствии грубой силы.

Chapter Twelve.

Глава XII

The Daguerreotypist

Художник

It must not be supposed that the life of a personage naturally so active as Phoebe could be wholly confined within the precincts of the old Pyncheon House.

Трудно предположить, что жизнь особы, от природы такой деятельной, как Фиби, могла бы ограничиваться тесными пределами старого дома Пинчонов.

Clifford's demands upon her time were usually satisfied, in those long days, considerably earlier than sunset. Quiet as his daily existence seemed, it nevertheless drained all the resources by which he lived.

В долгие летние дни Клиффорд ложился раньше захода солнца.

It was not physical exercise that overwearied him; for, except that he sometimes wrought a little with a hoe, or paced the garden walk, or, in rainy weather, traversed a large unoccupied room, it was his tendency to remain only too quiescent, as regarded any toil of the limbs and muscles.

Не физическое движение утомляло его, потому что - за исключением недолгой работы мотыгой, прогулки по саду или, в дождливую погоду, обхода пустых комнат - он постоянно испытывал потребность оставаться в неподвижности.

But, either there was a smoldering fire within him that consumed his vital energy, or the monotony that would have dragged itself with benumbing effect over a mind differently situated, was no monotony to Clifford. Possibly, he was in a state of second growth and recovery, and was constantly assimilating nutriment for his spirit and intellect from sights, sounds, and events, which passed as a perfect void to persons more practiced with the world.

Но монотонность, которая производила бы отупляющее действие на ум другого человека, не была монотонностью для Клиффорда.

As all is activity and vicissitude to the new mind of a child, so might it be, likewise, to a mind that had undergone a kind of new creation, after its long-suspended life.

Он находился в состоянии восстановления и черпал пищу для ума из всего, что видел или слышал, как маленький ребенок.

Be the cause what it might, Clifford commonly retired to rest thoroughly exhausted, while the sunbeams were still melting through his window curtains, or were thrown with late lustre on the chamber wall.

Клиффорд обычно засыпал совершенно истощенный, когда последние солнечные лучи еще пробивались сквозь занавески его постели или играли на стенах комнаты.

And while he thus slept early, as other children do, and dreamed of childhood, Phoebe was free to follow her own tastes for the remainder of the day and evening.

Ив то время, когда он засыпал рано, подобно всем детям, и видел во сне детство, Фиби могла посвящать остаток дня тому, к чему лежала ее душа.

This was a freedom essential to the health even of a character so little susceptible of morbid influences as that of Phoebe.

Эта свобода была необходима даже ее натуре, столь мало подверженной болезненным влияниям.

The old house, as we have already said, had both the dry rot and the damp rot in its walls; it was not good to breathe no other atmosphere than that.

Старый дом, как мы уже сказали, был проникнут разрушительной ветхостью; вредно дышать только таким воздухом.

Hepzibah, though she had her valuable and redeeming traits, had grown to be a kind of lunatic, by imprisoning herself so long in one place, with no other company than a single series of ideas, and but one affection, and one bitter sense of wrong.

Г епзиба, несмотря на некоторые ценные качества, скрашивавшие ее недостатки, почти помешалась от долгого добровольного заключения в этом месте, без всякого другого общества, кроме известного набора мыслей, одной привязанности и одного горького чувства обиды.

Clifford, the reader may perhaps imagine, was too inert to operate morally on his fellow creatures, however intimate and exclusive their relations with him.

Клиффорд, как это легко понять, был настолько бездеятелен, что не мог оказывать нравственного влияния на своих собеседниц, несмотря на всю искренность и исключительность их отношений.

But the sympathy or magnetism among human beings is more subtle and universal than we think; it exists, indeed, among different classes of organised life, and vibrates from one to another.

Однако же связи между живыми существами гораздо тоньше и повсеместнее, нежели мы полагаем.

A flower, for instance, as Phoebe herself observed, always began to droop sooner in Clifford's hand, or Hepzibah's, than in her own; and by the same law, converting her whole daily life into a flower fragrance for these two sickly spirits, the blooming girl must inevitably droop and fade much sooner than if worn on a younger and happier breast.

Например, цветок, как заметила Фиби, быстрее увядал в руках Клиффорда или Г епзибы, нежели в ее собственных. Вследствие того же закона, эта цветущая девушка, посвящая всю себя этим двум больным душам, неизбежно должна была поникнуть и побледнеть скорее, чем если бы ее голова покоилась на молодой и счастливой груди.

Unless she had now and then indulged her brisk impulses, and breathed rural air in a suburban walk, or ocean breezes along the shore-had occasionally obeyed the impulse of nature, in New England girls, by attending a metaphysical or philosophical lecture, or viewing a seven-mile panorama, or listening to a concert-had gone shopping about the city, ransacking entire depots of splendid merchandise, and bringing home a ribbon-had employed, likewise, a little time to read the Bible in her chamber, and had stolen a little more to think of her mother and her native place-unless for such moral medicines as the above we should soon have beheld our poor Phoebe grow thin, and put on a bleached, unwholesome aspect, and assume strange, shy ways, prophetic of old maidenhood and a cheerless future.

Если бы она время от времени не дышала свежим воздухом, гуляя по предместью или вдоль морского берега; если бы не повиновалась иногда желанию, естественному для новоанглийской девушки, послушать лекцию по метафизике или философии или побывать на концерте; если бы не ходила по городским лавкам, покупая товары для лавочки Гепзибы, а иногда приобретая для себя какую-нибудь ленту; если бы не читала Библию в своей комнате и не посвящала некоторое время мыслям о матери и родной деревне, - если бы, словом, у нее не было всех этих нравственных лекарств, то наша бедная Фиби скоро исхудала бы, а лицо ее покрылось бы нездоровой бледностью - предвестницей безрадостного будущего.

Even as it was, a change grew visible; a change partly to be regretted, although whatever charm it infringed upon was repaired by another, perhaps more precious.

Даже теперь в ней заметна была явная перемена -перемена, достойная отчасти сожаления, хотя она придала ей новую прелесть.

She was not so constantly gay, but had her moods of thought, which Clifford, on the whole, liked better than her former phase of unmingled cheerfulness; because now she understood him better and more delicately, and sometimes even interpreted him to himself.

Фиби не была уже постоянно весела, как прежде.

Her eyes looked larger, and darker, and deeper; so deep, at some silent moments, that they seemed like Artesian wells, down, down, into the infinite.

Глаза ее сделались чернее и глубже, а иногда своей бесконечной глубиной походили на артезианские колодцы.

She was less girlish than when we first beheld her alighting from the omnibus; less girlish, but more a woman.

Она повзрослела и была теперь скорее женщиной, нежели той юной девушкой, какой мы увидели ее впервые, когда она спрыгнула со ступеньки омнибуса.

The only youthful mind with which Phoebe had an opportunity of frequent intercourse was that of the daguerreotypist.

Единственным молодым человеком, с которым часто общалась Фиби, был Холгрейв.

Inevitably by the pressure of the seclusion about them, they had been brought into habits of some familiarity. Had they met under different circumstances, neither of these young persons would have been likely to bestow much thought upon the other; unless, indeed, their extreme dissimilarity should have proved a principle of mutual attraction. Both, it is true, were characters proper to New England life, and possessing a common ground, therefore, in their more external developments; but as unlike, in their respective interiors, as if their native climes had been at worldwide distance.

Если бы эти молодые люди встретились при других обстоятельствах, то ни один из них не думал бы о другом долго - разве только чрезвычайное несходство их характеров было бы побуждением к взаимному сближению.

During the early part of their acquaintance, Phoebe had held back rather more than was customary with her frank and simple manners from Holgrave's not very marked advances.

В первые дни своего знакомства с Холгрейвом, Фиби держала себя по отношению к нему намного осторожнее, чем это было свойственно ее простой и искренней натуре, и Холгрейв тоже не очень-то раскрывал ей душу.

Nor was she yet satisfied that she knew him well, although they almost daily met and talked together, in a kind, friendly, and what seemed to be a familiar way.

До сих пор она не могла утверждать, что знала его хорошо, хотя они встречались ежедневно и беседовали по-дружески и даже фамильярно.

The artist, in a desultory manner, had imparted to Phoebe something of his history.

Художник вкратце рассказал Фиби о своей жизни.

Young as he was, and had his career terminated at the point already attained, there had been enough of incident to fill, very creditably, an autobiographic volume. A romance on the plan of Gil Blas, adapted to American society and manners, would cease to be a romance. The experience of many individuals among us, who think it hardly worth the telling, would equal the vicissitudes of the Spaniard's earlier life; while their ultimate success, or the point whither they tend, may be incomparably higher than any that a novelist would imagine for his hero.

Он был еще молод, однако его жизнь казалась настолько богатой приключениями, что по ней можно было бы написать очень любопытный томик автобиографии.

Holgrave, as he told Phoebe, somewhat proudly, could not boast of his origin, unless as being exceedingly humble, nor of his education, except that it had been the scantiest possible, and obtained by a few winter-months' attendance at a district school.

Холгрейв не мог похвалиться знатностью своего происхождения: он был сыном необразованных и бедных родителей; что же касается его воспитания, то оно ограничивалось только несколькими месяцами учебы в деревенской школе.

Left early to his own guidance, he had begun to be self-dependent while yet a boy; and it was a condition aptly suited to his natural force of will.

Предоставленный самому себе, он еще мальчиком вынужден был искать средства к существованию, что помогло развиться его врожденной силе воли.

Though now but twenty-two years old (lacking some months, which are years in such a life), he had already been, first, a country schoolmaster; next, a salesman in a country store; and either at the same time or afterwards, the political editor of a country newspaper. He had subsequently travelled New England and the Middle States, as a pedlar, in the employment of a Connecticut manufactory of cologne-water and other essences.

Хотя ему было только двадцать два года (без нескольких месяцев, которые равны годам при такой жизни), он уже успел поработать в должности учителя в деревенской школе, приказчиком в деревенском магазине и в то же время или после - редактором политической деревенской газеты; потом он путешествовал по Новой Англии и центральным штатам в качестве разносчика одеколона.

In an episodical way, he had studied and practiced dentistry, and with very flattering success, especially in many of the factory-towns along our inland streams.

Кроме того, он изучал в теории и на практике зубную медицину, и притом с успехом.

As a supernumerary official of some kind or other, aboard a packet-ship, he had visited Europe, and found means, before his return, to see Italy, and part of France and Germany.

Затем, записавшись на какую-то должность на пакетботе, посетил Европу, видел Италию, бывал во Франции и Германии.

At a later period he had spent some months in a community of Fourierists. Still more recently, he had been a public lecturer on Mesmerism, for which science (as he assured Phoebe, and, indeed, satisfactorily proved, by putting Chanticleer, who happened to be scratching near by, to sleep) he had very remarkable endowments.

А недавно читал публичные лекции о месмеризме, к которому имел замечательную способность (как сам он уверял).

His present phase, as a daguerreotypist, was of no more importance in his own view, nor likely to be more permanent, than any of the preceding ones.

Настоящее его увлечение дагеротипией имело в его глазах не больше цены, чем предшествовавшие.

It had been taken up with the careless alacrity of an adventurer, who had his bread to earn. It would be thrown aside as carelessly, whenever he should choose to earn his bread by some other equally digressive means.

Он принялся за этот промысел с беззаботностью искателя приключений, которому надо было чем-нибудь зарабатывать себе на пропитание, и готов был бросить его с такой же беззаботностью, если бы нашел другую, более приятную работу.

But what was most remarkable, and perhaps, showed a more than common poise in the young man, was the fact, that, amid all these personal vicissitudes, he had never lost his identity. Homeless as he had been-continually changing his whereabouts, and, therefore, responsible neither to public opinion nor to individuals-putting off one exterior, and snatching up another, to be soon shifted for a third-he had never violated the innermost man, but had carried his conscience along with him.

Но что было особенно замечательно в молодом человеке и обнаруживало в нем необыкновенное равновесие нравственных сил, так это то, что он при всех превратностях своей судьбы оставался верен себе и сохранял душевный мир.

It was impossible to know Holgrave, without recognising this to be the fact.

Невозможно было знать Холгрейва и не заметить в нем этого свойства.

Hepzibah had seen it.

Гепзиба понимала его.

Phoebe soon saw it, likewise, and gave him the sort of confidence which such a certainty inspires.

Фиби тоже, едва только увидела художника, почувствовала к нему доверие, которое всегда внушает такой характер.

She was startled, however, and sometimes repelled-not by any doubt of his integrity to whatever law he acknowledged-but by a sense that his law differed from her own.

Правда, он поражал ее и иногда даже отталкивал, но это происходило не потому, что она сомневалась в его правилах и принципах, каковы бы они ни были, но оттого, что они - как она чувствовала - отличались от ее правил.

He made her uneasy and seemed to unsettle everything around her, by his lack of reverence for what was fixed, unless, at a moment's warning, it could establish its right to hold its ground.

Ей было с ним как-то неловко: он как будто все вокруг нее приводил в беспорядок недостатком почтения к тому, что она считала непоколебимо верным и неизменным.

Then, moreover, she scarcely thought him affectionate in his nature.

Кроме того, девушка была не вполне уверена, что он способен на привязанность.

He was too calm and cool an observer. Phoebe felt his eye, often; his heart, seldom, or never.

Для этого он был слишком спокойным и холодным и всегда оставался наблюдателем.

He took a certain kind of interest in Hepzibah and her brother, and Phoebe herself.

Разумеется, он принимал некоторое участие в Гепзибе, ее брате и в самой Фиби.

He studied them attentively, and allowed no slightest circumstance of their individualities to escape him.

Он изучал их со стороны, от него не ускользало ни малейшее обстоятельство.

He was ready to do them whatever good he might; but, after all, he never exactly made common cause with them, nor gave any reliable evidence that he loved them better, in proportion as he knew them more.

Он готов был сделать для них любое одолжение, но при этом, казалось, не привязывался к ним больше, по мере того как узнавал их.

In his relations with them, he seemed to be in quest of mental food, not heart-sustenance. Phoebe could not conceive what interested him so much in her friends and herself, intellectually, since he cared nothing for them, or comparatively, so little, as objects of human affection.

В своих отношениях с ними он, казалось, искал пищи уму, но не сердцу, и Фиби не могла постичь, что интересовало его так сильно в ее друзьях и в ней самой с точки зрения ума, если на самом деле он не чувствовал к ним вовсе - или чувствовал очень мало - сердечной привязанности.

Always, in his interviews with Phoebe, the artist made especial inquiry as to the welfare of Clifford, whom, except at the Sunday festival, he seldom saw.

Во время своих свиданий с Фиби художник всегда обстоятельно расспрашивал девушку о самочувствии Клиффорда.

"Does he still seem happy?" he asked one day.

- Он по-прежнему кажется счастливым? - спросил он однажды.

"As happy as a child," answered Phoebe; "but-like a child, too-very easily disturbed."

- Он счастлив, как ребенок, - ответила Фиби. - Но так же, как ребенок, часто бывает и встревожен.

"How disturbed?" inquired Holgrave.

- Чем же? - поинтересовался Холгрейв.

"By things without or by thoughts within?"

- Внешними или внутренними причинами?

"I cannot see his thoughts! How should I?" replied Phoebe with simple piquancy.

-Я же не могу читать его мысли! - воскликнула Фиби с простодушной колкостью.

"Very often, his humour changes without any reason that can be guessed at, just as a cloud comes over the sun.

- Очень часто его настроение меняется без всякой видимой причины, как на солнце набегает вдруг облако.

Latterly, since I have begun to know him better, I feel it to be not quite right to look closely into his moods.

В последнее время, когда я узнала его лучше, мне как-то тяжело, как-то совестно лезть к нему в душу.

He has had such a great sorrow, that his heart is made all solemn and sacred by it.

Он пережил какое-то великое горе.

When he is cheerful-when the sun shines into his mind-then I venture to peep in, just as far as the light reaches, but no further.

Когда он весел - когда солнце освещает его ум, - я позволяю себе заглянуть туда до той глубины, до которой проникают солнечные лучи, но не дальше.

It is holy ground where the shadow falls!"

Что покрыто в нем мраком, то для меня "земля свята".

"How prettily you express this sentiment!" said the artist.

- Как прекрасно вы выразили свое чувство! -сказал художник.

"I can understand the feeling, without possessing it.

- Я не умею так чувствовать, но понимаю вас.

Had I your opportunities, no scruples would prevent me from fathoming Clifford to the full depth of my plummet-line."

Будь я на вашем месте, я бы не постеснялся измерить глубину души Клиффорда.

"How strange that you should wish it!" remarked Phoebe, involuntarily.

- Странно, что вы так этого желаете! - заметила Фиби.

"What is Cousin Clifford to you?"

- Кто для вас кузен Клиффорд?

"O, nothing-of course, nothing!" answered Holgrave, with a smile.

- О, никто, конечно, никто! - ответил Холгрейв со смехом.

"Only this is such an odd and incomprehensible world!

- Только странен и непостижим этот мир!

The more I look at it, the more it puzzles me; and I begin to suspect that a man's bewilderment is the measure of his wisdom.

Чем больше я в него всматриваюсь, тем больше он меня озадачивает.

Men, and women, and children, too, are such strange creatures, that one never can be certain that he really knows them; nor ever guess what they have been, from what he sees them to be now.

Мужчины, женщины, дети - все мы такие странные создания! Невозможно быть уверенным, что знаешь человека, и угадать, кем он был, по тому, кем он кажется.

Judge Pyncheon! Clifford! What a complex riddle-a complexity of complexities-do they present! it requires intuitive sympathy, like a young girl's, to solve it.

Судья Пинчон, Клиффорд - что за головоломка! Чтобы разгадать ее, нужна такая созерцательная симпатия, какой одарена только молодая девушка.

A mere observer, like myself (who never have any intuitions, and am, at best, only subtle and acute), is pretty certain to go astray."

Я простой наблюдатель, я никогда не обладал созерцательностью, я только пронырлив и зорок, и потому совершенно уверен, что заблуждаюсь.

The artist now turned the conversation to themes less dark than that which they had touched upon.

Вслед за этим художник сменил тему разговора.

Phoebe and he were young together; nor had Holgrave, in his premature experience of life, wasted entirely that beautiful spirit of youth, which, gushing forth from one small heart and fancy, may diffuse itself over the universe, making it all as bright as on the first day of creation. Man's own youth is the world's youth; at least, he feels as if it were, and imagines that the earth's granite substance is something not yet hardened, and which he can mold into whatever shape he likes. So it was with Holgrave.

Фиби и он были оба молоды. Несмотря на все прошлые испытания, он не совсем утратил этот прекрасный дух юности, который делает мир таким же блистательным, каким он был в первый день творения.

He could talk sagely about the world's old age, but never actually believed what he said; he was a young man still, and therefore looked upon the world-that gray-bearded and wrinkled profligate, decrepit, without being venerable-as a tender stripling, capable of being improved into all that it ought to be, but scarcely yet had shown the remotest promise of becoming.

Холгрейв рассуждал о старости мира, но в самом деле чувствовал совсем иное: он смотрел на мир как на нежного юношу, который не перестает подавать надежду на дальнейшее развитие.

He had that sense, or inward prophecy-which a young man had better never have been born than not to have, and a mature man had better die at once than utterly to relinquish-that we are not doomed to creep on for ever in the old, bad way, but that, this very now, there are the harbingers abroad of a golden era, to be accomplished in his own lifetime.

В нем было это чувство, это внутреннее предвидение - без которого молодому человеку лучше вовсе не рождаться, а возмужалому лучше умереть, нежели потерять его, - чувство, что мы не осуждены вечно тащиться по старой, дурной дороге, что мы совершенствуемся, идем к лучшему.

It seemed to Holgrave-as doubtless it has seemed to the hopeful of every century, since the epoch of Adam's grandchildren-that in this age, more than ever before, the moss-grown and rotten Past is to be torn down, and lifeless institutions to be thrust out of the way, and their dead corpses buried, and everything to begin anew.

Холгрейву казалось, как, без сомнения, казалось, полному надежд юноше каждого столетия, что именно в его век человечество освобождается от своих немощей и начинает свою жизнь сначала.

As to the main point-may we never live to doubt it!-as to the better centuries that are coming, the artist was surely right.

В главном своем убеждении - что наступят для человечества лучшие времена, - художник, конечно, был прав.

His error lay in supposing that this age, more than any past or future one, is destined to see the tattered garments of Antiquity exchanged for a new suit, instead of gradually renewing themselves by patchwork; in applying his own little life-span as the measure of an interminable achievement; and, more than all, in fancying that it mattered anything to the great end in view, whether he himself should contend for it or against it. Yet it was well for him to think so.

Ошибка его состояла в предположении, что его век способен сменить изношенную одежду древности на новый костюм разом, вместо того чтобы постепенно подновлять ее заплатками, а прежде всего в том, что Холгрейв воображал, будто без его участия не могло совершиться ничего ведущего к великим последствиям.

This enthusiasm, infusing itself through the calmness of his character, and thus taking an aspect of settled thought and wisdom, would serve to keep his youth pure, and make his aspirations high. And when, with the years settling down more weightily upon him, his early faith should be modified by inevitable experience, it would be with no harsh and sudden revolution of his sentiments.

Этот энтузиазм, проступающий сквозь его внешнее спокойствие, позволял ему оставаться юным и придавал величие его стремлениям, а когда, с опытом, мысли неизбежно изменятся, это совершится без сильного потрясения.

He would still have faith in man's brightening destiny, and perhaps love him all the better, as he should recognize his helplessness in his own behalf; and the haughty faith, with which he began life, would be well bartered for a far humbler one, at its close, in discerning that man's best-directed effort accomplishes a kind of dream, while God is the sole worker of realities.

Художник сохранит веру в высокое предназначение человека и, может быть, будет любить его тем сильнее, что убедится в его бессилии, а заносчивая самоуверенность, с которой он начал жизнь, перейдет в более смиренное убеждение, что человек лучшими своими усилиями строит какой-то сон и что один Бог творит действительность.

Holgrave had read very little, and that little in passing through the thoroughfare of life, where the mystic language of his books was necessarily mixed up with the babble of the multitude, so that both one and the other were apt to lose any sense that might have been properly their own.

Холгрейв читал очень мало, и то только проездом по пути жизни.

He considered himself a thinker, and was certainly of a thoughtful turn, but, with his own path to discover, had perhaps hardly yet reached the point where an educated man begins to think.

Он считал себя мыслителем и в самом деле имел способности мыслителя, но, будучи вынужден сам прокладывать себе дорогу, он еще только достиг той отправной точки, с которой человек образованный начинает мыслить.

The true value of his character lay in that deep consciousness of inward strength, which made all his past vicissitudes seem merely like a change of garments; in that enthusiasm, so quiet that he scarcely knew of its existence, but which gave a warmth to everything that he laid his hand on; in that personal ambition, hidden from his own as well as other eyes-among his more generous impulses, but in which lurked a certain efficacy, that might solidify him from a theorist into the champion of some practicable cause. Altogether, in his culture and want of culture, in his crude, wild and misty philosophy, and the practical experience that counteracted some of its tendencies, in his magnanimous zeal for man's welfare, and his recklessness of whatever the ages had established in man's behalf; in his faith, and in his infidelity; in what he had, and in what he lacked, the artist might fitly enough stand forth as the representative of many compeers in his native land.

Истинное достоинство его характера состояло в глубоком осознании внутренней силы, при котором все превратности судьбы казались лишь сменой костюмов; в этом энтузиазме, который сквозил во всем, за что он принимался; в честолюбии, скрытом в благородных побуждениях, но тем не менее способном превратить его из теоретика в деятеля в каком-нибудь практическом предприятии.

His career it would be difficult to prefigure.

Трудно было бы предначертать, как сложится его карьера.

There appeared to be qualities in Holgrave, such as, in a country where everything is free to the hand that can grasp it, could hardly fail to put some of the world's prizes within his reach.

В Холгрейве проявлялись такие качества, благодаря которым он при определенной доле везения легко мог бы получить один из призов мира.

But these matters are delightfully uncertain.

Но ожидать этого было бы неверно до смешного.

At almost every step in life, we meet with young men of just about Holgrave's age, for whom we anticipate wonderful things, but of whom, even after much and careful inquiry, we never happen to hear another word. The effervescence of youth and passion, and the fresh gloss of the intellect and imagination, endow them with a false brilliancy, which makes fools of themselves and other people. Like certain chintzes, calicoes, and ginghams, they show finely in their first newness, but cannot stand the sun and rain, and assume a very sober aspect after washing-day.

Почти на каждом шагу мы встречаем молодых людей одних с ним лет и пророчим им в душе чудесное будущее, но потом, увы, не слышим о них ничего подобного.

But our business is with Holgrave as we find him on this particular afternoon, and in the arbour of the Pyncheon garden.

Но пускай Холгрейв останется для нас таким, каким мы и нашли его в эти замечательные послеобеденные часы в беседке сада.

In that point of view, it was a pleasant sight to behold this young man, with so much faith in himself, and so fair an appearance of admirable powers-so little harmed, too, by the many tests that had tried his metal-it was pleasant to see him in his kindly intercourse with Phoebe.

Приятно смотреть на молодого человека, столь полного веры в себя, одаренного, судя по всему, удивительными способностями и совершенно не сломленного тем множеством испытаний, которым он подвергался, и особенно приятно наблюдать за его дружеской беседой с нашей Фиби.

Her thought had scarcely done him justice, when it pronounced him cold; or, if so, he had grown warmer now.

Едва ли она была права, считая его холодным человеком, если же и была, то теперь он сделался теплее.

Without such purpose on her part, and unconsciously on his, she made the House of Seven Gables like a home to him, and the garden a familiar precinct.

Совершенно непреднамеренно она сделала этот сад его любимым местом на свете.

With the insight on which he prided himself, he fancied that he could look through Phoebe, and all around her, and could read her off like a page of a child's story-book.

Считая себя человеком проницательным, художник думал, что он в состоянии видеть Фиби насквозь и читать ее, как детскую повесть.

But these transparent natures are often deceptive in their depth; these pebbles at the bottom of the fountain are further from us than we think.

Но такие прозрачные с виду натуры часто оказываются глубже, чем кажутся; этот булыжник на дне источника гораздо дальше от нас, нежели мы думаем.

Thus the artist, whatever he might judge of Phoebe's capacity, was beguiled, by some silent charm of hers, to talk freely of what he dreamed of doing in the world. He poured himself out as to another self. Very possibly, he forgot Phoebe while he talked to her, and was moved only by the inevitable tendency of thought, when rendered sympathetic by enthusiasm and emotion, to flow into the first safe reservoir which it finds.

Поэтому Холгрейв, что бы он ни думал о способностях своей собеседницы, увлекался ее молчаливой прелестью и изливал перед ней свою душу так, как перед самим собой.

But, had you peeped at them through the chinks of the garden fence, the young man's earnestness and heightened color might have led you to suppose that he was making love to the young girl!

Если бы вы посмотрели на него сквозь решетку садовой ограды, вы бы наверняка предположили, что он влюблен в молодую девушку.

At length, something was said by Holgrave that made it apposite for Phoebe to inquire what had first brought him acquainted with her cousin Hepzibah, and why he now chose to lodge in the desolate old Pyncheon House.

Наконец, Фиби спросила художника, как он познакомился с ее кузиной Г епзибой и с чего ему вздумалось поселиться в печальном, старом доме Пинчонов.

Without directly answering her, he turned from the Future, which had heretofore been the theme of his discourse, and began to speak of the influences of the Past. One subject, indeed, is but the reverberation of the other.

Не отвечая прямо на ее вопрос, он оставил будущее, которое до сих пор было темой его рассуждений, и заговорил о влиянии прошлого на настоящее.

"Shall we never, never get rid of this Past?" cried he, keeping up the earnest tone of his preceding conversation.

- Неужели мы никогда не отделаемся от влияния прошлого? - воскликнул он воодушевленным тоном.

"It lies upon the Present like a giant's dead body! In fact, the case is just as if a young giant were compelled to waste all his strength in carrying about the corpse of the old giant, his grandfather, who died a long while ago, and only needs to be decently buried. Just think a moment, and it will startle you to see what slaves we are to bygone times-to Death, if we give the matter the right word!"

- Оно лежит на настоящем, как труп какого-то великана!

"But I do not see it," observed Phoebe.

- Я совсем этого не замечаю, - произнесла Фиби.

"For example, then," continued Holgrave; "a dead man, if he happen to have made a will, disposes of wealth no longer his own; or, if he die intestate, it is distributed in accordance with the notions of men much longer dead than he. A dead man sits on all our judgment-seats; and living judges do but search out and repeat his decisions.

- Как не заметить? - сказал Холгрейв. - Мы во всем зависим от людей несуществующих.

We read in dead men's books! We laugh at dead men's jokes, and cry at dead men's pathos! We are sick of dead men's diseases, physical and moral, and die of the same remedies with which dead doctors killed their patients! We worship the living Deity according to dead men's forms and creeds!

Мы читаем книги мертвых людей, мы смеемся над шутками мертвых людей и плачем от их пафоса; мы больны болезнями мертвых людей, физическими и нравственными.

Whatever we seek to do, of our own free motion, a dead man's icy hand obstructs us!

Что бы мы ни задумали сделать по собственному усмотрению, холодная рука мертвого человека вмешивается в наши замыслы.

Turn our eyes to what point we may, a dead man's white, immitigable face encounters them, and freezes our very heart!

Посмотрите куда хотите, вы везде встретите бледное, неумолимое лицо мертвеца, от которого леденеет сердце.

And we must be dead ourselves, before we can begin to have our proper influence on our own world, which will then be no longer our world, but the world of another generation, with which we shall have no shadow of a right to interfere. I ought to have said, too, that we live in dead men's houses, as, for instance, in this of the Seven Gables!"

И сами мы станем мертвыми, прежде чем скажется наше влияние на мир, который будет уже не нашим миром, а миром другого поколения... Я должен сказать также, что мы живем в домах мертвых людей, как вот, например, в Доме с семью шпилями!

"And why not," said Phoebe, "so long as we can be comfortable in them?"

- А почему же нам не жить в нем, - спросила Фиби, - если нам здесь удобно?

"But we shall live to see the day, I trust," went on the artist, "when no man shall build his house for posterity. Why should he? He might just as reasonably order a durable suit of clothes-leather, or gutta-percha, or whatever else lasts longest-so that his great-grandchildren should have the benefit of them, and cut precisely the same figure in the world that he himself does. If each generation were allowed and expected to build its own houses, that single change, comparatively unimportant in itself, would imply almost every reform which society is now suffering for. I doubt whether even our public edifices-our capitols, state-houses, court-houses, city halls, and churches-ought to be built of such permanent materials as stone or brick. It were better that they should crumble to ruin, once in twenty years, or thereabouts, as a hint to the people to examine into and reform the institutions which they symbolise. "How you hate everything old!" said Phoebe, in dismay. "It makes me dizzy to think of such a shifting world!" "I certainly love nothing moldy," answered Holgrave. "Now, this old Pyncheon House!

- Какое удобно! - воскликнул Холгрейв.

Is it a wholesome place to live in, with its black shingles, and the green moss that shows how damp they are?-its dark, low-studded rooms?-its grime and sordidness, which are the crystallisation on its walls of the human breath that has been drawn and exhaled here, in discontent and anguish.

- Разве здорово жить в этой куче почерневших бревен, на которых от сырости проступил зеленый мох? В этих мрачных, низких комнатах? В этих грязных стенах, на которых как будто остался осадок дыхания людей, живших и умерших здесь в недовольстве судьбой и горе?

The house ought to be purified with fire-purified till only its ashes remain!

Этот дом следует очистить...

"Then why do you live in it?" asked Phoebe, a little piqued.

- Зачем же вы живете в нем? - осведомилась Фиби немного ехидно.

"Oh, I am pursuing my studies here; not in books, however," replied Holgrave.

- О, я занимаюсь здесь своей наукой, - ответил Холгрейв. - Не по книгам, впрочем.

"The house, in my view, is expressive of the odious and abominable Past, with all its bad influences, against which I have just been declaiming.

Дом этот в моих глазах является выражением прошлого, против которого я сейчас ораторствовал.

I dwell in it for a while, that I may know the better how to hate it.

Я живу в нем временно, чтобы лучше узнать его.

By the by, did you ever hear the story of Maule, the wizard, and what happened between him and your immeasurably great-grandfather?"

Кстати, слышали ли вы когда-нибудь историю колдуна Моула? Знаете, что произошло между ним и вашим предком?

"Yes, indeed!" said Phoebe;

- Да, я слышала об этом, - кивнула Фиби.

"I heard it long ago, from my father and two or three times from my cousin Hepzibah, in the month that I have been here.

- Очень давно, от моего отца, а раза два и от кузины Гепзибы - за тот месяц, что я живу здесь.

She seemed to think that all the calamities of the Pyncheons began from that quarrel with the wizard, as you call him.

Она, кажется, думает, что все бедствия Пинчонов произошли от этой ссоры с колдуном, как вы его называете.

And you, Mr. Holgrave, look as if you thought so too!

Да и вы, мистер Холгрейв, тоже как будто так считаете.

How singular, that you should believe what is so very absurd, when you reject many things that are a great deal worthier of credit!"

Странно, что вы верите в такую нелепость, а отвергаете многое, что гораздо достойнее доверия.

"I do believe it," said the artist, seriously; "not as a superstition, however, but as proved by unquestionable facts, and as exemplifying a theory.

- Да, я верю этому, - ответил художник серьезно.- Впрочем, не из предрассудков, а на основании несомненных фактов.

Now see; under those seven gables, at which we now look up-and which old Colonel Pyncheon meant to be the house of his descendants, in prosperity and happiness, down to an epoch far beyond the present-under that roof, through a portion of three centuries, there has been perpetual remorse of conscience, a constantly defeated hope, strife amongst kindred, various misery, a strange form of death, dark suspicion, unspeakable disgrace; all, or most of which calamity, I have the means of tracing to the old Puritan's inordinate desire to plant and endow a family. To plant a family! This idea is at the bottom of most of the wrong and mischief which men do. The truth is, that, once in every half century, at longest, a family should be merged into the great, obscure mass of humanity, and forget all about its ancestors. Human blood, in order to keep its freshness, should run in hidden streams as the water of an aqueduct is conveyed in subterranean pipes. In the family existence of these Pyncheons for instance-forgive me, Phoebe; but I cannot think of you as one of them-in their brief New England pedigree, there has been time enough to infect them all with one kind of lunacy or another!"

В самом деле, под этими семью шпилями, на которые мы теперь смотрим и которые старый полковник Пинчон выстроил для своих счастливых потомков, - под этой кровлей с самого начала не прекращались страдания, родственная вражда, странные смертные случаи, невыразимые несчастья, здесь царили угрызения совести, обманутые надежды, мрачные подозрения. И все эти бедствия произошли от одного безумного желания старого пуританина добиться благосостояния неправыми средствами.

"You speak very unceremoniously of my kindred," said Phoebe, debating with herself whether she ought to take offence.

- Вы говорите слишком бесцеремонно о моих предках, - сказала Фиби, сама не зная, обижаться ей или нет.

"I speak true thoughts to a true mind!" answered Holgrave, with a vehemence which Phoebe had not before witnessed in him.

-Я говорю здравые мысли здравому уму! -возразил Холгрейв с жаром, которого Фиби не замечала в нем прежде.

"The truth is as I say!

- Все именно так и есть, как я говорю!

Furthermore, the original perpetrator and father of this mischief appears to have perpetuated himself, and still walks the streets-at least, his very image, in mind and body-with the fairest prospect of transmitting to posterity as rich and as wretched an inheritance as he has received!

Виновник бедствий вашей родни будто бы до сих пор бродит по улицам - по крайней мере, бродит его точная копия - со своей жалкой мечтой.

Do you remember the daguerreotype, and its resemblance to the old portrait?"

Вы не забыли о моем дагеротипе и его сходстве со старым портретом?

"How strangely in earnest you are!" exclaimed Phoebe, looking at him with surprise and perplexity: half alarmed, and partly inclined to laugh.

- Какой вы в самом деле странный! - воскликнула Фиби, глядя на Холгрейва с удивлением и смущением.

"You talk of the lunacy of the Pyncheons-is it contagious?" "I understand you!" said the artist, coloring and laughing. "I believe I am a little mad.

- Да, я порядком странен, это я и сам знаю, -подтвердил художник. - Но виной тому ваши предки.

This subject has taken hold of my mind with the strangest tenacity of clutch, since I have lodged in yonder old gable.

Их история запала мне в душу с тех самых пор, как я здесь поселился.

As one method of throwing it off, I have put an incident of the Pyncheon family history, with which I happen to be acquainted, into the form of a legend, and mean to publish it in a magazine."

Чтобы как-нибудь от нее освободиться, я обратил в легенду одно происшествие в жизни Пинчонов, о котором узнал случайно, и намерен напечатать его в журнале.

"Do you write for the magazines?" inquired Phoebe.

- А вы пишете для журналов? - спросила Фиби.

"Is it possible you did not know it?" cried Holgrave.

- Неужели вы до сих пор не знали?

"Well, such is literary fame!

Вот какова литературная слава!

Yes, Miss Phoebe Pyncheon, among the multitude of my marvelous gifts, I have that of writing stories; and my name has figured, I can assure you, on the covers of Graham and Godey, making as respectable an appearance, for aught I could see, as any of the canonised bead-roll with which it was associated. In the humorous line, I am thought to have a very pretty way with me; and as for pathos, I am as provocative of tears as an onion.

Да, мисс Фиби Пинчон, в числе множества моих удивительных умений, я обладаю и талантом писать повести.

But shall I read you my story?"

Не хотите ли послушать меня?

"Yes, if it is not very long," said Phoebe, and added, laughingly, "nor very dull."

- Охотно, если ваша легенда не очень длинна, -ответила Фиби и прибавила, смеясь: - И не очень скучна.

As this latter point was one which the daguerreotypist could not decide for himself, he forthwith produced his roll of manuscript, and, while the late sunbeams gilded the seven gables, began to read.

Так как художник не мог сам ответить на этот последний вопрос, он вынул из кармана свою рукопись и начал читать при последних лучах солнца, золотивших семь шпилей.

Chapter Thirteen.

Глава XIII

Alice Pyncheon

Элис Пинчон

There was a message brought one day, from the worshipful Gervayse Pyncheon to young Matthew Maule, the carpenter, desiring his immediate presence at the House of Seven Gables.

"Однажды достопочтенный Джервис Пинчон прислал слугу к молодому плотнику Мэтью Моулу, чтобы тот немедленно явился в Дом с семью шпилями.

"And what does your master want with me?" said the carpenter to Mr. Pyncheon's black servant.

"Зачем я понадобился твоему господину? -спросил плотник у негра, слуги мистера Пинчона.

"Does the house need any repair?

- Разве в доме что-то сломалось?

Well it may, by this time; and no blame to my father who built it, neither!

Такое может быть, только мой отец не виноват: он на славу построил дом.

I was reading the old Colonel's tombstone no longer ago than last Sabbath; and reckoning from that date, the house has stood seven-and-thirty years.

Я читал надпись на памятнике старого полковника не далее как в прошлую субботу и рассчитал, что дом стоит уже тридцать семь лет.

No wonder if there should be a job to do on the roof." "Don't know what massa wants," answered Scipio.

Немудрено, если нужно починить где-нибудь кровлю..." - "Не знаю, чего хочет господин, -ответил негр Сципион.

"The house is a berry good house, and old Colonel Pyncheon think so too, I reckon; else why the old man haunt it so, and frighten a poor niggar as he does?" "Well, well, friend Scipio; let your master know that I'm coming," said the carpenter with a laugh.

- Дом очень хороший, видно, так думал и старый полковник Пинчон, иначе к чему старику бродить да пугать бедного негра?" - "Ну, ладно, приятель Сципион, скажи своему господину, что я иду, -сказал плотник, смеясь.

"For a fair, workmanlike job, he'll find me his man.

- Ему не найти лучшего мастера.

And so the house is haunted, is it?

Так в доме нечисто, а?

It will take a tighter workman than I am to keep the spirits out of the Seven Gables.

Но как выжить привидение из семи шпилей?

Even if the Colonel would be quit," he added, muttering to himself, "my old grandfather, the wizard, will be pretty sure to stick to the Pyncheons, as long as their walls hold together."

Если даже полковник и присмиреет, - прибавил он сквозь зубы, - так мой старый дед, колдун, наверняка не оставит в покое Пинчонов, пока будут держаться стены их дома".

"What's that you mutter to yourself, Matthew Maule?" asked Scipio.

"Что ты ворчишь там себе под нос, Мэтью Моул? - спросил Сципион.

"And what for do you look so black at me?" "No matter, darky!" said the carpenter.

- И чего ты смотришь на меня так косо?" -"Ничего.

"Do you think nobody is to look black but yourself?

Ты думаешь, что на тебя никто не должен косо глядеть?

Go, tell your master I'm coming; and if you happen to see Mistress Alice, his daughter, give Matthew Maule's humble respects to her.

Ступай, скажи своему господину, что я иду, а если встретишь мисс Элис, его дочь, так передай ей от Мэтью Моула низкий поклон.

She has brought a fair face from Italy-fair, and gentle, and proud-has that same Alice Pyncheon!"

Она вывезла из Италии смазливое личико -смазливое, нежное и гордое - эта Элис Пинчон".

"He talk of Mistress Alice!" cried Scipio, as he returned from his errand. "The low carpenter-man!

"Он говорит о мисс Элис! - думал Сципион, возвращаясь к своему господину.

He no business so much as to look at her a great way off!"

- Ему, видно, делать больше нечего, как только таращить на нее глаза!"

This young Matthew Maule, the carpenter, it must be observed, was a person little understood, and not very generally liked, in the town where he resided; not that anything could be alleged against his integrity, or his skill and diligence in the handicraft which he exercised.

Нужно сказать, что этого молодого плотника Мэтью Моула мало кто понимал и любил в городе - не потому, впрочем, что о нем известно было что-нибудь предосудительное, и не потому, что он считался плохим и ленивым мастером.

The aversion (as it might justly be called) with which many persons regarded him, was partly the result of his own character and deportment, and partly an inheritance.

Отвращение (именно отвращение), с которым многие на него смотрели, было отчасти следствием его собственного характера и поведения, а отчасти передалось ему по наследству.

He was the grandson of a former Matthew Maule, one of the early settlers of the town, and who had been a famous and terrible wizard in his day.

Он был внуком Мэтью Моула, одного из первых поселенцев города, прославившегося своим колдовством.

This old reprobate was one of the sufferers when Cotton Mather, and his brother ministers, and the learned judges, and other wise men, and Sir William Phipps, the sagacious governor, made such laudable efforts to weaken the great enemy of souls, by sending a multitude of his adherents up the rocky pathway of Gallows Hill. Since those days, no doubt, it had grown to be suspected, that, in consequence of an unfortunate overdoing of a work praiseworthy in itself, the proceedings against the witches had proved far less acceptable to the Beneficent Father than to that very Arch Enemy whom they were intended to distress and utterly overwhelm. It is not the less certain, however, that awe and terror brooded over the memories of those who died for this horrible crime of witchcraft. Their graves, in the crevices of the rocks, were supposed to be incapable of retaining the occupants who had been so hastily thrust into them.

Этот старик был казнен вместе с другими, подобными ему, но у народа остался суеверный страх, и многие были уверены, что эти мертвецы, наскоро брошенные в землю, способны подниматься из своих могил.

Old Matthew Maule, especially, was known to have as little hesitation or difficulty in rising out of his grave as an ordinary man in getting out of bed, and was as often seen at midnight as living people at noonday.

В особенности толковали о старом Мэтью Моуле, который будто бы с такой же легкостью вставал из своей могилы, как обыкновенный человек с постели.

This pestilent wizard (in whom his just punishment seemed to have wrought no manner of amends) had an inveterate habit of haunting a certain mansion, styled the House of Seven Gables, against the owner of which he pretended to hold an unsettled claim for ground-rent.

Этот злой чародей, которого виселица, по-видимому, совсем не исправила, бродил ночами по дому, называемому Домом с семью шпилями, к хозяину которого он имел претензию.

The ghost, it appears-with the pertinacity which was one of his distinguishing characteristics while alive-insisted that he was the rightful proprietor of the site upon which the house stood.

Дух, как видите, с упорством, которое было отличительной чертой живого Мэтью Моула, настаивал на том, что он - законный владелец места, где был построен дом.

His terms were, that either the aforesaid ground-rent, from the day the cellar began to be dug, should be paid down, or the mansion itself given up; else he, the ghostly creditor, would have his fingers in all the affairs of the Pyncheons, and make everything go wrong with them, though it should be a thousand years after his death.

Он требовал, чтобы упомянутый поземельный доход с того самого дня, когда начали рыть погреб, был выплачен ему сполна, или же отдан сам дом; в противном случае он, мертвец, будет вмешиваться во все дела Пинчонов и причинять им вред даже по прошествии тысячи лет после его смерти.

It was a wild story, perhaps, but seemed not altogether so incredible, to those who could remember what an inflexibly obstinate old fellow this wizard Maule had been.

История, пожалуй, нелепая, но она не казалась невероятной тем, кто помнил, каким непоколебимым упрямцем был этот старик Мэтью Моул.

Now, the wizard's grandson, the young Matthew Maule of our story, was popularly supposed to have inherited some of his ancestor's questionable traits.

Внук колдуна, молодой Мэтью Моул, по общему мнению, унаследовал некоторые из подозрительных качеств своего предка.

It is wonderful how many absurdities were promulgated in reference to the young man.

Странно сказать, сколько нелепых толков ходило в народе об этом молодом человеке.

He was fabled, for example, to have a strange power of getting into people's dreams, and regulating matters there according to his own fancy, pretty much like the stage-manager of a theater.

Говорили, например, что он может вторгаться в сны других людей.

There was a great deal of talk among the neighbors, particularly the petticoated ones, about what they called the witchcraft of Maule's eye. Some said that he could look into people's minds; others, that by the marvelous power of this eye, he could draw people into his own mind, or send them, if he pleased, to do errands to his grandfather, in the spiritual world; others, again, that it was what is termed an Evil Eye, and possessed the valuable faculty of blighting corn, and drying children into mummies with the heartburn.

Одни утверждали, что глаза Моула обладают невероятной силой, благодаря которой он умеет проникать в умы людей; другие - что он может заставить любого думать по своему или, если ему угодно, послать человека к своему деду на тот свет; еще некоторые уверяли, что Моул одним взглядом способен уничтожить урожай хлебов и высушить ребенка, как египетскую мумию.

But, after all, what worked most to the young carpenter's disadvantage was, first, the reserve and sternness of his natural disposition, and next, the fact of his not being a church-communicant, and the suspicion of his holding heretical tenets in matters of religion and polity.

Но больше всего молодому плотнику вредили во мнении общества врожденная осторожность и суровость характера, а также то, что он удалялся от церкви, навлекая на себя подозрения в еретических идеях.

After receiving Mr. Pyncheon's message, the carpenter merely tarried to finish a small job, which he happened to have in hand, and then took his way towards the House of Seven Gables.

После того как Сципион передал Моулу требование мистера Пинчона, плотник окончил небольшую работу, которую делал в то время, и отправился в Дом с семью шпилями.

This noted edifice, though its style might be getting a little out of fashion, was still as respectable a family residence as that of any gentleman in town.

Это замечательное здание, несмотря на свою несколько устарелую архитектуру, было все еще одним из лучших городских домов.

The present owner, Gervayse Pyncheon, was said to have contracted a dislike to the house, in consequence of a shock to his sensibility, in early childhood, from the sudden death of his grandfather. In the very act of running to climb Colonel Pyncheon's knee, the boy had discovered the old Puritan to be a corpse!

Тогдашний его владелец, Джервис Пинчон, однако же, не любил, как поговаривают, этот дом из-за тяжелого впечатления, произведенного на него в детстве внезапной смертью деда: тогда, подбежав к полковнику, чтобы взобраться к нему на колени, он заметил, что старый пуританин мертв.

On arriving at manhood, Mr. Pyncheon had visited England, where he married a lady of fortune, and had subsequently spent many years, partly in the mother country, and partly in various cities on the continent of Europe.

Повзрослев, мистер Пинчон посетил Англию, женился там на богатой леди и потом провел несколько лет отчасти на родине своей матери, а отчасти в разных городах Европейского материка.

During this period, the family mansion had been consigned to the charge of a kinsman, who was allowed to make it his home, for the time being, in consideration of keeping the premises in thorough repair.

В этот период наследственный дом был предоставлен в распоряжение одного родственника, который взял на себя обязанность сохранять его в первоначальном виде.

So faithfully had this contract been fulfilled, that now, as the carpenter approached the house, his practiced eye could detect nothing to criticise in its condition.

Это обещание выполнялось им так хорошо, что теперь, приближаясь к дому, плотник не замечал в нем никаких признаков повреждения.

The peaks of the seven gables rose up sharply; the shingled roof looked thoroughly watertight; and the glittering plaster-work entirely covered the exterior walls, and sparkled in the October sun, as if it had been new only a week ago. The house had that pleasant aspect of life which is like the cheery expression of comfortable activity in the human countenance.

Семь шпилей стремились вверх, гонтовая крыша была непроницаема для дождя, а блестящая штукатурка покрывала стены и сверкала в лучах октябрьского солнца так, как будто была положена всего неделю назад.

You could see, at once, that there was the stir of a large family within it.

С первого взгляда было заметно, что дом населяет большое шумное семейство.

A huge load of oak wood was passing through the gateway, towards the outbuildings in the rear; the fat cook-or probably it might be the housekeeper-stood at the side door, bargaining for some turkeys and poultry, which a countryman had brought for sale.

Через ворота въехал на задний двор большой воз с дровами; дородный повар стоял у боковой двери и торговался с селянином о цене на несколько привезенных им в город индеек и кур.

Now and then, a maid-servant, neatly dressed, and now the shining sable face of a slave, might be seen bustling across the windows, in the lower part of the house.

Время от времени горничная выглядывала из окна нижнего этажа.

At an open window of a room in the second storey, hanging over some pots of beautiful and delicate flowers-exotics, but which had never known a more genial sunshine than that of the New England autumn-was the figure of a young lady, an exotic, like the flowers, and beautiful and delicate as they.

А в открытом окне второго этажа видна была склонившаяся над горшками прелестных чужеземных цветов молодая леди, тоже чужеземная и столь же прелестная.

Her presence imparted an indescribable grace and faint witchery to the whole edifice.

Ее присутствие сообщало невыразимое очарование всему зданию.

In other respects, it was a substantial, jolly-looking mansion, and seemed fit to be the residence of a patriarch, who might establish his own headquarters in the front gable, and assign one of the remainder to each of his six children; while the great chimney in the center should symbolise the old fellow's hospitable heart, which kept them all warm, and made a great whole of the seven smaller ones.

На переднем шпиле находились солнечные часы.

There was a vertical sundial on the front gable, and as the carpenter passed beneath it, he looked up and noted the hour. "Three o'clock!" said he to himself.

Плотник, подойдя ближе, поднял голову и посмотрел на них. "Три часа! - сказал он сам себе.

"My father told me that dial was put up only an hour before the old Colonel's death.

- Отец говорил, что эти часы были поставлены незадолго до смерти полковника.

How truly it has kept time these seven-and-thirty years past! The shadow creeps and creeps, and is always looking over the shoulder of the sunshine!"

Как верно показывают они время тридцать семь лет!"

It might have befitted a craftsman, like Matthew Maule, on being sent for to a gentleman's house, to go to the back door, where servants and work people were usually admitted; or at least to the side entrance, where the better class of tradesmen made application. But the carpenter had a great deal of pride and stiffness in his nature; and, at this moment, moreover, his heart was bitter with the sense of hereditary wrong, because he considered the great Pyncheon House to be standing on soil which should have been his own.

Простому ремесленнику, как Мэтью Моул, приличнее было бы явиться по зову джентльмена на задний двор, где обыкновенно принимали слуг и рабочих, или по крайней мере пройти через боковую дверь, куда пускали торговцев, но плотник был горд по натуре своей, а в эту минуту, сверх того, ощущал в сердце горькую обиду, потому что, по его мнению, огромный дом Пинчонов стоял на земле, которая должна была принадлежать ему.

On this very site, besides a spring of delicious water, his grandfather had felled the pine-trees and built a cottage, in which children had been born to him; and it was only from a dead man's stiffened fingers that Colonel Pyncheon had wrested away the title-deeds.

На этом самом месте, возле источника свежей, прекрасной воды, его дед повалил несколько сосен и срубил себе хижину, в которой родились его дети, и полковник Пинчон вырвал право на владение этой землей только из окостеневших рук.

So young Maule went straight to the principal entrance, beneath a portal of carved oak, and gave such a peal of the iron knocker that you would have imagined the stern old wizard himself to be standing on the threshold.

Итак, молодой Моул подошел прямо к главному входу и застучал так громко железным молотком, как будто сам старый колдун стоял у порога.

Black Scipio answered the summons, in a prodigious hurry; but showed the whites of his eyes, in amazement, on beholding only the carpenter.

Сципион поспешил на стук и изумленно вытаращил глаза, увидев перед собой плотника.

"Lord-a-mercy! what a great man he be, this carpenter fellow!" mumbled Scipio, down in his throat. "Anybody think he beat on the door with his biggest hammer!"

- Боже, помилуй нас! Что за важная персона этот плотник! - проворчал про себя негр.

"Here I am!" said Maule, sternly.

- Ну, вот и я! - сказал сурово Моул.

"Show me the way to your master's parlour!"

- Где твой господин?

As he stepped into the house, a note of sweet and melancholy music thrilled and vibrated along the passageway, proceeding from one of the rooms above stairs.

Когда он вошел в дом, из одной комнаты второго этажа неслась приятная меланхолическая музыка.

It was the harpsichord which Alice Pyncheon had brought with her from beyond the sea.

То слышны были клавикорды, которые Элис Пинчон привезла с собой из-за моря.

The fair Alice bestowed most of her maiden leisure between flowers and music, although the former were apt to droop, and the melodies were often sad.

Прелестная Элис посвящала большую часть своего досуга цветам и музыке, хотя цветы, как всегда, быстро увядали, а ее мелодии часто бывали печальны.

She was of foreign education, and could not take kindly to the New England modes of life, in which nothing beautiful had ever been developed.

Она воспитывалась в иностранных государствах и не могла любить новоанглийского образа жизни.

As Mr. Pyncheon had been impatiently awaiting Maule's arrival, black Scipio, of course, lost no time in ushering the carpenter into his master's presence.

Так как мистер Пинчон ждал Моула с нетерпением, то Сципион, не теряя времени, провел к нему плотника.

The room in which this gentleman sat was a parlour of moderate size, looking out upon the garden of the house, and having its windows partly shadowed by the foliage of fruit trees.

Комната, в которой сидел этот джентльмен, была так называемой приемной, обращенной окнами в сад.

It was Mr. Pyncheon's peculiar apartment, and was provided with furniture in an elegant and costly style, principally from Paris; the floor (which was unusual, at that day) being covered with a carpet, so skilfully and richly wrought, that it seemed to glow as with living flowers.

Она была обставлена новомодной и дорогой мебелью, преимущественно вывезенной мистером Пинчоном из Парижа; пол был покрыт ковром (роскошь в то время необыкновенная), так искусно и богато вытканным, как будто он состоял из живых цветов.

In one corner stood a marble woman, to whom her own beauty was the sole and sufficient garment.

В одном углу стояла мраморная статуэтка обнаженной женщины.

Some pictures-that looked old, and had a mellow tinge diffused through all their artful splendour-hung on the walls.

Несколько портретов, старых с виду, висело на стенах.

Near the fireplace was a large and very beautiful cabinet of ebony, inlaid with ivory; a piece of antique furniture which Mr. Pyncheon had bought in Venice, and which he used as the treasure-place for medals, ancient coins, and whatever small and valuable curiosities he had picked up on his travels.

Возле камина стоял большой прекрасный шкаф красного дерева, купленный мистером Пинчоном в Венеции. В этом шкафу он хранил медали, древние монеты и разные мелкие и дорогие редкости, собранные им во время путешествий.

Through all this variety of decoration, however, the room showed its original characteristics; its low stud, its crossbeam, its chimneypiece, with the old-fashioned Dutch tiles; so that it was the emblem of a mind industriously stored with foreign ideas, and elaborated into artificial refinement, but neither larger, nor, in its proper self, more elegant than before.

Однако же, несмотря на все эти разнообразные украшения, в глаза бросались первоначальные особенности комнаты - низкий потолок с перекладинами и старинная печка с голландскими изразцами. Это как бы символизировало ум, снабженный иноземными идеями и искусственно утонченный, но не ставший оттого ни шире, ни изящнее.

There were two objects that appeared rather out of place in this very handsomely furnished room.

Два предмета казались не на своем месте в этой прекрасно убранной комнате.

One was a large map, or surveyor's plan, of a tract of land, which looked as if it had been drawn a good many years ago, and was now dingy with smoke, and soiled here and there with the touch of fingers.

Один - большая карта, или план земель и лесов, начерченный, по-видимому, уже довольно давно, почерневший от дыма и засаленный кое-где пальцами.

The other was a portrait of a stern old man, in a Puritan garb, painted roughly, but with a bold effect, and a remarkably strong expression of character.

Другой - портрет сурового старика в пуританском костюме, написанный грубой, но смелой кистью.

At a small table, before a fire of English sea coal, sat Mr. Pyncheon, sipping coffee, which had grown to be a very favorite beverage with him in France.

У маленького столика, перед горящими углями, сидел мистер Пинчон и пил кофе - привычка, которую он приобрел во Франции.

He was a middle-aged and really handsome man, with a wig flowing down upon his shoulders; his coat was of blue velvet, with lace on the borders and at the buttonholes; and the firelight glistened on the spacious breadth of his waistcoat, which was flowered all over with gold.

Это был очень красивый мужчина средних лет, в парике с длинными локонами. Кафтан его был из синего бархата, с галунами по обшлагам и вокруг петель, а камзол сверкал золотым шитьем.

On the entrance of Scipio, ushering in the carpenter, Mr. Pyncheon turned partly round, but resumed his former position, and proceeded deliberately to finish his cup of coffee, without immediate notice of the guest whom he had summoned to his presence.

Когда Сципион ввел плотника, мистер Пинчон немного повернулся, но потом продолжил медленно пить кофе, не обращая внимания на гостя, за которым посылал.

It was not that he intended any rudeness, or improper neglect-which, indeed, he would have blushed to be guilty of-but it never occurred to him that a person in Maule's station had a claim on his courtesy, or would trouble himself about it, one way or the other.

Он не намерен был оскорбить плотника - он покраснел бы от такого поступка, - ему просто не приходило в голову, что человек в положении Моула мог ожидать от него учтивости.

The carpenter, however, stepped at once to the hearth, and turned himself about, so as to look Mr. Pyncheon in the face.

Плотник, однако же, подошел прямо к камину и встал перед мистером Пинчоном.

"You sent for me," said he. "Be pleased to explain your business, that I may go back to my own affairs."

"Вы за мной посылали, - сказал он, - не угодно ли вам объяснить, что вам нужно, у меня не так много времени". - "А!

"Ah! excuse me," said Mr. Pyncheon, quietly.

Виноват, - спокойно проговорил мистер Пинчон.

"I did not mean to tax your time without a recompense.

- Я не намерен был отнимать у тебя время без вознаграждения.

Your name, I think, is Maule-Thomas or Matthew Maule-a son or grandson of the builder of this house?" "Matthew Maule," replied the carpenter, "son of him who built the house-grandson of the rightful proprietor of the soil." "I know the dispute to which you allude," observed Mr. Pyncheon with undisturbed equanimity.

Тебя зовут, я думаю, Моул - Томас или Мэтью Моул. Ты сын или внук мастера, который строил этот дом?" - "Мэтью Моул, - ответил плотник. -Сын того, кто построил этот дом, - внук настоящего владельца земли". - "Я знаю о тяжбе, на которую ты намекаешь, - заметил мистер Пинчон с невозмутимым равнодушием.

"I am well aware that my grandfather was compelled to resort to a suit at law, in order to establish his claim to the foundation-site of this edifice.

- Я очень хорошо знаю, что мой дед был вынужден прибегнуть к помощи закона для того, чтобы удержать право на землю, на которой построено это здание.

We will not, if you please, renew the discussion.

Не будем возобновлять столь давний спор.

The matter was settled at the time, and by the competent authorities-equitably, it is to be presumed-and, at all events, irrevocably.

Дело это было решено в свое время - решено справедливо, разумеется, и во всяком случае необратимо.

Yet, singularly enough, there is an incidental reference to this very subject in what I am now about to say to you.

Но, хотя это довольно странно, есть тут одно обстоятельство, о котором я и хочу с тобой поговорить.

And this same inveterate grudge-excuse me, I mean no offence-this irritability, which you have just shown, is not entirely aside from the matter." "If you can find anything for your purpose, Mr. Pyncheon," said the carpenter, "in a man's natural resentment for the wrongs done to his blood, you are welcome to it!" "I take you at your word, Goodman Maule," said the owner of the seven gables, with a smile, "and will proceed to suggest a mode in which your hereditary resentments-justifiable, or otherwise-may have had a bearing on my affairs.

Твоя досада, Моул, - правомерна она или нет -может иметь влияние на мои дела.

You have heard, I suppose, that the Pyncheon family, ever since my grandfather's days, have been prosecuting a still unsettled claim to a very large extent of territory at the eastward?" "Often," replied Maule-and it is said that a smile came over his face-"very often, from my father!" "This claim," continued Mr. Pyncheon, after pausing a moment, as if to consider what the carpenter's smile might mean, "appeared to be on the very verge of a settlement and full allowance, at the period of my grandfather's decease.

Ты, я думаю, слышал, что род Пинчонов до сих пор пытается доказать свое, еще непризнанное, право на обширные земли на востоке?" - "Часто слышал, - ответил Моул, и при этом, говорят, на его лице мелькнула улыбка. - Часто слышал от отца". - "Это право, - продолжал мистер Пинчон, помолчав с минуту, как будто размышляя, что могла означать улыбка плотника, - это право было уже почти признано перед смертью моего дедушки.

It was well known, to those in his confidence, that he anticipated neither difficulty nor delay. Now, Colonel Pyncheon, I need hardly say, was a practical man, well acquainted with public and private business, and not at all the person to cherish ill-founded hopes, or to attempt the following out of an impracticable scheme.

Люди, знакомые с ним близко, знали, что полковник Пинчон был человеком практичным и не обольщал себя безосновательными надеждами; он не стал бы браться за осуществление плана, который невозможно было бы исполнить.

It is obvious to conclude, therefore, that he had grounds, not apparent to his heirs, for his confident anticipation of success in the matter of this eastern claim.

Поэтому надо полагать, что у него были основания, не известные его наследникам, добиваться с такой уверенностью успеха в своем притязании на восточные земли.

In a word I believe-and my legal advisers coincide in the belief, which moreover, is authorised, to a certain extent, by the family traditions-that my grandfather was in possession of some deed, or other document, essential to this claim, but which has since disappeared." "Very likely," said Matthew Maule-and again, it is said, there was a dark smile on his face-"but what can a poor carpenter have to do with the grand affairs of the Pyncheon family?" "Perhaps nothing," returned Mr. Pyncheon: "possibly much!"

Словом, я уверен - и мои советники-юристы соглашаются с моим мнением, подтверждаемым в некоторой степени и нашими фамильными преданиями, - я уверен, что мой дед владел каким-то актом, необходимым для решения дела, но этот акт исчез". - "Весьма вероятно, - сказал Мэтью Моул, и опять, говорят, на лице его мелькнула мрачная улыбка. - Но что общего имеет простой плотник с великими делами дома Пинчонов?" - "Может быть, и ничего, - ответил мистер Пинчон. - А может быть, и много общего!"

Here ensued a great many words between Matthew Maule and the proprietor of the Seven Gables, on the subject which the latter had thus broached.

Тут они долго толковали между собой о предмете, интересовавшем владельца Дома с семью шпилями.

It seems (though Mr. Pyncheon had some hesitation in referring to stories so exceedingly absurd in their aspect) that the popular belief pointed to some mysterious connection and dependence, existing between the family of the Maules and these vast, unrealized possessions of the Pyncheons.

Народное предание уверяет (хотя мистер Пинчон с некоторым затруднением говорил об этих, по-видимому, столь нелепых рассказах), что будто бы между родом Моула и этими обширными, недоступными еще для Пинчонов восточными землями существовала какая-то взаимосвязь.

It was an ordinary saying, that the old wizard, hanged though he was, had obtained the best end of the bargain, in his contest with Colonel Pyncheon; inasmuch as he had got possession of the great eastern claim, in exchange for an acre or two of garden-ground.

Г оворили, что старый колдун, несмотря на то, что был повешен, в борьбе своей с полковником Пинчоном взял над ним верх, потому как взамен одного или двух акров земли захватил в свои руки право на восточные земли.

A very aged woman, recently dead, had often used the metaphorical expression, in her fireside talk, that miles and miles of the Pyncheon lands had been shovelled into Maule's grave; which, by the by, was but a very shallow nook, between two rocks, near the summit of Gallows Hill.

Одна очень старая женщина, умершая недавно, часто во время вечерних посиделок употребляла метафорическое выражение, что, дескать, обширные территории земель Пинчонов похоронены в могиле Моула, хотя эта могила занимала всего лишь маленький уголок между двух скал, у вершины Висельного холма.

Again, when the lawyers were making inquiry for the missing document, it was a byword, that it would never be found, unless in the wizard's skeleton hand.

Кроме того, когда юристы разыскивали потерянный документ, в народе начали толковать, что этот документ найдут только в руке погребенного колдуна.

So much weight had the shrewd lawyers assigned to these fables, that (but Mr. Pyncheon did not see fit to inform the carpenter of the fact) they had secretly caused the wizard's grave to be searched. Nothing was discovered, however, except that, unaccountably, the right hand of the skeleton was gone.

Этой нелепости проницательные юристы придали такую важность (впрочем, мистер Пинчон не сообщил об этом плотнику), что решились раскопать потихоньку могилу старого Моула, но ничего не было обнаружено, увидели только, что правой руки у скелета вовсе нет.

Now, what was unquestionably important, a portion of these popular rumors could be traced, though rather doubtfully and indistinctly, to chance words and obscure hints of the executed wizard's son, and the father of this present Matthew Maule.

Однако же в народе ходили толки - впрочем, сомнительные и неопределенные - об участии в пропаже документа сына колдуна Моула, отца молодого плотника.

And here Mr. Pyncheon could bring an item of his own personal evidence into play.

Сам мистер Пинчон мог подтвердить их отчасти.

Though but a child at the time, he either remembered or fancied that Matthew's father had had some job to perform on the day before, or possibly the very morning of the Colonel's decease, in the private room where he and the carpenter were at this moment talking.

Он был в то время еще ребенком, однако помнил, или ему казалось, что он помнит, как отец Мэтью Моула, в день смерти полковника, что-то чинил в той самой комнате, где он теперь разговаривал с плотником.

Certain papers belonging to Colonel Pyncheon, as his grandson distinctly recollected, had been spread out on the table.

Пинчон даже ясно припоминал, что некоторые бумаги, принадлежавшие полковнику, были разбросаны в то время по столу.

Matthew Maule understood the insinuated suspicion. "My father," he said, but still there was that dark smile, making a riddle of his countenance, "my father was an honester man than the bloody old Colonel!

Мэтью Моул понял высказанное мистером Пинчоном подозрение. "Отец мой, - сказал он, но все с той же загадочной мрачной улыбкой на лице, - был человеком честным!

Not to get his rights back again would he have carried off one of those papers!" "I shall not bandy words with you," observed the foreign-bred Mr. Pyncheon, with haughty composure. "Nor will it become me to resent any rudeness towards either my grandfather or myself.

Он не унес бы ни одной из этих бумаг, если бы и мог этим вернуть себе потерянные права!" - "Я не стану с тобой спорить, - заметил воспитанный за границей мистер Пинчон с надменным спокойствием.

A gentleman, before seeking intercourse with a person of your station and habits, will first consider whether the urgency of the end may compensate for the disagreeableness of the means.

- Но джентльмен, желая иметь дело с человеком твоего звания и образованности, должен наперед понимать, стоит ли цель средств.

It does so, in the present instance."

В настоящем случае она того стоит".

He then renewed the conversation, and made great pecuniary offers to the carpenter, in case the latter should give information leading to the discovery of the lost document, and the consequent success of the eastern claim.

С этими словами он стал предлагать плотнику значительные суммы денег, если тот соблаговолит дать ему какие-нибудь объяснения, которые помогут отыскать документ о восточных землях.

For a long time Matthew Maule is said to have turned a cold ear to these propositions. At last, however, with a strange kind of laugh, he inquired whether Mr. Pyncheon would make over to him the old wizard's homestead ground, together with the House of Seven Gables, now standing on it, in requital of the documentary evidence so urgently required.

Мэтью Моул долго, говорят, слушал равнодушно эти предложения, но наконец как-то странно засмеялся и спросил, согласится ли мистер Пинчон отдать ему за этот столь важный документ землю, принадлежавшую старому колдуну, вместе со стоявшим на ней теперь Домом с семью шпилями.

The wild chimney-corner legend (which, without copying all its extravagances, my narrative essentially follows) here gives an account of some very strange behavior on the part of Colonel Pyncheon's portrait.

Здесь предание, которого я придерживаюсь в своем рассказе, говорит о весьма странном поведении портрета полковника Пинчона.

This picture, it must be understood, was supposed to be so intimately connected with the fate of the house, and so magically built into its walls, that, if once it should be removed that very instant the whole edifice would come thundering down in a heap of dusty ruin.

Портрет этот, по общему мнению, был так тесно связан с судьбой дома и таким магическим образом прикреплен к стене, что если бы его сняли, то в ту же самую минуту все здание рухнуло бы и превратилось в кучу пыльных развалин.

All through the foregoing conversation between Mr. Pyncheon and the carpenter, the portrait had been frowning, clenching its fist, and giving many such proofs of excessive discomposure, but without attracting the notice of either of the two colloquists.

В течение всего предшествовавшего разговора между мистером Пинчоном и плотником портрет хмурился, сжимал кулаки и подавал другие подобные знаки чрезвычайного раздражения, не обращая на себя внимания ни одного из собеседников.

And, finally, at Matthew Maule's audacious suggestion of a transfer of the seven-gabled structure, the ghostly portrait is averred to have lost all patience, and to have shown itself on the point of descending bodily from its frame. But such incredible incidents are merely to be mentioned aside.

Наконец, при дерзком предложении Мэтью Моула уступить ему Дом с семью шпилями, он якобы потерял всякое терпение и выразил явную готовность выскочить из рамы.

"Give up this house!" exclaimed Mr. Pyncheon, in amazement at the proposal.

"Отдать дом! - воскликнул мистер Пинчон, в изумлении от такого предложения.

"Were I to do so, my grandfather would not rest quiet in his grave!" "He never has, if all stories are true," remarked the carpenter, composedly.

- Если бы я это сделал, то мой дед не лежал бы спокойно в своем гробу!" - "Да он и без того не лежит, если правду толкуют в народе, - спокойно заметил плотник.

"But that matter concerns his grandson more than it does Matthew Maule.

- Но это дело касается больше его внука, чем Мэтью Моула.

I have no other terms to propose."

Других условий у меня нет".

Impossible as he at first thought it to comply with Maule's conditions, still, on a second glance, Mr. Pyncheon was of opinion that they might at least be made matter of discussion.

Хотя мистер Пинчон находил сперва невозможным согласиться на предложение Моула, однако, подумав с минуту, согласился с тем, что его стоит по крайней мере рассмотреть.

He himself had no personal attachment for the house, nor any pleasant associations connected with his childish residence in it.

Сам он не питал особенной привязанности к дому, и проведенное здесь детство не было для него сопряжено с приятными воспоминаниями.

On the contrary, after seven-and-thirty years, the presence of his dead grandfather seemed still to pervade it, as on that morning when the affrighted boy had beheld him, with so ghastly an aspect, stiffening in his chair.

Напротив, по истечении тридцати семи лет присутствие его покойного деда все еще как будто омрачало стены дома, как в то утро, когда он, будучи мальчиком, с ужасом увидел мертвого старика, сидевшего в кресле с нахмуренным лицом.

His long abode in foreign parts, moreover, and familiarity with many of the castles and ancestral halls of England, and the marble palaces of Italy, had caused him to look contemptuously at the House of Seven Gables, whether in point of splendour or convenience.

Сверх того, долгое пребывание мистера Пинчона в иностранных государствах, знакомство со многими наследственными замками и палатами в Англии и с мраморными итальянскими дворцами заставили его с пренебрежением относиться к Дому с семью шпилями.

It was a mansion exceedingly inadequate to the style of living which it would be incumbent on Mr. Pyncheon to support, after realising his territorial rights.

Этот дом совершенно не соответствовал образу жизни, какой должен был вести мистер Пинчон, особенно после того, как он получит права на новые земли.

His steward might deign to occupy it, but never, certainly, the great landed proprietor himself.

Его управитель еще мог снизойти до того, чтобы здесь поселиться, но ни в коем случае не сам владелец огромного имения.

In the event of success, indeed, it was his purpose to return to England; nor, to say the truth, would he recently have quitted that more congenial home, had not his own fortune, as well as his deceased wife's, begun to give symptoms of exhaustion.

Он намерен был в случае успеха вернуться в Англию; по правде сказать, он вообще не решился бы жить в Доме с семью шпилями, если бы его собственное состояние и состояние его покойной жены не начали истощаться.

The eastern claim once fairly settled, and put upon the firm basis of actual possession, Mr. Pyncheon's property-to be measured by miles, not acres-would be worth an earldom, and would reasonably entitle him to solicit or enable him to purchase, that elevated dignity from the British monarch.

Удайся тяжба о восточных землях, доведенная некогда почти до окончательной победы, тогда владения мистера Пинчона сравнялись бы с каким-нибудь графством и дали бы ему право ходатайствовать об этом титуле.

Lord Pyncheon!-or the Earl of Waldo!-how could such a magnate be expected to contract his grandeur within the pitiful compass of seven shingled gables?

Лорд Пинчон! Или граф Вальдо!

In short, on an enlarged view of the business, the carpenter's terms appeared so ridiculously easy, that Mr. Pyncheon could scarcely forbear laughing in his face.

Словом, когда мистер Пинчон обдумал это дело, условия плотника показались ему такими скромными, что он едва мог удержаться от смеха.

He was quite ashamed, after the foregoing reflections, to propose any diminution of so moderate a recompense for the immense service to be rendered. "I consent to your proposition, Maule," cried he.

Ему стало даже стыдно при мысли о столь умеренной награде за огромную услугу, которую ему брались оказать. "Хорошо, я согласен на твое предложение, Моул, - сказал он.

"Put me in possession of the document essential to establish my rights, and the House of Seven Gables is your own!"

- Достань мне документ, который поможет мне выиграть тяжбу, и Дом с семью шпилями - твой!"

According to some versions of the story, a regular contract to the above effect was drawn up by a lawyer, and signed and sealed in the presence of witnesses.

Согласно преданию, юристом был составлен формальный контракт между мистером Пинчоном и внуком колдуна, который они подписали в присутствии свидетелей.

Others say that Matthew Maule was contented with a private written agreement, in which Mr. Pyncheon pledged his honor and integrity to the fulfilment of the terms concluded upon.

Другие говорят, что Мэтью Моул удовольствовался частным письменным обязательством, в котором мистер Пинчон ручался своей честью исполнить заключенную между ними договоренность.

The gentleman then ordered wine, which he and the carpenter drank together, in confirmation of their bargain.

После этого хозяин дома велел подать вина и выпил по рюмке со своим гостем в подтверждение сделки.

During the whole preceding discussion and subsequent formalities, the old Puritan's portrait seems to have persisted in its shadowy gestures of disapproval; but without effect, except that, as Mr. Pyncheon set down the emptied glass, he thought he beheld his grandfather frown.

Во время всего их разговора портрет старого пуританина продолжал обнаруживать признаки неудовольствия, но собеседники этого не замечали; только когда мистер Пинчон ставил на стол пустую рюмку, ему показалось, что его нарисованный дед нахмурился.

"This sherry is too potent a wine for me; it has affected my brain already," he observed, after a somewhat startled look at the picture.

"Этот херес для меня слишком крепок, он всегда действует на мою голову, - сказал Пинчон, посмотрев с некоторым удивлением на картину.

"On returning to Europe, I shall confine myself to the more delicate vintages of Italy and France, the best of which will not bear transportation." "My Lord Pyncheon may drink what wine he will, and wherever he pleases," replied the carpenter, as if he had been privy to Mr. Pyncheon's projects.

- Когда вернусь в Европу, ограничусь самыми нежными итальянскими и французскими винами, лучшие из них не терпят перевозки". - "Да, тогда вы сможете пить какое угодно вино и где вам вздумается, - ответил плотник, как будто он был советником в честолюбивых планах мистера Пинчона.

"But first, sir, if you desire tidings of this lost document, I must crave the favor of a little talk with your fair daughter Alice." "You are mad, Maule!" exclaimed Mr. Pyncheon, haughtily; and now, at last, there was anger mixed up with his pride.

- Но, во-первых, сэр, если вы желаете получить известия об этом потерянном документе, то я должен просить у вас позволения поговорить немножко с вашей прелестной дочерью Элис". -"Ты с ума сошел, Моул! - вскрикнул мистер Пинчон надменно, и теперь уже гнев примешивался к его гордости.

"What can my daughter have to do with a business like this?"

- Что общего может иметь моя дочь с таким делом?"

Indeed, at this new demand on the carpenter's part, the proprietor of the Seven Gables was even more thunderstruck than at the cool proposition to surrender his house. There was at least, an assignable motive for the first stipulation; there appeared to be none whatever for the last.

Действительно, эта новая просьба плотника поразила владельца семи шпилей даже сильнее, нежели спокойное предложение уступить ему дом.

Nevertheless, Matthew Maule sturdily insisted on the young lady being summoned, and even gave her father to understand, in a mysterious kind of explanation-which made the matter considerably darker than it looked before-that the only chance of acquiring the requisite knowledge was through the clear, crystal medium of a pure and virgin intelligence like that of the fair Alice.

Несмотря на это, Мэтью Моул упорно настаивал, чтобы к нему привели молодую леди, и даже дал понять ее отцу таинственным намеком, что получить верные сведения о документе можно только посредством такого чистого ума, каким обладала прелестная Элис.

Not to encumber our story with Mr. Pyncheon's scruples whether of conscience, pride, or fatherly affection, he at length ordered his daughter to be called.

Не станем распространяться о всевозможных переживаниях и сомнениях мистера Пинчона. Скажем только, что он наконец велел просить к себе дочь.

He well knew that she was in her chamber, and engaged in no occupation that could not readily be laid aside; for, as it happened, ever since Alice's name had been spoken, both her father and the carpenter had heard the sad and sweet music of her harpsichord, and the airier melancholy of her accompanying voice.

Он знал, что она находится в своей комнате и занята делом, которое не могло быть тотчас отложено в сторону, потому что в ту самую минуту, когда было произнесено имя Элис, отец ее и плотник услышали печальную и сладостную музыку клавикордов и нежный голос девушки.

So Alice Pyncheon was summoned, and appeared.

Но Элис Пинчон явилась к нему немедленно.

A portrait of this young lady, painted by a Venetian artist, and left by her father in England, is said to have fallen into the hands of the present Duke of Devonshire, and to be now preserved at Chatsworth, not on account of any associations with the original, but for its value as a picture, and the high character of beauty in the countenance.

Г оворят, что великолепный портрет этой молодой леди, написанный одним венецианским художником и оставленный ее отцом в Англии, достался нынешнему герцогу Девонширскому и теперь хранится в Честворте.

If ever there was a lady born, and set apart from the world's vulgar mass by a certain gentle and cold stateliness, it was this very Alice Pyncheon.

Если когда-либо и была рождена леди, выделявшаяся из толпы обыкновенных людей какой-то холодной величавостью, так это Элис Пинчон.

Yet there was the womanly mixture in her, the tenderness, or, at least, the tender capabilities.

Но в ней было столь же много женственности и нежности.

For the sake of that redeeming quality, a man of generous nature would have forgiven all her pride, and have been content almost to lie down in her path, and let Alice set her slender foot upon his heart. All that he would have required was simply the acknowledgment that he was indeed a man, and a fellow being, molded of the same elements as she.

Благодаря этим достоинствам человек великодушный простил бы девушке всю ее гордость; мало того, он, вероятно, лег бы на ее пути и позволил бы легкой ножке Элис наступить на его сердце, а за это самопожертвование он пожелал бы от нее, быть может, только простого признания, что он создан из тех же самых стихий, как и она.

As Alice came into the room her eyes fell upon the carpenter, who was standing near its center, clad in a green woollen jacket, a pair of loose breeches, open at the knees, and with a long pocket for his rule, the end of which protruded; it was as proper a mark of the artisan's calling, as Mr. Pyncheon's full-dress sword of that gentleman's aristocratic pretensions. A glow of artistic approval brightened over Alice Pyncheon's face; she was struck with admiration-which she made no attempt to conceal-of the remarkable comeliness, strength, and energy, of Maule's figure.

Когда Элис вошла в комнату, ее взгляд упал прежде всего на плотника, который стоял посреди комнаты. На лице девушки отразилось удивление при виде той силы и энергии, которыми отличалась наружность Моула.

But that admiring glance (which most other men, perhaps, would have cherished as a sweet recollection, all through life) the carpenter never forgave.

Но плотник не смог простить ей этого изумленного взгляда, хотя много нашлось бы людей, которые всю жизнь хранили бы о нем сладкое воспоминание.

It must have been the devil himself that made Maule so subtile in his perception.

Видно сам нечистый спутал мысли Мэтью Моула.

"Does the girl look at me as if I were a brute beast?" thought he, setting his teeth.

"Что она смотрит на меня, как будто я какое-нибудь дикое растение? - подумал он, стиснув зубы.

"She shall know whether I have a human spirit; and the worse for her, if it prove stronger than her own!"

- О, она узнает, что у меня есть душа, и горе ей, если моя душа окажется сильнее ее собственной!"

"My father, you sent for me," said Alice, in her sweet and harplike voice.

"Отец, вы присылали за мной, - сказала Элис голосом сладким, как звуки клавикордов.

"But, if you have business with this young man, pray let me go again.

- Но если вы чем-нибудь заняты с этим молодым человеком, то позвольте мне удалиться.

You know I do not love this room, in spite of that Claude, with which you try to bring back sunny recollections." "Stay a moment, young lady, if you please!" said Matthew Maule.

Вы знаете, что я не люблю эту комнату". -"Подождите, пожалуйста, минутку, молодая леди, - обратился к ней Мэтью Моул.

"My business with your father is over. With yourself, it is now to begin!"

- Я окончил дело с вашим отцом, теперь я должен поговорить с вами".

Alice looked towards her father, in surprise and inquiry.

Элис посмотрела на своего отца с вопросительным удивлением.

"Yes, Alice," said Mr. Pyncheon, with some disturbance and confusion.

"Да, Элис, - начал мистер Пинчон не без некоторого смущения.

"This young man-his name is Matthew Maule-professes, so far as I can understand him, to be able to discover, through your means, a certain paper or parchment, which was missing long before your birth.

- Этот молодой человек - его зовут Мэтью Моулом - говорит, насколько я его понимаю, что он может с твоей помощью найти известную бумагу, которая была потеряна задолго до твоего рождения.

The importance of the document in question renders it advisable to neglect no possible, even if improbable, method of regaining it.

Важность этого документа заставляет меня не пренебрегать никаким возможным - кроме невероятных - средством отыскать его.

You will therefore oblige me, my dear Alice, by answering this person's inquiries, and complying with his lawful and reasonable requests, so far as they may appear to have the aforesaid object in view.

Поэтому ты меня обяжешь, милая моя Элис, если согласишься ответить на все вопросы этого человека.

As I shall remain in the room, you need apprehend no rude nor unbecoming deportment, on the young man's part; and, at your slightest wish, of course, the investigation, or whatever we may call it, shall immediately be broken off."

Так как я остаюсь с тобой в комнате, то ты не подвергнешься никакой грубости с его стороны, и по твоему желанию следствие - или как бы мы ни назвали этот разговор - будет тотчас же прекращено".

"Mistress Alice Pyncheon," remarked Matthew Maule, with the utmost deference, but yet a half-hidden sarcasm in his look and tone, "will no doubt feel herself quite safe in her father's presence, and under his all-sufficient protection." "I certainly shall entertain no manner of apprehension, with my father at hand," said Alice, with maidenly dignity.

"Мисс Элис Пинчон, - заметил Мэтью Моул с величайшим почтением, но с полускрытым сарказмом во взгляде и в голосе, - без сомнения, будет чувствовать себя вне опасности в присутствии своего отца и под его покровительством". - "Разумеется, мне нечего опасаться, когда я подле моего отца, - произнесла Элис с достоинством.

"Neither do I conceive that a lady, while true to herself, can have aught to fear, from whomsoever or in any circumstances!"

- Я вообще не понимаю, как может леди, верная самой себе, чувствовать страх в каких бы то ни было обстоятельствах".

Poor Alice!

Бедная Элис!

By what unhappy impulse did she thus put herself at once on terms of defiance against a strength which she could not estimate?

Какое несчастное побуждение заставило тебя бросить этот вызов силе, которую ты не в состоянии была постигнуть?

"Then, Mistress Alice," said Matthew Maule, handing a chair-gracefully enough for a craftsman-"will it please you only to sit down, and do me the favor (though altogether beyond a poor carpenter's deserts) to fix your eyes on mine!"

"В таком случае, - сказал Мэтью Моул, подавая ей кресло, причем довольно грациозно для ремесленника, - сделайте одолжение, сядьте и смотрите мне прямо в глаза".

Alice complied.

Элис на это согласилась.

She was very proud.

Она была очень горда.

Setting aside all advantages of rank, this fair girl deemed herself conscious of a power-combined of beauty, high, unsullied purity, and the preservative force of womanhood-that could make her sphere impenetrable, unless betrayed by treachery within.

Не говоря уже обо всех преимуществах ее звания, прелестная девушка сознавала в себе силу (состоявшую в красоте и непорочности), которая должна была сделать ее непроницаемой, если только она не изменит самой себе.

She instinctively knew, it may be, that some sinister or evil potency was now striving to pass her barriers; nor would she decline the contest. So Alice put woman's might against man's might; a match not often equal on the part of woman.

Она, может быть, знала инстинктивно, что нечто злое стремится подобраться к ее душе, и не уклонялась от борьбы с ним.

Her father, meanwhile, had turned away, and seemed absorbed in the contemplation of a landscape by Claude, where a shadowy and sun-streaked vista penetrated so remotely into an ancient wood, that it would have been no wonder if his fancy had lost itself in the picture's bewildering depths.

Между тем ее отец отвернулся и, казалось, был погружен в созерцание пейзажа Клод-Лоррена.

But, in truth, the picture was no more to him, at that moment, than the blank wall against which it hung.

Но на самом деле картина занимала его так же мало в эту минуту, как и почерневшая стена, на которой она висела.

His mind was haunted with the many and strange tales which he had heard attributing mysterious if not supernatural endowments to these Maules, as well as the grandson, here present, as his two immediate ancestors.

Ум его был наполнен множеством странных рассказов, которые он слышал в детстве и которые приписывали этим Моулам таинственные дарования.

Mr. Pyncheon's long residence abroad, and intercourse with men of wit and fashion-courtiers, worldlings, and freethinkers-had done much towards obliterating the grim Puritan superstitions, which no man of New England birth, at that early period, could entirely escape.

Долгое пребывание мистера Пинчона в чужих краях и общение с умными и модными светскими людьми отчасти изгладили из его памяти грубые пуританские суеверия, от которых не мог быть свободен ни один человек, рожденный в Новой Англии в тот ранний период ее существования.

But, on the other hand, had not a whole community believed Maule's grandfather to be a wizard?

Но, с другой стороны, разве не все пуританское общество считало, что дед Моула был колдуном?

Had not the crime been proved?

Разве не была доказана его виновность?

Had not the wizard died for it?

Разве колдун не был казнен за нее?

Had he not bequeathed a legacy of hatred against the Pyncheons to this only grandson, who, as it now appeared, was now about to exercise a subtle influence over the daughter of his enemy's house? Might not this influence be the same that was called witchcraft?

Разве он не завещал ненависти к Пинчонам своему единственному внуку?

Turning half around, he caught a glimpse of Maule's figure in the looking-glass.

Повернувшись вполоборота, мистер Пинчон увидел фигуру Моула в зеркале.

At some paces from Alice, with his arms uplifted in the air, the carpenter made a gesture, as if directing downward a slow, ponderous, and invisible weight upon the maiden.

Плотник, стоя в нескольких шагах от Эллис и подняв руки, делал такой жест, как будто направлял на девушку какую-то огромную и невидимую тяжесть.

"Stay, Maule!" exclaimed Mr. Pyncheon, stepping forward.

"Остановись, Моул! - воскликнул мистер Пинчон, подойдя к нему.

"I forbid your proceeding further!" "Pray, my dear father, do not interrupt the young man," said Alice, without changing her position.

- Я запрещаю тебе продолжать!" - "Пожалуйста, отец, не мешайте молодому человеку, - сказала Элис, не меняя своего положения.

"His efforts, I assure you, will prove very harmless."

- Его действия, уверяю вас, совершенно безвредны".

Again Mr. Pyncheon turned his eyes towards the Claude.

Мистер Пинчон опять обратил глаза к Клод-Лоррену.

It was then his daughter's will, in opposition to his own, that the experiment should be fairly tried. Henceforth, therefore, he did but consent, not urge it.

Его дочь сама изъявляла желание подвергнуться таинственному опыту, поэтому он не стал ее неволить.

And was it not for her sake, for more than his own, that he desired its success?

И не ради нее ли в первую очередь он желает успеха в своем предприятии?

That lost parchment once restored, the beautiful Alice Pyncheon, with the rich dowry which he could then bestow, might wed an English duke, or a German reigning-prince, instead of some New England clergyman or lawyer!

Если только отыщется потерянный документ, то прелестная Элис Пинчон с прекрасным приданым, которое он ей назначит, может выйти за английского герцога или за германского владетельного князя, а не за какого-нибудь новоанглийского юриста.

At the thought, the ambitious father almost consented, in his heart, that, if the devil's power were needed to the accomplishment of this great object, Maule might evoke him.

Эта мысль заставила честолюбивого отца согласиться в душе, что если даже волшебная сила необходима для исполнения этого дела, то пускай себе Моул вызывает ее.

Alice's own purity would be her safeguard.

Чистота Элис будет ее защитой.

With his mind full of imaginary magnificence, Mr. Pyncheon heard a half-uttered exclamation from his daughter.

В то время, когда ум его был полон подобных размышлений, он услышал сдавленное восклицание дочери.

It was very faint and low, so indistinct that there seemed but half a will to shape out the words, and too undefined a purport to be intelligible.

Оно казалось таким слабым и неясным, что понять его было невозможно.

Yet it was a call for help!-his conscience never doubted it-and little more than a whisper to his ear, it was a dismal shriek, and long re-echoed so, in the region round his heart! But, this time, the father did not turn.

И все же это был зов на помощь! Мистер Пинчон в этом не сомневался, но при всем том на сей раз отец не обернулся к дочери.

After a further interval, Maule spoke.

После некоторой паузы Моул первым нарушил молчание.

"Behold your daughter!" said he.

"Посмотрите на свою дочь!" - сказал он.

Mr. Pyncheon came hastily forward.

Мистер Пинчон бросился к ним.

The carpenter was standing erect in front of Alice's chair, and pointing his finger towards the maiden with an expression of triumphant power, the limits of which could not be defined, as, indeed, its scope stretched vaguely towards the unseen and the infinite.

Плотник стоял выпрямившись напротив кресла Элис и указывал пальцем на девушку.

Alice sat in an attitude of profound repose, with the long brown lashes drooping over her eyes.

Элис сидела с закрытыми глазами, будто спала.

"There she is!" said the carpenter. "Speak to her!" "Alice!

"Говорите с ней!" - сказал плотник. "Элис!

My daughter!" exclaimed Mr. Pyncheon.

Дочь моя! - воскликнул мистер Пинчон.

"My own Alice!" She did not stir.

- О, моя Элис!" Она не двигалась.

"Louder!" said Maule, smiling. "Alice! awake!" cried her father.

"Громче!" - сказал Моул с усмешкой. "Элис! Проснись! - вскрикнул отец.

"It troubles me to see you thus!

- Мне страшно видеть тебя в таком состоянии.

Awake!" He spoke loudly, with terror in his voice, and close to that delicate ear, which had always been so sensitive to every discord.

Проснись!" Он говорил громко, с ужасом в голосе, говорил над этим нежным ухом, которое всегда было так чувствительно ко всякой дисгармонии.

But the sound evidently reached her not.

Но она не слышала его крика.

It is indescribable what a sense of remote, dim, unattainable distance, betwixt himself and Alice, was impressed on the father by this impossibility of reaching her with his voice.

Невозможно описать, как сжалось сердце мистера Пинчона, когда он понял это.

"Best touch her!" said Matthew Maule.

"Прикоснитесь лучше к ней! - сказал Моул.

"Shake the girl, and roughly too!

- Потрясите ее, да хорошенько.

My hands are hardened with too much use of axe, saw, and plane, else I might help you!"

Мои руки слишком огрубели от обращения с топором, пилой и рубанком, иначе я помог бы вам".

Mr. Pyncheon took her hand, and pressed it with the earnestness of startled emotion.

Мистер Пинчон взял девушку за руку и крепко сжал ее.

He kissed her, with so great a heart-throb in the kiss, that he thought she must needs feel it.

Он поцеловал ее, с таким сердечным жаром, что ему казалось невозможным, чтобы она не почувствовала этого поцелуя.

Then, in a gust of anger at her insensibility, he shook her maiden form with a violence which, the next moment, it affrighted him to remember.

Потом, будто досадуя на ее бесчувственность, он потряс ее тело с такой силой, что через минуту боялся вспомнить об этом.

He withdrew his encircling arms, and Alice-whose figure, though flexible, had been wholly impassive-relapsed into the same attitude as before these attempts to arouse her.

Он отнял руки, и Элис, тело которой при всей своей гибкости было бесчувственно, приняла опять то же положение, какое сохраняла до попыток отца разбудить ее.

Maule having shifted his position, her face was turned towards him, slightly, but with what seemed to be a reference of her very slumber to his guidance.

В это время Моул отошел немного в сторону, и лицо девушки повернулось к нему - слегка, правда, но так, как будто сон ее зависел от его власти.

Then it was a strange sight to behold how the man of conventionalities shook the powder out of his periwig; how the reserved and stately gentleman forgot his dignity; how the gold-embroidered waistcoat flickered and glistened in the firelight, with the convulsion of rage, terror, and sorrow, in the human heart that was beating under it.

Ужасно было видеть, как мистер Пинчон, столь приличный, осторожный и величавый джентльмен, забыл свое достоинство, как его расшитый золотом камзол сверкал в блеске огня от раздражения, ужаса и горя, терзавших прикрытое им сердце.

"Villain!" cried Mr. Pyncheon, shaking his clenched fist at Maule.

"Негодяй! - закричал мистер Пинчон, грозя Моулу кулаком.

"You and the fiend together have robbed me of my daughter!

- Ты вместе с дьяволом отнял у меня мою дочь!

Give her back, spawn of the old wizard, or you shall climb Gallows Hill in your grandfather's footsteps!" "Softly, Mr. Pyncheon!" said the carpenter, with scornful composure.

Отдай мне ее, отродье колдуна, или тебя потащат на Висельный холм, как и твоего деда!" -"Потише, мистер Пинчон, - сказал плотник спокойно.

"Softly, an' it please your worship, else you will spoil those lace ruffles at your wrists!

- Потише.

Is it my crime if you have sold your daughter for the mere hope of getting a sheet of yellow parchment into your clutch? There sits Mistress Alice, quietly asleep!

Разве я виноват, что вы согласились позвать сюда дочь за одну только надежду добыть лист пожелтевшего пергамента?

Now let Matthew Maule try whether she be as proud as the carpenter found her a while since."

Позвольте же мне теперь испытать, так ли она будет покорна мне, как вам".

He spoke, and Alice responded with a soft, subdued, inward acquiescence, and a bending of her form towards him, like the flame of a torch when it indicates a gentle draft of air.

Он обратился к Элис, и девушка ответила ему тихим, кротким голосом, склонив к нему голову, как пламя факела, указывающее направление ветра.

He beckoned with his hand, and rising from her chair-blindly but undoubtingly, as tending to her sure and inevitable center-the proud Alice approached him.

Он поманил ее рукой, и Элис, встав с кресла, без всякой нерешимости, как бы стремясь к неизбежному центру тяготения, подошла к нему.

He waved her back, and retreating, Alice sank again into her seat.

Он отмахнулся от нее, и Элис, отступив, упала в свое кресло.

"She is mine!" said Matthew Maule.

"Дело сделано, - сказал Мэтью Моул.

"Mine, by the right of the strongest spirit!"

- Узнать мы ничего не можем".

In the further progress of the legend there is a long, grotesque, and occasionally awe-striking account of the carpenter's incantations (if so they are to be called) with a view of discovering the lost document. It appears to have been his object to convert the mind of Alice into a kind of telescopic medium, through which Mr. Pyncheon and himself might obtain a glimpse into the spiritual world. He succeeded accordingly, in holding an imperfect sort of intercourse, at one remove, with the departed personages, in whose custody the so much valued secret had been carried beyond the precincts of earth. During her trance, Alice described three figures as being present to her spiritualised perception.

Но в предании говорится, что во время своего сна Элис якобы описала три образа, которые представились ее взору.

One was an aged, dignified, stern-looking gentleman, clad as for a solemn festival, in grave and costly attire, but with a great blood-stain on his richly wrought band; the second, an aged man, meanly dressed, with a dark and malign countenance, and a broken halter about his neck; the third, a person not so advanced in life as the former two, but beyond the middle age, wearing a coarse woollen tunic and leather breeches and with a carpenter's rule sticking out of his side pocket.

Первым был пожилой джентльмен с достоинством в осанке и с суровым лицом, одетый, будто по какому-то торжественному случаю, в костюм из темной, дорогой материи, но с большим кровавым пятном на богато вышитом воротнике. Другим был тоже пожилой человек, одетый просто, с мрачной и злобной физиономией и с порванной веревкой на шее. Третьим -человек моложе первых двух, но старше средних лет; он был в толстой шерстяной тунике и кожаных штанах, а из бокового кармана у него торчал плотницкий топор.

These three visionary characters possessed a mutual knowledge of the missing document.

Эти три призрака знали, где находится потерянный документ.

One of them, in truth-it was he with the blood-stain on his band-seemed, unless his gestures were misunderstood, to hold the parchments in his immediate keeping but was prevented, by his two partners in the mystery, from disburthening himself of the trust.

У одного из них - с кровавым пятном на воротнике, - если только не обманывали его движения, казалось, и хранился этот самый документ, но два его таинственных товарища не давали ему освободиться от своей обязанности.

Finally, when he showed a purpose of shouting forth the secret, loudly enough to be heard from his own sphere into that of mortals, his companions struggled with him, and pressed their hands over his mouth; and forthwith-whether that he was choked by it, or that the secret itself was of a crimson hue-there was a fresh flow of blood upon his band.

А когда он обнаруживал намерение объявить тайну так громко, чтобы его услышали смертные, его товарищи бросались к нему и закрывали ему руками рот, и тогда у него на воротнике выступало свежее кровавое пятно.

Upon this, the two meanly dressed figures mocked and jeered at the much-abashed old dignitary, and pointed their fingers at the stain.

После этого две просто одетые фигуры смеялись и подшучивали над пристыженным старым джентльменом, указывая на пятно пальцами.

At this juncture, Maule turned to Mr. Pyncheon. "It will never be allowed," said he.

Тут Моул обратился к мистеру Пинчону: "Бумага никогда не будет найдена.

"The custody of this secret, that would so enrich his heirs, makes part of your grandfather's retribution.

Хранение этой тайны, которая, будучи открыта, обогатила бы потомство вашего деда, составляет часть его наказания за гробом.

He must choke with it until it is no longer of any value. And keep you the House of Seven Gables!

Он должен хранить ее до тех пор, пока она не потеряет всякую цену, поэтому Дом с семью шпилями останется вашим.

It is too dearly bought an inheritance, and too heavy with the curse upon it, to be shifted yet awhile from the Colonel's posterity!"

Это наследство куплено слишком дорогой ценой".

Mr. Pyncheon tried to speak, but-what with fear and passion-could make only a gurgling murmur in his throat.

Мистер Пинчон пытался что-то сказать, но от страха и потрясения чувств в горле его послышалось только какое-то бульканье.

The carpenter smiled.

Плотник засмеялся.

"Aha, worshipful sir!-so you have old Maule's blood to drink!" said he, jeeringly. "Fiend in man's shape! why dost thou keep dominion over my child!" cried Mr. Pyncheon, when his choked utterance could make way.

"Ага, почтенный господин! Это вы пьете кровь старого Моула!" - сказал он насмешливо. "Колдун! Что ты сделал с моей дочерью? -закричал Пинчон, когда к нему вернулся дар речи.

"Give me back my daughter! Then go thy ways; and may we never meet again!" "Your daughter!" said Matthew Maule.

- Отдай мне ее назад и ступай своей дорогой, и чтобы мы никогда больше не встречались!" -"Вашей дочерью? - повторил Мэтью Моул.

"Why, she is fairly mine!

- Она теперь и моя также.

Nevertheless, not to be too hard with fair Mistress Alice, I will leave her in your keeping; but I do not warrant you that she shall never have occasion to remember Maule, the carpenter." He waved his hands with an upward motion; and after a few repetitions of similar gestures, the beautiful Alice Pyncheon awoke from her strange trance.

Несмотря на это, чтобы не быть слишком грубым с прелестной мисс Элис, я оставлю ее вам, впрочем, не буду уверять вас, что она больше не вспомнит о плотнике Моуле".

She awoke without the slightest recollection of her visionary experience; but as one losing herself in a momentary reverie, and returning to the consciousness of actual life in almost as brief an interval as the down-sinking flame of the hearth could quiver again up the chimney.

Элис Пинчон очнулась от своего странного обморока. Она не сохранила ни малейшего воспоминания о своих видениях и вернулась к жизни почти в такое же короткое время, в какое вдруг вспыхивает в камине потухающее пламя.

On recognising Matthew Maule, she assumed an air of somewhat cold but gentle dignity; the rather, as there was a certain peculiar smile on the carpenter's visage, that stirred the native pride of the fair Alice.

Узнав Мэтью Моула, она приняла вид несколько холодный, но исполненный кроткого достоинства, тем более что на лице плотника мелькала какая-то особенная улыбка, которая подавляла природную гордость Элис.

So ended, for that time, the quest for the lost title-deed of the Pyncheon territory at the eastward; nor, though often subsequently renewed, has it ever yet befallen a Pyncheon to set his eye upon that parchment.

Так окончились на этот раз поиски документа на восточные земли, и, хотя они часто возобновлялись впоследствии, ни одному Пинчону еще не удалось взглянуть на драгоценную бумагу.

But, alas for the beautiful, the gentle, yet too haughty Alice!

А между тем прелестная Элис от них пострадала.

A power that she little dreamed of had laid its grasp upon her maiden soul. A will, most unlike her own, constrained her to do its grotesque and fantastic bidding.

Ее коснулась необыкновенная, неведомая ей сила.

Her father, as it proved, had martired his poor child to an inordinate desire for measuring his land by miles instead of acres.

Отец пожертвовал своей бедной дочерью из желания владеть восточными землями.

And, therefore, while Alice Pyncheon lived she was Maule's slave, in a bondage more humiliating a thousandfold than that which binds its chain around the body. Seated by his humble fireside, Maule had but to wave his hand; and wherever the proud lady chanced to be-whether in her chamber, or entertaining her father's stately guests, or worshipping at church-whatever her place or occupation, her spirit passed from beneath her own control, and bowed itself to Maule. "Alice, laugh!"-the carpenter, beside his hearth, would say; or perhaps intensely will it, without a spoken word. And even were it prayertime, or at a funeral, Alice must break into wild laughter. "Alice, be sad!"-and at the instant down would come her tears, quenching all the mirth of those around her like sudden rain upon a bonfire. "Alice, dance!"-and dance she would, not in such court-like measures as she had learned abroad, but some high-paced jig, or hop-skip rigadoon, befitting the brisk lasses at a rustic merry-making. It seemed to be Maule's impulse not to ruin Alice, nor to visit her with any black or gigantic mischief, which would have crowned her sorrows with the grace of tragedy, but to wreak a low, ungenerous scorn upon her. Thus all the dignity of life was lost.

Элис до конца своей жизни была покорна воле Моула.

She felt herself too much abased, and longed to change natures with some worm!

Она чувствовала себя как нельзя более униженной.

One evening, at a bridal-party (but not her own; for, so lost from self-control, she would have deemed it sin to marry), poor Alice was beckoned forth by her unseen despot, and constrained, in her gossamer white dress and satin slippers, to hasten along the street to the mean dwelling of a laboring-man.

В один вечер, во время свадебного пиршества (но не ее, потому что, потеряв над собой власть, она считала бы грехом выйти замуж), бедная Элис была вынуждена идти по улице в своем белом кисейном платье и атласных башмачках к убогому жилищу ремесленника.

There was laughter and good cheer within; for Matthew Maule, that night, was to wed the laborer's daughter, and had summoned proud Alice Pyncheon to wait upon his bride.

В доме слышался смех и веселый говор, потому что в ту ночь Мэтью Моул женился на дочери другого ремесленника и призвал гордую Элис Пинчон в подружки к своей невесте.

And so she did; and when the twain were one, Alice awoke out of her enchanted sleep.

Она повиновалась ему и, когда кончилось испытание, очнулась от своего заколдованного сна.

Yet no longer proud-humbly, and with a smile all steeped in sadness-she kissed Maule's wife, and went her way.

Но она не была уже гордой леди: смиренно, с улыбкой, в которой выражалась горесть, она поцеловала жену Моула и отправилась домой.

It was an inclement night; the south-east wind drove the mingled snow and rain into her thinly-sheltered bosom; her satin slippers were wet through and through, as she trod the muddy sidewalks.

Ночь была ненастная, юго-восточный ветер бил ей прямо в грудь; атласные башмачки ее совсем промокли, когда она бежала по лужам.

The next day, a cold; soon, a settled cough; anon, a hectic cheek, a wasted form, that sat beside the harpsichord, and filled the house with music! Music, in which a strain of the heavenly choristers was echoed! O, joy! For Alice had borne her last humiliation! O, greater joy! For Alice was penitent of her one earthly sin, and proud no more!

На другой день она заболела, скоро начался постоянный кашель; она вдруг исхудала, и ее чахоточная фигурка, сидя за клавикордами, наполняла, бывало, дом печальной музыкой.

The Pyncheons made a great funeral for Alice.

Пинчоны похоронили Элис великолепно.

The kith and kin were there, and the whole respectability of the town besides.

На похоронах была вся городская знать.

But last in the procession, came Matthew Maule, gnashing his teeth as if he would have bitten his own heart in twain-the darkest and woefullest man that ever walked behind a corpse! He meant to humble Alice-not to kill her; but he had taken a woman's delicate soul into his rude grip, to play with-and she was dead!

Последним в процессии шел Мэтью Моул. Это был самый мрачный человек из всех, кто когда-либо провожал гроб".

Chapter Fourteen.

Глава XIV

Phoebe's Goodbye

Прощание Фиби

Holgrave, plunging into his tale with the energy and absorption natural to a young author, had given a good deal of action to the parts capable of being developed and exemplified in that manner. He now observed that a certain remarkable drowsiness (wholly unlike that with which the reader possibly feels himself affected) had been flung over the senses of his auditress. It was the effect, unquestionably, of the mystic gesticulations by which he had sought to bring bodily before Phoebe's perception the figure of the mesmerising carpenter. With the lids drooping over her eyes-now lifted for an instant, and drawn down again, as with leaden weights-she leaned slightly towards him, and seemed almost to regulate her breath by his. Holgrave gazed at her, as he rolled up his manuscript and recognized an incipient stage of that curious psychological condition, which, as he had himself told Phoebe, he possessed more than an ordinary faculty of producing. A veil was beginning to be muffled about her, in which she could behold only him, and live only in his thoughts and emotions. His glance, as he fastened it on the young girl, grew involuntarily more concentrated; in his attitude there was the consciousness of power, investing his hardly mature figure with a dignity that did not belong to its physical manifestation. It was evident that with but one wave of his hand, and a corresponding effort of his will, he could complete his mastery over Phoebe's yet free and virgin spirit: he could establish an influence over this good, pure, and simple child, as dangerous, and perhaps as disastrous, as that which the carpenter of his legend had acquired and exercised over the ill-fated Alice. To a disposition like Holgrave's, at once speculative and active, there is no temptation so great as the opportunity of acquiring empire over the human spirit, nor any idea more seductive to a young man than to become the arbiter of a young girl's destiny. Let us, therefore-whatever his defects of nature and education, and in spite of his scorn for creeds and institutions-concede to the daguerreotypist the rare and high quality of reverence for another's individuality. Let us allow him integrity, also, for ever after to be confided in; since he forbade himself to twine that one link more which might have rendered his spell over Phoebe indissoluble. He made a slight gesture upward with his hand.

Холгрейв увлекся своим чтением с жаром, свойственным молодому автору. Дочитав до конца, он заметил, что какое-то усыпление овладело чувствами его слушательницы.

"You really mortify me, my dear Miss Phoebe!" he exclaimed, smiling half-sarcastically at her.

- Вы меня огорчаете, милая мисс Фиби! -воскликнул он с саркастическим смехом.

"My poor story, it is but too evident, will never do for Godey or Graham!

- Моя бедная история - это очевидно - никогда не будет принята литераторами!

Only think of your falling asleep at what I hoped the newspaper critics would pronounce a most brilliant, powerful, imaginative, apathetic, and original winding up!

Уснуть над тем, что, по моему мнению, газетные критики должны бы были провозгласить блистательным, изящным, патетическим и оригинальным!

Well, the manuscript must serve to light lamps with; if indeed, being so imbued with my gentle dullness, it is any longer capable of flame!"

Нечего делать, пускай моей рукописью разжигают лампы. Пропитанные моей тупостью, эти страницы не будут так быстро гореть, как обыкновенная бумага.

"Me asleep!

- Я уснула!

How can you say so?" answered Phoebe, as unconscious of the crisis through which she had passed as an infant of the precipice to the verge of which it has rolled.

Как вы можете говорить такое? - возмутилась Фиби.

"No, no!

- Нет-нет!

I consider myself as having been very attentive; and, though I don't remember the incidents quite distinctly, yet I have an impression of a vast deal of trouble and calamity-so, no doubt, the story will prove exceedingly attractive."

Я была очень внимательна, и хотя не могу припомнить ясно всех обстоятельств, но в моем уме сложилась картина великих бедствий и страданий, а потому ваша повесть непременно должна показаться всем занимательной.

By this time, the sun had gone down, and was tinting the clouds towards the zenith with those bright hues which are not seen there until some time after sunset, and when the horizon has quite lost its richer brilliancy. The moon, too, which had long been climbing overhead, and unobtrusively melting its disk into the azure-like an ambitious demagogue, who hides his aspiring purpose by assuming the prevalent hue of popular sentiment-now began to shine out, broad and oval, in its middle pathway.

Между тем солнце зашло, окрасив облака теплыми красками, и засиял месяц, терявшийся до сих пор в небесной лазури.

These silvery beams were already powerful enough to change the character of the lingering daylight. They softened and embellished the aspect of the old house; although the shadows fell deeper into the angles of its many gables and lay brooding under the projecting storey, and within the half-open door. With the lapse of every moment, the garden grew more picturesque; the fruit trees, shrubbery, and flower-bushes, had a dark obscurity among them. The commonplace characteristics-which, at noontide it seemed to have taken a century of sordid life to accumulate-were now transfigured by a charm of romance.

Его серебристые лучи смягчили облик старого дома, а сад с каждым мгновением делался все живописнее. Плодовые деревья, кустарники и цветы покрывала темнота, наполняя пейзаж романтическим очарованием.

A hundred mysterious years were whispering among the leaves, whenever the slight sea-breeze found its way thither and stirred them.

Сто таинственных лет шептались среди листьев всякий раз, когда их шевелил легкий морской ветерок.

Through the foliage that roofed the little summerhouse, the moonlight flickered to and fro, and fell silvery white on the dark floor, the table and the circular bench, with a continual shift and play, according as the chinks and wayward crevices among the twigs admitted or shut out the glimmer.

Лунный свет пробивался сквозь лиственный покров беседки и падал серебристо-белыми пятнами на ее пол, на стол и на окружающие его скамейки.

So sweetly cool was the atmosphere, after all the feverish day, that the summer eve might be fancied as sprinkling dews and liquid moonlight, with a dash of icy temper in them, out of a silver vase.

Воздух был полон приятной прохлады после жаркого дня.

Here and there, a few drops of this freshness were scattered on a human heart, and gave it youth again, and sympathy with the eternal joy of nature.

Капли этой свежести орошали человеческое сердце и возвращали ему молодость и симпатию к вечной красоте природы.

The artist chanced to be one on whom the reviving influence fell.

Одним из таких сердец было сердце нашего художника.

It made him feel-what he sometimes almost forgot, thrust so early as he had been into the rude struggle of man with man-how youthful he still was.

Живительное влияние лунного вечера дало ему почувствовать, как он еще молод, о чем он часто забывал.

"It seems to me," he observed, "that I never watched the coming of so beautiful an eve, and never felt anything so very much like happiness as at this moment.

- Мне кажется, - сказал он, - что я никогда еще не видел такого прекрасного вечера и никогда еще не чувствовал ничего столь похожего на счастье, как в эту минуту.

After all, what a good world we live in!

Что ни говори, а в каком добром живем мы мире!

How good and beautiful!

В каком добром и прекрасном!

How young it is, too, with nothing really rotten or ageworn in it!

Как он еще молод!

This old house, for example, which sometimes has positively oppressed my breath with its smell of decaying timber! And this garden, where the black mold always clings to my spade as if I were a sexton, delving in a graveyard!

Этот старый дом, например, иногда подавлял мою душу запахом гниющих бревен, а в этом саду чернозем всегда так лип к моему заступу, как будто я землекоп, роющий могилу на кладбище.

Could I keep the feeling that now possesses me, the garden would every day be virgin soil, with the earth's first freshness in the flavor of its beans and squashes; and the house!-it would be like a bower in Eden, blossoming with the earliest roses that God ever made.

Но если бы я сохранил навсегда то чувство, которое теперь овладело мной, то сад каждый день представлялся бы мне девственной почвой, и запах бобов и тыкв говорил бы мне о свежести земли. А дом!.. Он казался бы мне беседкой в Эдеме, где цветут первые розы, созданными Богом.

Moonlight, and the sentiment in man's heart responsive to it, are the greatest of renovators and reformers. And all other reform and renovation, I suppose, will prove to be no better than moonshine!"

Лунный свет и этот отклик на него в душе человека - величайшие преобразователи.

"I have been happier than I am now; at least, much gayer," said Phoebe, thoughtfully.

- Я прежде была счастливее, чем теперь, по крайней мере, гораздо веселее, - задумчиво произнесла Фиби.

"Yet I am sensible of a great charm in this brightening moonlight; and I love to watch how the day, tired as it is, lags away reluctantly, and hates to be called yesterday so soon.

- Но и я чувствую прелесть этого тихого сияния. Я люблю наблюдать, как неохотно удаляется на покой усталый день и как ему досадно, что он должен подняться завтра так рано.

I never cared much about moonlight before. What is there, I wonder, so beautiful in it tonight?"

Я прежде никогда не обращала большого внимания на лунный свет и удивляюсь, что в нем сегодня такого привлекательного!

"And you have never felt it before?" inquired the artist, looking earnestly at the girl, through the twilight.

- И вы никогда прежде не чувствовали этого? -спросил художник, пристально глядя на девушку в сумерках.

"Never," answered Phoebe; "and life does not look the same now that I have felt it so.

- Никогда, - ответила Фиби. - И сама жизнь кажется мне теперь иной.

It seems as if I had looked at everything hitherto in broad daylight, or else in the ruddy light of a cheerful fire, glimmering and dancing through a room.

Будто до сих пор я на все смотрела при дневном свете, или, скорее, при ярком свете веселого очага, танцевавшем по комнате.

Ah, poor me!" she added, with a half-melancholy laugh,

Бедняжка! - прибавила она с печальной усмешкой.

"I shall never be so merry as before I knew Cousin Hepzibah and poor Cousin Clifford.

- Я никогда уже не буду так весела, как в то время, когда я не знала еще кузину Гепзибу и бедного кузена Клиффорда.

I have grown a great deal older in this little time.

За это короткое время я сильно постарела.

Older, and I hope wiser, and-not exactly sadder-but certainly, with not half so much lightness in my spirits!

Постарела и, я думаю, помудрела.

I have given them my sunshine, and have been glad to give it; but, of course, I cannot both give and keep it.

Я отдала им свой солнечный свет и очень рада, что отдала его, но все же я не могу и отдать, и сохранить его одновременно.

They are welcome, notwithstanding!"

Несмотря на это, я не жалею, что сблизилась с ними.

"You have lost nothing, Phoebe, worth keeping, nor which it was possible to keep," said Holgrave, after a pause.

- Вы, Фиби, не потеряли ничего, что стоит хранить или что возможно сохранить, - сказал Холгрейв после некоторой паузы.

"Our first youth is of no value; for we are never conscious of it, until after it is gone.

- Первой нашей молодости мы не сознаем до тех пор, пока она не пройдет.

But sometimes-always, I suspect, unless one is exceedingly unfortunate-there comes a sense of second youth, gushing out of the heart's joy at being in love; or, possibly, it may come to crown some other grand festival in life, if any other such there be.

Но зачастую мы обретаем чувство второй молодости - оно рвется из сердца в пору любви или, может быть, приходит к нам для того, чтобы украсить какой-нибудь другой великий праздник жизни.

This bemoaning of one's self (as you do now) over the first, careless, shallow gaiety of youth departed, and this profound happiness at youth regained-so much deeper and richer than that we lost-are essential to the soul's development.

Это сожаление о беспечной, неопределенной веселости миновавшей юности и это глубокое счастье от осознания юности приобретенной, которая несравнимо лучше той, что мы лишились, необходимы для развития человеческой души.

In some cases, the two states come almost simultaneously, and mingle the sadness and the rapture in one mysterious emotion."

В некоторых случаях оба эти состояния наступают почти одновременно, и тогда грусть и восторг смешиваются в одно таинственное волнение.

"I hardly think I understand you," said Phoebe.

- Я едва ли понимаю вас, - сказала Фиби.

"No wonder," replied Holgrave, smiling; "for I have told you a secret which I hardly began to know, before I found myself giving it utterance.

- Немудрено, - ответил Холгрейв, смеясь, - это потому, что я высказал вам тайну, которую сам только осознал.

Remember it, however, and when the truth becomes clear to you, then think of this moonlight scene!"

Сохраните ее в памяти, однако, и, когда мои слова станут вам ясны, вспомните об этой лунной картине.

"It is entirely moonlight now, except only a little flush of faint crimson, upward from the west, between those buildings," remarked Phoebe.

- Уже все небо озарено лунным светом, -пробормотала Фиби.

"I must go in.

- Я должна возвратиться в дом.

Cousin Hepzibah is not quick at figures, and will give herself a headache over the day's accounts, unless I help her."

Кузина Г епзиба не слишком сильна в арифметике, и мне надо помочь ей свести счеты.

But Holgrave detained her a little longer.

Но Холгрейв удержал ее еще ненадолго.

"Miss Hepzibah tells me," observed he, "that you return to the country, in a few days."

- Мисс Г епзиба сказала мне, что через несколько дней вы вернетесь в деревню.

"Yes, but only for a little while," answered Phoebe; "for I look upon this as my present home.

- Да, но только на короткое время, - ответила Фиби. - Потому что я этот дом считаю теперь своим.

I go to make a few arrangements, and to take a more deliberate leave of my mother and friends.

Я еду устроить кое-какие дела и проститься не так поспешно, как в первый раз, с матерью и друзьями.

It is pleasant to live where one is much desired, and very useful; and I think I may have the satisfaction of feeling myself so, here."

Приятно жить там, где мы нужны, а я думаю, что здесь я и желанная, и полезная гостья.

"You surely may, and more than you imagine," said the artist. "Whatever health, comfort and natural life, exist in the house, are embodied in your person.

- Вы совершенно можете быть в этом уверены, вы и сами не понимаете, до какой степени вы здесь необходимы, - подтвердил художник.

These blessings came along with you and will vanish when you leave the threshold.

- Благословение Божие нисходит на этот дом вместе с вами и оставит его, как только вы переступите через его порог.

Miss Hepzibah, by secluding herself from society, has lost all true relation with it and is, in fact, dead; although she galvanises herself into a semblance of life, and stands behind the counter, afflicting the world with a greatly-to-be-deprecated scowl.

Мисс Г епзиба совершенно отдалилась от общества и как бы умерла заживо, хоть она и стоит за конторкой, хмурясь на весь свет.

Your poor cousin Clifford is another dead and long-buried person, on whom the governor and council have wrought a necromantic miracle.

Ваш бедный кузен Клиффорд - тоже усопший и давно погребенный человек.

I should not wonder if he were to crumble away, some morning after you are gone, and nothing be seen of him more, except a heap of dust. Miss Hepzibah, at any rate, will lose what little flexibility she has.

Я нисколько не удивился бы, если бы он в одно прекрасное утро после вашего отъезда рухнул на землю и превратился в кучу праха.

They both exist by you."

Они оба существуют благодаря вам.

"I should be very sorry to think so," answered Phoebe, gravely.

- Мне было бы очень грустно так думать, -ответила Фиби.

"But it is true that my small abilities were precisely what they needed; and I have a real interest in their welfare-an odd kind of motherly sentiment-which I wish you would not laugh at!

- Но это правда, что мне удается дать им то, в чем они нуждаются; я питаю к ним какое-то странное материнское чувство, над которым, надеюсь, вы не будете смеяться.

And let me tell you frankly, Mr. Holgrave, I am sometimes puzzled to know whether you wish them well or ill."

Позвольте мне говорить с вами откровенно, мистер Холгрейв: мне иногда очень хочется знать, желаете ли вы им добра или зла.

"Undoubtedly," said the daguerreotypist, "I do feel an interest in this antiquated, poverty-stricken old maiden-lady, and this degraded and shattered gentleman-this abortive lover of the beautiful. A kindly interest, too, helpless old children that they are!

- Без сомнения, я принимаю участие в этой старой, подавленной бедностью леди и в этом униженном, сокрушенном страданиями джентльмене - этом, так сказать, неудавшемся любителе прекрасного; я нежно интересуюсь этими старыми, беспомощными детьми.

But you have no conception what a different kind of heart mine is from your own.

Но вы и понятия не имеете, как мое сердце не похоже на ваше.

It is not my impulse, as regards these two individuals, either to help or hinder; but to look on, to analyse, to explain matters to myself, and to comprehend the drama which, for almost two hundred years, has been dragging its slow length over the ground where you and I now tread.

В отношении к этим людям я не чувствую побуждения ни помогать им, ни препятствовать; мне хочется только смотреть на них, анализировать их поступки и постигать драму, которая почти в течение двухсот лет совершалась в этом месте.

If permitted to witness the close, I doubt not to derive a moral satisfaction from it, go matters how they may.

Глядя на них, я получаю нравственное наслаждение, чтобы с ними ни произошло.

There is a conviction within me that the end draws nigh.

Во мне живет убеждение, что конец драмы близок.

But though Providence sent you hither to help, and sends me only as a privileged and meet spectator, I pledge myself to lend these unfortunate beings whatever aid I can."

Но, хотя Провидение посылает вас сюда для помощи, а меня только в качестве случайного наблюдателя, я, однако же, готов оказать этим несчастным существам любую посильную помощь.

"I wish you would speak more plainly," cried Phoebe, perplexed and displeased; "and above all that you would feel more like a Christian and a human being!

- Я желала бы, чтобы вы изъяснялись проще, -произнесла Фиби смущенно и недовольно.

How is it possible to see people in distress, without desiring, more than anything else, to help and comfort them?

- И еще сильнее желала бы, чтобы ваши чувства были более человеческими. Как можно видеть людей в несчастье и не желать успокоить и утешить их?

You talk as if this old house were a theater; and you seem to look at Hepzibah's and Clifford's misfortunes, and those of generations before them, as a tragedy, such as I have seen acted in the hall of a country hotel, only the present one appears to be played exclusively for your amusement.

Вы говорите так, как будто этот старый дом -театр, и, по-видимому, смотрите на бедствия Гепзибы и Клиффорда и на бедствия предшествовавших им поколений как на трагедию, которую у нас в деревне разыгрывали в трактирной зале, только здешняя трагедия в ваших глазах играется как будто исключительно ради забавы.

I do not like this.

Это мне не нравится.

The play costs the performers too much, and the audience is too cold-hearted."

Представление стоит актерам слишком дорого, а зрители слишком несимпатичны.

"You are severe," said Holgrave, compelled to recognize a degree of truth in this piquant sketch of his own mood.

- Вы чересчур строги ко мне, - сказал Холгрейв, но вынужден был согласиться с тем, что в этом набросанном девушкой эскизе много истины.

"And then," continued Phoebe, "what can you mean by your conviction, which you tell me of, that the end is drawing near?

- И потом, - продолжала Фиби, - что вы хотите сказать этими словами - "конец драмы близок"?

Do you know of any new trouble hanging over my poor relatives?

Разве какое-нибудь новое горе угрожает моим бедным родственникам?

If so, tell me at once, and I will not leave them!"

Если вам это известно, то сообщите мне, и я не оставлю их.

"Forgive me, Phoebe!" said the daguerreotypist, holding out his hand, to which the girl was constrained to yield her own.

- Простите меня, Фиби! - сказал художник, протягивая ей руку, на что она вынуждена была ответить тем же.

"I am somewhat of a mystic, it must be confessed.

- Я немножко загадочен, признаюсь.

The tendency is in my blood, together with the faculty of mesmerism, which might have brought me to Gallows Hill, in the good old times of witchcraft.

В моей натуре есть черты, которые в старые добрые времена привели бы меня на Висельный холм.

Believe me, if I were really aware of any secret, the disclosure of which would benefit your friends-who are my own friends, likewise-you should learn it before we part.

Поверьте мне, что если бы я знал тайну, полезную для ваших друзей - которые и для меня тоже друзья, - то открыл бы вам ее до вашего отъезда.

But I have no such knowledge."

Но я ничего подобного не знаю.

"You hold something back!" said Phoebe.

- У вас, однако ж, есть какая-то тайна! - сказала Фиби.

"Nothing-no secrets but my own," answered Holgrave.

- Никакой, кроме моей собственной, - ответил Холгрейв.

"I can perceive, indeed, that Judge Pyncheon still keeps his eye on Clifford, in whose ruin he had so large a share. His motives and intentions, however, are a mystery to me.

- Правда, я вижу, что судья Пинчон постоянно следит за Клиффордом, несчастью которого он во многом способствовал, но его намерения остаются для меня загадкой.

He is a determined and relentless man, with the genuine character of an inquisitor; and had he any object to gain by putting Clifford to the rack, I verily believe that he would wrench his joints from their sockets, in order to accomplish it.

Он решительный и неумолимый человек, настоящий инквизитор, и если бы только находил какую-нибудь выгоду в том, чтобы причинить Клиффорду вред, то без колебаний разобрал бы его по суставам.

But so wealthy and eminent as he is-so powerful in his own strength and in the support of society on all sides-what can Judge Pyncheon have to hope or fear from the imbecile, branded, half-torpid Clifford?"

Но судья Пинчон - богач, сильный и влиятельный человек; на что ему надеяться или чего бояться со стороны полоумного, полумертвого Клиффорда?

"Yet," urged Phoebe, "you did speak as if misfortune were impending!"

- Вы, однако же, говорили так, будто ему угрожает какое-то новое бедствие, - настаивала на своем Фиби.

"O, that was because I am morbid!" replied the artist.

- Это потому, что я болен, - сказал художник.

"My mind has a twist aside, like almost everybody's mind, except your own.

- В моем уме есть своя язвинка, как и во всяком, кроме вашего.

Moreover, it is so strange to find myself an inmate of this old Pyncheon House, and sitting in this old garden (hark, how Maule's well is murmuring!) that, were it only for this one circumstance, I cannot help fancying that Destiny is arranging its fifth act for a catastrophe."

Сверх того, мне кажется столь странным, что я живу в этом старом доме и тружусь в этом старом саду! Почему-то я не могу удержаться от мысли, что судьба определила пятый акт для здешней драмы.

"There!" cried Phoebe, with renewed vexation; for she was by nature as hostile to mystery as the sunshine to a dark corner.

- Вот опять! - вскрикнула Фиби с негодованием, потому что она по природе своей была враждебна таинственности, как солнечный свет темноте.

"You puzzle me more than ever!"

- Вы смущаете меня больше чем когда-либо.

"Then let us part friends!" said Holgrave, pressing her hand.

- Так расстанемся же друзьями, - сказал Холгрейв, пожимая ей руку.

"Or, if not friends, let us part before you entirely hate me. You, who love everybody else in the world!"

- Или если не друзьями, то разойдемся прежде, чем вы окончательно меня возненавидите, - вы, которая любит всех остальных людей!

"Goodbye, then," said Phoebe, frankly.

- Прощайте же, - произнесла Фиби.

"I do not mean to be angry a great while, and should be sorry to have you think so.

- Не думаю, что буду сердиться на вас долго, и мне было бы очень жаль, если бы вы так считали.

There has Cousin Hepzibah been standing in the shadow of the doorway, this quarter of an hour past! She thinks I stay too long in the damp garden.

Кузина Г епзиба уже с четверть часа стоит в двери и ждет меня.

So, good-night, and goodbye!"

Спокойной ночи и прощайте!

On the second morning thereafter, Phoebe might have been seen, in her straw bonnet, with a shawl on one arm and a little carpetbag on the other, bidding adieu to Hepzibah and Cousin Clifford.

На другое утро Фиби, в своей соломенной шляпке, с шалью на одной руке и с небольшим дорожным мешком в другой, прощалась с Гепзибой и Клиффордом.

She was to take a seat in the next train of cars, which would transport her to within half a dozen miles of her country village.

Она готова была отправиться на железную дорогу и занять место в поезде, который увезет ее миль за двенадцать, в ее родную деревню.

The tears were in Phoebe's eyes; a smile, dewy with affectionate regret, was glimmering around her pleasant mouth.

Глаза Фиби были полны слез, а на устах играла прощальная улыбка.

She wondered how it came to pass, that her life of a few weeks, here, in this heavy-hearted old mansion, had taken such hold of her, and so melted into her associations, as now to seem a more important centerpoint of remembrance than all which had gone before.

Она удивлялась, как вышло, что, прожив несколько недель в этом старом доме, она так привязалась к нему?

How had Hepzibah-grim, silent, and irresponsive to her overflow of cordial sentiment-contrived to win so much love?

Как удалось Гепзибе, угрюмой, молчаливой и неспособной ответить на ее чувства, внушить ей столько любви к себе?

And Clifford-in his abortive decay, with the mystery of fearful crime upon him, and the close prison atmosphere yet lurking in his breath-how had he transformed himself into the simplest child, whom Phoebe felt bound to watch over, and be, as it were, the providence of his unconsidered hours!

Каким образом Клиффорд, в своем нравственном разрушении, с тайной лежавшего на нем преступления, - как он преобразился для нее в простодушного ребенка, за которым она считала себя обязанной присматривать, о котором она должна была заботиться в минуты его бессознательного состояния?

Everything, at that instant of farewell, stood out prominently to her view. Look where she would, lay her hand on what she might, the object responded to her consciousness, as if a moist human heart were in it.

Куда бы она ни взглянула, к чему бы ни прикоснулась рукой, каждый предмет отвечал ее душе, как будто в нем билось живое сердце.

She peeped from the window into the garden, and felt herself more regretful at leaving this spot of black earth, vitiated with such an age-long growth of weeds, than joyful at the idea of again scenting her pine-forests and fresh cloverfields.

Девушка посмотрела из окна в сад и почувствовала скорее сожаление, что оставляет этот кусок чернозема, покрытый древними растениями, нежели радость, что опять увидит свои сосновые леса и зеленеющие луга.

She called Chanticleer, his two wives, and the venerable chicken, and threw them some crumbs of bread from the breakfast table.

Она позвала Горлозвона, обеих его куриц и цыпленка и бросила им горсть крошек, оставшихся на столе после завтрака.

These being hastily gobbled up, the chicken spread its wings, and alighted close by Phoebe on the window-sill, where it looked gravely into her face and vented its emotions in a croak.

Куры поспешно склевали их, а цыпленок распустил свои крылья, взлетел к Фиби на окно и, глядя ей в глаза, выразил свои чувства чириканьем.

Phoebe bade it be a good old chicken during her absence, and promised to bring it a little bag of buckwheat.

Фиби попросила его быть в ее отсутствие добрым цыпленком и обещала привезти ему небольшой мешочек гречихи.

"Ah, Phoebe!" remarked Hepzibah, "you do not smile so naturally as when you came to us!

- Ах, Фиби! - сказала Гепзиба. - Ты уже не весела так, как в то время, когда только приехала ко мне!

Then the smile chose to shine out; now, you choose it should. It is well that you are going back, for a little while, into your native air.

Тогда смех словно сам собой у тебя вырывался, а теперь ты смеешься будто через силу... Хорошо, что ты едешь подышать родным воздухом.

There has been too much weight on your spirits.

Здесь все слишком тяжело действует на тебя.

The house is too gloomy and lonesome; the shop is full of vexations; and as for me, I have no faculty of making things look brighter than they are.

Дом наш слишком мрачен и пуст, в лавочке уйма забот, а из меня никудышная собеседница.

Dear Clifford has been your only comfort!"

Милый Клиффорд был единственной твоей отрадой.

"Come hither, Phoebe," suddenly cried her cousin Clifford, who had said very little all the morning.

- Подойдите сюда, Фиби! - вскрикнул вдруг ее кузен Клиффорд, который говорил очень мало в это утро.

"Close!-closer!-and look me in the face!"

- Ближе, ближе... и посмотрите на меня.

Phoebe put one of her small hands on each elbow of his chair, and leaned her face towards him, so that he might peruse it as carefully as he would.

Фиби оперлась руками на ручки его кресла и наклонилась к нему так, что могла видеть его лицо как нельзя лучше.

It is probable that the latent emotions of this parting hour had revived, in some degree, his bedimmed and enfeebled faculties. At any rate, Phoebe soon felt that, if not the profound insight of a seer, yet a more than feminine delicacy of appreciation was making her heart the subject of its regard.

Возможно, волнение при мысли о предстоявшей ему разлуке оживило в некоторой степени его ослабевшие способности - только Фиби почувствовала, что он проникает своим взглядом прямо в ее сердце.

A moment before, she had known nothing which she would have sought to hide. Now, as if something were hinted to her own consciousness through the medium of another's perception, she was fain to let her eyelids droop beneath Clifford's gaze.

Минуту назад она не знала за собой ничего, что желала бы от него скрыть, теперь он как будто пробудил в ней воспоминания о чем-то тайном, и она готова была потупить глаза перед Клиффордом.

A blush, too-the redder, because she strove hard to keep it down-ascended higher, in a tide of fitful progress, until even her brow was all suffused with it.

Лицо ее начало покрываться румянцем, который сделался еще ярче от ее попыток подавить его и, наконец, проступил у нее даже на лбу.

"It is enough, Phoebe," said Clifford, with a melancholy smile.

- Довольно, Фиби, - сказал Клиффорд с меланхолической улыбкой.

"When I first saw you, you were the prettiest little maiden in the world; and now you have deepened into beauty!

- Когда я увидел вас впервые, вы были прелестнейшей в мире молоденькой девушкой, теперь же вы расцвели совершенно.

Girlhood has passed into womanhood, the bud is a bloom!

Девичество перешло в женственность; цветочная почка сделалась цветком.

Go, now!-I feel lonelier than I did."

Идите же, теперь я еще более одинок, чем прежде.

Phoebe took leave of the desolate couple, and passed through the shop, twinkling her eyelids to shake off a dewdrop; for-considering how brief her absence was to be, and therefore the folly of being cast down about it-she would not so far acknowledge her tears as to dry them with her handkerchief.

Фиби простилась со своими печальными родственниками и прошла через лавочку, с трудом сдерживая готовые выступить на глазах слезы.

On the doorstep, she met the little urchin whose marvelous feats of gastronomy have been recorded in the earlier pages of our narrative.

На ступеньках она встретила мальчугана, чьи удивительные гастрономические подвиги были описаны нами в первой части повести.

She took from the window some specimen or other of natural history-her eyes being too dim with moisture to inform her accurately whether it was a rabbit or a hippopotamus-put it into the child's hand, as a parting gift, and went her way.

Она достала с окна какой-то предмет (глаза ее были так затуманены слезами, что она не могла рассмотреть, был ли то кролик или гиппопотам), отдала его мальчику на прощание и продолжила свой путь.

Old Uncle Venner was just coming out of his door, with a wood-horse and saw on his shoulder; and trudging along the street, he scrupled not to keep company with Phoebe, as far as their paths lay together; nor, in spite of his patched coat and rusty beaver, and the curious fashion of his tow-cloth trousers, could she find it in her heart to outwalk him.

В это самое время дядюшка Веннер вышел из своей двери и вызвался проводить Фиби, так как им было по пути; несмотря на заплатанный фрак, порыжелую шляпу и полотняные штаны старика, его общество нисколько не стесняло девушку.

"We shall miss you next Sabbath afternoon," observed the street philosopher.

- Значит, вас не будет с нами в следующее воскресенье! - сказал уличный философ.

"It is unaccountable how little while it takes some folks to grow just as natural to a man as his own breath; and, begging your pardon, Miss Phoebe (though there can be no offence in an old man's saying it), that's just what you've grown to me!

- Непостижимо, как мало иному нужно времени, чтобы человек привык к нему, как к собственному дыханию; а я, с вашего позволения, мисс Фиби, именно так привык к вам.

My years have been a great many, and your life is but just beginning; and yet, you are somehow as familiar to me as if I had found you at my mother's door, and you had blossomed, like a running vine, all along my pathway since.

Мне уже столько лет, а ваша жизнь едва началась, и, однако же, у меня порой возникает такое чувство, будто я встретил вас еще в доме своей матери и вы с тех пор, как гибкая виноградная лоза, цвели на моем жизненном пути.

Come back soon, or I shall be gone to my farm; for I begin to find these wood-sawing jobs a little too tough for my backache."

Возвращайтесь к нам поскорее, а то я удалюсь на свою ферму, потому что эти деревянные козлы становятся тяжелыми для моей спины.

"Very soon, Uncle Venner," said Phoebe.

- Очень скоро вернусь, дядюшка Веннер, - сказала Фиби.

"And let it be all the sooner, Phoebe, for the sake of those poor souls yonder," continued her companion.

- А еще поспешите ради тех бедных людей, -продолжал ее спутник.

"They can never do without you now-never, Phoebe, never!-no more than if one of God's angels had been living with them, and making their dismal house pleasant and comfortable!

- Теперь им без вас не справиться, решительно не справиться, Фиби! Как если бы Божий ангел жил до сих пор с ними и наполнял их печальный дом радостью и спокойствием.

Don't it seem to you they'd be in a sad case, if, some pleasant summer morning like this, the angel should spread his wings, and fly to the place he came from?

Что вы думаете, почувствовали бы они, если бы в такое прекрасное осеннее утро, как сегодняшнее, он распустил свои крылья и улетел от них туда, откуда явился?

Well, just so they feel, now that you are going home by the railroad!

Именно это они будут чувствовать, когда вы уедете на поезде по железной дороге.

They can't bear it, Miss Phoebe; so be sure to come back!"

Они этого не вынесут, мисс Фиби, и потому поспешите назад.

"I am no angel, Uncle Venner," said Phoebe, smiling, as she offered him her hand at the street corner.

- Я не ангел, дядюшка Веннер, - ответила Фиби, подавая ему с улыбкой руку.

"But I suppose people never feel so much like angels as when they are doing what little good they may.

- Но я думаю, что люди никогда не бывают так похожи на ангелов, как в то время, когда делают для ближнего все, на что способны.

So I shall certainly come back!"

Я непременно вернусь.

Thus parted the old man and the rosy girl; and Phoebe took the wings of the morning, and was soon flitting almost as rapidly away as if endowed with the aerial locomotion of the angels to whom Uncle Venner had so graciously compared her.

Так расстался дряхлый старик с юной девушкой, и Фиби полетела по железной дороге с такой быстротой, как будто была одарена крыльями воздушного существа, с которым дядюшка Веннер так грациозно ее сравнил.

Chapter Fifteen.

Глава XV

The Scowl and Smile

Нахмуренные брови и улыбка

Several days passed over the Seven Gables, heavily and drearily enough.

Прошло несколько довольно тяжелых и холодных дней.

In fact (not to attribute the whole gloom of sky and earth to the one inauspicious circumstance of Phoebe's departure) an easterly storm had set in, and indefatigably applied itself to the task of making the black roof and walls of the old house look more cheerless than ever before.

Чтобы не приписывать всей мрачности неба и земли одному отсутствию Фиби, скажем, что в это время с востока пришло ненастье. Буря бушевала вокруг дома с семью шпилями, придавая его почерневшей кровле и старым стенам мрачный вид.

Yet was the outside not half so cheerless as the interior.

Но обстановка внутри него была еще мрачнее.

Poor Clifford was cut off, at once, from all his scanty resources of enjoyment.

Бедный Клиффорд лишился вдруг всех своих источников радости.

Phoebe was not there; nor did the sunshine fall upon the floor.

Фиби не было, а солнечный свет не играл на полу, падая в окно.

The garden, with its muddy walls, and the chill, dripping foliage of its summerhouse, was an image to be shuddered at.

Сад со своей грязной растительностью и оцепеневшими, роняющими капли листьями беседки наводил на него дрожь.

Nothing flourished in the cold, moist, pitiless atmosphere, drifting with the brackish scud of sea breezes, except the moss along the joints of the shingle-roof, and the great bunch of weeds, that had lately been suffering from drought, in the angle between the two front gables.

Ничто не цвело в эту холодную, влажную, безжалостную погоду, только зеленели мшистые пятна на гонтовой крыше и густые заросли камыша, недавно страдавшие от засухи, в углу между двух шпилей.

As for Hepzibah, she seemed not merely possessed with the east wind, but to be, in her very person, only another phase of this gray and sullen spell of weather; the east wind itself, grim and disconsolate, in a rusty black silk gown, with a turban of cloud-wreaths on its head.

Что касается Г епзибы, то она не только поддалась влиянию восточного ветра - она сама в своем толстом платье и тюрбане на голове была настоящим олицетворением ненастья.

The custom of the shop fell off, because a story had got abroad that she soured her small beer and other damageable commodities, by scowling on them.

Торговля в лавочке пошла на убыль, потому что пронеслась молва, будто Гепзиба окисляла своим нахмуренным взглядом пиво и съестные припасы.

It is, perhaps, true that the public had something reasonably to complain of in her deportment; but towards Clifford she was neither ill-tempered nor unkind, nor felt less warmth of heart than always, had it been possible to make it reach him.

Покупатели, пожалуй, были в чем-то правы, жалуясь на ее поведение, но по отношению к Клиффорду Гепзиба не была ни брюзглива, ни сурова, и в сердце ее оставалось столько же теплоты к нему, как и прежде, если бы только он мог ее почувствовать!

The inutility of her best efforts, however, palsied the poor old gentlewoman.

Но безуспешность ее стараний парализовала бедную старую леди.

She could do little else than sit silently in a corner of the room, when the wet pear tree branches, sweeping across the small windows, created a noonday dusk, which Hepzibah unconsciously darkened with her woebegone aspect.

Она не могла придумать ничего лучше, как сидеть с грустным видом в углу комнаты, в которой в полдень стояли сумерки.

It was no fault of Hepzibah's.

Гепзиба в этом была не виновата.

Everything-even the old chairs and tables, that had known what weather was for three or four such lifetimes as her own-looked as damp and chill as if the present were their worst experience.

Все предметы в доме выглядели такими мрачными и холодными - даже старинные столы и стулья, - как будто нынешняя буря была самой жестокой из всех, которым они подвергались.

The picture of the Puritan colonel shivered on the wall.

Портрет пуританского полковника дрожал на стене.

The house itself shivered, from every attic of its seven gables, down to the great kitchen fireplace, which served all the better as an emblem of the mansion's heart, because, though built for warmth, it was now so comfortless and empty.

Сам дом болезненно содрогался от своих семи шпилей до огромного кухонного очага, который символизировал собой сердце этого здания, потому что, построенный для тепла, он был теперь холоден и пуст.

Hepzibah attempted to enliven matters by a fire in the parlour.

Гепзиба пробовала поправить дело, разведя огонь в приемной.

But the storm-demon kept watch above, and, whenever a flame was kindled, drove the smoke back again, choking the chimney's sooty throat with its own breath.

Но буря стерегла камин, и, когда пламя вспыхнуло, ветер погнал дым назад, наполнив закоптелое горло камина его собственным дыханием.

Nevertheless, during four days of this miserable storm, Clifford wrapped himself in an old cloak, and occupied his customary chair.

Несмотря на это, в продолжение четырех дней непогоды Клиффорд сидел в своем любимом кресле, закутавшись в старый плащ.

On the morning of the fifth, when summoned to breakfast, he responded only by a broken-hearted murmur, expressive of a determination not to leave his bed.

Но утром пятого дня, когда сестра позвала его к завтраку, он ответил только болезненным ворчанием, выражавшим решительное намерение не покидать постель.

His sister made no attempt to change his purpose.

Гепзиба и не пыталась заставить его изменить решение.

In fact, entirely as she loved him, Hepzibah could hardly have borne any longer the wretched duty-so impracticable by her few and rigid faculties-of seeking pastime for a still sensitive, but ruined mind, critical and fastidious, without force or volition.

При всей своей любви к нему, она едва была в состоянии исполнять при нем эту обязанность, столь несоразмерную с ее ограниченными способностями, то есть находить развлечения для чувствительного ума, критического и капризного, но лишенного силы и определенного стремления.

It was, at least, something short of positive despair, that, today, she might sit shivering alone, and not suffer continually a new grief, and unreasonable pang of remorse, at every fitful sigh of her fellow sufferer.

В этот день, по крайней мере, ей было немного полегче, потому что она могла сидеть и дрожать от холода одна и не испытывать напрасных мук угрызения совести при всяком беспокойном взгляде брата.

But Clifford, it seemed, though he did not make his appearance below stairs, had, after all, bestirred himself in quest of amusement.

Но Клиффорд, несмотря на то, что не выходил из своей комнаты на верхнем этаже, все-таки силился подыскать себе какую-нибудь забаву.

In the course of the forenoon, Hepzibah heard a note of music, which (there being no other tuneful contrivance in the House of Seven Gables) she knew must proceed from Alice Pyncheon's harpsichord.

После обеда Гепзиба услышала звуки музыки, которые, так как в доме не было больше никакого инструмента, должно быть, издавали клавикорды Элис Пинчон.

She was aware that Clifford, in his youth, had possessed a cultivated taste for music, and a considerable degree of skill in its practice. It was difficult, however, to conceive of his retaining an accomplishment to which daily exercise is so essential, in the measure indicated by the sweet, airy, and delicate, though most melancholy strain, that now stole upon her ear. Nor was it less marvelous that the long-silent instrument should be capable of so much melody.

Она знала, что Клиффорд в молодости любил музыку и умел играть на музыкальных инструментах, но все-таки трудно было понять, как он сохранил это искусство, для которого необходимо постоянное упражнение, в такой мере, чтобы производить эти сладкие, воздушные и нежные, хоть и очень печальные звуки, доносившиеся теперь до ее слуха.

Hepzibah involuntarily thought of the ghostly harmonies, prelusive of death in the family, which were attributed to the legendary Alice. But it was perhaps, proof of the agency of other than spiritual fingers, that, after a few touches, the chords seemed to snap asunder with their own vibrations, and the music ceased.

Г епзиба невольно подумала о непонятной музыке, которая всякий раз была слышна перед чьей-нибудь смертью в семействе и которую приписывали прославленной легендами Элис, но клавиши, издав несколько гармонических звуков, вдруг как бы порвались, и музыка умолкла.

But a harsher sound succeeded to the mysterious notes; nor was the easterly day fated to pass without an event sufficient in itself to poison, for Hepzibah and Clifford, the balmiest air that ever brought the humming-birds along with it.

Этому ненастному дню не суждено было пройти без приключения.

The final echoes of Alice Pyncheon's performance (or Clifford's if his we must consider it) were driven away by no less vulgar a dissonance than the ringing of the shop bell.

Последние звуки музыки Элис Пинчон (или Клиффорда, если мы можем приписать ему игру на инструменте) были прерваны резким звоном колокольчика в лавке.

A foot was heard scraping itself on the threshold, and thence somewhat ponderously stepping on the floor.

На пороге послышалось шарканье сапог, потом кто-то тяжело зашагал по полу.

Hepzibah delayed a moment, while muffling herself in a faded shawl, which had been her defensive armor in a forty years' warfare against the east wind.

Гепзиба помедлила с минуту, чтобы закутаться в полинялую шаль, которая служила ей защитой от восточного ветра в продолжение сорока лет.

A characteristic sound, however-neither a cough nor a hem, but a kind of rumbling and reverberating spasm in somebody's capacious depth of chest-impelled her to hurry forward, with that aspect of fierce faint-heartedness so common to women in cases of perilous emergency. Few of her sex, on such occasions, have ever looked so terrible as our poor scowling Hepzibah.

Но знакомый ей звук - не кашель и не кряканье, а что-то вроде бульканья в груди - заставил ее броситься вперед с тем свирепым испугом, который свойственен женщине в случае крайней опасности. Наша бедная нахмуренная Гепзиба выглядела поистине ужасно.

But the visitor quietly closed the shop door behind him, stood up his umbrella against the counter, and turned a visage of composed benignity, to meet the alarm and anger which his appearance had excited.

Но посетитель спокойно затворил за собой дверь, положил шляпу на конторку и встретил хозяйку с самым благосклонным выражением лица.

Hepzibah's presentiment had not deceived her.

Предчувствие не обмануло Гепзибу.

It was no other than Judge Pyncheon, who, after in vain trying the front door, had now effected his entrance into the shop.

Перед ней стоял не кто иной, как судья Пинчон, который, безуспешно попытавшись войти в дом через парадную дверь, решился проникнуть в него через лавочку.

"How do you do, Cousin Hepzibah?-and how does this most inclement weather affect our poor Clifford?" began the judge; and wonderful it seemed, indeed, that the easterly storm was not put to shame, or, at any rate, a little mollified, by the genial benevolence of his smile.

- Как поживаете, кузина Г епзиба? И как переносит эту ужасную погоду наш бедный Клиффорд? - начал судья, и - хотя это покажется странным - восточная буря была пристыжена, или по крайней мере немножко присмирела от его кроткой и благосклонной улыбки.

"I could not rest without calling to ask, once more whether I can in any manner promote his comfort, or your own."

- Я решил зайти и спросить вас еще раз, не могу ли я что-нибудь сделать для его или для вашего спокойствия.

"You can do nothing," said Hepzibah, controlling her agitation as well as she could.

- Вы ничего не можете для него сделать, -ответила Г епзиба, стараясь подавить свое волнение.

"I devote myself to Clifford.

- Я сама забочусь о Клиффорде.

He has every comfort which his situation admits of."

У него есть все, что ему необходимо.

"But, allow me to suggest, dear cousin," rejoined the judge, "you err-in all affection and kindness, no doubt, and with the very best intentions-but you do err, nevertheless, in keeping your brother so secluded. Why insulate him thus from all sympathy and kindness?

- Но позвольте мне сказать вам, милая кузина, -возразил судья, - что вы ошибаетесь, - при всей вашей любви и нежности, конечно, и самых лучших намерениях, - но все-таки вы ошибаетесь, держа своего брата взаперти.

Clifford, alas! has had too much of solitude.

Клиффорд, увы, и без того прожил слишком долго в уединении.

Now let him try society-the society, that is to say, of kindred and old friends.

Позвольте ему теперь сблизиться с обществом, хотя бы со своими родными.

Let me, for instance, but see Clifford; and I will answer for the good effect of the interview."

Разрешите мне увидеться с Клиффордом, и я вам отвечаю, что эта встреча произведет на него самое приятное впечатление.

"You cannot see him," answered Hepzibah.

- Вам нельзя видеть его, - ответила Гепзиба.

"Clifford has kept his bed since yesterday."

- Клиффорд со вчерашнего дня не покидает постели.

"What! How!

- Как!

Is he ill?" exclaimed Judge Pyncheon, starting with what seemed to be angry alarm, for the very frown of the old Puritan darkened through the room as he spoke.

Он болен? - воскликнул Пинчон с досадой или чем-то похожим на испуг.

"Nay, then, I must and will see him!

- О, в таком случае я должен, я хочу видеть его!

What if he should die?"

Что если он умрет?

"He is in no danger of death," said Hepzibah, and added, with bitterness that she could repress no longer, "none; unless he should be persecuted to death, now, by the same man who long ago attempted it!"

- Ему нечего опасаться смерти, - сказала Г епзиба и прибавила с колкостью: - Если только его не будет преследовать и не осудит на смерть тот самый человек, который когда-то давно так об этом хлопотал!

"Cousin Hepzibah," said the judge, with an impressive earnestness of manner, which grew even to tearful pathos, as he proceeded, "is it possible that you do not perceive how unjust, how unkind, how unchristian, is this constant, this long-continued bitterness against me, for a part which I was constrained by duty and conscience, by the force of law, and at my own peril, to act? What did I do, in detriment to Clifford, which it was possible to leave undone?

- Кузина Г епзиба, - сказал судья с чувством, доведенным почти до слезного пафоса в продолжение его монолога, - неужели вы не понимаете, как вы несправедливы, как враждебны и немилосердны в своем постоянном ожесточении против меня за то, что я вынужден был сделать по совести и по закону?

How could you, his sister-if, for your never-ending sorrow, as it has been for mine, you had known what I did-have shown greater tenderness?

Смогли бы вы, сестра его, проявить к нему больше любви в этом случае?

And do you think, cousin, that it has cost me no pang?-that it has left no anguish in my bosom, from that day to this, amidst all the prosperity with which Heaven has blessed me?-or that I do not now rejoice, when it is deemed consistent with the dues of public justice and the welfare of society that this dear kinsman, this early friend, this nature so delicately and beautifully constituted-so unfortunate, let us pronounce him, and forbear to say, so guilty-that our own Clifford, in fine, should be given back to life and its possibilities of enjoyment?

И неужели вы думаете, кузина, что это не принесло мне никаких мучений? О, в моей душе поселилось горе, которое не покидало меня с того дня и до сих пор, несмотря на все благоденствие, которым одарило меня небо! И неужели вы думаете, что я не хотел, чтобы наш милый родственник, друг моей юности, эта нежная, прекрасная натура, этот человек столь несчастный и - нужно сказать - столь преступный, чтобы, одним словом, наш Клиффорд был возвращен к жизни и ее наслаждениям?

Ah, you little know me, Cousin Hepzibah!

Ах, вы плохо меня знаете, кузина Гепзиба!

You little known this heart!

Вы плохо знаете это сердце!

It now throbs at the thought of meeting him!

Оно трепещет теперь при мысли встретить его!

There lives not the human being (except yourself-and you not more than I) who has shed so many tears for Clifford's calamity!

Нет на свете другого человека (за исключением вас, да и вы не превзошли в этом меня), который бы пролил столько слез о бедном Клиффорде.

You behold some of them now.

Вы и теперь видите их.

There is none who would so delight to promote his happiness!

Никто так не радовался бы его счастью!

Try me, Hepzibah!-try me, cousin!-try the man whom you have treated as your enemy and Clifford's!

Испытайте меня, Гепзиба! Испытайте меня, кузина! Испытайте человека, которого вы считали врагом своим и врагом Клиффорда!

Try Jaffrey Pyncheon, and you shall find him true, to the heart's core!"

Испытайте Джеффри Пинчона, и вы увидите, как он предан вам!

"In the name of Heaven," cried Hepzibah, provoked only to intenser indignation by this outgush of the inestimable tenderness of a stern nature, "in God's name, whom you insult, and whose power I could almost question, since He hears you utter so many false words, without palsying your tongue-give over, I beseech you, this loathsome pretense of affection for your victim!

- Во имя неба, - воскликнула Г епзиба, в которой этот поток нежностей со стороны человека в высшей степени жесткого возбудил только сильнейшее негодование, - ради самого неба, которое вы оскорбляете и которое удивляет меня своим терпением, оставьте эти уверения в привязанности к вашей жертве!

You hate him!

Вы ненавидите Клиффорда!

Say so like a man!

Скажите это прямо, как мужчина!

You cherish, at this moment, some black purpose against him in your heart!

В эту самую минуту вы лелеете в своем сердце какой-нибудь мрачный замысел против него!

Speak it out at once!-or, if you hope so to promote it better, hide it till you can triumph in its success!

Скажите все начистоту! Или, если вы надеетесь преуспеть в нем, скрывайте его до тех пор, пока не восторжествуете!

But never speak again of your love for my poor brother!

Но не говорите больше никогда о вашей любви к моему бедному брату!

I cannot bear it!

Я не могу выносить этого!

It will drive me beyond a woman's decency!

Это когда-нибудь заставит меня позабыть обо всяком приличии!

It will drive me mad!

Это сведет меня с ума!

Forbear!

Молчите!

Not another word!

Ни слова больше!

It will make me spurn you!"

Иначе я брошусь на вас!

For once, Hepzibah's wrath had given her courage. She had spoken. But, after all, was this unconquerable distrust of Judge Pyncheon's integrity, and this utter denial, apparently, of his claim to stand in the ring of human sympathies-were they founded in any just perception of his character, or merely the offspring of a woman's unreasonable prejudice, deduced from nothing?

На этот раз гнев Гепзибы придал ей смелости, и она высказала свои истинные чувства.

The judge, beyond all question, was a man of eminent respectability. The church acknowledged it; the state acknowledged it.

Судья, бесспорно, был человеком уважаемым.

It was denied by nobody.

Никто не отрицал этого.

In all the very extensive sphere of those who knew him, whether in his public or private capacities, there was not an individual-except Hepzibah, and some lawless mystic, like the daguerreotypist, and, possibly, a few political opponents-who would have dreamed of seriously disputing his claim to a high and honorable place in the world's regard.

Среди всех, кто его знал, в общественной или частной жизни, не было никого, кроме Г епзибы да какого-нибудь чудака вроде нашего художника, кто мечтал бы оспорить его право на высокое и почетное место, какое он занимал во мнении света.

Nor (we must do him the further justice to say) did Judge Pyncheon himself, probably, entertain many or frequent doubts, that his enviable reputation accorded with his deserts.

Да и сам судья Пинчон (надо отдать ему справедливость) не слишком часто сомневался в том, что его завидная репутация не согласовывалась с его заслугами.

His conscience, therefore, usually considered the surest witness to a man's integrity-his conscience, unless it might be for the little space of five minutes in the twenty-four hours, or, now and then, some black day in the whole year's circle-his conscience bore an accordant testimony with the world's laudatory voice.

Поэтому совесть его вторила одобрительному голосу света постоянно, кроме разве что небольшого промежутка, равного пяти минутам в сутки или одному черному дню в год.

And yet, strong as this evidence may seem to be, we should hesitate to peril our own conscience on the assertion, that the judge and the consenting world were right, and that poor Hepzibah, with her solitary prejudice, was wrong.

И однако же, мы не решимся подвергнуть опасности нашу собственную совесть, утверждая, что судья и согласный с ним свет были правы, а бедная Г епзиба со своими предрассудками ошибалась.

Hidden from mankind, forgotten by himself, or buried so deeply under a sculptured and ornamental pile of ostentatious deeds that his daily life could take no note of it, there may have lurked some evil and unsightly thing.

Весьма вероятно, что в прошлом судьи скрывалось какое-нибудь злое и отвратительное дело, забытое им самим или глубоко погребенное под великолепными столбами его тщеславных подвигов.

Nay, we could almost venture to say, further, that a daily guilt might have been acted by him, continually renewed, and reddening forth afresh, like the miraculous blood-stain of a murder, without his necessarily and at every moment being aware of it.

Мы можем даже предположить, что судья мог совершать дурные дела ежедневно, беспрестанно.

Men of strong minds, great force of character, and a hard texture of the sensibilities, are very capable of falling into mistakes of this kind.

Люди с сильным умом, твердым характером и каменным сердцем чаще всего впадают в заблуждения подобного рода.

They are ordinarily men to whom forms are of paramount importance.

Это преимущественно те люди, для которых формы всего важнее.

Their field of action lies among the external phenomena of life.

Поле их действия лежит в области внешних явлений жизни.

They possess vast ability in grasping, and arranging, and appropriating to themselves, the big, heavy, solid unrealities, such as gold, landed estate, offices of trust and emolument, and public honors.

Они обладают искусством отхватить и обратить в свою собственность такие грубые признаки достояния, как золото, земли и тому подобное.

With these materials, and with deeds of goodly aspect, done in the public eye, an individual of this class builds up, as it were, a tall and stately edifice, which, in the view of other people, and ultimately in his own view, is no other than the man's character or the man himself.

Из этих материалов и из благовидных дел, совершаемых перед лицом света, такой человек обычно возводит высокое и величественное здание, которое в глазах других людей и в его собственных есть не что иное, как характер человека или сам человек.

Behold, therefore, a palace!

И что за чудное это здание!

Its splendid halls, and suites of spacious apartments, are floored with the mosaic-work of costly marbles; its windows, the whole height of each room, admit the sunshine through the most transparent of plate glass; its high cornices are gilded, and its ceilings gorgeously painted; and a lofty dome-through which, from the central pavement, you may gaze up to the sky, as with no obstructing medium between-surmounts the whole.

Его роскошные залы и ряды просторных комнат вымощены мозаикой из дорогого мрамора; окна до самого потолка пропускают солнечный свет сквозь самые прозрачные стекла; высокие карнизы позолочены, потолки великолепно расписаны, а стеклянный купол, сквозь который видно небо, как бы неотделенное от вас никакой преградой, венчает все.

With what fairer and nobler emblem could any man desire to shadow forth his character?

Каким более благородным символом может кто бы то ни было пожелать выразить свой характер?

Ah! but in some low and obscure nook-some narrow closet on the ground floor, shut, locked, and bolted, and the key flung away-or beneath the marble pavement, in a stagnant water puddle, with the richest pattern of mosaic-work above-may lie a corpse, half-decayed, and still decaying, and diffusing its death scent all through the palace!

Но, увы! В каком-нибудь темном углу или в стоячей луже воды, прикрытой сверху изящнейшей мозаикой, может лежать полусгнивший и продолжающий гнить труп и наполнять все здание своим мертвенным запахом.

The inhabitant will not be conscious of it, for it has long been his daily breath!

Обитатель великолепного дома не будет замечать этого запаха, потому что он долго дышал им.

Neither will the visitors, for they smell only the rich odours which the master sedulously scatters through the palace, and the incense which they bring, and delight to burn before him!

Не заметят его и гости, потому что они будут вдыхать только те драгоценные ароматы, которыми хозяин наполнит свои комнаты.

Now and then, perchance, comes in a seer, before whose sadly gifted eye the whole structure melts into thin air, leaving only the hidden nook, the bolted closet, with the cobwebs festooned over its forgotten door, or the deadly hole under the pavement, and the decaying corpse within.

Изредка только случится бывать в этом доме человеку, перед чьим проницательным взором, одаренным печальным даром, все здание растает в воздухе, оставив после себя только скрытый угол, задвинутую засовами конуру с паутиной на двери или безобразную ямку под помостом и гниющий в ней труп.

Here, then, we are to seek the true emblem of the man's character, and of the deed that gives whatever reality it possesses to his life. And, beneath the show of a marble palace, that pool of stagnant water, foul with many impurities, and, perhaps, tinged with blood-that secret abomination, above which, possibly, he may say his prayers, without remembering it-is this man's miserable soul!

В этом-то мы должны искать истинную эмблему характера человека и дела, которое преображает всю его жизнь, а эта лужа стоячей воды, прикрытая мраморным полом и, может быть, орошенная некогда кровью, - это его жалкая душа!

To apply this train of remark somewhat more closely to Judge Pyncheon. We might say (without in the least imputing crime to a personage of his eminent respectability) that there was enough of splendid rubbish in his life to cover up and paralyse a more active and subtile conscience than the judge was ever troubled with. The purity of his judicial character, while on the bench; the faithfulness of his public service in subsequent capacities; his devotedness to his party, and the rigid consistency with which he had adhered to its principles, or, at all events, kept pace with its organised movements; his remarkable zeal as president of a Bible society; his unimpeachable integrity as treasurer of a widow's and orphan's fund; his benefits to horticulture, by producing two much esteemed varieties of the pear, and to agriculture, through the agency of the famous Pyncheon Bull; the cleanliness of his moral deportment, for a great many years past; the severity with which he had frowned upon, and finally cast off, an expensive and dissipated son, delaying forgiveness until within the final quarter of an hour of the young man's life; his prayers at morning and eventide, and graces at mealtime; his efforts in furtherance of the temperance cause; his confining himself, since the last attack of the gout, to five diurnal glasses of old sherry wine; the snowy whiteness of his linen, the polish of his boots, the handsomeness of his gold-headed cane, the square and roomy fashion of his coat, and the fineness of its material, and, in general, the studied propriety of his dress and equipment; the scrupulousness with which he paid public notice in the street, by a bow, a lifting of the hat, a nod, or a motion of the hand, to all and sundry his acquaintances, rich or poor; the smile of broad benevolence wherewith he made it a point to gladden the whole world-what room could possibly be found for darker traits, in a portrait made up of lineaments like these? This proper face was what he beheld in the looking-glass. This admirably arranged life was what he was conscious of, in the progress of every day. Then, might not he claim to be its result and sum, and say to himself and the community-"Behold Judge Pyncheon there!"

Что касается судьи Пинчона, то общество не могло не отдавать должное его прекрасным чертам и поступкам, таким как непогрешимость его действий во время заседаний суда, верность общественной службе, преданность своей партии и точность, с какой он соблюдал ее правила; его ревностные речи в качестве председателя одного человеколюбивого общества, его заслуги в садоводстве (он вырастил две особенные породы груш) и в земледелии (он вывел известного пинчоновского быка); его безупречное поведение в течение многих лет жизни; непреклонность, с которой он журил и наконец отверг распутного сына; его старания на пользу общества воздержания; попытки ограничить себя в вине с тех пор, как у него обнаружилась подагра; снежная белизна его белья, чистота сапог, красота трости с золотым набалдашником, покрой фрака и вообще изысканная опрятность его костюма; учтивость, с которой он кланялся, снимал шляпу, кивал или махал рукой своим знакомым на улицах, как богатым, так и бедным; светившаяся на его лице благосклонность, которой он постоянно старался радовать весь мир! Так разве можно найти место для черных красок на портрете такого человека?

And, allowing that many, many years ago, in his early and reckless youth, he had committed some one wrong act-or, that, even now, the inevitable force of circumstances should occasionally make him do one questionable deed, among a thousand praiseworthy, or at least blameless ones-would you characterise the judge by that one necessary deed, and that half-forgotten act, and let it overshadow the fair aspect of a lifetime?

И если предположить, что много лет тому назад, в своей ранней и беззаботной молодости, он совершил какое-нибудь темное дело, или даже, что и теперь неизбежная сила обстоятельств могла бы заставить его пойти на одно преступное дело наряду с тысячей похвальных или по крайней мере непредосудительных дел, - то неужели мы стали бы оценивать характер судьи Пинчона по одному этому делу, по этому полузабытому преступлению?

What is there so ponderous in evil, that a thumb's bigness of it should outweigh the mass of things not evil which were heaped into the other scale!

Что в этом деле столь тяжелого, чтобы оно перевесило всю ту массу положительных поступков, которые будут положены на другую чашку весов?

This scale and balance system is a favorite one with people of Judge Pyncheon's brotherhood.

Эта система равновесия в большом ходу у людей такого сорта, как Пинчон.

A hard, cold man, thus unfortunately situated seldom or never looking inward, and resolutely taking his idea of himself from what purports to be his image as reflected in the mirror of public opinion, can scarcely arrive at true self-knowledge, except through loss of property and reputation.

Жесткий и холодный человек, с решимостью составляющий о себе понятие по отражению своей личности в зеркале общественного мнения, - такой человек редко может прийти к самопознанию другим путем, кроме случайной потери богатства и репутации.

Sickness will not always help him to it; not always the death-hour!

Болезнь не всегда еще бывает в состоянии образумить его, как и сам час смерти.

But our affair now is with Judge Pyncheon as he stood confronting the fierce outbreak of Hepzibah's wrath.

Но мы должны теперь вернуться к судье Пинчону, который стоит перед полной гнева Гепзибой.

Without premeditation, to her own surprise, and even terror, she had given vent, for once, to the inveteracy of her resentment, cherished against this kinsman for thirty years.

К собственному своему удивлению, вовсе непреднамеренно она вдруг высказала ему всю ту ненависть, которую питала к нему в продолжение тридцати лет.

Thus far the judge's countenance had expressed mild forbearance-grave and almost gentle deprecation of his cousin's unbecoming violence-free and Christian-like forgiveness of the wrong inflicted by her words.

До сих пор лицо судьи выражало кроткое терпение и почти нежный упрек кузине за ее неистовство.

But when those words were irrevocably spoken, his look assumed sternness, the sense of power, and immitigable resolve; and this with so natural and imperceptible a change, that it seemed as if the iron man had stood there from the first, and the meek man not at all. The effect was as when the light vapoury clouds, with their soft coloring, suddenly vanished from the stony brow of a precipitous mountain, and leave there the frown which you at once feel to be eternal.

Но когда эти слова были произнесены, взор его стал полон строгости, сознания собственной силы и непреклонной решимости, и вся эта перемена совершилась так естественно и незаметно, что казалось, будто железный человек стоял на этом месте с самого начала, а мягкого человека не было вовсе.

Hepzibah almost adopted the insane belief that it was her old Puritan ancestor, and not the modern judge, on whom she had just been wreaking the bitterness of her heart.

Гепзиба почти готова была допустить безумную мысль, что перед ней стоит ее предок, старый пуританин, а не судья, на которого она только что излила всю злобу своего сердца.

Never did a man show stronger proof of the lineage attributed to him than Judge Pyncheon at this crisis, by his unmistakable resemblance to the picture in the inner room.

Никогда еще человек не представлял сильнейшего доказательства приписываемого ему родства, как судья Пинчон в этом случае своим разительным сходством с портретом, висевшим в разговорной.

"Cousin Hepzibah," said he, very calmly, "it is time to have done with this."

- Кузина Г епзиба, - сказал он очень спокойно, -пора уже это оставить.

"With all my heart!" answered she.

- С радостью, - ответила она.

"Then why do you persecute us any longer?

- Отчего же вы не перестанете нас преследовать?

Leave poor Clifford and me in peace.

Оставьте в покое бедного Клиффорда и меня.

Neither of us desires anything better!"

Никто из нас не желает от вас ничего больше.

"It is my purpose to see Clifford before I leave this house," continued the judge.

- Я намерен увидеть Клиффорда, прежде чем выйду из этого дома, - продолжал судья.

"Do not act like a mad-woman, Hepzibah!

- Перестаньте вести себя как помешанная, Гепзиба!

I am his only friend, and an all-powerful one.

Я единственный его друг.

Has it never occured to you-are you so blind as not to have seen-that, without not merely my consent, but my efforts, my representations, the exertion of my whole influence, political, official, personal, Clifford would never have been what you call free?

Неужели вы так слепы, что не видите, что без моего согласия, без моих стараний, без моего политического и личного влияния Клиффорд никогда не был бы - как вы это называете -свободным?

Did you think his release a triumph over me?

Неужели вы считаете его освобождение из тюрьмы торжеством надо мной?

Not so, my good cousin, not so, by any means! The furthest possible from that!

Вовсе нет, добрая моя кузина, вовсе нет, ни в коем случае!

No; but it was the accomplishment of a purpose long entertained on my part.

Это было исполнением давнишнего моего намерения.

I set him free!"

Я вернул ему свободу!

"You!" answered Hepzibah.

- Вы! - воскликнула Гепзиба.

"I never will believe it!

- Я никогда этому не поверю!

He owed his dungeon to you-his freedom to God's providence!"

Он обязан вам только своим заключением в темнице, а своей свободой - Провидению Божию!

"I set him free!" re-affirmed Judge Pyncheon, with the calmest composure.

- Я вернул ему свободу! - повторил судья Пинчон с величайшим спокойствием.

"And I come hither now to decide whether he shall retain his freedom.

- И я явился сюда решить, должен ли он продолжать ею пользоваться.

It will depend upon himself.

Это будет зависеть от него самого.

For this purpose I must see him."

Вот для чего я хочу его видеть.

"Never!-it would drive him mad!" exclaimed Hepzibah, but with an irresoluteness sufficiently perceptible to the keen eye of the judge; for, without the slightest faith in his good intentions, she knew not whether there was most to dread in yielding or resistance.

- Никогда! Это сведет его с ума! - воскликнула Г епзиба, но уже с нерешимостью, достаточно заметной для проницательных глаз судьи, потому что, не веря в доброту его намерений, она не знала, что опаснее - уступить или сопротивляться.

"And why should you wish to see this wretched, broken man, who retains hardly a fraction of his intellect, and will hide even that from an eye which has no love in it?"

- И зачем вам видеть этого жалкого, разбитого человека, скрывающегося от людей, которые не любят его?

"He shall see love enough in mine, if that be at all!" said the judge, with well-grounded confidence in the benignity of his aspect.

- Он увидит во мне достаточно любви, если только он в ней нуждается! - сказал судья с испытанной уверенностью в благосклонности своего взгляда.

"But, Cousin Hepzibah, you confess a great deal, and very much to the purpose.

- Но, кузина Гепзиба, вы признаетесь в важном обстоятельстве и как раз кстати.

Now, listen, and I will frankly explain my reasons for insisting on this interview.

Выслушайте же меня: я хочу прямо объяснить вам причины, заставляющие меня настаивать на этом свидании.

At the death, thirty years since, of our Uncle Jaffrey, it was found-I know not whether the circumstance ever attracted much of your attention, among the sadder interests that clustered round that event-but it was found that his visible estate, of every kind, fell far short of any estimate ever made of it.

Тридцать лет тому назад, после смерти нашего дяди Джеффри, оказалось - я не знаю, обратили ли вы внимание ни это обстоятельство, - оказалось, что имущества у него было гораздо меньше, чем полагали.

He was supposed to be immensely rich.

Он слыл чрезвычайно богатым человеком.

Nobody doubted that he stood among the weightiest men of his day.

Никто не сомневался в том, что он принадлежал к числу первых капиталистов своего времени.

It was one of his eccentricities, however-and not altogether a folly, neither-to conceal the amount of his property by making distant and foreign investments, perhaps under other names than his own, and by various means, familiar enough to capitalists, but unnecessary here to be specified.

Но одной из его странностей - если не глупостей -было желание скрывать настоящий размер своего состояния посредством заграничных банковских билетов, может быть, даже написанных не на его имя, и разными другими средствами, хорошо известными капиталистам, но о которых нет надобности теперь распространяться.

By Uncle Jaffrey's last will and testament, as you are aware, his entire property was bequeathed to me, with the single exception of a life interest to yourself in this old family mansion, and the strip of patrimonial estate remaining attached to it."

По духовному завещанию дяди Джеффри, как вы знаете, все его имущество перешло ко мне, с единственным исключением - чтобы вам был предоставлен в пожизненное владение этот старый дом и небольшой участок земли, относящийся к нему.

"And do you seek to deprive us of that?" asked Hepzibah, unable to restrain her bitter contempt.

- Неужели вы хотите лишить нас и этого? -перебила его Г епзиба, не в силах подавить горький упрек.

"Is this your price for ceasing to persecute poor Clifford?"

- Так вот цена, за которую вы готовы перестать преследовать бедного Клиффорда?

"Certainly not, my dear cousin!" answered the judge, smiling benevolently.

- Разумеется, нет, милая моя кузина, - ответил судья с улыбкой.

"On the contrary, as you must do me the justice to own, I have constantly expressed my readiness to double or treble your resources, whenever you should make up your mind to accept any kindness of that nature at the hands of your kinsman.

- Да вы и сами должны отдать мне справедливость в том, что я постоянно выражал свою готовность удвоить или утроить ваши средства, если только вы решитесь принять этот знак любви от вашего родственника.

No, no!

Нет-нет!

But here lies the gist of the matter.

Дело вот в чем.

Of my uncle's unquestionably great estate, as I have said, not the half-no, not one-third, as I am fully convinced-was apparent after his death.

Из несомненно огромного состояния моего дяди, как я вам сказал, не осталось после его смерти и половины - куда там, даже трети, как я после убедился.

Now, I have the best possible reasons for believing that your brother Clifford can give me a clue to the recovery of the remainder."

Теперь я имею основательные причины полагать, что брат ваш, Клиффорд, может дать мне ключ к остальному...

"Clifford!-Clifford know of any hidden wealth?-Clifford have it in his power to make you rich?" cried the old gentlewoman affected with a sense of something like ridicule, at the idea.

-Клиффорд!.. Клиффорд знает о скрытом богатстве? - вскрикнула старая леди, пораженная нелепостью этой идеи.

"Impossible!

- Но это невозможно!

You deceive yourself! It is really a thing to laugh at!"

Вы заблуждаетесь!

"It is as certain as that I stand here!" said Judge Pyncheon, striking his gold-headed cane on the floor, and at the same time stamping his foot, as if to express his conviction the more forcibly by the whole emphasis of his substantial person.

- Это так же верно, как и то, что я стою на этом месте, - сказал судья Пинчон, ударив своей тростью с золотым набалдашником в пол.

"Clifford told me so himself!"

- Клиффорд сам говорил мне об этом!

"No, no!" exclaimed Hepzibah, incredulously.

- Нет, быть не может! - недоверчиво покачала головой Гепзиба.

"You are dreaming, Cousin Jaffrey!"

- Это вам пригрезилось, кузен Джеффри.

"I do not belong to the dreaming class of men," said the judge, quietly.

- Я не принадлежу к разряду людей, которые видят грезы, - сказал судья спокойно.

"Some months before my uncle's death, Clifford boasted to me of the possession of the secret of incalculable wealth.

- За несколько месяцев перед смертью моего дяди Клиффорд хвастал мне, что он владеет тайной о несметном богатстве.

His purpose was to taunt me, and excite my curiosity.

Так он хотел подшутить надо мной и подстрекнуть мое любопытство.

I know it well.

Я это хорошо понимаю.

But, from a pretty distinct recollection of the particulars of our conversation, I am thoroughly convinced that there was truth in what he said.

Но, припоминая некоторые обстоятельства нашего разговора, я снова и снова убеждаюсь, что в его словах была истина.

Clifford, at this moment, if he chooses-and choose he must!-can inform me where to find the schedule, the documents, the evidences, in whatever shape they exist, of the vast amount of Uncle Jaffrey's missing property.

Теперь, если угодно Клиффорду - а ему должно быть угодно - он сообщит мне, где найти список, документы или другие признаки, в какой бы форме они ни существовали, по которым можно было бы отыскать потерянное богатство дяди Джеффри.

He has the secret.

Он знает тайну.

His boast was no idle word. It had a directness, an emphasis, a particularity, that showed a backbone of solid meaning within the mystery of his expression."

Он не напрасно хвастал.

"But what could have been Clifford's object," asked Hepzibah, "in concealing it so long?"

- Но зачем было Клиффорду скрывать ее так долго? - спросила Гепзиба.

"It was one of the bad impulses of our fallen nature," replied the judge, turning up his eyes.

- Он относился ко мне как к своему врагу, -ответил судья.

"He looked upon me as his enemy.

- Он считал меня виновником постигшего его ужасного бедствия.

He considered me as the cause of his overwhelming disgrace, his imminent peril of death, his irretrievable ruin. There was no great probability, therefore, of his volunteering information, out of his dungeon, that should elevate me still higher on the ladder of prosperity.

Поэтому невероятно было, чтобы он объявил мне в тюрьме тайну, которая возвела бы меня еще выше по ступеням благоденствия.

But the moment has now come when he must give up his secret."

Но теперь наступило, наконец, время, когда он должен открыть мне этот секрет.

"And what if he should refuse?" inquired Hepzibah.

- А если он не захочет? - спросила Гепзиба.

"Or-as I steadfastly believe-what if he has no knowledge of this wealth?"

- Или если - как я уверена - он совсем ничего не знает об исчезнувшем богатстве?

"My dear cousin," said Judge Pyncheon, with a quietude which he had the power of making more formidable than any violence, "since your brother's return I have taken the precaution (a highly proper one in the near kinsman and natural guardian of an individual so situated) to have his deportment and habit constantly and carefully overlooked.

- Милая моя кузина, - сказал судья Пинчон с тем спокойствием, которое в нем было ужаснее исступления, - с тех пор как вернулся ваш брат, я принимал особые предосторожности (вполне естественные для близкого родственника, который должен опекать человека в таком положении). Я постоянно наблюдал за его поведением и привычками.

Your neighbors have been eye-witnesses to whatever has passed in the garden.

Соседи ваши были свидетелями того, что происходило в саду.

The butcher, the baker, the fishmonger, some of the customers of your shop, and many a prying old woman, have told me several of the secrets of your interior.

Мясник, пекарь, продавец рыбы, некоторые из покупателей вашей лавочки и многие старые богомолки сообщали мне разные тайны из вашей домашней жизни.

A still larger circle-I myself, among the rest-can testify to his extravagances at the arched window.

Еще больший круг людей - и сам я в том числе -может рассказать о его дурачествах в полуциркульном окне.

Thousands beheld him, a week or two ago, on the point of flinging himself thence into the street.

Сотни людей видели его неделю или две назад, готового броситься на мостовую.

From all this testimony I am led to apprehend-reluctantly and with deep grief-that Clifford's misfortunes have so affected his intellect, never very strong, that he cannot safely remain at large.

Из всех этих показаний я вывожу заключение - с отвращением и глубокой грустью, конечно, - что несчастья Клиффорда подействовали на его рассудок, и без того никогда не отличавшийся силой, и он не может безопасно жить на свободе.

The alternative, you must be aware-and its adoption will depend entirely on the decision which I am now about to make-the alternative is his confinement, probably for the remainder of his life, in a public asylum for persons in his unfortunate state of mind."

Следовательно, вы и сами понимаете, что -впрочем, это будет зависеть от того, какое я приму решение на этот счет, - что его ожидает заключение, может быть, на весь остаток его жизни, в публичном приюте для людей, находящихся в таком же состоянии.

"You cannot mean it!" shrieked Hepzibah.

- Не может быть, чтобы у вас был такой умысел! -вскрикнула Гепзиба.

"Should my cousin Clifford," continued Judge Pyncheon, wholly undisturbed, "from mere malice, and hatred of one whose interests ought naturally to be dear to him-a mode of passion that, as often as any other, indicates mental disease-should he refuse me the information so important to myself, and which he assuredly possesses, I shall consider it the one needed jot of evidence to satisfy my mind of his insanity.

- Если мой кузен Клиффорд, - продолжал Пинчон,- просто от злости и ненависти к человеку, чьи интересы должны быть для него дороги, - а уже одна эта страсть говорит об умственном недуге, -так вот, если он откажется сообщить мне столь важное для меня сведение, которым он, без сомнения, обладает, то мне достаточно будет самого ничтожного свидетельства, чтобы убедиться в его помешательстве.

And, once sure of the course pointed out by conscience, you know me too well, Cousin Hepzibah, to entertain a doubt that I shall pursue it."

А вы, кузина Г епзиба, знаете меня настолько хорошо, что не можете сомневаться в моей решимости.

"O, Jaffrey-Cousin Jaffrey!" cried Hepzibah, mournfully, not passionately, "it is you that are diseased in mind, not Clifford!

- О, Джеффри, кузен Джеффри! - воскликнула Гепзиба с горечью и ужасом. - Вы сами больны умом, а не Клиффорд!

You have forgotten that a woman was your mother!-that you have had sisters, brothers, children of your own!-or that there ever was affection between man and man, or pity from one man to another, in this miserable world!

Вы позабыли, что ваша мать была женщиной! Что у вас были сестры, братья и дети! Вы позабыли, что между человеком и человеком существует привязанность, что один человек испытывает жалость к другому в этом горестном мире!

Else how could you have dreamed of this?

Иначе как бы вы могли подумать о таком поступке?

You are not young, Cousin Jaffrey!-no, nor middle-aged-but already an old man!

Вы уже не молоды, кузен Джеффри! Вы - старик!

The hair is white upon your head!

У вас волосы уже поседели!

How many years have you to live?

Сколько же лет надеетесь вы еще жить?

Are you not rich enough for that little time?

Неужели вам недостаточно богатства на это недолгое время?

Shall you be hungry?

Неужели вы думаете, что вам придется голодать?

Shall you lack clothes, or a roof to shelter you, between this point and the grave?

Неужели вы будете нуждаться в одежде или в крыше над головой?

No! but with the half of what you now possess, you could revel in costly food and wines, and build a house twice as splendid as you now inhabit, and make a far greater show to the world-and yet leave riches to your only son to make him bless the hour of your death!

О, даже с половиной того, чем вы владеете, вы можете пресытиться роскошными яствами и винами, построить дом вдвое великолепнее того, в котором вы теперь живете, - и все-таки оставите своему единственному сыну такое богатство, что он будет благословлять судьбу.

Then, why should you do this cruel, cruel thing!-so mad a thing that I know not whether to call it wicked! Alas, Cousin Jaffrey, this hard and grasping spirit has run in our blood these two hundred years! You are but doing over again, in another shape, what your ancestor before you did, and sending down to your posterity the curse inherited from him!"

Зачем же вам совершать это жестокое, страшно жестокое дело? Такое безумное дело, что я даже не знаю, называть ли его злодейством!

"Talk sense, Hepzibah, for Heaven's sake!" exclaimed the judge, with the impatience natural to a reasonable man on hearing anything so utterly absurd as the above, in a discussion about matters of business.

-Образумься, Гепзиба, ради самого неба! -воскликнул судья с нетерпением, свойственным рассудительному человеку, который услышал полную нелепость.

"I have told you my determination.

- Я объявил тебе о своем намерении.

I am not apt to change.

Я не собираюсь менять решение.

Clifford must give up this secret, or take the consequences.

Клиффорд должен открыть мне тайну, или я исполню задуманное.

And let him decide quickly; for I have several affairs to attend to this morning, and an important dinner engagement with some political friends."

Пускай же он решается немедленно, потому что у меня сегодня еще много дел.

"Clifford has no secret!" answered Hepzibah.

- Клиффорд не знает никакой тайны! - ответила Гепзиба.

"And God will not let you do the thing you meditate."

- И Господь не допустит, чтобы вы исполнили ваш умысел.

"We shall see," said the unmoved judge.

- Посмотрим, - сказал непоколебимый судья.

"Meanwhile, choose whether you will summon Clifford, and allow this business to be amicably settled by an interview between two kinsman, or drive me to harsher measures, which I should be most happy to feel myself justified in avoiding.

- А пока решайтесь, что вам делать: позвать ли Клиффорда и устроить свидание между двумя родственниками или вынудить меня прибегнуть к более суровым мерам, от которых я бы с радостью отказался, если бы только совесть моя была спокойна.

The responsibility is altogether on your part."

Но ответственность за это перед Богом падет на вас.

"You are stronger than I," said Hepzibah, after a brief consideration; "and you have no pity in your strength!

-Вы сильнее меня, - сказала Гепзиба после краткого размышления. - И ваша сила безжалостна.

Clifford is not now insane; but the interview which you insist upon may go far to make him so.

Клиффорд сегодня болен, а свидание, которого вы добиваетесь, расстроит его еще больше.

Nevertheless, knowing you as I do, I believe it to be my best course to allow you to judge for yourself as to the improbability of his possessing any valuable secret.

Несмотря на это, зная вас очень хорошо, я предоставлю вам возможность самому убедиться в том, что ему не известна никакая тайна.

I will call Clifford.

Я позову Клиффорда.

Be merciful in your dealings with him!-be far more merciful than your heart bids you be!-for God is looking at you, Jaffrey Pyncheon!"

Будьте же милосердны! Потому что очи небесные обращены на вас, Джеффри Пинчон!

The judge followed his cousin from the shop, where the foregoing conversation had passed, into the parlour, and flung himself heavily into the great ancestral chair.

Судья последовал за своей кузиной из лавочки, в которой происходил этот разговор, в ее приемную и тяжело опустился в старое кресло.

Many a former Pyncheon had found repose in its capacious arms-rosy children, after their sports; young men, dreamy with love; grown men, weary with cares; old men, burthened with winters-they had mused, and slumbered, and departed to a yet profounder sleep.

Многие его предки отдыхали в этом просторном кресле: розовощекие дети после своих игр; молодые люди, мечтавшие о любви; совершеннолетние, обремененные заботами; старики, согбенные летами. Они размышляли, спали здесь, а потом засыпали еще более глубоким сном.

It had been a long tradition, though a doubtful one, that this was the very chair, seated in which, the earliest of the judge's New England forefathers-he whose picture still hung upon the wall-had given a dead man's silent and stern reception to the throng of distinguished guests.

Существовало предание, хотя и сомнительное, что это было то самое кресло, в котором скончался первый из новоанглийских предков судьи, тот самый, чей портрет до сих пор висел на стене.

From that hour of evil omen, until the present, it may be-though we know not the secret of his heart-but it may be that no wearier and sadder man had ever sunk into the chair than this same Judge Pyncheon, whom we have just beheld so immitigably hard and resolute.

Может быть, с того зловещего часа до настоящей минуты - мы не знаем тайны сердца судьи Пинчона, но, может быть, ни один более усталый и печальный человек не опускался в это кресло.

Surely, it must have been at no slight cost that he had thus fortified his soul with iron.

Без всякого сомнения, ему недешево обходилась эта железная броня, которой он оковал свою душу.

Such calmness is a mightier effort than the violence of weaker men.

Такое спокойствие есть следствие гораздо более тяжелых душевных потрясений, нежели исступление слабого человека.

And there was yet a heavy task for him to do.

И притом ему предстояло еще одно тяжкое дело.

Was it a little matter-a trifle to be prepared for in a single moment, and to be rested from in another moment-that he must now, after thirty years, encounter a kinsman risen from a living tomb and wrench a secret from him, or else consign him to a living tomb again?

Он должен был теперь, спустя тридцать лет, встретиться с родственником, восставшим из могилы, и заставить его открыть тайну или же осудить его снова на погребение заживо.

"Did you speak?" asked Hepzibah, looking in from the threshold of the parlour; for she imagined that the judge had uttered some sound which she was anxious to interpret as a relenting impulse.

- Вы что-то сказали? - спросила Г епзиба, оглянувшись на него с порога приемной, потому что ей показалось, будто судья издал какие-то звуки, которые она рада была бы истолковать как отсрочку свидания.

"I thought you called me back."

- Я думала, что вы зовете меня назад.

"No, no!" gruffly answered Judge Pyncheon, with a harsh frown, while his brow grew almost a black purple, in the shadow of the room.

- Нет-нет! - сердито бросил судья Пинчон, нахмурив брови, между тем как лоб его покрылся почти черным багрянцем в полумраке комнаты.

"Why should I call you back?

- Зачем мне звать вас назад?

Time flies!

Время идет!

Bid Clifford come to me!"

Просите ко мне Клиффорда!

The judge had taken his watch from his vest pocket, and now held it in his hand, measuring the interval which was to ensue before the appearance of Clifford.

Судья достал часы из кармана своего жилета и держал их в руке, гадая, сколько времени пройдет до появления Клиффорда.

Chapter Sixteen.

Глава XVI

Clifford's Chambers

Комната Клиффорда

Never had the old house appeared so dismal to poor Hepzibah as when she departed on that wretched errand. There was a strange aspect in it.

Никогда еще старый дом не казался таким печальным бедной Г епзибе, как в то время, когда она исполняла это горестное поручение.

As she strode along the footworn passages, and opened one crazy door after another, and ascended the creaking staircase she gazed wistfully and fearfully around.

Она проходила по истертым половицам коридоров и отворяла одну обветшалую дверь за другой, поднимаясь по скрипучей лестнице и с ужасом оглядываясь вокруг.

It would have been no marvel, to her excited mind, if, behind or beside her, there had been the rustle of dead people's garments, or pale visages awaiting her on the landing-place above.

Ничего удивительного, если ей слышался шорох платьев покойников или чудились бледные лица, ожидавшие ее на площадке вверху лестницы.

Her nerves were set all ajar by the scene of passion and terror through which she had just struggled.

Нервы ее были потрясены предшествовавшей сценой.

Her colloquy with Judge Pyncheon, who so perfectly represented the person and attributes of the founder of the family, had called back the dreary past. It weighed upon her heart.

Разговор с судьей Пинчоном вызвал из забвения страшное прошлое, и оно камнем легло ей на сердце.

Whatever she had heard, from legendary aunts and grandmothers, concerning the good or evil fortunes of the Pyncheons-stories which had heretofore been kept warm in her remembrance by the chimney-corner glow that was associated with them-now recurred to her, sombre, ghastly, cold, like most passages of family history, when brooded over in melancholy mood.

Все истории, какие она слышала от теток и бабушек, пришли ей теперь на память, мрачные, страшные, холодные, какой по большей части была вся летопись рода Пинчонов.

The whole seemed little else but a series of calamity, reproducing itself in successive generations, with one general hue, and varying in little, save the outline.

Они казались ей набором бедствий, повторявшихся в каждом последующем поколении, имевших один и тот же колорит.

But Hepzibah now felt as if the judge, and Clifford, and herself-they three together-were on the point of adding another incident to the annals of the house, with a bolder relief of wrong and sorrow, which would cause it to stand out from all the rest. Thus it is that the grief of the passing moment takes upon itself an individuality, and a character of climax, which it is destined to lose, after a while, and to fade into the dark gray tissue common to the grave or glad events of many years ago. It is but for a moment, comparatively, that anything looks strange or startling-a truth that has the bitter and the sweet in it.

Но Г епзиба чувствовала теперь, будто судья, Клиффорд и она сама - все трое вместе - были готовы внести новое событие в фамильную летопись, более злодейское и горестное.

But Hepzibah could not rid herself of the sense of something unprecedented at that instant passing, and soon to be accomplished.

Она не могла освободиться от предчувствия чего-то небывалого, что должно было скоро свершиться.

Her nerves were in a shake.

Нервы ее были расстроены.

Instinctively she paused before the arched window, and looked out upon the street, in order to seize its permanent objects with her mental grasp, and thus to steady herself from the reel and vibration which affected her more immediate sphere.

Инстинктивно она остановилась у полуциркульного окна и посмотрела на улицу.

It brought her up, as we may say, with a kind of shock when she beheld everything under the same appearance as the day before, and numberless preceding days, except for the difference between sunshine and storm.

Она была поражена, когда увидела, что все там оставалось таким же, как и накануне, и в предшествовавшие дни.

Her eyes travelled along the street from doorstep to doorstep, noting the wet sidewalks, with here and there a puddle in hollows that had been imperceptible until filled with water.

Она переводила взгляд с одной двери на другую, изучала мокрые тротуары.

She screwed her dim optics to their acutest point in the hope of making out, with greater distinctness, a certain window, where she half saw, half guessed, that a tailor's seamstress was sitting at her work.

Прищурив свои мутные глаза, она принялась рассматривать известное ей окно, в котором, как она угадывала, портниха сидела за работой.

Hepzibah flung herself upon that unknown woman's companionship, even thus far off.

Гепзиба мысленно заручилась поддержкой этой незнакомой женщины.

Then she was attracted by a chaise rapidly passing, and watched its moist and glistening top, and its splashing wheels, until it had turned the corner, and refused to carry any further her idly-trifling, because appalled and overburthened, mind. When the vehicle had disappeared, she allowed herself still another loitering moment; for the patched figure of good Uncle Venner was now visible, coming slowly from the head of the street downward, with a rheumatic limp, because the east wind had got into his joints.

Потом ее внимание привлекла проезжавшая мимо карета; когда карета исчезла, на улице вдруг показалась знакомая фигура доброго дядюшки Венера: он плелся еле-еле, сражаясь со своим ревматизмом, который усилился под влиянием восточного ветра.

Hepzibah wished that he would pass yet more slowly, and befriend her shivering solitude a little longer.

Гепзиба желала, чтобы он шел еще медленнее, спасая ее от одиночества.

Anything that would take her out of the grievous present, and interpose human beings betwixt herself and what was nearest to her-whatever would defer, for an instant, the inevitable errand on which she was bound-all such impediments were welcome. Next to the lightest heart, the heaviest is apt to be most playful.

Все, что могло на время оторвать ее от горестного настоящего, все, что отсрочивало на минуту ее неизбежную миссию, - все подобные препятствия были для нее отрадны.

Hepzibah had little hardihood for her own proper pain, and far less for what she must inflict on Clifford.

У Гепзибы недоставало смелости противостоять собственным страданиям - как же ей, наверно, было тяжело обречь на страдание Клиффорда!

Of so slight a nature, and so shattered by his previous calamities, it could not well be short of utter ruin to bring him face to face with the hard, relentless man who had been his evil destiny through life.

Столь нежный по натуре своей и претерпевший столько бедствий, он мог пасть окончательно, сойдясь лицом к лицу с жестким, безжалостным человеком, который всю жизнь был его злым гением.

Even had there been no bitter recollections, nor any hostile interest now at stake between them, the mere natural repugnance of the more sensitive system to the massive, weighty, and unimpressible one, must, in itself, have been disastrous to the former. It would be like flinging a porcelain vase, with already a crack in it, against a granite column.

Даже если бы между ними не было никакой вражды, то одно естественное отвращение глубоко духовной натуры к натуре тяжелой и невпечатлительной могло бы само по себе быть бедственным для первой - как если бы фарфоровая ваза, уже и без того надколотая, столкнулась с гранитной колонной.

Never before had Hepzibah so adequately estimated the powerful character of her cousin Jaffrey-powerful by intellect, energy of will, the long habit of acting among men, and, as she believed, by his unscrupulous pursuit of selfish ends through evil means.

Никогда еще Г епзиба не давала такое верное определение характеру своего кузена Джеффри, -непоколебимый и бесцеремонный, он не гнушался добиваться своих эгоистических целей дурными средствами.

It did but increase the difficulty, that Judge Pyncheon was under a delusion as to the secret which he supposed Clifford to possess. Men of his strength of purpose and customary sagacity, if they chance to adopt a mistaken opinion in practical matters, so wedge it and fasten it among things known to be true, that to wrench it out of their minds is hardly less difficult than pulling up an oak.

Это казалось Гепзибе тем ужаснее, что судья заблуждался касательно тайны, которой будто бы обладал Клиффорд.

Thus, as the judge required an impossibility of Clifford, the latter, as he could not perform it, must needs perish.

А так как судья требовал от Клиффорда невозможного, то Клиффорд, не будучи в состоянии удовлетворить его, неизбежно должен был погибнуть.

For what, in the grasp of a man like this, was to become of Clifford's soft, poetic nature, that never should have had a task more stubborn than to set a life of beautiful enjoyment to the flow and rhythm of musical cadences? Indeed, what had become of it already?

В самом деле, что станет с мягкой, поэтической натурой Клиффорда в руках такого человека?

Broken! Blighted! All but annihilated! Soon to be wholly so!

Она будет сокрушена, раздавлена и совершенно уничтожена!

For a moment, the thought crossed Hepzibah's mind, whether Clifford might not really have such knowledge of their deceased uncle's vanished estate as the judge imputed to him.

У Г епзибы мелькнула мысль, не знает ли Клиффорд и в самом деле чего-нибудь об исчезнувшем богатстве покойного дяди, как полагал судья.

She remembered some vague intimations, on her brother's part, which-if the supposition were not essentially preposterous-might have been so interpreted.

Она припомнила некоторые неопределенные намеки со стороны брата, которые - если только это предположение не совсем нелепо - могли быть истолкованы таким образом.

There had been schemes of travel and residence abroad, day-dreams of brilliant life at home, and splendid castles in the air, which it would have required boundless wealth to build and realize.

Он мечтал иногда о путешествиях в чужих краях, грезил о блистательной жизни на родине и строил великолепные воздушные замки - для осуществления всех этих планов и надежд требовалось несметное богатство.

Had this wealth been in her power, how gladly would Hepzibah have bestowed it all upon her iron-hearted kinsman, to buy for Clifford the freedom and seclusion of the desolate old house!

Если бы это богатство было в ее руках, с какой бы радостью она отдала бы его своему чуждому сострадания родственнику, чтобы тем самым купить Клиффорду свободу и заключение в этом старом печальном доме.

But she believed that her brother's schemes were as destitute of actual substance and purpose as a child's pictures of its future life, while sitting in a little chair by its mother's knee.

Но она была уверена, что планы ее брата так же мало основывались на действительности, как намерения ребенка касательно его будущей жизни, которые он высказывает, сидя в маленьком кресле подле своей матери.

Clifford had none but shadowy gold at his command, and it was not the stuff to satisfy Judge Pyncheon!

Клиффорд имел в своем распоряжении только фантастическое золото, а оно было не нужно судье Пинчону!

Was there no help in their extremity?

Неужели у них не оставалось никакого выхода?

It seemed strange that there should be none, with a city round about her.

Неужели они были столь беспомощны?

It would be so easy to throw up the window, and send forth a shriek, at the strange agony of which everybody would come hastening to the rescue, well understanding it to be the cry of a human soul, at some dreadful crisis!

Г епзиба могла бы тотчас отворить окно и закричать на всю улицу. Каждый поспешил бы к ним на помощь, хорошо поняв, что этот крик есть крик души человеческой в каком-то ужасном кризисе.

But how wild, how almost laughable the fatality-and yet how continually it comes to pass, thought Hepzibah, in this dull delirium of a world-that whosoever, and with however kindly a purpose, should come to help, they would be sure to help the strongest side! Might and wrong combined, like iron magnetised, are endowed with irresistible attraction.

"Но как это дико, как смешно и, однако же, совсем не удивительно в нашем мире, - думала Г епзиба, - что кто бы и с какими бы побуждениями ни явился на помощь, можно сказать наверняка, что помощь будет оказана сильнейшей стороне!"

There would be Judge Pyncheon-a person eminent in the public view, of high station and great wealth, a philanthropist, a member of congress and of the church, and intimately associated with whatever else bestows good name-so imposing, in these advantageous lights, that Hepzibah herself could hardly help shrinking from her own conclusions as to his hollow integrity.

Судья Пинчон, человек почтенный в глазах света, обладающий огромным состоянием и превосходной репутацией, покажется людям таким импонирующим лицом, выставит себя в таком свете, что сама Гепзиба практически вынуждена будет отказаться от своих заключений относительно его фальшивой честности.

The judge on one side! And who on the other?

Судья на одной стороне - кто же на другой?

The guilty Clifford! Once a byword! Now, an indistinctly remembered ignominy! Nevertheless, in spite of this perception that the judge would draw all human aid to his own behalf, Hepzibah was so unaccustomed to act for herself, that the least word of counsel would have swayed her to any mode of action.

Преступный Клиффорд, в прошлом совершивший ужасное злодейство! Гепзиба не знала, что ей предпринять.

Little Phoebe Pyncheon would at once have lighted up the whole scene, if not by any available suggestion, yet simply by the warm vivacity of her character.

Маленькая Фиби озарила бы тотчас перед ней всю сцену если не каким-нибудь полезным внушением, то просто предприимчивостью своего характера.

The idea of the artist occurred to Hepzibah. Young and unknown, mere vagrant adventurer as he was, she had been conscious of a force in Holgrave which might well adapt him to be the champion of a crisis.

Так как она отсутствовала, у Гепзибы мелькнула мысль о художнике; несмотря на его молодость и неизвестность, несмотря на то, что он был простым искателем приключений, она чувствовала, что он способен побороться в решительную минуту.

With this thought in her mind, she unbolted a door, cobwebbed and long disused, but which had served as a former medium of communication between her own part of the house and the gable where the wandering daguerreotypist had now established his temporary home.

С этой мыслью она приоткрыла дверь, увешенную паутиной и давно уже не отворявшуюся, но в старые времена служившую путем сообщения между ее комнатами и нынешним обиталищем художника.

He was not there.

Его не было дома.

A book, face downward, on the table, a roll of manuscript, a half-written sheet, a newspaper, some tools of his present occupation, and several rejected daguerreotypes, conveyed an impression as if he were close at hand.

Книга, лежавшая корешком кверху на столе, свернутая рукопись, наполовину исписанный лист, газета, некоторые инструменты нынешнего его ремесла и несколько неудавшихся дагеротипов произвели на посетительницу такое впечатление, как будто художник был где-то рядом.

But at this period of the day, as Hepzibah might have anticipated, the artist was at his public rooms.

Но в это время, как Гепзиба могла догадываться, художник должен был находиться в своей публичной мастерской.

With an impulse of idle curiosity that flickered among her heavy thoughts, she looked at one of the daguerreotypes, and beheld Judge Pyncheon frowning at her!

Из праздного любопытства, которое как-то странно примешалось к ее тяжелым мыслям, она взглянула на один из дагеротипов и увидела судью Пинчона, хмурящегося на нее.

Fate stared her in the face.

Судьба посмотрела ей в лицо.

She turned back from her fruitless quest, with a heart-sinking sense of disappointment.

Гепзиба в отчаянии оставила свои бесплодные поиски.

In all her years of seclusion, she had never felt, as now, what it was to be alone.

В продолжение всего ее долгого затворничества она никогда еще не чувствовала так, как теперь, что значит быть одинокой.

It seemed as if the house stood in a desert, or by some spell was made invisible to those who dwelt around, or passed beside it; so that any mode of misfortune, miserable accident, or crime, might happen in it, without the possibility of aid.

Ей казалось, будто дом ее стоял среди пустыни или был невидим тем, кто жил вокруг или проходил мимо, так что в нем могло произойти какое угодно несчастье, горестное приключение или преступление, и никто не сумеет помочь.

In her grief and wounded pride, Hepzibah had spent her life in divesting herself of friends-she had wilfully cast off the support which God has ordained His creatures to need from one another-and it was now her punishment, that Clifford and herself would fall the easier victims to their kindred enemy.

В своем горе Гепзиба провела всю жизнь, сторонясь друзей; она добровольно отвергла помощь, которую Г осподь заповедал своим созданиям оказывать друг другу, и в наказание за это Клиффорд и она стали теперь легкими жертвами своего родственника.

Returning to the arched window, she lifted her eyes-scowling, poor, dim-sighted Hepzibah, in the face of heaven!-and strove hard to send up a prayer through the dense gray pavement of clouds.

Возвратившись к полуциркульному окну, близорукая Г епзиба подняла глаза к небу, хмурясь и на него, как на все в мире, хотя она силилась послать молитву к небесам сквозь густой покров облаков.

Those mists had gathered, as if to symbolise a great, brooding mass of human trouble, doubt, confusion, and chill indifference, between earth and the better regions.

Эти облака скопились на небе, как бы символизируя огромную массу человеческих треволнений, замешательств и холодного равнодушия.

Her faith was too weak, the prayer too heavy to be thus uplifted. It fell back a lump of lead upon her heart.

Отчаяние женщины было так сильно, что она не могла вознести к небесам своей молитвы; молитва падала обратно на ее сердце свинцовым бременем и приводила его в ужас.

It smote her with the wretched conviction, that Providence intermeddled not in these petty wrongs of one individual to his fellow, nor had any balm for these little agonies of a solitary soul; but shed its justice and its mercy, in a broad, sunlike sweep, over half the universe at once. Its vastness made it nothing.

Провидение разливает свое правосудие и благость, как солнечный свет, по всему миру.

But Hepzibah did not see that, just as there comes a warm sunbeam into every cottage window, so comes a love-beam of God's care and pity, for every separate need.

Но Гепзиба не знала, что как теплые солнечные лучи светят в окно каждой хижины, так и лучи попечения и милосердия Божия проливаются для каждой отдельной нужды.

At last, finding no other pretext for deferring the torture that she was to inflict on Clifford-her reluctance to which was the true cause of her loitering at the window, her search for the artist, and even her abortive prayer-dreading, also, to hear the stern voice of Judge Pyncheon from below stairs, chiding her delay-she crept slowly, a pale, grief-stricken figure, a dismal shape of woman, with almost torpid limbs, slowly to her brother's door and knocked!

Наконец, не находя больше никакого предлога откладывать муку, на которую она должна была обречь Клиффорда, и боясь услышать голос судьи, призывающий ее поторопиться, она поплелась, как бледное, убитое горем привидение, к двери комнаты брата и постучалась.

There was no reply!

Ответа не было.

And how should there have been?

Да и как он мог услышать?

Her hand, tremulous with the shrinking purpose which directed it, had smitten so feebly against the door, that the sound could hardly have gone inward.

Ее дрожащая рука так слабо касалась двери, что даже снаружи едва был слышен стук.

She knocked again.

Она постучала опять.

Still no response!

И вновь никакого ответа!

Nor was it to be wondered at.

Но и это не было удивительно.

She had struck with the entire force of her heart's vibration, communicating, by some subtle magnetism, her own terror to the summons.

Она стучала со всей силой своего отчаяния, с ужасом.

Clifford would turn his face to the pillow, and cover his head beneath the bedclothes, like a startled child at midnight.

Клиффорд должен был спрятать лицо в подушку и закутаться в одеяло, как испуганный ребенок в полночь.

She knocked a third time three regular strokes, gentle, but perfectly distinct, and with meaning in them; for, modulate it with what cautious art we will, the hand cannot help playing some tune of what we feel upon the senseless wood.

Она постучала в третий раз тремя правильными ударами, тихо, но совершенно ясно.

Clifford returned no answer.

Клиффорд не дал никакого ответа.

"Clifford! dear brother!" said Hepzibah.

-Клиффорд! Милый брат! - позвала Гепзиба.

"Shall I come in?"

- Могу ли я войти?

A silence.

Молчание.

Two or three times, and more, Hepzibah repeated his name without result; till thinking her brother's sleep unwontedly profound, she undid the door, and entering, found the chamber vacant.

Три или четыре раза Гепзиба позвала его, но безуспешно. Наконец, думая, что ее брат спит очень глубоким сном, она отворила дверь и, войдя в комнату, обнаружила, что она пуста.

How could he have come forth, and when, without her knowledge?

Каким образом Клиффорд мог выйти и куда, так, что она не заметила?

Was it possible that, in spite of the stormy day, and worn out with the irksomeness within doors, he had betaken himself to his customary haunt in the garden, and was now shivering under the cheerless shelter of the summerhouse?

Возможно ли, что, несмотря на ненастный день, он вздумал совершить обычную прогулку по саду и теперь дрожал там под печальным лиственным покровом беседки?

She hastily threw up a window, thrust forth her turbaned head and the half of her gaunt figure, and searched the whole garden through, as completely as her dim vision would allow.

Она торопливо отворила окно, высунула в него свою голову в тюрбане и половину своей худощавой фигуры и оглядела сад так внимательно, как только позволила ей близорукость.

She could see the interior of the summerhouse, and its circular seat kept moist by the droppings of the roof.

Гепзиба видела внутренность беседки и кружок скамеек, мокрых от дождевых капель, пробивавшихся сквозь крышу.

It had no occupant.

Никого в беседке не оказалось.

Clifford was not thereabouts, unless indeed he had crept for concealment (as for a moment Hepzibah fancied might be the case) into a great wet mass of tangled and broad-leaved shadow, where the squash-vines were clambering tumultuously upon an old wooden framework, set casually aslant against the fence.

Не было Клиффорда и в других местах - разве что он спрятался где-нибудь, как Г епзибе на мгновение пришло в голову, например, среди тыквенных стеблей.

This could not be, however; he was not there; for while Hepzibah was looking, a strange grimalkin stole forth from the very spot, and picked his way across the garden.

Но нет, его там не было, потому что оттуда осторожно вышла старая кошка странного вида и начала пробираться через сад.

Twice he paused to snuff the air and then anew directed his course to the parlour window.

Дважды она останавливалась понюхать воздух и потом продолжала свой путь к окошку приемной.

Whether it was only on account of the stealthy prying manner common to the race, or that this cat seemed to have more than ordinary mischief in his thoughts, the old gentlewoman, in spite of her much perplexity, felt an impulse to drive the animal away, and accordingly flung down a windowstick.

Старая леди, несмотря на свое беспокойство, почувствовала желание отпугнуть ее и бросила в нее оконной подпоркой.

The cat stared up at her, like a detected thief or murderer, and the next instant took to flight.

Кошка вытаращила на нее глаза, как уличенный разбойник, и тотчас обратилась в бегство.

No other living creature was visible in the garden.

Никакого живого существа не видно было больше в саду.

Chanticleer and his family had either not left their roost, disheartened by the interminable rain, or had done the next wisest thing, by seasonably returning to it.

Горлозвон и его семейство не покидали своего насеста, упав духом от бесконечного дождя.

Hepzibah closed the window.

Гепзиба затворила окно.

But where was Clifford?

Где же был Клиффорд?

Could it be, that, aware of the presence of his Evil Destiny, he had crept silently down the staircase, while the judge and Hepzibah stood talking in the shop, and had softly undone the fastenings of the outer door, and made his escape into the street?

Неужели, узнав о том, что его ожидает, он пробрался потихоньку по лестнице, когда судья Пинчон разговаривал с Гепзибой в лавочке, отодвинул задвижки входной двери и убежал на улицу?

With that thought, she seemed to behold his gray, wrinkled, yet childlike aspect, in the old-fashioned garments which he wore about the house; a figure such as one sometimes imagines himself to be, with the world's eye upon him, in a troubled dream.

Она уже видела в воображении его серую, изнуренную, но ребяческую фигуру в старомодном платье, которое он носил дома.

This figure of her wretched brother would go wandering through the city, attracting all eyes, and everybody's wonder and repugnance, like a ghost, the more to be shuddered at because visible at noontide.

Эта фигура бродила по городу, обращая на себя общее внимание, изумляя и отталкивая от себя всех, как дух, тем более страшный, что он явился среди белого дня.

To incur the ridicule of the younger crowd, that knew him not-the harsher scorn and indignation of a few old men, who might recall his once familiar features! To be the sport of boys, who, when old enough to run about the streets, have no more reverence for what is beautiful and holy, nor pity for what is sad-no more sense of sacred misery, sanctifying the human shape in which it embodies itself-than if Satan were the father of them all!

Она возбуждала насмешки молодых людей, которые не знали Клиффорда; подвергалась суровому презрению и негодованию немногих стариков, которым некогда были знакомы черты его; становилась игрушкой мальчишек, которые в юном возрасте чувствуют так же мало почтения к тому, что прекрасно и свято, как и жалости к тому, что печально.

Goaded by their taunts, their loud shrill cries, and cruel laughter-insulted by the filth of the public ways, which they would fling upon him-or, as it might well be, distracted by the mere strangeness of his situation, though nobody should afflict him with so much as a thoughtless word-what wonder if Clifford were to break into some wild extravagance which was certain to be interpreted as lunacy?

Они задевают Клиффорда своими оскорблениями, резкими криками, своим жестоким хохотом. Или, что тоже может быть, если и никто не оскорбляет его, его может увлечь необычность его положения, и ему придет в голову какая-нибудь странная затея, которую истолкуют как помешательство?

Thus Judge Pyncheon's fiendish scheme would be ready accomplished to his hands!

Таким образом враждебный план судьи осуществится сам собой.

Then Hepzibah reflected that the town was almost completely water-girdled.

Потом Гепзибе пришло на ум, что город был почти со всех сторон окружен водой.

The wharves stretched out towards the center of the harbor, and, in this inclement weather, were deserted by the ordinary throng of merchants, laborers, and seafaring men; each wharf a solitude, with the vessels moored stem and stern, along its misty length.

Каналы, идущие к гавани, в эту ненастную погоду были оставлены толпой купцов, поденщиков и матросов; вдоль их берегов чернели только брошенные суда.

Should her brother's aimless footsteps stray thitherward, and he but bend one moment over the deep, black tide, would he not bethink himself that here was the sure refuge within his reach, and that, with a single step, or the slightest overbalance of his body, he might be for ever beyond his kinsman's grip? O, the temptation! To make of his ponderous sorrow a security! To sink, with its leaden weight upon him, and never rise again!

Что если ее брат добрел до одного из этих каналов и, склонившись над черной глубиной воды, подумал, что это единственное доступное ему убежище и только так он может спастись навеки от преследований своего родственника?

The horror of this last conception was too much for Hepzibah.

Это последнее опасение наполнило новым ужасом душу бедной Гепзибы.

Even Jaffrey Pyncheon must help her now!

Даже Джеффри Пинчон мог теперь помочь ей!

She hastened down the staircase, shrieking as she went.

Она поспешила спуститься по лестнице с криком:

"Clifford is gone!" she cried.

- Клиффорд убежал!

"I cannot find my brother!

Я не нашла брата!

Help, Jaffrey Pyncheon!

Помогите, Джеффри!

Some harm will happen to him!"

С ним может случиться какое-нибудь несчастье!

She threw open the parlour door.

Она отворила дверь приемной.

But, what with the shade of branches across the windows, and the smoke-blackened ceiling, and the dark oak-panelling of the walls, there was hardly so much daylight in the room that Hepzibah's imperfect sight could accurately distinguish the judge's figure.

Но древесные ветви, закрывавшие отчасти окна, закоптелый потолок и темные дубовые стены создавали в комнате такую темноту, что близорукая Гепзиба не могла ясно видеть фигуру судьи.

She was certain, however, that she saw him sitting in the ancestral armchair, near the center of the floor, with his face somewhat averted, and looking towards a window. So firm and quiet is the nervous system of such men as Judge Pyncheon, that he had perhaps stirred not more than once since her departure, but, in the hard composure of his temperament, retained the position into which accident had thrown him.

Она, однако же, была уверена, что он сидит в старинном кресле посреди комнаты и, повернувшись к ней немного боком, смотрит в окно.

"I tell you, Jaffrey," cried Hepzibah, impatiently, as she turned from the parlour door to search other rooms, "my brother is not in the chamber!

- Я говорю вам, Джеффри, - нетерпеливо вскрикнула Гепзиба, отворачиваясь от двери и оправляясь искать брата в других комнатах, -Клиффорда нигде нет!

You must help me seek him!"

Помогите мне отыскать его!

But Judge Pyncheon was not the man to let himself be startled from an easy-chair with haste illbefitting either the dignity of his character or his broad personal basis, by the alarm of an hysteric woman.

Но судья Пинчон был не таким человеком, чтобы вскочить с кресла с торопливостью, вовсе не соответствовавшей как достоинству его характера, так и величественным размерам его особы, потому только, что женщина подняла крик.

Yet considering his own interest in the matter, he might have bestirred himself with a little more alacrity.

Впрочем, если принять в соображение его собственный интерес в этом деле, то, казалось, он должен был выразить некоторое беспокойство.

"Do you hear me, Jaffrey Pyncheon?" screamed Hepzibah, as she again approached the parlour door, after an ineffectual search elsewhere.

- Слышите ли вы меня, Джеффри Пинчон? -повторила Гепзиба, опять приближаясь к двери приемной после безуспешных исканий.

"Clifford is gone!"

- Клиффорд ушел!

At this instant, on the threshold of the parlour, emerging from within, appeared Clifford himself!

В эту минуту, на пороге приемной показался, выйдя из соседней комнаты, сам Клиффорд.

His face was preternaturally pale; so deadly white, indeed, that through all the glimmering indistinctness of the passageway, Hepzibah could discern his features, as if a light fell on them alone.

Лицо его было необыкновенно бледно, так бледно, что Гепзиба могла различить его черты в густом сумраке коридора, как будто свет падал на одно это лицо.

Their vivid and wild expression seemed likewise sufficient to illuminate them; it was an expression of scorn and mockery, coinciding with the emotions indicated by his gesture.

На нем запечатлелось выражение презрения и насмешки, а в жестах Клиффорда сквозило внутреннее волнение.

As Clifford stood on the threshold, partly turning back, he pointed his finger within the parlour, and shook it slowly, as though he would have summoned, not Hepzibah alone, but the whole world, to gaze at some object inconceivably ridiculous.

Остановившись на пороге и обернувшись назад, он указал пальцем в приемную так, как будто призывал не одну Г епзибу, но целый свет посмотреть на что-то непостижимо смешное.

This action, so ill-timed and extravagant-accompanied too, with a look that showed more like joy than any other kind of excitement-compelled Hepzibah to dread that her stern kinsman's ominous visit had driven her poor brother to absolute insanity.

Этот поступок, столь несопоставимый с обстоятельствами, столь странный и сопровождаемый притом взглядом, который выражал чувство, похожее на радость, заставил Г епзибу опасаться, что посещение ее родственника решительно свело с ума Клиффорда.

Nor could she otherwise account for the judge's quiescent mood than by supposing him craftily on the watch, while Clifford developed these symptoms of a distracted mind.

А спокойствие судьи она не могла объяснить себе иначе, как предположив, что он коварно наблюдает за тем, как Клиффорд обнаруживает признаки своего безумия.

"Be quiet, Clifford!" whispered his sister, raising her hand, to impress caution.

-Успокойся, Клиффорд! - шепнула ему сестра, знаком призывая его к осторожности.

"O, for Heaven's sake, be quiet!"

- О, ради бога, успокойся!

"Let him be quiet!

- Пускай он теперь успокоится!

What can he do better?" answered Clifford, with a still wider gesture, pointing into the room which he had just quitted.

Ему больше нечего делать, - ответил Клиффорд, снова показывая пальцем в комнату, которую только что оставил.

"As for us, Hepzibah, we can dance now!-we can sing, laugh, play, do what we will!

- Что же касается нас, Гепзиба, то мы теперь можем танцевать, петь, смеяться, играть и делать все, что нам угодно.

The weight is gone, Hepzibah! it is gone off this weary old world; and we may be as light-hearted as little Phoebe herself!"

Тяжесть свалилась с наших плеч, Гепзиба! Старый мир рухнул, и мы можем теперь быть веселы, как и маленькая Фиби!

And, in accordance with these words, he began to laugh, still pointing his finger at the object, invisible to Hepzibah, within the parlour.

И в подтверждение своих слов он захохотал, продолжая указывать пальцем на предмет, невидимый для Гепзибы, в приемной.

She was seized with a sudden intuition of some horrible thing.

Тут ее вдруг поразила мысль о каком-нибудь ужасном происшествии, случившемся в ее комнате.

She thrust herself past Clifford, and disappeared into the room; but almost immediately returned, with a cry choking in her throat.

Она проскользнула мимо Клиффорда, но почти в ту же минуту вернулась. Крик застыл в ее горле.

Gazing at her brother, with an affrighted glance of inquiry she beheld him all in a tremor and a quake, from head to foot, while amid these commoted elements of passion or alarm, still flickered his gusty mirth.

Бросив на своего брата испуганно-вопросительный взгляд, она увидела, что он весь трепещет, но в этом смятении чувств на его лице все еще выражалась восторженная радость.

"My God! what is to become of us?" gasped Hepzibah.

- Боже мой! Что теперь с нами будет? -воскликнула Гепзиба.

"Come!" said Clifford, in a tone of brief decision, most unlike what was usual with him. "We stay here too long!

- Пойдем! - сказал Клиффорд решительным тоном, совершенно ему несвойственным.

Let us leave the old house to our cousin Jaffrey!

- Оставим старый дом нашему кузену Джеффри!

He will take good care of it!"

Он о нем позаботится!

Hepzibah now noticed that Clifford had on a cloak-a garment of long ago-in which he had constantly muffled himself during these days of easterly storm.

Только Гепзиба теперь заметила, что Клиффорд был в плаще - очень старом, - в который он обыкновенно закутывался в продолжение последних ненастных дней.

He beckoned with his hand, and intimated, so far as she could comprehend him, his purpose that they should go together from the house.

Он махнул рукой, выражая желание - насколько Гепзиба могла понять этот жест - уйти из дома.

There are chaotic, blind, or drunken moments, in the lives of persons who lack real force of character-moments of test, in which courage would most assert itself-but where these individuals, if left to themselves, stagger aimlessly along, or follow implicitly whatever guidance may befall them, even if it be a child's.

Бывают такие головокружительные минуты в жизни людей, у которых недостает силы характера, минуты испытания, когда вдруг может проявиться их смелость, но когда эти люди, предоставленные самим себе, бесцельно идут вперед или следуют доверчиво за всяким случайным провожатым, даже если это ребенок.

No matter how preposterous or insane, a purpose is a god-send to them.

Они не обращают внимания на нелепость или безумие своего поступка, они слепо хватаются за сделанное им предложение.

Hepzibah had reached this point.

Гепзиба была именно в таком состоянии.

Unaccustomed to action or responsibility-full of horror at what she had seen, and afraid to inquire, almost to imagine, how it had come to pass-affrighted at the fatality which seemed to pursue her brother-stupefied by the dim, thick, stifling atmosphere of dread, which filled the house as with a death-smell, and obliterated all definiteness of thought-she yielded without a question, and on the instant, to the will which Clifford expressed.

Не привыкшая действовать, приведенная в ужас представившимся ей зрелищем и боясь спрашивать, боясь даже воображать, как это могло случиться, сбитая с толку удушающим страхом, который спутал мысли в ее голове, она повиновалась воле Клиффорда.

For herself, she was like a person in a dream, when the will always sleeps.

Она двигалась как во сне - до такой степени была подавлена ее собственная воля.

Clifford ordinarily so destitute of this faculty, had found it in the tension of the crisis. "Why do you delay so?" cried he sharply.

- Ну что ты медлишь? - резко крикнул Клиффорд, который обрел решимость в момент страшного напряжения душевных сил.

"Put on your cloak and hood, or whatever it pleases you to wear!

- Надевай свой плащ и шляпку или что тебе угодно!

No matter what-you cannot look beautiful nor brilliant, my poor Hepzibah!

Все равно, что бы ты ни надела, ты не будешь красавицей ни в чем, моя бедная Гепзиба!

Take your purse, with money in it, and come along!"

Бери свой кошелек с деньгами, и отправимся!

Hepzibah obeyed these instructions, as if nothing else were to be done or thought of.

Г епзиба повиновалась этим наставлениям, как будто ничего больше не нужно было делать, ни о чем больше думать.

She began to wonder, it is true, why she did not wake up, and at what still more intolerable pitch of dizzy trouble her spirit would struggle out of the maze, and make her conscious that nothing of all this had actually happened.

Правда, она начала удивляться, отчего бы ей не проснуться и не убедиться, что в действительности ничего ужасного не случилось.

Of course it was not real; no such black, easterly day as this had yet begun to be; Judge Pyncheon had not talked with her; Clifford had not laughed, pointed, beckoned her away with him, but she had merely been afflicted-as lonely sleepers often are-with a great deal of unreasonable misery, in a morning dream!

Не может быть, чтобы это было наяву; этот мрачный, бурный день еще не начинался; судья Пинчон еще не разговаривал с ней; Клиффорд еще не смеялся, не указывал пальцем, не махал ей рукой, призывая уйти из дома.

"Now-now-I shall certainly awake!" thought Hepzibah, as she went to and fro, making her little preparations.

"Теперь я непременно проснусь! - думала Гепзиба, ходя взад-вперед и готовясь к отъезду.

"I can bear it no longer!

- Я не могу больше выносить это!

I must wake up now!"

Теперь я непременно должна проснуться!"

But it came not, that awakening moment! It came not, even when, just before they left the house, Clifford stole to the parlour door, and made a parting obeisance to the sole occupant of the room.

Но он не наступал, этот момент пробуждения, не наступил он и тогда, когда, уже перед самым выходом из дома, Клиффорд тихо подошел к двери приемной и простился с сидевшим в ней человеком.

"What an absurd figure the old fellow cuts now!" whispered he to Hepzibah.

- Как нелепо теперь выглядит старик! - шепнул он Гепзибе.

"Just when he fancied he had me completely under his thumb!

- И именно в то время, когда думал, что поймал наконец меня в свои лапы!..

Come, come; make haste! or he will start up, like Giant Despair in pursuit of Christian and Hopeful, and catch us yet!"

Пойдем, пойдем! Скорее! А то он вскочит и цапнет нас, как кошка мышь!

As they passed into the street, Clifford directed Hepzibah's attention to something on one of the posts of the front door.

Когда они выходили на улицу, Клиффорд обратил внимание Г епзибы на какие-то буквы на одном из столбов фронтона.

It was merely the initials of his own name, which, with somewhat of his characteristic grace about the forms of the letters, he had cut there, when a boy.

То был его собственный вензель, который он вырезал в детстве с изяществом, характеризовавшим все его действия.

The brother and sister departed, and left Judge Pyncheon sitting in the old home of his forefathers, all by himself; so heavy and lumpish that we can liken him to nothing better than a defunct nightmare, which had perished in the midst of its wickedness, and left its flabby corpse on the breast of the tormented one, to be gotten rid of as it might!

Брат и сестра зашагали по улице, оставив судью Пинчона в старом доме своих предков.

Chapter Seventeen.

Глава XVII

The Flight of Two Owls

Бегство двух сов

Summer as it was, the east wind set poor Hepzibah's few remaining teeth chattering in her head, as she and Clifford faced it on their way up Pyncheon Street and towards the center of the town.

Холодный восточный ветер заставлял бедную Гепзибу стучать немногими уцелевшими у нее зубами, когда она вместе с Клиффордом шла ему навстречу по улице Пинчонов к центру города.

Not merely was it the shiver which this pitiless blast brought to her frame (although her feet and hands, especially, had never seemed so death-a-cold as now), but there was a moral sensation, mingling itself with the physical chill, and causing her to shake more in spirit than in body.

Но она дрожала не от одного холода (хотя, впрочем, ее ноги и в особенности руки никогда еще не были так мертвенно холодны, как теперь) -душу ее била такая же дрожь.

The world's broad, bleak atmosphere was all so comfortless!

Она была бесприютна в этом огромном мире!

Such, indeed, is the impression which it makes on every new adventurer, even if he plunge into it while the warmest tide of life is bubbling through his veins.

Это чувствует всякий, кто впервые пускается в странствование по свету, даже если он отправляется в путь в то время, когда горячий поток жизни стремится по его жилам.

What, then, must it have been to Hepzibah and Clifford-so time-stricken as they were, yet so like children in their inexperience-as they left the doorstep, and passed from beneath the wide shelter of the Pyncheon Elm!

Каково же было Гепзибе и Клиффорду, пожилым людям, похожим своей неопытностью на детей, -каково было им выйти в открытый мир из-под сени вяза Пинчонов!

They were wandering all abroad, on precisely such a pilgrimage as a child often meditates, to the world's end, with perhaps a sixpence and a biscuit in his pocket. In Hepzibah's mind there was the wretched consciousness of being adrift. She had lost the faculty of self-guidance; but in view of the difficulties around her, felt it hardly worth an effort to regain it, and was, moreover, incapable of making one.

Они предприняли такое путешествие на край света, о каком часто мечтает ребенок с какими-нибудь шестью пенсами и сухарем в кармане.

As they proceeded on their strange expedition, she now and then cast a look sidelong at Clifford, and could not but observe that he was possessed and swayed by a powerful excitement.

В продолжение этой странной экспедиции Г епзиба время от времени искоса посматривала на Клиффорда и не могла не заметить, что он находится под влиянием сильного возбуждения, которое и дало ему вдруг непреодолимую власть над своими движениями.

It was this, indeed, that gave him the control which he had at once, and so irresistibly, established over his movements.

Это возбуждение походило на опьянение от вина, но еще лучше можно сравнить его с веселой музыкальной пьесой, которую с дикой живостью играют на расстроенном инструменте.

It not a little resembled the exhilaration of wine. Or it might more fancifully be compared to a joyous piece of music, played with wild vivacity, but upon a disordered instrument. As the cracked jarring note might always be heard, and as it jarred loudest amidst the loftiest exultation of the melody, so was there a continual quake through Clifford, causing him most to quiver while he wore a triumphant smile, and seemed almost under a necessity to skip in his gait. They met few people abroad, even on passing from the retired neighborhood of the House of Seven Gables into what was ordinarily the more thronged and busier portion of the town. Glistening sidewalks, with little pools of rain here and there along their unequal surface; umbrellas displayed ostentatiously in the shop-windows, as if the life of trade had concentrated itself in that one article; wet leaves of the horse-chestnut or elm trees, torn off untimely by the blast and scattered along the public way; an unsightly accumulation of mud in the middle of the street, which perversely grew the more unclean for its long and laborious washing-these were the more definable points of a very sombre picture. In the way of movement and human life, there was the hasty rattle of a cab or coach, its driver protected by a waterproof cape over his head and shoulders; the forlorn figure of an old man, who seemed to have crept out of some subterranean sewer, and was stooping along the kennel, and poking the wet rubbish with a stick, in quest of rusty nails; a merchant or two at the door of the post-office, together with an editor, and a miscellaneous politician, awaiting a dilatory mail; a few visages of retired sea-captains at the window of an insurance office, looking out vacantly at the vacant street, blaspheming at the weather, and fretting at the dearth as well of public news as local gossip. What a treasure-trove to these venerable quidnuncs, could they have guessed the secret which Hepzibah and Clifford were carrying along with them!

Они встречали мало народа, даже тогда, когда вышли из уединенных окрестностей Дома с семью шпилями в самую многолюдную и шумную часть города.

But their two figures attracted hardly so much notice as that of a young girl, who passed at the same instant, and happened to raise her skirt a trifle too high above her ankles.

Две странные фигуры едва ли обращали на себя столько внимания, сколько молодая девушка, которая в это самое время проходила по мокрым тротуарам, приподняв свою юбку.

Had it been a sunny and cheerful day they could hardly have gone through the streets without making themselves obnoxious to remark.

Если бы их бегство случилось в ясный и веселый день, они едва ли смогли бы пройти по улицам, не став предметом оскорбительного любопытства.

Now, probably, they were felt to be in keeping with the dismal and bitter weather, and therefore did not stand out in strong relief, as if the sun were shining on them, but melted into the gray gloom, and were forgotten as soon as gone. Poor Hepzibah! Could she have understood this fact, it would have brought her some little comfort; for, to all her other troubles-strange to say!-there was added the womanish and old-maiden-like misery arising from a sense of unseemliness in her attire. Thus, she was fain to shrink deeper into herself, as it were, as if in the hope of making people suppose that here was only a cloak and hood, threadbare and woefully faded, taking an airing in the midst of the storm, without any wearer! As they went on, the feeling of indistinctness and unreality kept dimly hovering round about her, and so diffusing itself into her system that one of her hands was hardly palpable to the touch of the other. Any certainty would have been preferable to this. She whispered to herself, again and again-" Am I awake?-Am I awake?" and sometimes exposed her face to the chill spatter of the wind, for the sake of its rude assurance that she was.

Теперь же они гармонировали с печальной непогодой и потому не выделялись из общей серой массы окружавших их предметов.

Whether it was Clifford's purpose, or only chance, had led them thither, they now found themselves passing beneath the arched entrance of a large structure of gray stone.

Было ли то намерение Клиффорда или дело случая, только они очутились наконец у входа в огромное строение из серого камня.

Within, there was a spacious breadth, and an airy height from floor to floor, now partially filled with smoke and steam, which eddied voluminously upward, and formed a mimic cloud-region over their heads. A train of cars was just ready for a start; the locomotive was fretting and fuming, like a steed impatient for a headlong rush; and the bell rang out its hasty peal, so well expressing the brief summons which life vouchsafes to us, in its hurried career.

Внутри этого строения было довольно большое пространство, наполненное отчасти дымом паровоза, готового отправиться в путь.

Without question or delay-with the irresistible decision, if not rather to be called recklessness, which had so strangely taken possession of him, and through him of Hepzibah-Clifford impelled her towards the cars, and assisted her to enter.

Не размышляя ни минуты, с непреодолимой решимостью, если не беззаботностью, которая вдруг овладела им, а от него передалась и Г епзибе, Клиффорд тотчас подошел с ней к вагону и провел ее в отворенную дверцу.

The signal was given; the engine puffed forth its short, quick breaths; the train its movement; and, along with a hundred other passengers, these two unwonted travellers sped onward like the wind.

Сигнал был подан, поезд тронулся, и вместе с сотней других путешественников эти два необыкновенных странника полетели вперед, как ветер.

At last, therefore, and after so long estrangement from everything that the world acted or enjoyed, they had been drawn into the great current of human life, and were swept away with it, as by the suction of fate itself.

Таким образом, после столь долгого уединения они наконец брошены были в великий поток человеческой жизни и понеслись вместе с ним, влекомые самой судьбой.

Still haunted with the idea that not one of the past incidents, inclusive of Judge Pyncheon's visit, could be real, the recluse of the seven gables murmured in her brother's ear-

Все еще не избавившись от мысли, что это происходит наяву, затворница семи шпилей прошептала на ухо своему брату:

"Clifford!

- Клиффорд!

Clifford!

Клиффорд!

Is not this a dream?"

Неужели это не сон?

"A dream, Hepzibah!" repeated he, almost laughing in her face.

- Сон, Гепзиба? - повторил он, почти захохотав.

"On the contrary, I have never been awake before!"

- Напротив, я спал до сих пор, но сейчас впервые пробудился!

Meanwhile, looking from the window, they could see the world racing past them.

Между тем они видели из окна, как мир проносился мимо них.

At one moment they were rattling through a solitude; the next, a village had grown up around them; a few breaths more and it had vanished, as if swallowed by an earthquake.

Иногда они мчались по пустыне; потом вокруг них вдруг вырастал город; еще минута - и он исчезал, как будто разрушенный землетрясением.

The spires of meeting-houses seemed set adrift from their foundations; the broad-based hills glided away.

Встречные дома, казалось, срывались со своих оснований, широкие холмы скользили мимо.

Everything was unfixed from its age-long rest, and moving at whirlwind speed in a direction opposite to their own.

Все оставляло свою вековую неподвижность и вихрем неслось в противоположную им сторону.

Within the car, there was the usual interior life of the railroad, offering little to the observation of other passengers, but full of novelty for this pair of strangely enfranchised prisoners.

Внутри вагона кипела обычная жизнь, представлявшая мало пищи для наблюдений другим путешественникам, но исполненная новизны для этих двух странным образом освобожденных пленников.

It was novelty enough, indeed, that there were fifty human beings in close relation with them, under one long and narrow roof, and drawn onward by the same mighty influence that had taken their two selves into its grasp.

Достаточно заметить, что здесь, под одной с ними крышей, было пятьдесят человек.

It seemed marvelous how all these people could remain so quietly in their seats, while so much noisy strength was at work in their behalf.

Им казалось странным, как все эти люди могут так спокойно сидеть на своих местах.

Some, with tickets in their hats (long travellers these, before whom lay a hundred miles of railroad), had plunged into the English scenery and adventures of pamphlet novels and were keeping company with dukes and earls. Others, whose briefer span forbade their devoting themselves to studies so abstruse, beguiled their little tedium of the way with penny-papers.

Некоторые, с ярлычками на шляпах (это были те, кому предстоял дальний путь по железной дороге), погрузились в чтение памфлетов, другие просматривали газеты.

A party of girls, and one young man, on opposite sides of the car, found huge amusement in a game of ball.

Несколько девушек и один молодой человек в противоположном конце вагона даже нашли место для игры в мяч.

They tossed it to and fro, with peals of laughter that might be measured by mile-lengths; for, faster than the nimble ball could fly, the merry players fled unconsciously along, leaving the trail of their mirth afar behind, and ending their game under another sky than had witnessed its commencement.

Они то и дело бросали его туда-сюда со смехом.

Boys with apples, cakes, candy, and rolls of variously tinctured lozenges-merchandise that reminded Hepzibah of her deserted shop-appeared at each momentary stopping-place, doing up their business in a hurry, or breaking it short off, lest the market should ravish them away with it.

Мальчики с яблоками, пирожками и конфетами, напоминавшими Гепзибе о брошенной ею лавочке, появлялись перед вагонами, когда поезд останавливался где-нибудь, и торопливо продавали свои товары пассажирам.

New people continually entered.

Новые путешественники беспрестанно прибывали.

Old acquaintances-for such they soon grew to be, in this rapid current of affairs-continually departed.

Старые знакомые постоянно убавлялись.

Here and there, amid the rumble and the tumult, sat one asleep.

Некоторые засыпали, убаюканные говором и суетой.

Sleep; sport; business; graver or lighter study; and the common and inevitable movement onward! It was life itself!

Сон, игра, дела, чтение и общее неизбежное стремление вперед - что же это такое, если не сама жизнь?

Clifford's naturally poignant sympathies were all aroused.

Все чувства Клиффорда казались обостренными.

He caught the color of what was passing about him, and threw it back more vividly than he received it, but mixed, nevertheless with a lurid and portentous hue.

Он внимал всему, что происходило вокруг него.

Hepzibah, on the other hand, felt herself more apart from human kind than even in the seclusion which she had just quitted.

Гепзиба же, напротив, ощущала себя еще более оторванной от человечества, нежели в своем прошлом заточении.

"You are not happy, Hepzibah!" said Clifford, apart, in a tone of reproach.

- Ты разве не чувствуешь себя счастливой, Г епзиба? - тихо сказал ей Клиффорд, с упреком в голосе.

"You are thinking of that dismal old house, and of Cousin Jaffrey"-here came the quake through him-"and of cousin Jaffrey sitting there, all by himself!

- Ты все думаешь об этом грустном доме и о кузене Джеффри (он содрогнулся при этом имени), который сидит там один.

Take my advice-follow my example-and let such things slip aside.

Послушайся меня: следуй моему примеру и позабудь обо всем этом.

Here we are in the world, Hepzibah!-in the midst of life!-in the throng of our fellow beings!

Мы теперь живем, Гепзиба! Мы среди людей, среди подобных нам существ!

Let you and I be happy!

Будем же оба счастливы!

As happy as that youth, and those pretty girls, at their game of ball!"

Так счастливы, как вон тот молодой человек и его подруга со своей игрой в мяч!

"Happy!" thought Hepzibah, bitterly conscious, at the word, of her dull and heavy heart, with the frozen pain in it.

"Счастливы, - думала Гепзиба, ощутив при этом слове в своей груди сердце, обремененное тяжким горем.

"Happy!

- Счастливы!

He is mad already; and if I could once feel myself broad awake, I should go mad too!"

Он помешан, и если бы я окончательно проснулась, то и я помешалась бы тоже".

If a fixed idea be madness, she was perhaps not remote from it. Fast and far as they had rattled and clattered along the iron track, they might just as well, as regarded Hepzibah's mental images, have been passing up and down Pyncheon Street. With miles and miles of varied scenery between, there was no scene for her, save the seven old gable-peaks, with their moss, and the tuft of weeds in one of the angles, and the shop-window, and a customer shaking the door, and compelling the little bell to jingle fiercely, but without disturbing Judge Pyncheon!

Перед ними мелькали разнообразные картины, но все, что видела Гепзиба, - это семь старых шпилей, мох на крыше, окно лавочки, покупатели, отворяющие дверь, и звенящий колокольчик, который при всей резкости своего звона не может пробудить судью Пинчона.

This one old house was everywhere! It transported its great, lumbering bulk, with more than railroad speed, and set itself phlegmatically down on whatever spot she glanced at.

Образ этого старого дома возникал перед ней всюду, куда она устремляла взор.

The quality of Hepzibah's mind was too unmalleable to take new impressions so readily as Clifford's.

Ум Гепзибы не был гибок, она не могла с таким энтузиазмом вбирать в себя новые впечатления, как Клиффорд.

He had a winged nature; she was rather of the vegetable kind, and could hardly be kept long alive, if drawn up by the roots.

Она вряд ли прожила бы долго, будучи вырвана с корнем из привычной почвы.

Thus it happened that the relation heretofore existing between her brother and herself was changed.

Поэтому отношения, существовавшие до сих пор между братом и сестрой, изменились.

At home, she was his guardian; here, Clifford had become hers, and seemed to comprehend whatever belonged to their new position with a singular rapidity of intelligence.

Дома она была его хранительницей и наставницей, здесь же Клиффорд заступил на ее место.

He had been startled into manhood and intellectual vigor; or at least, into a condition that resembled them, though it might be both diseased and transitory.

К нему, пусть и временно, вдруг вернулись и мужественность, и умственная сила.

The conductor now applied for their tickets; and Clifford, who had made himself the purse-bearer, put a banknote into his hand, as he had observed others do.

Кондуктор спросил у них ярлык, и Клиффорд подал ему банковский билетик, заметив, что так делали многие другие.

"For the lady and yourself?" asked the conductor.

- За вашу даму и за вас? - спросил кондуктор.

"And how far?"

- А как далеко вы едете?

"As far as that will carry us," said Clifford.

- Как можно дальше, - ответил Клиффорд.

"It is no great matter.

- Об этом нечего заботиться.

We are riding for pleasure merely!"

Мы едем просто для удовольствия.

"You choose a strange day for it, sir!" remarked a gimlet-eyed old gentleman on the other side of the car, looking at Clifford and his companion as if curious to make them out.

-Вы выбрали для этого странную погоду, сэр! -заметил один пожилой господин с острым взглядом, который сидел на другой стороне вагона и смотрел на Клиффорда и его спутницу с любопытством.

"The best chance of pleasure in an easterly rain, I take it, is in a man's own house, with a nice little fire in the chimney."

- По-моему, лучше всего в такой дождь сидеть у себя дома перед камином.

"I cannot precisely agree with you," said Clifford, courteously bowing to the old gentleman, and at once taking up the clue of conversation which the latter had proffered.

- Я не могу с вами согласиться, - сказал Клиффорд, учтиво поклонившись пожилому джентльмену.

"It had just occurred to me, on the contrary, that this admirable invention of the railroad with the vast and inevitable improvements to be looked for, both as to speed and convenience-is destined to do away with those stale ideas of home and the fireside, and substitute something better."

- Мне кажется, напротив, что это удивительное изобретение, эта железная дорога, предназначено для того, чтобы избавить человека от старых представлений о домашнем очаге и заменить их чем-нибудь получше.

"In the name of common sense," asked the old gentleman, rather testily, "what can be better for a man than his own parlour and chimney-corner?"

- Во имя здравого смысла, - сказал брюзгливо старый джентльмен, - что может быть для человека лучше его комнаты и камина?

"These things have not the merit which many good people attribute to them," replied Clifford.

- Эти вещи вовсе не имеют того достоинства, какое им приписывают, - возразил Клиффорд.

"They may be said, in few and pithy words, to have ill-served a poor purpose. My impression is, that our wonderfully increased and still increasing facilities of locomotion are destined to bring us round again to the nomadic state.

- Мне кажется, что благодаря удобствам переезда с места на место мы когда-нибудь снова вернемся к странствующей жизни.

You are aware, my dear sir-you must have observed it in your own experience-that all human progress is in a circle; or, to use a more accurate and beautiful figure, in an ascending spiral curve.

Вы знаете, сэр, вы не могли не убедиться в этом на собственном опыте, что всякий человеческий прогресс напоминает движение вверх по спирали.

While we fancy ourselves going straight forward, and attaining at every step an entirely new position of affairs, we do actually return to something long ago tried and abandoned, but which we now find etherealized, refined, and perfect to its ideal.

В то время как мы воображаем, что стремимся вперед, мы, в сущности, только возвращаемся к тому, что давно было опробовано.

The past is but a coarse and sensual prophecy of the present and the future.

Прошлое есть только намек на будущее.

To apply this truth to the topic now under discussion: in the early epochs of our race, men dwelt in temporary huts, or bowers of branches, as easily constructed as a bird's nest, and which they built-if it should be called building, when such sweet homes of a summer solstice rather grew than were made with hands-which Nature, we will say, assisted them to rear, where fruit abounded, where fish and game were plentiful, or, most especially, where the sense of beauty was to be gratified by a lovelier shade than elsewhere, and a more exquisite arrangement of lake, wood, and hill.

В ранние эпохи люди жили во временных хижинах или шатрах из древесных ветвей, которые строились так же легко, как и птичьи гнезда.

This life possessed a charm which, ever since man quitted it, has vanished from existence.

Жизнь эта имела свою прелесть, но человек стал жить иначе.

And it typified something better than itself. It had its drawbacks; such as hunger and thirst, inclement weather, hot sunshine, and weary and foot-blistering marches over barren and ugly tracts, that lay between the sites desirable for their fertility and beauty. But in our ascending spiral we escape all this. These railroads-could but the whistle be made musical, and the rumble and the jar got rid of-are positively the greatest blessing that the ages have wrought out for us.

Наступило время тяжкое и скудное; человек томился в своих переходах через пустыни, добывал средства к существованию и терпел разнообразные лишения... Но теперь появились железные дороги - величайшее благо.

They give us wings; they annihilate the toil and dust of pilgrimage; they spiritualise travel!

Они придали нам крылья, они уничтожают пот и пыль странствования, они одухотворяют путешествие.

Transition being so facile, what can be any man's inducement to tarry in one spot?

Если же переезд с места на место так удобен, то что заставит человека оставаться на одном месте?

Why, therefore, should he build a more cumbrous habitation than can readily be carried off with him?

Зачем ему теперь строить такие жилища, которые нельзя взять с собой?

Why should he make himself a prisoner for life in brick, and stone, and old worm-eaten timber, when he may just as easily dwell, in one sense nowhere-in a better sense, wherever the fit and beautiful shall offer him a home?"

Зачем ему запирать себя на всю жизнь в кирпичных или в старых, источенных червями бревенчатых стенах, если он может жить везде, где захочет?

Clifford's countenance glowed as he divulged this theory; a youthful character shone out from within, converting the wrinkles and pallid duskiness of age into an almost transparent mask.

Лицо Клиффорда горело, когда он развивал эту теорию, юношеский жар рвался из его души наружу.

The merry girls let their ball drop upon the floor, and gazed at him.

Веселые девушки оставили свой мяч на полу и смотрели на него с удивлением.

They said to themselves, perhaps, that before his hair was gray and the crow's feet tracked his temples, this now decaying man must have stamped the impress of his features on many a woman's heart.

Может быть, они думали, что, когда еще не поседели волосы этого человека и лицо его не избороздили морщины, его образ оставался в сердце многих женщин.

But, alas! no woman's eye had seen his face while it was beautiful!

Но, увы! Они не видели его лица, когда оно было прекрасным.

"I should scarcely call it an improved state of things," observed Clifford's new acquaintance, "to live everywhere and nowhere!"

- Я не могу назвать это счастьем, - изрек новый знакомый Клиффорда, - жить везде и нигде.

"Would you not?" exclaimed Clifford, with singular energy.

- Неужели? - воскликнул Клиффорд с необыкновенной энергией.

"It is as clear to me as sunshine-were there any in the sky-that the greatest possible stumbling-blocks in the path of human happiness and improvement are these heaps of bricks and stones, consolidated with mortar, or hewn timber, fastened together with spike-nails, which men painfully contrive for their own torment, and call them house and home!

- Мне кажется ясным, как белый день, что эти кучи кирпича и камня или массы тяжелых бревен, которые люди называют своими домами, по сути, свой камень преткновения на пути человеческого счастья и совершенствования.

The souls needs air; a wide sweep and frequent change of it. Morbid influences, in a thousandfold variety, gather about hearths, and pollute the life of households.

Душе нужен простор и частые перемены.

There is no such unwholesome atmosphere as that of an old home rendered poisonous by one's defunct forefathers and relatives.

Нет воздуха менее здорового, чем воздух иного старого дома, отравленного каким-нибудь покойным предком или родственником.

I speak of what I know.

Я говорю это по опыту.

There is a certain house within my familiar recollection-one of those peaked-gable (there are seven of them) projecting-storeyed edifices, such as you occasionally see in our elder towns-a rusty, crazy, creaky, dry-rotted, damp-rotted, dingy, dark, and miserable old dungeon, with an arched window over the porch and a little shop door on one side, and a great, melancholy elm before it!

В моих воспоминаниях сохранился дом - один из этих домов с заостренными кверху фронтонами и с выступающим вперед верхним этажом, какие вам, конечно, случалось видеть в старых городах, - закоптелый, осевший, обветшалый, настоящая старая тюрьма, с одним полуциркульным окном над входом, с небольшой дверью лавочки сбоку и с развесистым вязом перед ним.

Now, sir, whenever my thoughts recur to this seven-gabled mansion (the fact is so very curious that I must needs mention it) immediately I have a vision or image of an elderly man, of remarkably stern countenance, sitting in an oaken elbow-chair, dead, stone-dead, with an ugly flow of blood upon his shirt-bosom! Dead, but with open eyes! He taints the whole house, as I remember it.

Всякий раз, сэр, когда мои мысли обращаются к этому дому, мне представляется образ пожилого человека замечательно суровой наружности, сидящего в дубовом кресле, мертвого, с отвратительными пятнами крови на его белом воротнике и на манишке, - мертвого, но с открытыми глазами.

I could never flourish there, nor be happy, nor do nor enjoy what God meant me to do and enjoy!"

Я никогда не смог бы благоденствовать в этом доме, не смог бы быть счастливым и наслаждаться тем, что Господь послал мне!

His face darkened, and seemed to contract, and shrivel itself up, and wither into age.

Лицо его омрачилось, как будто холодная старость вдруг прошла по его чертам и оставила на них свой разрушительный след.

"Never, sir!" he repeated.

- Никогда, сэр! - повторил он.

"I could never draw cheerful breath there!"

- Никогда я не смог бы дышать в нем свободно!

"I should think not," said the old gentleman, eyeing Clifford earnestly and rather apprehensively.

- Я не могу понять, - сказал пожилой джентльмен, всматриваясь в него пристально и немного испуганно, - как сформировалась в вашей голове такая мысль!

"I should conceive not, sir, with that notion in your head!"

- Конечно, не можете, - ответил Клиффорд.

"Surely not," continued Clifford; "and it were a relief to me if that house could be torn down, or burnt up, and so the earth be rid of it, and grass be sown abundantly over its foundation.

- Я испытал бы величайшее облегчение, если бы этот дом был разрушен до основания или сожжен, а место, на котором он стоит, поросло густой травой.

Not that I should ever visit its site again! for, sir, the further I get away from it, the more does the joy, the lightsome freshness, the heart-leap, the intellectual dance, the youth, in short-yes, my youth, my youth!-the more does it come back to me.

Я желал бы никогда не видеть его снова, потому что, чем дальше я от него уезжаю, тем больше чувствую в себе радости, свежести, биения сердца, движения ума, - словом, молодость - моя молодость! - возвращается ко мне.

No longer ago than this morning, I was old.

Не далее как сегодня утром я был стариком.

I remember looking in the glass, and wondering at my own gray hair, and the wrinkles, many and deep, right across my brow, and the furrows down my cheeks, and the prodigious trampling of crow's feet about my temples!

Я припоминаю, как смотрел в зеркало и дивился своим седым волосам, и глубоким морщинам на лбу, и бороздам на щеках.

It was too soon!

Все это пришло слишком рано!

I could not bear it!

Я не могу выносить этого!

Age had no right to come!

Старость не имела права прийти ко мне!

I had not lived!

Я еще не жил!

But now do I look old?

Но теперь кажусь ли я стариком?

If so my aspect belies me strangely; for-a great weight being off my mind-I feel in the very heyday of my youth, with the world and my best days before me!"

Если и кажусь, то внешность моя обманчива, потому что, с тех пор как мой ум освободился от ужасной тяжести, я чувствую, что лучшие годы у меня еще впереди!

"I trust you may find it so," said the old gentleman, who seemed rather embarrassed, and desirous of avoiding the observation which Clifford's wild talk drew on them both. "You have my best wishes for it."

- Верю, - сказал пожилой джентльмен в каком-то замешательстве, - и желаю вам этого от всего сердца.

"For Heaven's sake, dear Clifford, be quiet!" whispered his sister.

- Ради бога, милый Клиффорд, замолчи! -прошептала его сестра.

"They think you mad."

- Они считают тебя безумцем.

"Be quiet yourself, Hepzibah!" returned her brother.

- Замолчи сама, Гепзиба! - ответил ей брат.

"No matter what they think!

- Какое мне дело, что они думают?

I am not mad.

Я не безумен.

For the first time in thirty years, my thoughts gush up and find words ready for them.

Первый раз за тридцать лет мой ум пробился сквозь свою корку.

I must talk, and I will!"

Я должен и хочу говорить!

He turned again towards the old gentleman, and renewed the conversation.

Он обратился опять к пожилому джентльмену и возобновил разговор.

"Yes, my dear sir," said he, "it is my firm belief and hope, that these terms of roof and hearth-stone, which have so long been held to embody something sacred, are soon to pass out of men's daily use, and be forgotten. Just imagine, for a moment, how much of human evil will crumble away with this one change! What we call real estate-the solid ground to build a house on-is the broad foundation on which nearly all the guilt of this world rests. A man will commit almost any wrong-he will heap up an immense pile of wickedness, as hard as granite, and which will weigh as heavily upon his soul, to eternal ages-only to build a great, gloomy, dark-chambered mansion, for himself to die in, and for his posterity to be miserable in.

- Да, милостивый государь, - продолжал он, -часто человек строит большой мрачный дом для того только, чтобы умереть в нем и чтобы потомство его бедствовало в этом доме.

He lays his own dead corpse beneath the underpinning, as one may say, and hangs his frowning picture on the wall, and, after thus converting himself into an evil destiny, expects his remotest great-grandchildren to be happy there!

Он кладет свой труп под его срубом, вешает свой портрет на стене и при этом надеется, что его потомство будет в нем благоденствовать!

I do not speak wildly.

Я не брежу, нет!

I have such a house in my mind's eye!"

Такой дом стоит до сих пор, он маячит перед моим внутренним взором!

"Then, sir," said the old gentleman, getting anxious to drop the subject, "you are not to blame for leaving it." "Within the lifetime of the child already born," Clifford went on, "all this will be done away. The world is growing too ethereal and spiritual to bear these enormities a great while longer. To me-though, for a considerable period of time, I have lived chiefly in retirement, and know less of such things than most men-even to me, the harbingers of a better era are unmistakable. Mesmerism, now! Will that effect nothing, think you, towards purging away the grossness of human life?" "All a humbug!"

growled the old gentleman. "These rapping spirits, that little Phoebe told us of the other day," said Clifford, "what are these but the messengers of the spiritual world, knocking at the door of substance? And it shall be flung wide open!" "A humbug, again!" cried the old gentleman, growing more and more testy, at these glimpses of Clifford's metaphysics. "I should like to rap with a good stick on the empty pates of the dolts who circulate such nonsense!" "Then there is electricity-the demon, the angel, the mighty physical power, the all-pervading intelligence!" exclaimed Clifford. "Is that a humbug, too? Is it a fact-or have I dreamt it-that, by means of electricity, the world of matter has become a great nerve, vibrating thousands of miles in a breathless point of time? Rather, the round globe is a vast head, a brain, instinct with intelligence! Or, shall we say, it is itself a thought, nothing but thought, and no longer the substance which we deemed it!" "If you mean the telegraph," said the old gentleman, glancing his eye towards its wire, alongside the rail-track, "it is an excellent thing-that is, of course, if the spectulators in cotton and politics don't get possession of it. A great thing, indeed sir; particularly as regards the detection of bank-robbers and murderers." "I don't quite like it, in that point of view," replied Clifford. "A bank-robber, and what you call a murderer, likewise, has his rights which men of enlightened humanity and conscience should regard in so much the more liberal spirit, because the bulk of society is prone to controvert their existence. An almost spiritual medium, like the electric telegraph, should be consecrated to high, deep, joyful, and holy missions. Lovers, day by day-hour by hour, if so often moved to do it-might send their heart-throbs from Maine to Florida, with some such words as these-'I love you for ever!'-'My heart runs over with love!'-'I love you more than I can!'-and again, at the next message-'I have lived an hour longer, and love you twice as much!' Or, when a good man has departed, his distant friend should be conscious of an electric thrill, as from the world of happy spirits, telling him-'Your dear friend is in bliss!' Or, to an absent husband, should come tidings thus-'An immortal being, of - Но вы, сэр, - сказал пожилой джентльмен, желая как-нибудь прервать разговор, - не виноваты, что жили в нем.

whom you are the father, has this moment come from God!'-and immediately its little voice would seem to have reached so far, and to be echoing in his heart. But for these poor rogues, the bank-robbers-who, after all, are about as honest as nine people in ten, except that they disregard certain formalities, and prefer to transact business at midnight, rather than 'Change hours-and for these murderers, as you phrase it, who are often excusable in the motives of their deed, and deserve to be ranked among public benefactors, if we consider only its result-for unfortunate individuals like these, I really cannot applaud the enlistment of an immaterial and miraculous power in the universal world-hunt at their heels!" "You can't, hey?" cried the old gentleman, with a hard look. "Positively, no!" answered Clifford. "It puts them too miserably at disadvantage. For example, sir, in a dark, low, cross-beamed, panelled room of an old house, let us suppose a dead man, sitting in an armchair, with a blood-stain on his shirt-bosom-and let us add to our hypothesis another man, issuing from the house, which he feels to be overfilled with the dead man's presence-and let us lastly imagine him fleeing, Heaven knows whither at the speed of a hurricane by railroad! Now, sir, if the fugitive alight in some distant town, and find all the people babbling about that self-same dead man, whom he has fled so far to avoid the sight and thought of, will you not allow that his natural rights have been infringed? He has been deprived of his city of refuge, and, in my humble opinion, has suffered infinite wrong!"

"You are a strange man, sir!" said the old gentleman, bringing his gimlet-eye to a point on Clifford, as if determined to bore right into him.

Вы очень странный человек, сэр! - прибавил он, выпучив на него глаза, как будто хотел пробуравить ими Клиффорда насквозь.

"I can't see through you!"

- Я вас не понимаю!

"No, I'll be bound you can't!" cried Clifford, laughing.

- Это удивляет меня! - смеясь, воскликнул Клиффорд.

"And yet, my dear sir, I am as transparent as the water of Maule's well!

- А между тем я прозрачен, как вода в источнике Моула.

But come, Hepzibah! We have flown far enough for once.

Но послушай, Гепзиба, мы уехали уже слишком далеко.

Let us alight, as the birds do, and perch ourselves on the nearest twig, and consult whither we shall fly next."

Надо нам отдохнуть, как делают птицы: опустимся на ближайшую ветку и посоветуемся, куда нам лететь дальше.

Just then, as it happened, the train reached a solitary way-station.

Так случилось, что в это самое время поезд остановился пред уединенной станцией.

Taking advantage of the brief pause, Clifford left the car, and drew Hepzibah along with him.

Воспользовавшись короткой паузой, Клиффорд с Гепзибой покинули вагон.

A moment afterwards the train-with all the life of its interior, amid which Clifford had made himself so conspicuous an object-was gliding away in the distance, and rapidly lessening to a point, which in another moment vanished.

Через минуту поезд умчался вдаль.

The world had fled away from these two wanderers.

Мир улетел от наших двух странников.

They gazed drearily about them.

Они с ужасом провожали его глазами.

At a little distance stood a wooden church, black with age, and in a dismal state of ruin and decay, with broken windows, a great rift through the main body of the edifice, and a rafter dangling from the top of the square tower.

Невдалеке от станции стояла деревянная церковь, почерневшая от времени, полуразрушенная, с разбитыми окнами, большой трещиной в стене и с бревном, торчащим из кровли.

Further off was a farmhouse, in the old style, as venerably black as the church, with a roof sloping downward from the three-storey peak, to within a man's height of the ground.

За ней виднелся сельский домик столь же почтенного вида, как и церковь, с трехъярусной кровлей.

It seemed uninhabited.

В нем, по-видимому, никто не жил.

There were the relics of a woodpile, indeed, near the door, but with grass sprouting up among the chips and scattered logs.

Правда, у входа лежали дрова, но между ними уже выросла трава.

The small raindrops came down aslant, the wind was not turbulent, but sullen, and full of chilly moisture.

Мелкие капли дождя вдруг полетели с неба; ветер был не сильным, но резким и холодным.

Clifford shivered from head to foot.

Клиффорд дрожал всем телом.

The wild effervescence of his mood-which had so readily supplied thoughts, fantasies, and a strange aptitude of words, and impelled him to talk from the mere necessity of giving vent to this bubbling-up gush of ideas-had entirely subsided. A powerful excitement had given him energy and vivacity. Its operation over, he forthwith began to sink.

Возбужденное состояние, в котором у него появлялось столько мыслей и фантазий и в котором он говорил из простой необходимости излить бурлящий поток идей, совершенно миновало.

"You must take the lead now, Hepzibah!" murmured he, with a torpid and reluctant utterance.

-Теперь ты бери на себя все заботы, Гепзиба! -проговорил он неясным и лишенным музыкальности голосом.

"Do with me as you will!"

- Распоряжайся мной как хочешь.

She knelt down upon the platform where they were standing, and lifted her clasped hands to the sky.

Г епзиба преклонила колени на церковной площадке, которой они достигли, и подняла сложенные руки к небу.

The dull, gray weight of clouds made it invisible, but it was no hour for disbelief-no juncture this to question that there was a sky above, and an Almighty Father looking down from it!

Серая, тяжелая масса облаков закрывала его, но женщина видела за этими облаками небеса и Всемогущего Отца, взирающего с них на землю.

"Oh, God!"-ejaculated poor gaunt Hepzibah-then paused a moment to consider what her prayer should be-"O God-our Father! are we not thy children?

-О, Боже! - сказала бедная Гепзиба и потом помолчала с минуту, чтобы подумать, о чем ей надо молиться. - О, Боже, Отец наш! Разве мы не твои дети?

Have mercy on us!"

Сжалься над нами!

Chapter Eighteen.

Глава ХVIII

Governor Pyncheon

Возвращение к Пинчону

Judge Pyncheon, while his two relatives have fled away with such ill-considered haste, still sits in the old parlour, keeping house, as the familiar phrase is, in the absence of its ordinary occupants.

Между тем как родственники судьи Пинчона бежали с такой поспешностью, он продолжал сидеть в старой приемной комнате Гепзибы.

To him, and to the venerable House of Seven Gables, does our story now betake itself, like an owl, bewildered in the daylight, and hastening back to his hollow tree.

Наша история, заблудившаяся, как сова в дневном свете, должна теперь возвратиться в свое мрачное дупло, в Дом с семью шпилями, и заняться судьей Пинчоном.

The judge has not shifted his position for a long while now.

Он не переменил своего положения.

He has not stirred hand or foot, nor withdrawn his eyes so much as a hair's breadth from their fixed gaze towards the corner of the room, since the footsteps of Hepzibah and Clifford creaked along the passage, and the outer door was closed cautiously behind their exit.

Он не шевельнул ни рукой, ни ногой и не отвел своих глаз от окна с тех самых пор, как Г епзиба и Клиффорд вышли на улицу и старательно заперли за собой входную дверь.

He holds his watch in his left hand, but clutched in such a manner that you cannot see the dial-plate. How profound a fit of meditation! Or, supposing him asleep, how infantile a quietude of conscience, and what wholesome order in the gastric region, are betokened by slumber so entirely undisturbed with starts, cramp, twitches, muttered dream-talk, trumpet blasts through the nasal organ, or any of the slightest irregularity of breath! You must hold your own breath to satisfy yourself whether he breathes at all. It is quite inaudible.

В левой руке судья держал часы, но пальцами закрыл циферблат.

You hear the ticking of his watch; his breath you do not hear. A most refreshing slumber, doubtless! And yet the judge cannot be asleep. His eyes are open! A veteran politician, such as he would never fall asleep with wide-open eyes, lest some enemy or mischiefmaker, taking him thus at unawares, should peep through these windows into his consciousness, and make strange discoveries among the reminiscences, projects, hopes, apprehensions, weaknesses, and strong points, which he has heretofore shared with nobody. A cautious man is proverbially said to sleep with one eye open. That may be wisdom. But not with both; for this were heedlessness! No, no! Judge Pyncheon cannot be asleep.

Слышалось тиканье часов, но дыхания судьи Пинчона не слышно было вовсе.

It is odd, however, that a gentleman so burthened with engagements-and noted, too, for punctuality-should linger thus in an old lonely mansion, which he has never seemed very fond of visiting. The oaken chair, to be sure, may tempt him with its roominess. It is, indeed, a spacious and, allowing for the rude age that fashioned it, a moderately easy seat, with capacity enough, at all events, and offering no restraint to the judge's breadth of beam. A bigger man might find ample accommodation in it. His ancestor, now pictured upon the wall, with all his English beef about him, used hardly to present a front extending from elbow to elbow of this chair, or a base that would cover its whole cushion. But there are better chairs than this-mahogany, black walnut, rosewood, spring-seated and damask-cushioned, with varied slopes, and innumerable artifices to make them easy, and obviate the irksomeness of too tame and ease-a score of such might be at Judge Pyncheon's service. Yes! in a score of drawing-rooms he would be more than welcome. Mamma would advance to meet him, with outstretched hand; the virgin daughter, elderly as he has now got to be-an old widower, as he smilingly describes himself-would shake up the cushion for the judge, and do her pretty little utmost to make him comfortable. For the judge is a prosperous man. He cherishes his schemes, moreover, like other people, and reasonably brighter than most others; or did so, at least, as he lay abed, this morning, in an agreeable half-drowse planning the business of the day, and speculating on the probabilities of the next fifteen years. With his firm health, and the little inroad that age has made upon him, fifteen years or twenty-yes, or perhaps five-and-twenty!-are no more than he may fairly call his own. Five-and-twenty years for the enjoyment of his real estate in town and country, his railroad, bank, and insurance shares, his United States stock-his wealth, in short, however invested, now in possession, or soon to be acquired; together with the public honors that have fallen upon him, and the weightier ones that are yet to fall! It is good! It is excellent! It is enough! Still lingering in the old chair! If the judge has a little time to throw away, why does not he visit the insurance office, as is his frequent custom, and sit a while in one of their leathern-cushioned armchairs, listening to the gossip of the day, and dropping some deeply designed chance-word, which will be certain to become the gossip of tomorrow! And have not the bank directors a meeting, at which it was the judge's purpose to be present, and his office to preside? Indeed they have; and the hour is noted on a card, which is, or ought to be, in Judge Pyncheon's right vest-pocket. Let him go thither, and loll at ease upon his money-bags! He has lounged long enough in the old chair!

Странно, однако, что джентльмен, славившийся своей пунктуальностью, так задержался в старом пустом доме, который он, по-видимому, никогда не любил посещать.

This was to have been such a busy day!

В этот день он должен был сделать много дел.

In the first place, the interview with Clifford.

Во-первых повидаться с Клиффордом.

Half an hour, by the judge's reckoning, was to suffice for that; it would probably be less, but-taking into consideration that Hepzibah was first to be dealt with, and that these woman are apt to make many words where a few would do much better-it might be safest to allow half an hour.

По расчету судьи на это нужно было полчаса, но, принимая в соображение, что он сперва должен переговорить с Гепзибой, он заложил на это час.

Half an hour?

А между тем он сидел уже два часа по собственному его хронометру.

Why, judge, it is already two hours by your own undeviating accurate chronometer!

Время как будто вдруг потеряло для него всякое значение.

Glance your eye down at it, and see! Ah! he will not give himself the trouble either to bend his head, or elevate his hand, so as to bring the faithful timekeeper within his range of vision! Time, all at once, appears to have become a matter of no moment with the judge! And has he forgotten all the other items of his memoranda?

Неужели он позабыл обо всех своих планах на этот день?

Clifford's affair arranged, he was to meet a State Street broker, who has undertaken to procure a heavy percentage, and the best of paper, for a few loose thousands which the judge happens to have by him uninvested. The wrinkled noteshaver will have taken his railroad trip in vain. Half an hour later, in the street next to this, there was to be an auction of real estate, including a portion of the old Pyncheon property, originally belonging to Maule's garden-ground. It has been alienated from the Pyncheons these fourscore years; but the judge had kept it in his eye, and had set his heart on reannexing to the small demesne still left around the seven gables-and now, during this odd fit of oblivion, the fatal hammer must have fallen, and transferred our ancient patrimony to some alien possessor! Possibly, indeed, the sale may have been postponed till fairer weather. If so, will the judge make it convenient to be present and favor the auctioneer with his bid on the proximate occasion?

Окончив дела с Клиффордом, он намерен был повидаться с маклером, потом успеть на аукцион, где должна была продаваться часть земли, относившейся некогда к Дому с семью шпилями и являвшейся частью собственности старого колдуна Моула.

The next affair was to buy a horse for his own driving. The one heretofore his favorite stumbled this very morning on the road to town, and must be at once discarded. Judge Pyncheon's neck is too precious to be risked on such a contingency as a stumbling steed. Should all the above business be seasonably got through with, he might attend the meeting of a charitable society; the very name of which, however, in the multiplicity of his benevolence, is quite forgotten; so that this engagement may pass unfulfilled, and no great harm done. And if he have time, amid the press of more urgent matters, he must take measures for the renewal of Mrs. Pyncheon's tombstone, which the sexton tells him has fallen on its marble face, and is cracked quite in twain.

Далее он должен был купить коня, которым сам хотел править в кабриолете; потом хотел посетить намогильный памятник миссис Пинчон: он узнал от каменщика, что лицевая сторона его обрушилась и сам камень готов был распасться надвое.

She was a praiseworthy woman enough, thinks the judge, in spite of her nervousness, and the tears that she was so oozy with, and her foolish behavior about the coffee; and as she took her departure so seasonably, he will not grudge the second tombstone. It is better, at least, than if she had never needed any!

Она была достойной женщиной - так думал судья, - несмотря на свою нервозность, и он не пожалеет денег на новый памятник.

The next item on his list was to give orders for some fruit trees, of a rare variety, to be deliverable at his country-seat in the ensuing autumn. Yes, buy them by all means, and may the peaches be luscious in your mouth, Judge Pyncheon! After this comes something more important. A committee of his political party has besought him for a hundred or two of dollars, in addition to his previous disbursement, towards carrying on the fall campaign. The judge is a patriot; the fate of the country is staked on the November election; and besides, as will be shadowed forth in another paragraph, he has no trifling stake of his own in the same great game. He will do what the committee asks; nay, he will be liberal beyond their expectations; they shall have a cheque for five hundred dollars, and more anon, if it be needed.

Затем он собирался выписать для своего сада редкие фруктовые деревья, а после этого пообедать со своими друзьями-политиками и решить один весьма важный вопрос.

What next? A decayed widow, whose husband was Judge Pyncheon's early friend, has laid her case of destitution before him in a very moving letter. She and her fair daughter have scarcely bread to eat. He partly intends to call on her today-perhaps so-perhaps not-accordingly as he may happen to have leisure and a small bank note. Another business, which, however, he puts no great weight on (it is well, you know, to be heedful, but not over anxious, as respects one's personal health), another business, then, was to consult his family physician. About what, for Heaven's sake? Why, it is rather difficult to describe the symptoms. A mere dimness of sight and dizziness of brain, was it?-or a disagreeable choking, or stifling, or gurgling, or bubbling, in the region of the thorax, as the anatomists say?-or was it a pretty severe throbbing and kicking of the heart, rather creditable to him than otherwise, as showing that the organ had not been left out of the judge's physical contrivance? No matter what it was. The doctor probably would smile at the statement of such trifles to his professional ear; the judge would smile in his turn; and meeting one another's eyes, they would enjoy a hearty laugh together! But a fig for medical advice! The judge will never need it! Pray, pray, Judge Pyncheon, look at your watch, now! What-not a glance!

Наконец, судья намеревался позвать к себе по какому-то делу вдову одного друга своих ранних лет, терпевшую крайнюю бедность. Впрочем, он мог это сделать или не сделать в зависимости от того, найдется ли у него несколько свободных минут.

It is within ten minutes of the dinner-hour! It surely cannot have slipped your memory that the dinner of today is to be the most important in its consequences of all the dinners you ever ate. Yes, precisely the most important; although in the course of your somewhat eminent career, you have been placed high towards the head of the table at splendid banquets, and have poured out your festive eloquence to ears yet echoing with Webster's mighty organ-tones. No public dinner this, however. It is merely a gathering of some dozen or so of friends from several districts of the state; men of distinguished character and influence, assembling, almost casually, at the house of a common friend, likewise distinguished, who will make them welcome to a little better than his ordinary fare. Nothing in the way of French cookery, but an excellent dinner, nevertheless! Real turtle, we understand, and salmon, tautog, canvasbacks, pig, English mutton, good roast beef, or dainties of that serious kind, fit for substantial country gentlemen, as these honorable persons mostly are. The delicacies of the season, in short, and flavored by a brand of old Madeira which has been the pride of many seasons. It is the Juno brand; a glorious wine, fragrant, and full of gentle might; a bottled-up happiness, put by for use; a golden liquid, worth more than liquid gold; so rare and admirable, that veteran wine-bibbers count it among their epochs to have tasted it! It drives away the heartache, and substitutes no head-ache! Could the judge but quaff a glass, it might enable him to shake off the unaccountable lethargy which (for the ten intervening minutes, and five to boot, are already past) has made him such a laggard at this momentous dinner. It would all but revive a dead man! Would you like to sip it now, Judge Pyncheon? Alas, this dinner! Have you really forgotten its true object? Then let us whisper it, that you may start at once out of the oaken chair, which really seems to be enchanted, like the one in Comus, or that in which Moll Pitcher imprisoned your own grandfather. But ambition is a talisman more powerful than witchcraft. Start up, then, and, hurrying through the streets, burst in upon the company, that they may begin before the fish is spoiled! They wait for you; and it is little for your interest that they should wait.

Между тем оставалось всего десять минут до обеда. А этот обед был очень важен.

These gentlemen-need you be told it?-have assembled, not without purpose, from every quarter of the state. They are practiced politicians, every man of them, and skilled to adjust those preliminary measures which steal from the people, without its knowledge, the power of choosing its own rulers. The popular voice at the next gubernatorial election, though loud as thunder, will be really but an echo of what these gentleman shall speak, under their breath, at your friend's festive board.

Недаром на него съехались самые влиятельные политики со всего штата.

They meet to decide upon their candidate. This little knot of subtle schemers will control the convention, and through it dictate to the party. And what worthier candidate-more wise and learned, more noted for philanthropic liberality, truer to safe principles, tried oftener by public trusts, more spotless in private character, with a larger stake in the common welfare, and deeper grounded, by hereditary descent, in the faith and practice of the Puritans-what man can be presented for the suffrage of the people, so eminently combining all these claims to the chief-rulership as Judge Pyncheon here before us? Make haste, then! Do your part! The meed for which you have toiled, and fought, and climbed, and crept, is ready for your grasp! Be present at this dinner!-drink a glass or two of that noble wine!-make your pledges in as low a whisper as you will!-and you rise up from table virtually governor of the glorious old state! Governor Pyncheon, of Massachusetts! And is there no potent and exhilarating cordial in a certainty like this? It has been the grand purpose of half your lifetime to obtain it. Now, when there needs little more than to signify your acceptance, why do you sit so lumpishly in your great-great-grandfather's oaken chair, as if preferring it to the gubernatorial one? We have all heard of King Log; but, in these jostling times, one of that royal kindred will hardly win the race for an elective chief magistracy.

Они собрались в доме одного из друзей, тоже великого политика, для решения важного вопроса, кого назначить кандидатом в губернаторы к предстоящим выборам.

Well! it is absolutely too late for dinner! Turtle, salmon, tautog, woodcock, boiled turkey, South-Down mutton, pig, roast beef, have vanished, or exist only in fragments, with lukewarm potatoes, and gravies crusted over with cold fat. The judge, had he done nothing else, would have achieved wonders with his knife and fork. It was he, you know, of whom it used to be said, in reference to his ogre-like appetite, that his Creator made him a great animal, but that the dinner-hour made him a great beast. Persons of his large sensual endowments must claim indulgence, at their feeding-time. But, for once, the judge is entirely too late for dinner! Too late, we fear, even to join the party at their wine!

Но уже было слишком поздно.

The guests are warm and merry; they have given up the judge; and, concluding that the free-soilers have him, they will fix upon another candidate.

Г ости наверняка теперь назначат не судью, а другого кандидата.

Were our friend now to stalk in among them, with that wide-open stare, at once wild and stolid, his ungenial presence would be apt to change their cheer.

Но если бы наш приятель явился теперь к ним со своими широко открытыми глазами, диким и неподвижным взглядом, его страшный вид в одно мгновение прогнал бы их веселость.

Neither would it be seemly in Judge Pyncheon, generally so scrupulous in his attire, to show himself at a dinner-table with that crimson stain upon his shirt-bosom.

Тем более странно было бы, если бы Пинчон, всегда столь опрятный, пришел к ним с этим красным пятном на манишке.

By the by, how came it there? It is an ugly sight at any rate, and the wisest way for the judge is to button his coat closely over his breast, and, taking his horse and chaise from the livery stable, to make all speed to his own house. There, after a glass of brandy and water, and a mutton chop, a beef steak, a broiled fowl, or some such hasty little dinner and supper all in one, he had better spend the evening by the fireside. He must toast his slippers a long while, in order to get rid of the chilliness which the air of this vile old house has sent curdling through his veins.

Откуда оно взялось?

Up, therefore, Judge Pyncheon, up! You have lost a day.

Как бы там ни было, во всяком случае день для Пинчона потерян!

But tomorrow will be here anon. Will you rise, betimes, and make the most of it? Tomorrow! Tomorrow! Tomorrow! We that are alive may rise betimes tomorrow. As for him that has died today, his morrow will be the resurrection morn.

Вероятно, он встанет завтра рано? Завтра? Но наступит ли для него это завтра?

Meanwhile, the twilight is glooming upward out of the corners of the room.

Между тем в комнате становится все темнее.

The shadows of the tall furniture grow deeper, and at first become more definite; then, spreading wider, they lose their distinctness of outline in the dark gray tide of oblivion, as it were, that creeps slowly over the various objects, and the one human figure sitting in the midst of them.

Очертания массивной мебели как будто расплываются в серых сумерках, которые мало-помалу окрашивают разные предметы и сидящую среди них человеческую фигуру.

The gloom has not entered from without; it has brooded here all day, and now, taking its own inevitable time, will possess itself of everything.

Темнота эта происходит не извне, она таилась здесь целый день и теперь, дождавшись своего часа, распространилась по всему дому.

The judge's face, indeed, rigid and singularly white, refuses to melt into this universal solvent. Fainter and fainter grows the light. It is as if another double-handful of darkness had been scattered through the air. Now it is no longer gray but sable. There is still a faint appearance at the window; neither a glow, nor a gleam, nor a glimmer-any phrase of light would express something far brighter than this doubtful perception, or sense, rather, that there is a window there. Has it yet vanished? No!-yes!-not quite!-And there is still the swarthy whiteness-we shall venture to marry these ill-agreeing words-the swarthy whiteness of Judge Pyncheon's face. The features are all gone; there is only the paleness of them left. And how looks it now? There is no window! There is no face! An infinite inscrutable blackness has annihilated sight! Where is our universe? All crumbled away from us, and we, adrift in chaos, may hearken to the gusts of homeless wind, that go sighing and murmuring about in quest of what was once a world!

Правда, лицо судьи, суровое и странно бледное, еще виднеется в воцарившемся сумраке. Наконец становится не видно никакого окна, никакого лица. Непроглядная, беспредельная темнота все уничтожила. Куда же делся наш мир? Он разрушился, он исчез у нас из виду, и мы посреди хаоса слышим только свист и завывание бесприютного ветра.

Is there no other sound? One other, and a fearful one.

Неужели не слышно больше никаких звуков?

It is the ticking of the judge's watch, which ever since Hepzibah left the room in search of Clifford, he has been holding in his hand.

Слышны ужасные - а именно тиканье часов, которые судья держит в руке в тех пор, как Гепзиба ушла позвать Клиффорда.

Be the cause what it may, this little, quiet, never-ceasing throb of Time's pulse repeating its small strokes with such busy regularity, in Judge Pyncheon's motionless hand, has an effect of terror, which we do not find in any other accompaniment of the scene.

Эти маленькие, спокойные, никогда не останавливающиеся удары пульса времени в оцепенелой руке судьи Пинчона ужасают своей регулярностью.

But listen! That puff of the breeze was louder; it had a tone unlike the dreary and sullen one which has bemoaned itself, and afflicted all mankind with miserable sympathy, for five days past. The wind has veered about! It now comes boisterously from the north-west and, taking hold of the aged framework of the seven gables, gives it a shake, like a wrestler that would try strength with his antagonist. Another and another sturdy tussle with the blast! The old house creaks again, and makes a vociferous but somewhat unintelligible bellowing in its sooty throat (the big flue, we mean, of its wide chimney) partly in complaint at the rude wind, but rather, as befits their century and a half of hostile intimacy, in tough defiance. A rumbling kind of a bluster roars behind the fire-board. A door has slammed above-stairs. A window, perhaps, has been left open, or else is driven in by an unruly gust. It is not to be conceived beforehand, what wonderful wind-instruments are these old timber mansions, and how haunted with the strangest noises, which immediately begin to sing, and sigh, and sob, and shriek-and to smite with sledge-hammers, airy, but ponderous, in some distant chamber-and to tread along the entries as with stately footsteps, and rustle up and down the staircase, as with silks miraculously stiff-whenever the gale catches the house with a window open, and gets fairly into it. Would that we were not an attendant spirit here! It is too awful! This clamour of the wind through the lonely house; the judge's quietude, as he sits invisible; and that pertinacious ticking of his watch! As regards Judge Pyncheon's invisibility, however, that matter will soon be remedied. The north-west wind has swept the sky clear. The window is distinctly seen. Through its panes, moreover, we dimly catch the sweep of the dark, clustering foliage, outside, fluttering with a constant irregularity of movement, and letting in a peep of starlight, now here, now there. Oftener than any other object, these glimpses illuminate the judge's face. But here comes more effectual light. Observe that silvery dance upon the upper branches of the pear tree, and now a little lower, and now on the whole mass of boughs, while, through their shifting intricacies, the moonbeams fall aslant into the room. They play over the judge's figure, and show that he has not stirred throughout the hours of darkness.

Как завывает ветер! В эту ночь он разгулялся по дому, как музыкант, играющий на невидимых инструментах. Но посмотрите, как странно озарилась вдруг комната с застывшей в ней фигурой лучами месяца, который появился на небе.

They follow the shadows, in changeful sport, across his unchanging features. They gleam upon his watch.

Эти лучи освещают бледные, неподвижные черты лица судьи и сверкают на часах.

His grasp conceals the dial-plate; but we know that the faithful hands have met; for one of the city clocks tells midnight. A man of sturdy understanding, like Judge Pyncheon, cares no more for twelve o'clock at night than for the corresponding hour of noon. However just the parallel drawn, in some of the preceding pages, between his Puritan ancestor and himself, it fails in this point. The Pyncheon of two centuries ago, in common with most of his contemporaries, professed his full belief in spiritual ministrations, although reckoning them chiefly of a malignant character. The Pyncheon of tonight, who sits in yonder armchair, believes in no such nonsense. Such at least was his creed some few hours since. His hair will not bristle, therefore, at the stories which-in times when chimney-corners had benches in them, where old people sat poking into the ashes of the past, and raking out traditions like live coals-used to be told about this very room of his ancestral house.

Циферблат не виден под его рукой, но городские часы уже пробили полночь.

In fact these tales are too absurd to bristle even childhood's hair.

Об этом времени ходят разные истории, правда, они так нелепы, что не ужаснули бы и ребенка.

What sense, meaning, or moral, for example, such as even ghost stories should be susceptible of, can be traced in the ridiculous legend, that, at midnight, all the dead Pyncheons are bound to assemble in this parlour?

Какой, например, смысл заключается в странной сказке, что будто бы в полночь все Пинчоны собирались в этой комнате?

And pray for what?

И для чего же?

Why, to see whether the portrait of their ancestor still keeps its place upon the wall, in compliance with his testamentary directions!

Для того чтобы посмотреть, на своем ли месте висит портрет их предка на стене, согласно его завещанию!

Is it worth while to come out of their graves for that?

Стоило ли для этого покойникам вставать из могил?

We are tempted to make a little sport with the idea. Ghost stories are hardly to be treated seriously any longer.

Нам хочется ненадолго остановиться на этой идее.

The family party of the defunct Pyncheons, we presume, goes off in this wise.

Семейство покойных Пинчонов, по нашему мнению, должно было собираться в таком порядке.

First comes the ancestor himself, in his black cloak, steeple-hat, and trunk-breeches, girt about the waist with a leathern belt, in which hangs his steel-hilted sword; he has a long staff in his hand such as gentlemen in advanced life used to carry, as much for the dignity of the thing as for the support to be derived from it.

Сперва являлся сам предок, в своем черном плаще и со шпагой на поясе; в руке у него длинный посох, какие пожилые джентльмены носили в старые времена.

He looks up at the portrait-a thing of no substance, gazing at its own painted image!

Он смотрит на портрет.

All is safe.

Портрет остался неприкосновенным.

The picture is still there. The purpose of his brain has been kept sacred thus long after the man himself sprouted up in graveyard grass.

Он висит на том же месте, где был повешен при жизни полковника.

See! he lifts his ineffectual hand, and tries the frame.

Глядите, угрюмый старик протянул свою руку и пробует раму.

All safe!

Она неподвижна.

But is that a smile?-is it not rather, a frown of deadly import, that darkens over the shadow of his features?

Но это не улыбка на его лице. Это скорее выражение сильного неудовольствия.

The stout colonel is dissatisfied!

Полковник недоволен неподвижностью рамы.

So decided is his look of discontent as to impart additional distinctness to his features; through which, nevertheless, the moonlight passes, and flickers on the wall beyond.

Это хорошо заметно при свете месяца, который, озаряя его мрачные черты, освещает вместе с тем и часть стены, на которой висит портрет.

Something has strangely vexed the ancestor! With a grim shake of the head he turns away.

Что-то очень сильно огорчило предка Пинчонов, он отошел в сторону, сердито покачивая головой.

Here come other Pyncheons, the whole tribe, in their half-a-dozen generations, jostling and elbowing one another to reach the picture.

Вслед за ним появлялись другие Пинчоны, толкая друг друга, чтобы пробраться к портрету.

We behold aged men and grandames, a clergyman with the Puritanic stiffness still in his garb and mien, and a red-coated officer of the old French war; and there comes the shopkeeping Pyncheon of a century ago, with the ruffles turned back from his wrists, and there the periwigged and brocaded gentleman of the artist's legend, with the beautiful and pensive Alice, who brings no pride out of her virgin grave.

Мы видим стариков и старушек, видим духовную особу с пуританской жесткостью во взгляде и офицера в красном кафтане. Вот и Пинчон, торговавший в лавочке сто лет тому назад, с кружевными манжетами; а вот, в парике и в парчовом кафтане, джентльмен из легенды художника вместе с прелестной и задумчивой Элис, которая тоже встала из гроба.

All try the picture-frame.

Все они пробуют раму портрета.

What do these ghostly people seek?

Чего ищут все эти привидения?

A mother lifts her child that his little hands may touch it!

Мать поднимает к портрету своего ребенка, чтобы и он потрогал раму своими крошечными ручонками.

There is evidently a mystery about the picture, that perplexes these poor Pyncheons, when they ought to be at rest.

Очевидно, в этом портрете заключается какая-нибудь тайна, которая нарушает могильное спокойствие Пинчонов.

In a corner, meanwhile, stands the figure of an elderly man, in a leather jerkin and breeches, with a carpenter's rule sticking out of his side-pocket; he points his finger at the bearded colonel and his descendants, nodding, jeering, mocking, and finally bursting into obstreperous, though inaudible laughter.

Между тем в одном углу стоит какой-то пожилой человек в кожаной куртке и таких же штанах, с плотницким топором, торчащим из кармана. Он указывает пальцем на бородатого полковника и его потомство, кивая головой и корча страшные гримасы.

Indulging our fancy in this freak, we have partly lost the power of restraint and guidance.

Дав свободу своей фантазии, мы уже не в состоянии удержать ее.

We distinguish an unlooked-for figure in our visionary scene.

Мы замечаем в толпе призраков одну странную фигуру.

Among those ancestral people there is a young man, dressed in the very fashion of today; he wears a dark frockcoat, almost destitute of skirts, gray pantaloons, gaiter boots of patent leather, and has a finely wrought gold chain across his breast, and a little silver-headed whalebone stick in his hand.

Это молодой человек, одетый, согласно современной моде, в черный фрак-сюртук и в серые узкие панталоны, на груди его - изящная цепочка, а в руке - тоненькая трость с серебряным набалдашником.

Were we to meet this figure at noonday, we should greet him as young Jaffrey Pyncheon, the judge's only surviving child, who has been spending the last two years in foreign travel.

Если бы мы встретили эту фигуру при дневном свете, то узнали бы в ней молодого Джеффри Пинчона, единственного сына судьи, который последние два года находился в чужих краях.

If still in life, how comes his shadow hither?

Если он еще жив, то каким образом могла появиться здесь его тень?

If dead, what a misfortune!

Если же он умер, то какое это несчастье!

The old Pyncheon property, together with the great estate acquired by the young man's father, would devolve on whom?

Кому достанется теперь старинная собственность Пинчонов вместе с огромным состоянием, приобретенным отцом молодого человека?

On poor, foolish Clifford, gaunt Hepzibah, and rustic Phoebe!

Бедному, помешанному Клиффорду, сухощавой Гепзибе и маленькой деревенской Фиби!

But another and a greater marvel greets us!

Но нас ожидает еще одно явление.

Can we believe our eyes?

Верить ли своим глазам?

A stout, elderly gentleman has made his appearance; he has an aspect of eminent respectability, wears a black coat and pantaloons, of roomy width, and might be pronounced scrupulously neat in his attire, but for a broad crimson stain across his snowy neckcloth and down his shirt-bosom.

На сцене появился толстый, пожилой джентльмен. Он имеет вид сановитого человека, носит черный фрак и черные панталоны широкого покроя и отличается необыкновенной опрятностью в одежде, но при этом на его белоснежном воротнике видны большие кровавые пятна.

Is it the judge, or no? How can it be Judge Pyncheon?

Судья это или нет?

We discern his figure, as plainly as the flickering moonbeams can show us anything, still seated in the oaken chair!

Судья Пинчон, чью фигуру мы различаем так ясно, как только позволяет нам мерцающий свет месяца, по-прежнему сидит в дубовом кресле.

Be the apparition whose it may, it advances to the picture, seems to seize the frame, tries to peep behind it, and turns away with a frown as black as the ancestral one.

Но кем бы ни был этот призрак, только он приближается к портрету, берется за раму, старается заглянуть за нее и возвращается назад с такими же мрачно нахмуренными бровями, как и предок Пинчонов.

The fantastic scene just hinted at must by no means be considered as forming an actual portion of our story. We were betrayed into this brief extravagance by the quiver of the moonbeams; they dance hand-in-hand with shadows, and are reflected in the looking-glass, which, you are aware, is always a kind of window or doorway into the spiritual world.

Фантастическая сцена, нарисованная нами, никоим образом не должна считаться действительной частью нашего рассказа.

We needed relief, moreover, from our too long and exclusive contemplation on that figure in the chair. This wild wind, too, has tossed our thoughts into strange confusion, but without tearing them away from their one determined center.

Мы должны вернуться к фигуре, сидящей в кресле.

Yonder leaden judge sits immovably upon our soul.

Судья неподвижен.

Will he never stir again?

Неужели он никогда уже не пошевелится?

We shall go mad, unless he stirs!

Но если бы он пошевелился, мы бы точно сошли с ума.

You may the better estimate his quietude by the fearlessness of a little mouse, which sits on its hind legs, in a streak of moonlight, close by Judge Pyncheon's foot, and seems to meditate a journey of exploration over this great black bulk.

Бесстрашная маленькая мышь сидит на задних лапках в лунном свете подле самой ноги судьи Пинчона.

Ha! what has startled the nimble little mouse?

А! Что же это испугало проворную маленькую мышку?

It is the visage of Grimalkin, outside of the window where he appears to have posted himself for a deliberate watch. This Grimalkin has a very ugly look. Is it a cat watching for a mouse, or the devil for a human soul?

Старая кошка, которая смотрит в окно с улицы. У этой кошки очень неприятная физиономия. Кошка ли еще это, подстерегающая мышь?

Would we could scare him from the window!

Вот бы сбросить ее с окошка!

Thank Heaven, the night is well-nigh past! The moonbeams have no longer so silvery a gleam, nor contrast so strongly with the blackness of the shadows among which they fall. They are paler, now; the shadows look gray, not black.

Слава богу, ночь уже очень скоро кончится!

The boisterous wind is hushed.

Порывистый ветер затих.

What is the hour?

Который теперь час?

Ah! the watch has at last ceased to tick for the judge's forgetful fingers neglected to wind it up, as usual, at ten o'clock, being half an hour, or so, before his ordinary bedtime-and it has run down, for the first time in five years.

А! Часы наконец остановились, потому что судья позабыл завести их, по обыкновению, в десять часов вечера.

But the great world-clock of Time still keeps its beat.

Но огромные часы - мир - продолжают свой ход.

The dreary night-for, oh, how dreary seems its haunted waste behind us!-gives place to a fresh, transparent, cloudless morn.

Страшная ночь уступает место свежему, прозрачному, безоблачному утру.

Blessed, blessed radiance!

Благословенное сияние!

The day-beam-even what little of it finds its way into this always dusky parlour-seems part of the universal benediction, annulling evil, and rendering all goodness possible, and happiness attainable. Will Judge Pyncheon now rise up from his chair? Will he go forth and receive the early sunbeams on his brow? Will he begin this new day-which God has smiled upon, and blessed, and given to mankind-will he begin it with better purpose than the many that have been spent amiss? Or are all the deep-laid schemes of yesterday as stubborn in his heart, and as busy in his brain, as ever? In this latter case, there is much to do. Will the judge still insist with Hepzibah on the interview with Clifford? Will he buy a safe, elderly gentleman's horse? Will he persuade the purchaser of the old Pyncheon property to relinquish the bargain in his favor? Will he see his family physician, and obtain a medicine that shall preserve him to be an honor and blessing to his race, until the utmost term of patriarchal longevity? Will Judge Pyncheon, above all, make due apologies to that company of honorable friends, and satisfy them that his absence from the festive board was unavoidable, and so fully retrieve himself in their good opinion that he shall yet be Governor of Massachusetts? And, all these great purposes accomplished, will he walk the streets again, with that dogday smile of elaborate benevolence, sultry enough to tempt flies to come and buzz in it? Or will he after the tomb-like seclusion of the past day and night, go forth a humbled and repentant man, sorrowful, gentle, seeking no profit, shrinking from worldly honor, hardly daring to love God, but bold to love his fellow-man, and do him what good he may? Will he bear about with him-no odious grin of feigned benignity, insolent in its pretense, and loathsome in its falsehood-but the tender sadness of a contrite heart, broken, at last, beneath its own weight of sin? For it is our belief, whatever show of honor he may have piled upon it, that there was heavy sin at the base of this man's being. Rise up, Judge Pyncheon! The morning sunshine glimmers through the foliage, and, beautiful and holy as it is, shuns not to kindle up your face. Rise up, thou subtle, worldly, selfish, iron-hearted hypocrite, and make thy choice whether still to be subtle, worldly, selfish, iron-hearted, and hypocritical, or to tear these sins out of thy nature, though they bring the life-blood with them! The Avenger is upon thee! Rise up, before it be too late! What! Thou art not stirred by this last appeal? No, not a jot!

Утренние лучи солнца пробиваются сквозь ветви деревьев.

And there we see a fly-one of your common house-flies, such as are always buzzing on the window-pane-which has smelt out Governor Pyncheon, and alights, now on his forehead, now on his chin, and now, Heaven help us! is creeping over the bridge of his nose, towards the would-be chief-magistrate's wide-open eyes!

Вот муха, одна из обыкновенных домашних мух, которые вечно жужжат на окнах, летит и садится на лоб Пинчона, потом перелетает на подбородок, потом идет по носу к широко открытым глазам.

Canst thou brush the fly away?

Неужели он не может прогнать муху?

Art thou too sluggish? Thou man, that hadst so many busy projects, yesterday! Art thou too weak, that wast so powerful? Not brush away a fly! Nay, then we give thee up!

Неужели человек, у которого вчера было столько предположений, теперь так слаб, что не может прогнать муху?

And, hark! the shop bell rings.

Но тут вдруг раздается звонок из лавочки.

After hours like these latter ones, through which we have borne our heavy tale, it is good to be made sensible that there is a living world, and that even this old, lonely mansion retains some manner of connection with it.

После этой тяжелой ночи приятно удостовериться в том, что есть еще на свете живые люди и что даже этот старый, пустой дом находится в некотором сообщении с ними.

We breathe more freely, emerging from Judge Pyncheon's presence into the street before the seven gables.

Мы дышим свободнее, выйдя из приемной на улицу, которая пролегает перед Домом с семью шпилями.

Chapter Nineteen.

Глава XIX

Alice's Posies

Смерть и жизнь

Uncle Venner, trundling a wheelbarrow, was the earliest person stirring in the neighborhood, the day after the storm. Pyncheon Street, in front of the House of Seven Gables, was a far pleasanter scene than a by-lane, confined by shabby fences, and bordered with wooden dwellings of the meaner class, could reasonably be expected to present. Nature made sweet amends that morning for the five unkindly days which had preceded it. It would have been enough to live for, merely to look up at the wide benediction of the sky, or as much of it as was visible between the houses, genial once more with sunshine. Every object was agreeable, whether to be gazed at in the breadth, or examined more minutely. Such, for example, were the well-washed pebbles and gravel of the sidewalk; even the sky-reflecting pools in the center of the street and the grass, now freshly verdant, that crept along the base of the fences, on the other side of which, if one peeped over, was seen the multifarious growth of gardens. Vegetable productions, of whatever kind, seemed more than negatively happy, in the juicy warmth and abundance of their life. The Pyncheon Elm, throughout its great circumference, was all alive, and full of the morning sun and a sweetly tempered little breeze, which lingered within this verdant sphere, and set a thousand leafy tongues a-whispering all at once. This aged tree appeared to have suffered nothing from the gale. It had kept its boughs unshattered, and its full complement of leaves; and the whole in perfect verdure, except a single branch, that, by the earlier change with which the elm tree sometimes prophesies the autumn, had been transmuted to bright gold. It was like the golden branch, that gained Aeneas and the Sybil admittance into Hades. This one mystic branch hung down before the main entrance of the seven gables, so nigh the ground that any passer-by might have stood on tiptoe and plucked it off. Presented at the door, it would have been a symbol of his right to enter, and be made acquainted with all the secrets of the house. So little faith is due to external appearance, that there was really an inviting aspect over the venerable edifice, conveying an idea that its history must be a decorous and happy one, and such as would be delightful for a fireside tale. Its windows gleamed cheerfully in the slanting sunlight. The lines and tufts of green moss here and there, seemed pledges of familiarity and sisterhood with Nature; as if this human dwelling-place, being of such old date, had established its prescriptive title among primeval oaks, and whatever other objects, by virtue of their long continuance, have acquired a gracious right to be. A person of imaginative temperament, while passing by the house, would turn once and again, and peruse it well: its many peaks, consenting together in the clustered chimney, the deep projection over its basement-storey; the arched window, imparting a

После пяти дней ненастной погоды наступило такое утро, которое обещало вознаградить горожан за все, что они претерпели в это время. Дядюшка Веннер встал раньше всех в окрестностях и покатил по улице Пинчонов свою тачку, собирая разные остатки съестного у кухарок для корма своей свинке.

look, if not of grandeur, yet of antique gentility, to the broken portal over which it opened; the luxuriance of gigantic burdocks, near the threshold: he would note all these characteristics, and be conscious of something deeper than he saw. He would conceive the mansion to have been the residence of the stubborn old Puritan, Integrity, who dying in some forgotten generation, had left a blessing in all its rooms and chambers, the efficacy of which was to be seen in the religion, honesty, moderate competence, or upright poverty and solid happiness, of his descendants to this day. One object, above all others, would take root in the imaginative observer's memory. It was the great tuft of flowers-weeds you would have called them only a week ago-the tuft of crimson-spotted flowers in the angle between the two front gables. The old people used to give them the name of Alice's Posies, in remembrance of fair Alice Pyncheon, who was believed to have brought their seeds from Italy. They were flaunting in rich beauty and full bloom today, and seemed, as it were, a mystic expression that something within the house was consummated. It was but little after sunrise, when Uncle Venner made his appearance, as aforesaid, impelling a wheelbarrow along the street, He was going his matutinal rounds to collect cabbage leaves, turnip tops, potato skins, and the miscellaneous refuse of the dinner-pot, which the thrifty housewives of the neighborhood were accustomed to put aside, as fit only to feed a pig. Uncle Venner's pig was fed entirely, and kept in prime order, on these eleemosynary contributions; insomuch that the patched philosopher used to promise that, before retiring to his farm, he would make a feast of the portly grunter and invite all his neighbors to partake of the joints and spare ribs which they had helped to fatten.

Miss Hepzibah Pyncheon's housekeeping had so greatly improved since Clifford had become a member of the family, that her share of the banquet would have been no lean one; and Uncle Venner accordingly was a good deal disappointed not to find the large earthen pan, full of fragmentary eatables, that ordinarily awaited his coming, at the back doorstep of the seven gables. "I never knew Miss Hepzibah so forgetful before," said the patriarch to himself. "She must have had a dinner yesterday-no question of that! She always has one, nowadays. So where's the pot-liquor and potato skins, I ask? Shall I knock, and see if she's stirring yet? No, no-'t won't do! If little Phoebe was about the house, I should not mind knocking; but Miss Hepzibah, likely as not, would scowl down at me, out of the window, and look cross, even if she felt pleasantly. So I'll come back at noon."

Старик был очень удивлен, не обнаружив, против своего ожидания, глиняного горшка с разными остатками съестного, который обыкновенно ставился для него у задней двери Дома с семью шпилями.

With these reflections, the old man was shutting the gate of the little back yard. Creaking on its hinges, however, like every other gate and door about the premises, the sound reached the ears of the occupant of the northern gable, one of the windows of which had a side-view towards the gate.

Когда он, возвращаясь в недоумении, затворял за собой калитку, скрип ее услышал обитатель северного шпиля.

"Good-morning, Uncle Venner!" said the daguerreotypist, leaning out of the window.

-Доброго утра, дядюшка Веннер! - сказал художник, выглянув из окна.

"Do you hear nobody stirring?"

- А что, еще никто не встал?

"Not a soul," said the man of patches.

- Не видно ни души, - ответил старик.

"But that's no wonder.

- Но это и не удивительно.

'Tis barely half an hour past sunrise yet.

Еще только полчаса прошло после восхода солнца.

But I'm really glad to see you, Mr. Holgrave!

Но я очень рад, что увидел вас, мистер Холгрейв!

There's a strange lonesome look about this side of the house; so that my heart misgave me, somehow or other, and I felt as if there was nobody alive in it.

На той стороне дома странная какая-то пустота, как будто там нет больше ни одного живого человека.

The front of the house looks a good deal cheerier, and Alice's Posies are blooming there beautifully; and if I were a young man, Mr. Holgrave, my sweetheart should have one of those flowers in her bosom, though I risked my neck climbing for it!

Передняя часть дома выглядит гораздо веселее, и цветы Элис распустились после дождя. Если бы я был моложе, мистер Холгрейв, то моя возлюбленная приколола бы к своей груди один из этих цветков, даже если бы я рисковал сломать себе шею.

Well! and did the wind keep you awake last night?"

А не разбудил ли вас сегодня ночью ветер?

"It did, indeed!" answered the artist, smiling.

- Разбудил, дядюшка Веннер, - ответил, смеясь, художник.

"If I were a believer in ghosts-and I don't quite know whether I am or not-I should have concluded that all the old Pyncheons were running riot in the lower rooms, especially in Miss Hepzibah's part of the house.

- Если бы я верил в привидения - я, впрочем, сам не знаю, верю я в них или нет, - то я бы заключил, что все прежние Пинчоны устроили себе пир в нижних комнатах, особенно на половине мисс Гепзибы.

But it is very quiet now."

Но теперь там опять все тихо.

"Yes, Miss Hepzibah will be apt to oversleep herself after being disturbed all night with the racket," said Uncle Venner.

-Так немудрено, что мисс Гепзиба крепко спит после такой тревожной ночи, - сказал дядюшка Веннер.

"But it would be odd, now wouldn't it, if the judge had taken both his cousins into the country along with him?

- Или судья забрал сестру и брата с собой в деревню.

I saw him go into the shop yesterday."

Я видел, как он входил вчера в лавочку.

"At what hour?" inquired Holgrave.

- В котором часу? - спросил Холгрейв.

"O, along in the forenoon," said the old man.

- Около полудня.

"Well, well!

Да-да, такое может быть.

I must go my rounds, and so must my wheelbarrow.

Оттого и моя тачка осталась без груза.

But I'll be back here at dinner-time; for my pig likes a dinner as well as a breakfast. No meal-time, and no sort of victuals ever seems to come amiss to my pig.

Но я зайду опять днем, потому что никакое кушанье не бывает лишним для моей свинки.

Good-morning to you!

Желаю вам приятного утра.

And, Mr. Holgrave, if I were a young man like you I'd get one of Alice's Posies, and keep it in water till Phoebe comes back."

Да, мистер Холгрейв, если бы я был молодым человеком, как вы, то я сорвал бы один из цветков Элис и держал его в стакане до тех пор, пока не вернется Фиби.

"I have heard," said the daguerreotypist, as he drew in his head, "that the water of Maule's well suits those flowers best." Here the conversation ceased, and Uncle Venner went on his way. For half an hour longer nothing disturbed the repose of the seven gables; nor was there any visitor, except a carrier boy, who, as he passed the front doorstep, threw down one of his newspapers; for Hepzibah of late had regularly taken it in.

Разговор на этом прервался, и дядюшка Веннер отправился своей дорогой; с полчаса ничто больше не нарушало тишины семи шпилей; ни один посетитель не заглядывал в них, кроме мальчика, разносчика газет, потому что Гепзиба последнее время регулярно покупала газеты.

After a while there came a fat woman, making prodigious speed, and stumbling as she ran up the steps of the shop door.

Потом к лавочке подошла толстая женщина, с чрезвычайной торопливостью, так что даже споткнулась на ступеньке перед дверью.

Her face glowed with fire-heat, and it being a pretty warm morning she bubbled and hissed, as it were, as if all afry with chimney warmth and summer warmth, and the warmth of her own corpulent velocity.

Лицо ее разгорелось от быстрой ходьбы.

She tried the shop door-it was fast. She tried it again, with so angry a jar that the bell tinkled angrily back at her.

Она толкнула дверь, но та была заперта, и тогда женщина толкнула ее еще раз с такой силой, что колокольчик неистово зазвенел по ту сторону двери.

"The deuce take Old Maid Pyncheon!" muttered the irascible housewife.

- Черт бы побрал эту старуху Пинчон! -пробормотала гостья сердито.

"Think of her pretending to set up a cent-shop, and then lying abed till noon! These are what she calls gentlefolk's airs, I suppose!

- Открыла лавочку и заставляет ждать себя до полудня!

But I'll either start her ladyship, or break the door down!"

Но я или разбужу ее милость, или сломаю дверь!

She shook it accordingly, and the bell, having a spiteful little temper of its own, rang obstreperously, making its remonstrances heard-not indeed by the ears for which they were intended-but by a good lady on the opposite side of the street.

В самом деле, она толкнула еще раз, и колокольчик, тоже расположенный к вспыльчивости, отозвался так резко, что его звон долетел до слуха одной доброй леди на противоположной стороне улицы.

She opened her window, and addressed the impatient applicant.

Отворив свое окно, эта добрая леди сказала нетерпеливой покупательнице:

"You'll find nobody there, Mrs. Gubbins."

- Вы не найдете здесь никого, миссис Гэббинс.

"But I must and will find somebody here!" cried Mrs. Gubbins, inflicting another outrage on the bell.

- Но я должна кого-нибудь найти! - возмущенно воскликнула миссис Гэббинс, нанося колокольчику новую обиду.

"I want a half-pound of pork, to fry some first-rate flounders, for Mr. Gubbins' breakfast; and, lady or not, Old Maid Pyncheon shall get up and serve me with it!"

- Мне нужно полфунта свиного сала, чтобы пожарить камбалу на завтрак мистеру Гэббинсу, так что пускай мисс Пинчон немедленно отворит дверь!

"But do hear reason, Mrs. Gubbins!" responded the lady opposite.

-Но выслушайте меня, миссис Гэббинс! -перебила ее добрая леди.

"She and her brother too, have both gone to their cousin, Judge Pyncheon's, at his country seat.

- Она с братом отправилась к своему кузену, судье Пинчону, в его деревню.

There's not a soul in the house but that young daguerreotype man, that sleeps in the north gable.

В доме теперь нет ни души, кроме этого молодого человека, художника, который живет в северном шпиле.

I saw old Hepzibah and Clifford go away yesterday, and a queer couple of ducks they were, paddling through the mud puddles! They're gone, I'll assure you."

Я сама видела, как старая Гепзиба и Клиффорд выходили вчера из дома.

"And how do you know they're gone to the judge's?" asked Mrs. Gubbins.

- А откуда вы знаете, что они отправились к судье? - спросила миссис Гэббинс.

"He's a rich man; and there's been a quarrel between him and Hepzibah this many a day, because he won't give her a living.

- Он ведь богач, и они с мисс Гепзибой недавно поссорились из-за того, что он не давал ей денег.

That's the main reason of her setting up a cent-shop."

Это-то и заставило ее открыть лавочку.

"I know that well enough," said the neighbor.

- Это я хорошо знаю, - ответила соседка.

"But they're gone-that's one thing certain.

- Но они уехали, это верно.

And who but a blood relation, that couldn't help himself, I ask you, would take in that awful-tempered old maid, and that dreadful Clifford?

Да и кто, скажите, кроме родственника, принял бы к себе в такую погоду эту сердитую старую девицу и страшного Клиффорда?

That's it, you may be sure."

Все именно так, как я говорю, будьте уверены.

Mrs. Gubbins took her departure, still brimming over with hot wrath against the absent Hepzibah.

Миссис Гэббинс пошла в другую лавочку, не перестав, однако же, сердиться на Гепзибу за ее отсутствие.

For another half hour, or perhaps considerably more, there was almost as much quiet on the outside of the house as within.

С полчаса, а может быть, и дольше на улице у дома царила такая же тишина, как и внутри.

The elm, however, made a pleasant, cheerful, sunny sigh, responsive to the breeze that was elsewhere imperceptible; a swarm of insects buzzed merrily under its drooping shadow and became specks of light, whenever they darted into the sunshine; a locust sang once or twice in some inscrutable seclusion of the tree; and a solitary little bird, with plumage of pale gold, came and hovered about Alice's Posies.

Впрочем, вяз тихо качал своими роскошными ветвями на ветру, который почему-то дул только в этом месте. Рои насекомых весело жужжали под его густой сенью. Одинокая маленькая птичка с бледно-золотистыми перьями опустилась на цветы Элис.

At last our small acquaintance, Ned Higgins, trudged up the street, on his way to school; and happening, for the first time in a fortnight, to be the possessor of a cent, he could by no means get past the shop door of the seven gables.

Наконец наш маленький знакомый, Нед Хиггинс, появился на улице; он направлялся в школу, и так как за эти две недели у него впервые появилось еще несколько пенни, то он никак не мог не зайти в лавочку Дома с семью шпилями.

But it would not open.

Но лавочка была заперта.

Again and again, however, and half a dozen other agains, with the inexorable pertinacity of a child intent upon some object important to itself, did he renew his efforts for admittance.

Долго он стучался в дверь с настойчивостью ребенка, преследующего важную цель, но напрасно.

He had doubtless set his heart upon an elephant; or possibly, with Hamlet, he meant to eat a crocodile.

Он, без сомнения, мечтал о слоне или, может быть, намерен был съесть крокодила.

In response to his more violent attacks, the bell gave now and then a moderate tinkle, but could not be stirred into clamour by any exertion of the little fellow's childish and tiptoe strength.

В ответ на его усилия колокольчик изредка откликался умеренным звоном, но, разумеется, не доходил до того исступления, в которое привела его толстая миссис Гэббинс.

Holding by the door-handle, he peeped through a crevice of the curtain, and saw that the inner door communicating with the passage towards the parlour, was closed.

Держась за ручку двери, Нед заглянул в окно лавочки и увидел сквозь прореху в занавеске, что внутренняя дверь, ведущая в коридор, была затворена.

"Miss Pyncheon!" screamed the child, rapping on the window-pane,

- Мисс Пинчон! - закричал мальчишка в окно.

"I want an elephant!"

- Мне нужен слон!

There being no answer to several repetitions of the summons, Ned began to grow impatient; and his little pot of passion quickly boiling over, he picked up a stone, with a naughty purpose to fling it through the window; at the same time blubbering and sputtering with wrath. A man-one of two who happened to be passing by-caught the urchin's arm.

Так как на его зов не последовало никакого ответа, то Нед начал терять терпение, схватив камень, он уже готов был запустить его в окно, что и сделал бы непременно, если бы один из прохожих не схватил его за руку.

"What's the trouble, old gentleman?" he asked.

- Что ты здесь буянишь? - спросил он.

"I want old Hepzibah, or Phoebe, or any of them!" answered Ned, sobbing.

- Мне нужна мисс Пинчон, или Фиби, или кто-нибудь из них! - ответил Нед, всхлипывая.

"They won't open the door; and I can't get my elephant."

- Они не отворяют дверь, и я не могу купить слона.

"Go to school, you little scamp!" said the man.

- Ступай в школу, мелюзга! - сказал ему прохожий.

"There's another cent-shop round the corner.

- Тут, за углом, есть другая лавочка.

'Tis very strange, Dixey," added he to his companion, "what's become of all these Pyncheons!

Как, право, странно, Дикси, - обратился он к своему спутнику. - Что сталось со всеми этими Пинчонами!

Smith, the livery-stable keeper, tells me Judge Pyncheon put his horse up yesterday, to stand till after dinner, and has not taken him away yet.

Смит, содержатель конюшни для приезжих, говорил мне, что судья Пинчон вчера оставил у него свою лошадь, пообещав забрать ее после обеда, но не забрал до сих пор.

And one of the judge's hired men has been in this morning to make inquiry about him.

А один из слуг судьи приезжал сегодня в город разузнать, где он.

He's a kind of person, they say, that seldom breaks his habits, or stays out o' nights."

Он, говорят, один из тех людей, которые не любят менять своих привычек, к примеру, ночевать в другом доме...

"O, he'll turn up safe enough!" said Dixey.

- Не бойся, вернется, куда он денется! - сказал Дикси.

"And as for old Maid Pyncheon, take my word for it, she has run in debt and gone off from her creditors.

- А что до мисс Пинчон, то поверь моему слову, она увязла по уши в долгах и ушла от кредиторов.

I foretold, you remember, the first morning she set up shop, that her devilish scowl would frighten away customers.

Помнишь, я предсказывал в то первое утро, когда лавочка только открылась, что ее нахмуренные брови отвадят от нее покупателей?

They couldn't stand it!"

Так и случилось.

"I never thought she'd make it go," remarked his friend.

- Я никогда и не думал, что у нее получится, -заметил приятель Дикси.

"This business of cent-shops is overdone among the women-folks.

- Эта, брат, торговля - не женское все же дело.

My wife tried it, and lost five dollars on her outlay!"

Моя жена пробовала торговать, но только потеряла пять долларов...

"Poor business!" said Dixey, shaking his head.

- Дрянная торговля! - изрек Дикси, покачав головой.

"Poor business!"

- Дрянная!

In the course of the morning there were various other attempts to open a communication with the supposed inhabitants of this silent and impenetrable mansion.

Тем утром было предпринято еще несколько попыток достучаться до жильцов этого молчаливого дома.

The man of rootbeer came, in his neatly painted wagon, with a couple of dozen full bottles, to be exchanged for empty ones; the baker, with a lot of crackers which Hepzibah had ordered for her retail custom; the butcher, with a nice titbit which he fancied she would be eager to secure for Clifford.

Зеленщик, булочник, мясник один за другим являлись, пробовали отворить дверь и удалялись, так и не добившись успеха и сердясь, каждый по своему, на Гепзибу.

Had any observer of these proceedings been aware of the fearful secret hidden within the house, it would have affected him with a singular shape and modification of horror, to see the current of human life making this small eddy hereabouts; whirling sticks, straws, and all such trifles, round and round, right over the black depth where a dead corpse lay unseen!

Если бы кто-нибудь, кто наблюдал за этими сценами, знал об ужасной тайне, скрытой внутри дома, он был бы поражен тем, как поток жизни стремится проникнуть в это жилище смерти.

The butcher was so much in earnest with his sweetbread of lamb, or whatever the dainty might be, that he tried every accessible door of the seven gables, and at length came round again to the shop, where he ordinarily found admittance. "It's a nice article, and I know the old lady would jump at it," said he to himself. "She can't be gone away! In fifteen years that I have driven my cart through Pyncheon Street, I've never known her to be away from home; though often enough, to be sure, a man might knock all day without bringing her to the door. But that was when she'd only herself to provide for." Peeping through the same crevice of the curtain where, only a little while before, the urchin of elephantine appetite had peeped, the butcher beheld the inner door, not closed, as the child had seen it, but ajar, and almost wide open. However it might have happened, it was the fact. Through the passageway there was a dark vista into the lighter but still obscure interior of the parlour. It appeared to the butcher that he could pretty clearly discern what seemed to be the stalwart legs, clad in black pantaloons, of a man sitting in a large oaken chair, the back of which concealed all the remainder of his figure. This contemptuous tranquillity on the part of an occupant of the house, in response to the butcher's indefatigable efforts to attract notice, so piqued the man of flesh that he determined to withdraw. "So," thought he, "there sits Old Maid Pyncheon's bloody brother, while I've been giving myself all this trouble! Why, if a hog hadn't more manners, I'd stick him! I call it demeaning a man's business to trade with such people; and from this time forth, if they want a sausage or an ounce of liver, they shall run after the cart for it!" He tossed the titbit angrily into his cart, and drove off in a pet. Not a great while afterwards, there was a sound of music turning the corner, and approaching down the street, with several intervals of silence, and then a renewed and nearer outbreak of brisk melody.

Вскоре после ухода мясника, который имел особые причины сердиться на мисс Гепзибу, так как она заказала ему к утру кусок телятины, а сама уехала из дома, за углом улицы послышалась музыка. Мало-помалу она приближалась к Дому с семью шпилями, иногда затихая.

A mob of children was seen moving onward, or stopping in unison with the sound, which appeared to proceed from the center of the throng; so that they were loosely bound together by slender strains of harmony, and drawn along captive; with ever and anon an accession of some little fellow in an apron and straw hat, capering forth from door or gateway.

Наконец толпа детей показалась из-за угла.

Arriving under the shadow of the Pyncheon Elm, it proved to be the Italian boy who, with his monkey and show of puppets, had once before played his hurdy-gurdy beneath the arched window.

Когда дети ступили в тень вяза Пинчонов, оказалось, что это мальчик-итальянец со своей обезьяной и кукольной комедией, который уже играл когда-то под полуциркульным окном.

The pleasant face of Phoebe-and doubtless too, the liberal recompense which she had flung him-still dwelt in his remembrance.

Прелестное лицо Фиби, а может быть, и щедрая награда, брошенная ею из окна, остались в памяти странствующего фигляра.

His expressive features kindled up, as he recognized the spot where this trifling incident of his erratic life had chanced.

На лице его отразилась радость, когда он узнал место, где произошло это небольшое приключение в его бродячей жизни.

He entered the neglected yard (now wilder than ever, with its growth of hogweed and burdock), stationed himself on the doorstep of the main entrance, and opening his show-box, began to play.

Он прошел на заброшенный двор, разместился на главном крыльце дома и, открыв свой ящик, начал представление.

Each individual of the automatic community forthwith set to work, according to his or her proper vocation: the monkey taking off his Highland bonnet, bowed and scraped to the bystanders most obsequiously, with ever an observant eye to pick up a stray cent; and the young foreigner himself, as he turned the crank of his machine, glanced upward to the arched window, expectant of a presence that would make his music the livelier and sweeter.

Фигурки пришли в движение, а обезьяна, сняв шапку, кланялась и шаркала ножкой, поглядывая на окно; сам итальянец, поворачивая ручку своего инструмента, посматривал на него, ожидая появления особы, которая сделает его музыку живее и приятнее.

The throng of children stood near-some on the sidewalk, some within the yard; two or three establishing themselves on the very doorstep; and one squatting on the threshold. Meanwhile the locust kept singing in the great old Pyncheon Elm.

Толпа детей обступила его со всех сторон: некоторые остались на тротуаре, другие стояли во дворе, двое или трое поместились на крыльце, а один мальчик присел на пороге.

"I don't hear anybody in the house," said one of the children to another.

- Я не слышу в доме никакого шума, - сказал один мальчик другому.

"The monkey won't pick up anything here."

- Обезьяне ничего здесь не достанется.

"There is somebody at home," affirmed the urchin on the threshold.

- Нет, кто-то есть в доме, - возразил сидевший на пороге.

"I heard a step."

- Я слышу, как кто-то ходит.

Still the young Italian's eye turned sidelong upward; and it really seemed as if the touch of genuine, though slight and almost playful emotion, communicated a juicier sweetness to the dry, mechanical process of his minstrelsy.

Молодой итальянец тем временем продолжал посматривать вверх.

These wanderers are readily responsive to any natural kindness-be it no more than a smile, or a word, itself not understood, but only a warmth in it-which befalls them on the roadside of life. They remember these things, because they are the little enchantments which, for the instant-for the space that reflects a landscape in a soapbubble-built up a home about them.

Эти странники очень чувствительны ко всякой доброте, которая встречается им на дороге жизни. Они помнят каждое сказанное им теплое слово, каждую улыбку.

Therefore, the Italian boy would not be discouraged by the heavy silence with which the old house seemed resolute to clog the vivacity of his instrument. He persisted in his melodious appeals; he still looked upward, trusting that his dark, alien countenance would soon be brightened by Phoebe's sunny aspect. Neither could he be willing to depart without again beholding Clifford, whose sensibility, like Phoebe's smile, had talked a kind of heart's language to the foreigner.

Поэтому молодой итальянец продолжал свои мелодичные воззвания, продолжал смотреть вверх, в надежде, что его смуглое лицо скоро озарит солнечная улыбка Фиби.

He repeated all his music, over and over again, until his auditors were getting weary. So were the little wooden people in his show-box, and the monkey most of all. There was no response, save the singing of the locust.

Он играл свою музыку снова и снова, пока вконец не надоел своим слушателям, своим куклам в ящике и больше всех обезьяне.

"No children live in this house," said a schoolboy, at last.

- В этом доме нет детей, - сказал один школьник.

"Nobody lives here but an old maid and an old man.

- Здесь живет только пара стариков.

You'll get nothing here!

Ты ничего здесь не получишь.

Why don't you go along!"

Отчего ты не идешь дальше?

"You fool, you, why do you tell him?" whispered a shrewd little Yankee, caring nothing for the music, but a good deal for the cheap rate at which it was had.

- Зачем ты говоришь ему это? - с возмущением шепнул мальчику хитрый маленький янки, которому нравилась не музыка, а то, что он слушал ее даром.

"Let him play as long as he likes!

- Пускай себе играет сколько угодно!

If there's nobody to pay him, that's his own look-out!"

Если здесь никто ему не платит, так это его выбор.

Once more, however, the Italian ran over his round of melodies.

Итальянец еще раз переиграл все свои песни.

To the common observer-who could understand nothing of the case, except the music and the sunshine on the hither side of the door-it might have been amusing to watch the pertinacity of the street-performer.

Обыкновенному наблюдателю, который слышит только музыку и не знает ничего об этом доме, было бы интересно посмотреть, добьется ли чего-нибудь уличный музыкант.

Will he succeed at last? Will that stubborn door be suddenly flung open? Will a group of joyous children, the young ones of the house, come dancing, shouting laughing, into the open air, and cluster round the show-box, looking with eager merriment at the puppets, and tossing each a copper for long-tailed Mammon, the monkey to pick up?

Отворится ли наконец дверь, выбежит ли из нее на свежий воздух целый рой веселых детей, прыгающих, кричащих и хохочущих?

But to us, who know the inner heart of the seven gables, as well as its exterior face, there is a ghastly effect in this repetition of light popular tunes at its doorstep.

Но на нас, знающих, что происходит в сердце семи шпилей, это повторение веселых мелодий у дверей дома производит страшное действие.

It would be an ugly business, indeed, if Judge Pyncheon (who would not have cared a fig for Paganini's fiddle, in his most harmonious mood) should make his appearance at the door, with a bloody shirt-bosom, and a grim frown on his swarthy-white visage, and motion the foreign vagabond away!

Ужасное было бы в самом деле зрелище, если бы судья Пинчон (который не дал бы ни пенни даже за волшебные звуки скрипки Паганини) показался в двери в своей окровавленной одежде с нахмуренными бровями на побледневшем лице и прогнал прочь чужеземного бродягу.

Was ever before such a grinding out of jigs and waltzes, where nobody was in the cue to dance?

Случалось ли еще когда-нибудь веселой музыке играть там, где вовсе не расположены к танцам?

Yes, very often.

Да, и очень часто.

This contrast, or intermingling of tragedy with mirth, happens daily, hourly, momently.

Этот контраст встречается ежедневно, ежечасно, ежеминутно.

The gloomy and desolate old house, deserted of life and with awful Death sitting sternly in its solitude, was the emblem of many a human heart, which, nevertheless, is compelled to hear the trill and echo of the world's gaiety around it.

Печальный, мрачный дом, из которого убежала жизнь и в котором засела зловещая смерть, хмурясь угрюмо в своем одиночестве, символизирует многие сердца, которые, несмотря на свое горе, вынуждены слушать мирской шум и веселую трескотню окружающих их людей.

Before the conclusion of the Italian's performance, a couple of men happened to be passing on their way to dinner.

Итальянец еще продолжал свое представление, когда мимо Дома с семью шпилями снова прошли уже знакомые нам приятели.

"I say, you young French fellow!" called out one of them, "come away from that doorstep, and go somewhere else with your nonsense!

- Э, брат! - сказал Дикси музыканту. - Ступай отсюда куда-нибудь в другое место со своими глупостями.

The Pyncheon family live there; and they are in great trouble just about this time.

Здесь живет семейство Пинчонов, и теперь они в большом горе.

They don't feel musical today.

Вряд ли сегодня им придется по душе твоя музыка.

It is reported all over town that Judge Pyncheon, who owns the house, has been murdered; and the city marshal is going to look into the matter.

В городе толкуют, что убит судья Пинчон, которому принадлежит этот дом, и что сюда идет городской маршал.

So be off with you at once!"

Так что убирайся, брат, отсюда подальше.

As the Italian shouldered his hurdy-gurdy, he saw on the doorstep a card, which had been covered all the morning by the newspaper that the carrier had flung upon it, but was now shuffled into sight.

Когда итальянец поднимал на плечи свою ношу, он увидел на ступеньке крыльца карточку.

He picked it up, and perceiving something written in pencil, gave it to the man to read.

Подняв ее и увидев на ней что-то написанное карандашом, он попросил одного из приятелей прочесть надпись.

In fact, it was an engraved card of Judge Pyncheon's with certain pencilled memoranda on the back, referring to various businesses, which it had been his purpose to transact during the preceding day. It formed a prospective epitome of the day's history; only that affairs had not turned out altogether in accordance with the program.

То была гравированная визитная карточка судьи Пинчона с записью на обороте, относившейся к разным делам, которые он намерен был вчера исполнить.

The card must have been lost from the judge's vest-pocket, in his preliminary attempt to gain access by the main entrance of the house.

Вероятно, она выпала из кармана жилета судьи, когда он, прежде чем войти в лавочку, пробовал попасть в дом через парадную дверь.

Though well soaked with rain, it was still partially legible.

Несмотря на то, что дождь порядочно размочил карточку, надпись сохранилась еще довольно хорошо.

"Look here, Dixey!" cried the man.

- Посмотри-ка, Дикси!

"This has something to do with Judge Pyncheon.

Это, кажется, принадлежит судье Пинчону!

See!-here's his name printed on it; and here, I suppose, is some of his handwriting."

Посмотри - вот напечатано его имя, а тут что-то написано, я думаю, его рукой.

"Let's go to the city marshal with it!" said Dixey.

- Пойдем, брат, отнесем ее городскому маршалу! -сказал Дикси.

"It may give him just the clue he wants.

- Это, пожалуй, поможет ему найти ключ к делу.

After all," whispered he in his companion's ear, "it would be no wonder if the judge has gone into that door, and never come out again!

Немудрено, брат, что судья вошел в эту дверь и не вышел отсюда!

A certain cousin of his may have been at his old tricks.

Здесь живет его кузен, который в прошлом уже выкинул одну такую штуку.

And Old Maid Pyncheon having got herself in debt by the cent-shop-and the judge's pocket-book being well filled-and bad blood amongst them already! Put all these things together, and see what they make!"

А старая мисс Пинчон, наверно, увязла в долгах, и так как бумажник судьи был довольно толст, то чего доброго... у них, брат, в жилах течет дурная кровь!

"Hush, hush!" whispered the other.

- Тише, тише! - шепнул его приятель.

"It seems like a sin to be the first to speak of such a thing.

- Мне кажется грехом говорить о таких вещах.

But I think with you, that we had better go to the city marshal."

Но я согласен с тобой: нам лучше отправиться к городскому маршалу.

"Yes, yes!" said Dixey.

- Да-да! - пробормотал Дикси себе под нос.

"Well!-I always said there was something devilish in that woman's scowl!"

- Я всегда говорил, что в ее нахмуренных бровях есть что-то недоброе!

The men wheeled about accordingly, and retraced their steps up the street.

Итак, друзья направились к жилищу маршала.

The Italian, also, made the best of his way off, with a parting glance up at the arched window.

Итальянец также пошел своей дорогой, бросив еще один взгляд на полуциркульное окно.

As for the children, they took to their heels with one accord, and scampered as if some giant or ogre were in pursuit, until, at a good distance from the house, they stopped as suddenly and simultaneously as they had set out. Their susceptible nerves took an indefinite alarm from what they had overheard.

Что касается детей, то они все вдруг пустились бежать прочь от дома, как будто за ними погнался какой-нибудь великан или леший, и, отбежав довольно далеко, остановились так же внезапно и единодушно, как и побежали.

Looking back at the grotesque peaks and shadowy angles of the old mansion, they fancied a gloom diffused about it which no brightness of the sunshine could dispel.

Когда они оглянулись издали на безобразные шпили старого дома, им показалось, как будто над ним скопился какой-то мрак, которого не в состоянии разогнать никакой свет.

An imaginary Hepzibah scowled and shook her finger at them, from several windows at the same moment. An imaginary Clifford-for (and it would have deeply wounded him to know it) he had always been a horror to these small people-stood behind the unreal Hepzibah making awful gestures in a faded dressing-gown. Children are even more apt, if possible, than grown people, to catch the contagion of a panic terror.

Им представлялось, как Гепзиба хмурится и кивает им из нескольких окон одновременно, а воображаемый Клиффорд, который (это сильно бы его огорчило, если бы он узнал) всегда наводил ужас на этот маленький люд, стоит позади Г епзибы в своем полинялом платье и делает какие-то зловещие знаки.

For the rest of the day, the more timid went whole streets about, for the sake of avoiding the seven gables; while the bolder signalised their hardihood by challenging their comrades to race past the mansion at full speed.

Весь оставшийся день самые боязливые из детей пробирались окольными улицами, чтобы только не проходить мимо Дома с семью шпилями, а храбрецы собирались толпой и во всю прыть пробегали мимо его страшных дверей и окон.

It could not have been more than half an hour after the disappearance of the Italian boy, with his unseasonable melodies, when a cab drove down the street. It stopped beneath the Pyncheon elm; the cabman took a trunk, a canvas bag, and a band-box, from the top of his vehicle, and deposited them on the doorstep of the old house; a straw bonnet, and then the pretty figure of a young girl came into view from the interior of the cab.

Прошло немногим больше получаса после того, как удалился итальянец с его неуместной музыкой, когда возле старого вяза остановился дилижанс. Кондуктор снял с крыши дилижанса сундук, узел и картонную коробку и положил все это у дверей дома. Из дилижанса появилась красивая фигурка молодой девушки в соломенной шляпке.

It was Phoebe!

То была Фиби.

Though not altogether so blooming as when she first tripped into our story-for in the few intervening weeks her experiences had made her graver, more womanly, and deeper-eyed, in token of a heart that had begun to suspect its depths-still there was the quiet glow of natural sunshine over her. Neither had she forfeited her proper gift of making things look real, rather than fantastic, within her sphere.

Хотя она не казалась уже такой беспечной и игривой, как в начале нашей истории, - она стала серьезнее, женственнее и вдумчивее, - но все-таки ее озаряло тихое, естественное сияние радости и легкости.

Yet we feel it to be a questionable venture even for Phoebe, at this juncture, to cross the threshold of the seven gables.

Однако мы считаем, что теперь даже Фиби опасно переступать через порог Дома с семью шпилями.

Is her healthful presence potent enough to chase away the crowd of pale, hideous, and sinful phantoms, that have gained admittance there since her departure? Or will she likewise fade, sicken, sadden, and grow into deformity, and be only another pallid phantom, to glide noiselessly up and down the stairs, and affright children as she pauses at the window?

Сумеет ли она прогнать из него толпу привидений, которая поселилась здесь со времени ее отъезда, или же сама сделается такой же бесцветной, болезненной, печальной и безобразной - станет призраком, который будет бесшумно скользить вверх-вниз по лестнице и пугать детей, останавливающихся напротив окон?

At least, we would gladly forewarn the unsuspecting girl that there is nothing in human shape or substance to receive her, unless it be the figure of Judge Pyncheon, who-wretched spectacle that he is, and frightful in our remembrance, since our night-long vigil with him!-still keeps his place in the oaken chair.

По крайней мере, мы рады, что можем предупредить чуждую подозрительности молодую девушку, что в этом доме не осталось больше никого, кто мог бы ее встретить, кроме разве что судьи Пинчона, все еще сидевшего в дубовом кресле.

Phoebe first tried the shop door. It did not yield to her hand; and the white curtain, drawn across the window which formed the upper section of the door, struck her quick perceptive faculty as something unusual.

Фиби попыталась сперва отворить дверь лавочки, но та не поддалась; увидев белую занавеску, которой было задернуто окно в верхней части двери, девушка тотчас поняла, что в доме случилось что-то необыкновенное.

Without making another effort to enter here, she betook herself to the great portal under the arched window.

Она отправилась к большому порталу над полуциркульным окном.

Finding it fastened, she knocked.

Найдя и эту дверь запертой, она постучала молотком.

A reverberation came from the emptiness within.

Ей ответило эхо опустевшего дома.

She knocked again, and a third time; and, listening intently, fancied that the door creaked, as if Hepzibah were coming with her ordinary tiptoe movement to admit her.

Девушка постучала еще и еще раз и, приложив ухо к двери, услышала или вообразила, что услышала, будто Г епзиба осторожно идет по скрипучим половицам к двери, чтобы отворить ей.

But so dead a silence ensued upon this imaginary sound, that she began to question whether she might not have mistaken the house, familiar as she thought herself with its exterior.

Но за этими воображаемыми звуками наступило такое мертвое молчание, что Фиби спросила себя, не ошиблась ли она домом, как бы ни был он ей знаком по своему виду.

Her notice was now attracted by a child's voice, at some distance.

В эту минуту ее внимание отвлек детский голос.

It appeared to call her name.

Кто-то звал ее по имени.

Looking in the direction whence it proceeded, Phoebe saw little Ned Higgins a good way down the street, stamping, shaking his head violently, making deprecatory gestures with both hands, and shouting to her at mouth-wide screech.

Посмотрев в ту сторону, откуда доносился этот голос, Фиби увидела маленького Неда Хиггинса, который стоял на значительном расстоянии от нее, посреди улицы. Мальчуган топал ногами, качал головой, делал обеими руками умоляющие знаки и кричал ей изо всей силы:

"No, no, Phoebe!" he screamed. "Don't you go in!

- Не входите, не входите!

There's something wicked there!

Там что-то страшное случилось!

Don't-don't-don't go in!"

Не входите, не входите туда!

But, as the little personage could not be induced to approach near enough to explain himself, Phoebe concluded that he had been frightened, on some of his visits to the shop, by her Cousin Hepzibah; for the good lady's manifestations, in truth, ran about an equal chance of scaring children out of their wits, or compelling them to unseemly laughter. Still, she felt the more, for this incident, how unaccountably silent and impenetrable the house had become.

Но так как он не решался подойти к ней ближе, чтобы все объяснить, то Фиби заключила, что его испугала кузина Гепзиба, потому что, в самом деле, обращение доброй леди или смешило детей, или сводило их с ума.

As her next resort, Phoebe made her way into the garden, where, on so warm and bright a day as the present, she had little doubt of finding Clifford, and perhaps Hepzibah also, idling away the noontide in the shadow of the arbour.

Девушка отправилась в сад, где надеялась найти Клиффорда и, может быть, саму Гепзибу.

Immediately on her entering the garden gate, the family of hens half ran, half flew, to meet her; while a strange Grimalkin, which was prowling under the parlour window, took to his heels, clambered hastily over the fence and vanished.

Как только она отворила калитку, семейство кур бросилось ей навстречу, между тем как страшная старая кошка, притаившаяся под окном приемной, вскарабкалась на ставень и вмиг исчезла из виду.

The arbour was vacant, and its floor, table, and circular bench were still damp, and bestrewn with twigs, and the disarray of the past storm.

Беседка была пуста, и ее пол, стол и скамейки все еще были мокры и усеяны листьями, говорившими о миновавшей буре.

The growth of the garden seemed to have got quite out of bounds; the weeds had taken advantage of Phoebe's absence, and the long-continued rain, to run rampant over the flowers and kitchen vegetables.

Бурьян воспользовался отсутствием Фиби и продолжительным дождем и разросся между цветов и прочих садовых растений.

Maule's well had overflowed its stone border, and made a pool of formidable breadth, in that corner of the garden.

Источник Моула выступил из своих каменных берегов и образовал в углу сада пруд ужасной ширины.

The impression of the whole scene was that of a spot where no human foot had left its print for many preceding days-probably not since Phoebe's departure-for she saw a sidecomb of her own under the table of the arbour, where it must have fallen on the last afternoon when she and Clifford sat there.

У Фиби было такое впечатление, будто ни одна человеческая нога не ступала здесь с самого ее отъезда. Она нашла свой собственный гребешок в беседке под столом, куда он, вероятно, упал в последний раз, когда она сидела здесь с Клиффордом.

The girl knew that her two relatives were capable of far greater oddities than that of shutting themselves up in their old house, as they appeared now to have done.

Фиби знала, что ее родственники способны еще и не на такие странности и могли запереться на несколько дней в доме.

Nevertheless, with indistinct misgivings of something amiss, and apprehensions to which she could not give shape, she approached the door that formed the customary communication between the house and garden.

Несмотря на это, с неясным предчувствием, что случилось что-то дурное, она подошла к двери, которая соединяла дом и сад.

It was secured within, like the two which she had already tried.

Эта дверь также оказалась заперта изнутри.

She knocked, however; and immediately, as if the application had been expected, the door was drawn open, by a considerable exertion of some unseen person's strength, not widely, but far enough to afford her a side-long entrance.

Фиби, однако же, постучалась, и вдруг, как будто внутри ожидали этого сигнала, дверь отворилась -не широко, но достаточно для того, чтобы девушка прошла.

As Hepzibah, in order not to expose herself to inspection from without, invariably opened a door in this manner, Phoebe necessarily concluded that it was her cousin who now admitted her.

Так как Гепзиба всегда отворяла дверь таким образом, то Фиби не сомневалась, что открыла ей именно она.

Without hesitation, therefore, she stepped across the threshold, and had no sooner entered than the door closed behind her.

Поэтому девушка немедленно перешагнула через порог, и лишь только она вошла, как дверь опять затворилась.

Chapter Twenty.

Глава XX

The Flower of Eden

Райский цветок

Phoebe, coming so suddenly from the sunny daylight, was altogether bedimmed in such density of shadow as lurked in most of the passages of the old house. She was not at first aware by whom she had been admitted.

Фиби, внезапно попав из яркого дневного света в густые сумерки коридора, не сразу увидела, кто впустил ее.

Before her eyes had adapted themselves to the obscurity, a hand grasped her own, with a firm but gentle and warm pressure, thus imparting a welcome which caused her heart to leap and thrill with an indefinable shiver of enjoyment.

Прежде чем ее глаза привыкли к темноте, кто-то взял ее за руку - крепко, но очень нежно, от чего сердце ее забилось с необъяснимой для нее самой радостью.

She felt herself drawn along, not towards the parlour, but into a large and unoccupied apartment, which had formerly been the grand reception room of the seven gables.

Ее повели дальше - не в приемную, но в другую, нежилую комнату, которая в старые времена была большой приемной Дома с семью шпилями.

The sunshine came freely into all the uncurtained windows of this room, and fell upon the dusty floor; so that Phoebe now clearly saw-what, indeed, had been no secret, after the encounter of a warm hand with hers-that it was not Hepzibah or Clifford, but Holgrave, to whom she owed her reception.

Солнечный свет лился во все незанавешенные окна этой комнаты и падал на пыльный пол. Фиби теперь увидела ясно - хотя это уже не было для нее открытием после теплого пожатия руки, -что ее впустил в дом не Клиффорд и не Г епзиба, а Холгрейв.

The subtle, intuitive communication, or, rather, the vague and formless impression of something to be told, had made her yield unresistingly to his impulse.

Какое-то неопределенное чувство подсказывало ей, что она услышит от него что-то необыкновенное, и, не отнимая руки, она смотрела пристально ему в лицо.

Without taking away her hand, she looked eagerly in his face, not quick to forebode evil, but unavoidably conscious that the state of the family had changed since her departure, and therefore anxious for an explanation.

Она не предчувствовала ничего ужасного, однако, была уверена, что в доме совершилась важная перемена, и потому с беспокойством ожидала объяснения.

The artist looked paler than ordinary; there was a thoughtful and severe contraction of his forehead, tracing a deep vertical line between the eyebrows.

Художник был бледнее обыкновенного, на его лице лежал отпечаток задумчивости и суровости.

His smile, however, was full of genuine warmth, and had in it a joy, by far the most vivid expression that Phoebe had ever witnessed, shining out of the New England reserve with which Holgrave habitually masked whatever lay near his heart.

Впрочем, улыбка его была исполнена неподдельной теплоты.

It was the look wherewith a man, brooding alone over some fearful object, in a dreary forest or illimitable desert, would recognize the familiar aspect of his dearest friend, bringing up all the peaceful ideas that belong to home, and the gentle current of everyday affairs.

Он походил на человека, который, в одиночестве размышляя о каком-нибудь ужасном предмете посреди дремучего леса или беспредельной пустыни, вдруг узнал знакомый образ самого дорогого друга.

And yet, as he felt the necessity of responding to her look of inquiry, the smile disappeared.

Несмотря на это, когда он почувствовал необходимость ответить на вопросительный взгляд Фиби, улыбка исчезла с его лица.

"I ought not to rejoice that you have come, Phoebe," said he.

- Я не должен радоваться вашему возвращению, Фиби, - сказал он.

"We meet at a strange moment!"

- Мы встретились с вами в странную минуту!

"What has happened?" she exclaimed. "why is the house so deserted?

- Что случилось? - воскликнула она. - Отчего опустел дом?

Where are Hepzibah and Clifford?"

Где Гепзиба и Клиффорд?

"Gone!

- Ушли!

I cannot imagine where they are!" answered Holgrave.

Я не могу понять, где они! - ответил Холгрейв.

"We are alone in the house!"

- Мы одни в доме!

"Hepzibah and Clifford gone?" cried Phoebe.

- Гепзиба и Клиффорд ушли! - вскрикнула Фиби.

"It is not possible!

- Возможно ли это?

And why have you brought me into this room, instead of the parlour?

И зачем вы привели меня в эту комнату вместо приемной Гепзибы?

Ah, something terrible has happened!

Ах, случилось что-то ужасное!

I must run and see!"

Я хочу видеть!..

"No, no, Phoebe! " said Holgrave, holding her back.

- Нет-нет, Фиби! - сказал Холгрейв, останавливая ее.

"It is as I have told you. They are gone, and I know not whither.

- Я вас не обманываю: они действительно ушли, и я не знаю, куда.

A terrible event has, indeed, happened, but not to them, nor, as I undoubtingly believe, through any agency of theirs.

Ужасное происшествие и правда случилось в доме, но не с ними и, в чем я совершенно уверен, не по их вине.

If I read your character rightly, Phoebe," he continued, fixing his eyes on hers, with stern anxiety, intermixed with tenderness, "gentle as you are, and seeming to have your sphere among common things, you yet possess remarkable strength. You have wonderful poise, and a faculty which, when tested, will prove itself capable of dealing with matters that fall far out of the ordinary rule."

Если я верно понял ваш характер, Фиби, -продолжал он, глядя на нее с беспокойством и нежностью, - то при всей вашей внешней хрупкости вы одарены необыкновенной силой.

"Oh, no; I am very weak!" replied Phoebe, trembling.

- О, нет, я очень слаба! - ответила девушка, дрожа.

"But tell me what has happened!"

- Но скажите же мне, что случилось?

"You are strong!" persisted Holgrave.

- Вы сильны! - настаивал на своем Холгрейв.

"You must be both strong and wise; for I am all astray, and need your counsel.

- Вы должны быть и сильны, и благоразумны, потому что я совсем сбился с пути и нуждаюсь в ваших советах.

It may be you can suggest the one right thing to do!"

Может быть, вы подскажете мне, что я должен делать.

"Tell me!-tell me!" said Phoebe, all in a tremble.

- Говорите же! Говорите! - взмолилась Фиби.

"It oppresses-it terrifies me, this mystery!

- Эта таинственность пугает меня!

Anything else I can bear!"

Скажите хоть что-нибудь!

The artist hesitated.

Художник медлил.

Notwithstanding what he had just said, and most sincerely, in regard to the self-balancing power with which Phoebe impressed him, it still seemed almost wicked to bring the awful secret of yesterday to her knowledge. It was like dragging a hideous shape of death into the cleanly and cheerful space before a household fire, where it would present all the uglier aspect, amid the decorousness of everything about it.

Он все еще не решался открыть ей ужасную тайну вчерашнего дня.

Yet it could not be concealed from her, she must needs know it. "Phoebe," said he, "do you remember this?"

Но невозможно было таиться перед ней, она должна была узнать истину, - Фиби, - сказал он, -помните ли вы это?

He put into her hand a daguerreotype; the same that he had shown her at their first interview in the garden, and which so strikingly brought out the hard and relentless traits of the original.

Он подал ей дагеротип - тот самый, который он показывал ей в первое их свидание в саду.

"What has this to do with Hepzibah and Clifford?" asked Phoebe, with impatient surprise that Holgrave should so trifle with her at such a moment.

- Что общего имеет эта вещь с Гепзибой и Клиффордом? - спросила Фиби нетерпеливо, удивившись, что Холгрейв шутит с ней в такую минуту.

"It is Judge Pyncheon!

- Это судья Пинчон!

You have shown it to me before!"

Вы мне уже его показывали.

"But here is the same face, taken within this half-hour," said the artist, presenting her with another miniature.

- Но вот то же самое лицо, нарисованное всего полчаса назад, - сказал художник, показывая ей другую миниатюру.

"I had just finished it when I heard you at the door."

- Я как раз окончил портрет, когда услышал ваш стук в дверь.

"This is death!" shuddered Phoebe, turning very pale.

- Это мертвец! - вскрикнула, побледнев, Фиби.

"Judge Pyncheon dead!"

- Судья Пинчон умер?

"Such as there represented," said Holgrave, "he sits in the next room.

- Да, - сказал Холгрейв. - Он сидит в соседней комнате.

The judge is dead, and Clifford and Hepzibah have vanished!

Судья Пинчон умер, а Клиффорд и Г епзиба исчезли.

I know no more.

Больше я ничего не знаю.

All beyond is conjecture.

Все, что можно к этому прибавить, - только догадки.

On returning to my solitary chamber last evening, I noticed no light, either in the parlour, or Hepzibah's room, or Clifford's; no stir nor footstep about the house.

Возвращаясь в свою комнату вчера вечером, я не заметил никакого света ни в приемной, или комнате Гепзибы, ни у Клиффорда, ни какого-либо шума, ни шагов не было слышно в доме.

This morning there was the same death-like quiet.

Сегодня утром - та же мертвая тишина.

From my window I overheard the testimony of a neighbor, that your relatives were seen leaving the house in the midst of yesterday's storm.

Из окна я слышал, как соседка говорила кому-то, что ваши родственники оставили дом во время вчерашней бури.

A rumor reached me, too, of Judge Pyncheon being missed.

Потом до меня дошел слух, что судья тоже исчез.

A feeling which I cannot describe-an indefinite sense of some catastrophe or consummation-impelled me to make my way into this part of the house, where I discovered what you see.

Какое-то особенное чувство, которого я не могу описать - неопределенное чувство какой-то катастрофы, - заставило меня пробраться в эту часть дома, где я и обнаружил то, что вы видите.

As a point of evidence that may be useful to Clifford, and also as a memorial valuable to myself-for, Phoebe, there are hereditary reasons that connect me strangely with that man's fate-I used the means at my disposal to preserve this pictorial record of Judge Pyncheon's death."

Чтобы приобрести свидетельство, нужное Клиффорду и важное для меня - потому что, Фиби, я странным образом связан с судьбой этого человека, - я решил запечатлеть его портрет.

Even in her agitation, Phoebe could not help remarking the calmness of Holgrave's demeanor.

Даже в своем волнении Фиби не могла не заметить спокойствия в поведении Холгрейва.

He appeared, it is true, to feel the whole awfulness of the judge's death, yet had received the fact into his mind without any mixture of surprise, but as an event preordained, happening inevitably, and so fitting itself into past occurrences that it could almost have been prophesied.

Он чувствовал, по-видимому, весь ужас смерти судьи, но осознал этот факт умом, без всякой примеси удивления, как неизбежное событие, которое можно было предвидеть.

"Why have you not thrown open the doors and called in witnesses?" inquired she, with a painful shudder.

- Почему вы не отворили дверей и не позвали свидетелей? - спросила Фиби, содрогнувшись.

"It is terrible to be here alone!"

- Ужасно оставаться здесь одному!

"But Clifford!" suggested the artist.

- Но Клиффорд! - воскликнул художник.

"Clifford and Hepzibah!

- Клиффорд и Гепзиба!

We must consider what is best to be done in their behalf. It is a wretched fatality that they should have disappeared!

Нам нужно подумать, что можно сделать для их пользы.

Their flight will throw the worst coloring over this event of which it is susceptible.

Их бегство придает дурной смысл этому событию.

Yet how easy is the explanation to those who knew them!

Но как легко объясняется оно для тех, кто знал их!

Bewildered and terror-stricken by the similarity of his death to a former one, which was attended with such disastrous consequences to Clifford, they have no idea but of removing themselves from the scene.

Ужаснувшись сходства смерти судьи со смертью одного из предков Пинчонов, которая имела для Клиффорда такие горестные последствия, они не придумали ничего другого, кроме как бежать с рокового места.

How miserably unfortunate!

Как они несчастны!

Had Hepzibah but shrieked aloud-had Clifford flung wide the door and proclaimed Judge Pyncheon's death-it would have been, however awful in itself, an event fruitful of good consequences to them.

Если бы Гепзиба закричала, если бы Клиффорд растворил дверь и объявил о смерти судьи Пинчона, все бы хорошо для них кончилось.

As I view it, it would have gone far towards obliterating the black stain on Clifford's character." "And how," asked Phoebe, "could any good come from what is so very dreadful?"

Так они могли бы смыть черное пятно, лежащее, по мнению общества, на Клиффорде.

"Because," said the artist, "if the matter can be fairly considered, and candidly interpreted, it must be evident that Judge Pyncheon could not have come unfairly to his end.

Если разобрать и объяснить происшедшее надлежащим образом, тогда стало бы ясно, что судья Пинчон не мог умереть насильственной смертью.

This mode of death has been an idiosyncrasy with his family, for generations past; not often occurring, indeed, but when it does occur, usually attacking individuals about the judge's time of life, and generally in the tension of some mental crisis, or perhaps in an excess of wrath.

Так не раз умирали члены его семейства, причем именно люди его лет, особенно в напряжении или припадке гнева.

Old Maule's prophecy was probably founded on a knowledge of this physical predisposition in the Pyncheon race.

Предсказание старого Моула было, может быть, основано на знании этой предрасположенности Пинчонов.

Now, there is a minute and almost exact similarity in the appearance connected with the death that occurred yesterday and those recorded of the death of Clifford's uncle thirty years ago.

Между смертью, случившейся вчера, и смертью дяди Клиффорда, описанной тридцать лет назад, очень много сходства.

It is true there was a certain arrangement of circumstances, unnecessary to be recounted, which made it possible-nay, as men look at these things, probable, or even certain-that old Jaffery Pyncheon came to a violent death, and by Clifford's hand."

Правда, там были подведены некоторые обстоятельства, которые сделали почти несомненным тот факт, что старый Джеффри Пинчон умер насильственной смертью и от руки Клиффорда.

"Whence came those circumstances?" exclaimed Phoebe; "he being innocent, as we know him to be!"

- Подведены, вы говорите?

"They were arranged," said Holgrave "-at least such has long been my conviction-they were arranged, after the uncle's death, and before it was made public, by the man who sits in yonder parlour.

Кем же? - воскликнула Фиби. - Да, подведены, человеком, который сидит в той комнате.

His own death, so like that former one, yet attended with none of those suspicious circumstances, seems the stroke of God upon him, at once a punishment for his wickedness, and making plain the innocence of Clifford.

Его собственная смерть во всем похожа на смерть его дяди - кажется, будто само Провидение покарало его за его злодейство и доказало невинность Клиффорда.

But this flight-it distorts everything!

Но бегство Клиффорда все разрушило.

He may be in concealment, near at hand.

Может быть, они с Гепзибой прячутся где-нибудь поблизости.

Could we but bring him back before the discovery of the judge's death, the evil might be rectified."

Если бы мы только отыскали их, пока не открыта смерть судьи, беду еще можно было бы поправить.

"We must not hide this thing a moment longer!" said Phoebe. "It is dreadful to keep it so closely in our hearts.

- Нам нельзя скрывать происшедшее, - сказала Фиби.

Clifford is innocent.

- Клиффорд невинен.

God will make it manifest!

Сам Бог будет за него свидетельствовать.

Let us throw open the doors, and call all the neighborhood to see the truth!"

Отворим дверь и позовем соседей.

"You are right, Phoebe," rejoined Holgrave.

- Вы правы, Фиби, - кивнул Холгрейв.

"Doubtless you are right."

- Вы, несомненно, правы.

Yet the artist did not feel the horror which was proper to Phoebe's sweet and order-loving character, at thus finding herself at issue with society, and brought in contact with an event that transcended ordinary rules. Neither was he in haste, like her, to betake himself within the precincts of common life.

Но художник не торопился последовать ее совету.

On the contrary, he gathered a wild enjoyment-as it were a flower of strange beauty, growing in a desolate spot, and blossoming in the wind-such a flower of momentary happiness he gathered from his present position.

Напротив, настоящее положение доставляло ему какое-то дикое удовольствие: он срывал цветок странной красоты, растущий, как цветы Элис, на печальном месте под открытым ветром.

It separated Phoebe and himself from the world, and bound them to each other, by their exclusive knowledge of Judge Pyncheon's mysterious death, and the counsel which they were forced to hold respecting it.

Это положение отделяло его с Фиби от остального мира и связывало их между собой.

The secret, as long as it should continue such, kept them within the circle of a spell, a solitude in the midst of men, a remoteness as entire as that of an island in mid-ocean; once divulged, the ocean would flow betwixt them, standing on its widely sundered shores.

Тайна, пока она оставалась тайной, держала их в таком удалении от остального мира, как будто они очутились одни на острове посреди океана.

Meanwhile, all the circumstances of their situation seemed to draw them together; they were like two children who go hand in hand, pressing closely to one another's side, through a shadow-haunted passage. The image of awful Death, which filled the house, held them united by his stiffened grasp. These influences hastened the development of emotions that might not otherwise have flowered so soon. Possibly, indeed, it had been Holgrave's purpose to let them die in their undeveloped germs.

Лишь только все откроется, океан потечет между ними, и они очутятся на разделенных берегах. Между тем все будто соединилось для того, чтобы их сблизить: они были похожи на детей, которые рука об руку проходят по темному коридору, населенному привидениями.

"Why do we delay so?" asked Phoebe.

- Зачем мы медлим? - спросила Фиби.

"This secret takes away my breath!

- Этот секрет не дает мне дышать свободно.

Let us throw open the doors!"

Отворим поскорее дверь!

"In all our lives, there can never come another moment like this!" said Holgrave.

- В нашей жизни не повторится уже подобной минуты! - воскликнул Холгрейв.

"Phoebe, is it all terror?-nothing but terror?

- Фиби, неужели мы чувствуем один ужас и ничего более?

Are you conscious of no joy, as I am, that has made this the only point of life worth living for?"

Неужели вы не испытываете, как я, чего-то особенного, что делает этот момент незабываемым?

"It seems a sin," replied Phoebe, trembling, "to think of joy at such a time!"

- Мне кажется грехом, - ответила девушка, дрожа,- думать о радости в такое время!

"Could you but know, Phoebe, how it was with me, the hour before you came!" exclaimed the artist.

- Если бы вы знали, что было со мной до вашего приезда! - проговорил художник.

"A dark, cold, miserable hour!

- Я был один в этом мрачном, холодном доме.

The presence of yonder dead man threw a great black shadow over everything; he made the universe, so far as my perception could reach, a scene of guilt, and of retribution more dreadful than the guilt.

А присутствие этого мертвого человека набросило огромную тень на все видимое; он делал мир, доступный моему сознанию, сценой преступления и возмездия еще более ужасного, чем само преступление.

The sense of it took away my youth.

Это чувство лишило меня моей юности.

I never hoped to feel young again!

Я не надеялся уже вернуться к ней.

The world looked strange, wild, evil, hostile; my past life, so lonesome and dreary; my future, a shapeless gloom, which I must mold into gloomy shapes!

Мир стал для меня странным, диким, злым, враждебным; моя прошедшая жизнь представлялась мне одинокой и бедственной, будущее казалось моей фантазии мглой, которой я должен был придать какие-то мрачные формы.

But, Phoebe, you crossed the threshold; and hope, warmth, and joy came in with you!

Но, Фиби, вы перешагнули через порог, и надежда, сердечное тепло и радость вернулись ко мне вместе с вами.

The black moment became at once a blissful one.

Мрачная минута сделалась вдруг лучезарной.

It must not pass without the spoken word.

Неужели я должен упустить ее, не произнеся ни слова?..

I love you!"

Я люблю вас!

"How can you love a simple girl like me?" asked Phoebe, compelled by his earnestness to speak.

- Как вы можете любить такую, как я, простую девушку? - спросила Фиби.

"You have many, many thoughts, with which I should try in vain to sympathise.

- У вас так много мыслей, которые я напрасно старалась бы понять.

And I-I, too-I have tendencies with which you would sympathise as little.

И у меня также есть свои стремления, которые вы тоже едва ли поймете.

That is less matter. But I have not scope enough to make you happy."

А главное то, что у меня нет возможности сделать вас счастливым.

"You are my only possibility of happiness!" answered Holgrave.

- Вы для меня единственная возможность счастья,- отвечал Холгрейв.

"I have no faith in it, except as you bestow it on me!"

- Я не поверю в него, если только вы мне его не дадите.

"And then-I am afraid!" continued Phoebe, shrinking towards Holgrave, even while she told him so frankly the doubts with which he affected her.

- И потом - я боюсь, - продолжала Фиби, откровенно высказывая сомнения, которые он поселял в ее душе.

"You will lead me out of my own quiet path.

- Вы заставите меня выйти из моей колеи.

You will make me strive to follow you, where it is pathless.

Вы заставите меня следовать за вами по путям, еще не проложенным.

I cannot do so. It is not my nature.

Я не в состоянии этого сделать.

I shall sink down and perish!"

Я упаду и погибну!

"Ah, Phoebe!" exclaimed Holgrave, with almost a sigh, and a smile that was burthened with thought.

- Ах, Фиби! - воскликнул Холгрейв со вздохом, сквозь который прорывался невольный смех.

"It will be far otherwise than as you forebode. The world owes all its onward impulses to men ill at ease.

- Все будет совсем иначе, нежели вы воображаете.

The happy man inevitably confines himself within ancient limits.

Человек счастливый не стремится вырваться из привычной обстановки.

I have a presentiment that, hereafter, it will be my lot to set out trees, to make fences-perhaps, even in due time, to build a house for another generation-in a word, to conform myself to laws, and the peaceful practice of society.

У меня есть предчувствие, что с этого времени мне предназначено сажать деревья, возводить ограды - может быть, даже построить дом для другого поколения.

Your poise will be more powerful than any oscillating tendency of mine."

Ваше благоразумие будет подавлять мои эксцентричные стремления.

"I would not have it so!" said Phoebe, earnestly.

- Но я не хочу этого! - сказала Фиби с чувством.

"Do you love me?" asked Holgrave.

- Любите ли вы меня? - спросил Холгрейв.

"If we love one another, the moment has room for nothing more. Let us pause upon it, and be satisfied.

- Если вы любите другого, то прекратим этот разговор, и все.

Do you love me, Phoebe?"

Любите ли вы меня, Фиби?

"You look into my heart," said she, letting her eyes drop.

- Вы читаете в моем сердце, - ответила она, потупив взор.

"You know I love you!" And it was in this hour, so full of doubt and awe, that the one miracle was wrought, without which every human existence is a blank. The bliss, which makes all things true, beautiful, and holy, shone around this youth and maiden. They were conscious of nothing sad nor old. They transfigured the earth, and made it Eden again, and themselves the two first dwellers in it.

- Вы знаете, что я люблю вас! В этот-то час, полный сомнений и ужаса, состоялось признание.

The dead man, so close beside them, was forgotten. At such a crisis there is no death; for immortality is revealed anew, and embraces everything in its hallowed atmosphere. But how soon the heavy earth-dream settled down again!

Мертвец, находившийся так близко от них, был позабыт.

"Hark!" whispered Phoebe.

Вдруг Фиби прошептала: - Слушайте!

"Somebody is at the street door!"

Кто-то идет к двери!

"Now let us meet the world!" said Holgrave. "No doubt the rumor of Judge Pyncheon's visit to this house, and the flight of Hepzibah and Clifford, is about to lead to the investigation of the premises. We have no way but to meet it.

- Вероятно, слух о визите судьи Пинчона и бегстве Гепзибы и Клиффорда заставил полицию явиться сюда, - сказал Холгрейв.

Let us open the door at once."

- Нам остается только отворить дверь.

But to their surprise, before they could reach the street door-even before they quitted the room in which the foregoing interview had passed-they heard footsteps in the further passage.

Но прежде, чем они достигли двери, они услышали чьи-то шаги в передней.

The door, therefore, which they supposed to be securely locked-which Holgrave, indeed, had seen to be so, and at which Phoebe had vainly tried to enter-must have been opened from without.

Дверь, которую они считали запертой на ключ, была отперта снаружи.

The sound of footsteps was not harsh, bold, decided, and intrusive, as the gait of strangers naturally would be, making authoritative entrance into a dwelling where they knew themselves unwelcome. It was feeble, as of persons either weak or weary; there was the mingled murmur of two voices, familiar to both the listeners.

Звуки шагов были слабы, как будто шел кто-нибудь слабосильный или усталый, и вместе с ними послышался говор двух голосов, знакомых обоим слушателям.

"Can it be?" whispered Holgrave.

- Может ли быть такое! - прошептал Холгрейв.

"It is they!" answered Phoebe.

- Это они! - воскликнула Фиби.

"Thank God-thank God!"

- Слава богу! Слава богу!

And then, as if in sympathy with Phoebe's whispered ejaculation, they heard Hepzibah's voice more distinctly.

И, как бы вторя словам Фиби, послышался яснее голос Гепзибы:

"Thank God, my brother, we are at home!"

- Слава богу, братец, мы дома!

"Well!-Yes!-thank God!" responded Clifford.

-Прекрасно! Да! Слава богу! - ответил Клиффорд.

"A dreary home, Hepzibah!

- Страшный же у нас дом, Гепзиба!

But you have done well to bring me hither!

Но ты хорошо сделала, что привела меня сюда.

Stay!

Постой!

That parlour door is open.

Дверь в приемную отворена.

I cannot pass by it!

Я не смогу пройти мимо нее.

Let me go and rest in the arbour, where I used-oh, very long ago, it seems to me, after what has befallen us-where I used to be so happy with little Phoebe!"

Пойду лучше посижу в беседке, где я - о, кажется, что это было так давно! - где я бывал так счастлив с маленькой Фиби.

But the house was not altogether so dreary as Clifford imagined it.

Но дом вовсе не был так страшен, как казалось Клиффорду.

They had not made many steps-in truth, they were lingering in the entry, with the listlessness of an accomplished purpose, uncertain what to do next-when Phoebe ran to meet them.

Они сделали еще несколько шагов и остановились на пороге, словно не зная, что делать дальше, когда Фиби выбежала к ним навстречу.

On beholding her, Hepzibah burst into tears.

Увидев ее, Гепзиба зарыдала.

With all her might, she had staggered onward beneath the burden of grief and responsibility, until now that it was safe to fling it down.

Напрягая все свои силы, она держалась до сих пор, сгибаясь под бременем горя и ответственности, и наконец как бы сбросила его с плеч.

Indeed, she had not energy to fling it down, but had ceased to uphold it, and suffered it to press her to the earth.

Впрочем, нет! У нее не хватило энергии сбросить с плеч свое бремя, она только перестала его поддерживать и поддалась его гнету.

Clifford appeared the stronger of the two.

Клиффорд оказался гораздо сильнее.

"It is our own little Phoebe!-Ah! and Holgrave with her," exclaimed he, with a glance of keen and delicate insight, and a smile, beautiful, kind, but melancholy.

- Это наша маленькая Фиби! Ах! И Холгрейв с ней! - воскликнул он, бросив на них деликатно-проницательный взгляд, сопровождаемый доброй, но меланхоличной улыбкой.

"I thought of you both, as we came down the street, and beheld Alice's Posies in full bloom.

- Я думал о вас обоих, когда мы шли по улице и когда я увидел на кровле распустившиеся цветы Элис.

And so the flower of Eden has bloomed likewise, in this old, darksome house today!"

Так и в этом старом, мрачном доме расцвел сегодня райский цветок!

Chapter Twenty-One.

Глава XXI

The Departure

Отъезд

The sudden death of so prominent a member of the social world as the honorable Judge Jaffrey Pyncheon created a sensation (at least in the circles more immediately connected with the deceased) which had hardly quite subsided in a fortnight.

Внезапная смерть такой особы, как Джеффри Пинчон, произвела сенсацию в обществе.

It may be remarked, however, that of all the events which constitute a person's biography, there is scarcely one-none, certainly, of anything like a similar importance-to which the world so easily reconciles itself, as to its death. In most other cases and contingencies, the individual is present among us, mixed up with the daily revolution of affairs, and affording a definite point for observation. At his decease, there is only a vacancy, and a momentary eddy-very small, as compared with the apparent magnitude of the ingurgitated object-and a bubble to two, ascending out of the black depth, and bursting at the surface. As regarded Judge Pyncheon, it seemed probable, at first blush, that the mode of his final departure might give him a larger and longer posthumous vogue than ordinarily attends the memory of a distinguished man.

Нужно, впрочем, заметить, что из всех важных происшествий, которые составляли биографию этого человека, едва ли было хоть одно, с которым свет примирился бы так скоро, как с его смертью.

But when it came to be understood, on the highest professional authority, that the event was a natural, and-except for some unimportant particulars, denoting a slight idiosyncrasy-by no means an unusual form of death, the public, with its customary alacrity, proceeded to forget that he had ever lived. In short, the honorable judge was beginning to be a stale subject, before half the county newspapers had found time to put their columns in mourning, and publish his exceedingly eulogistic obituary.

Когда власти признали, что это событие произошло естественным образом и что, кроме некоторых неважных обстоятельств, смерть его не таила в себе ничего необычного, публика перестала судачить о нем и быстро успела забыть, что он существовал на свете.

Nevertheless, creeping darkly through the places which this excellent person had haunted in his lifetime, there was a hidden stream of private talk, such as it would have shocked all decency to speak loudly at the street corners.

При всем том толки частного характера ходили в тех местах, которые когда-то посещал судья Пинчон.

It is very singular, how the fact of a man's death often seems to give people a truer idea of his character, whether for good or evil, than they have ever possessed while he was living and acting among them.

Странное дело, как часто смерть человека дает людям более верное представление о его характере, чем давал он сам, когда жил среди них.

Death is so genuine a fact that it excludes falsehood, or betrays its emptiness; it is a touchstone that proves the gold, and dishonors the baser metal. Could the departed, whoever he may be, return in a week after his decease, he would almost invariably find himself at a higher or lower point than he had formerly occupied, on the scale of public appreciation.

Смерть исключает всякую фальшь, это пробный камень, который доказывает подлинность золота и выявляет неблагородные металлы.

But the talk or scandal, to which we now allude, had reference to matters of no less old a date than the supposed murder, thirty or forty years ago, of the late Judge Pyncheon's uncle.

Подозрительные толки, о которых идет речь, относились к мнимому убийству дяди покойного Пинчона.

The medical opinion, with regard to his own recent and regretted decease, had almost entirely obviated the idea that a murder was committed, in the former case.

Мнение медиков относительно кончины судьи почти совершенно опровергло мысль, что в первом случае было совершено убийство.

Yet, as the record showed, there were circumstances irrefragably indicating that some person had gained access to old Jaffrey Pyncheon's private apartments, at or near the moment of his death.

В то время некоторые обстоятельства бесспорно доказали, что кто-то входил в кабинет старого Джеффри Пинчона в самую минуту его смерти или перед ней.

His desk and private drawers, in a room contiguous to his bedchamber, had been ransacked; money and valuable articles were missing; there was a bloody handprint on the old man's linen; and, by a powerfully welded chain of deductive evidence, the guilt of the robbery and apparent murder had been fixed on Clifford, then residing with his uncle in the House of Seven Gables. Whencesoever originating, there now arose a theory that undertook so to account for these circumstances as to exclude the idea of Clifford's agency. Many persons affirmed that the history and elucidation of the facts, long so mysterious, had been obtained by the daguerreotypist from one of those mesmerical seers, who, nowadays, so strangely perplex the aspect of human affairs, and put everybody's natural vision to the blush, by the marvels which they see with their eyes shut.

Его письменный стол и выдвижные ящики в комнате, смежной со спальней, были опорожнены: деньги и драгоценные вещи исчезли; на белье старика найден был кровавый отпечаток руки. Клиффорд, живший тогда с дядей в Доме с семью шпилями, был обвинен в воровстве и мнимом убийстве.

According to this version of the story, Judge Pyncheon, exemplary as we have portrayed him in our narrative, was, in his youth, an apparently irreclaimable scapegrace.

Согласно частным историям, судья Пинчон был в молодости большим повесой.

The brutish, the animal instincts, as is often the case, had been developed earlier than the intellectual qualities, and the force of character, for which he was afterwards remarkable.

Грубые инстинкты развились в нем раньше умственных способностей и силы характера, которыми он впоследствии выделялся.

He had shown himself wild, dissipated, addicted to low pleasures, little short of ruffianly in his propensities, and recklessly expensive, with no other resources than the bounty of his uncle.

Он вел бродячую жизнь, предаваясь низким удовольствиям, он беззаботно проматывал деньги, которые добывал из единственного источника -кармана своего доброго дяди.

This course of conduct had alienated the old bachelor's affection, once strongly fixed upon him.

Такое поведение лишило его любви старого холостяка, который прежде был сильно к нему привязан.

Now it is averred-but whether on authority available in a court of justice we do not pretend to have investigated-that the young man was tempted by the devil one night to search his uncle's private drawers, to which he had unsuspected means of access.

Тогда, однажды ночью, как говорит предание, молодой человек решил порыться в ящиках своего дяди, к которым заблаговременно подобрал ключи.

While thus criminally occupied, he was startled by the opening of the chamber door. There stood old Jaffrey Pyncheon in his night-clothes!

Но в то время, когда он занимался этим гнусным делом, дверь, ведущая в спальню дяди, отворилась, и старик показался на пороге в своем ночном платье.

The surprise of such a discovery, his agitation, alarm, and horror, brought on the crisis of a disorder to which the old bachelor had an hereditary liability-he seemed to choke with blood, and he fell upon the floor, striking his temple a heavy blow against the corner of a table.

Он испытал такое удивление, испуг и ужас, что проявилась наследственная предрасположенность, и старый холостяк как бы захлебнулся кровью и упал на пол, ударившись виском об угол стола.

What was to be done?

Что было делать?

The old man was surely dead!

Старик умер.

Assistance would come too late! What a misfortune, indeed, should it come too soon, since his reviving consciousness would bring the recollection of the ignominious offence which he had beheld his nephew in the very act of committing. But he never did revive.

Пытаться помочь ему было уже слишком поздно.

With the cool hardihood that always pertained to him, the young man continued his search of the drawers, and found a will, of recent date, in favor of Clifford-which he destroyed-and an older one, in his own favor, which he suffered to remain.

С холодной решимостью, которая всегда отличала судью Пинчона, молодой человек продолжил обыск ящиков и нашел недавно составленное духовное завещание в пользу Клиффорда вместе с написанным прежде в его пользу. Он уничтожил первое и оставил второе.

But before retiring, Jaffrey bethought himself of the evidence, in these ransacked drawers, that someone had visited the chamber with sinister purposes. Suspicion, unless averted, might fix upon the real offender.

Но, прежде чем удалиться, он оставил в опорожненных ящиках следы того, что кто-то посещал эту комнату со злыми намерениями.

In the very presence of the dead man therefore, he laid a scheme that should free himself at the expense of Clifford, his rival, for whose character he had at once a contempt and a repugnance.

Он был намерен освободить себя от Клиффорда, своего соперника, к которому питал презрение и отвращение.

It is not probable, be it said, that he acted with any set purpose of involving Clifford in a charge of murder. Knowing that his uncle did not die by violence, it may not have occurred to him, in the hurry of the crisis, that such an inference might be drawn.

Невозможно думать, что уже в то время он собирался возвести на Клиффорда обвинение в убийстве.

But when the affair took this darker aspect, Jaffrey's previous steps had already pledged him to those which remained. So craftily had he arranged the circumstances, that at Clifford's trial his cousin hardly found it necessary to swear to anything false, but only to withhold the one decisive explanation, by refraining to state what he had himself done and witnessed. Thus Jaffrey Pyncheon's inward criminality, as regarded Clifford, was indeed black and damnable, while mere its outward show and positive commission was the smallest that could possibly consist with so great a sin. This is just the sort of guilt that a man of eminent respectability finds it easiest to dispose of. It was suffered to fade out of sight, or be reckoned a venial matter, in the Honorable Judge Pyncheon's long subsequent survey of his own life. He shuffled it aside, among the forgotten and forgiven frailties of his youth, and seldom thought of it again.

Но когда дело приняло мрачный оборот, Джеффри так коварно все подстроил, что во время суда над Клиффордом ему даже не пришлось давать никаких лживых показаний. Человеку столь респектабельному, как судья Пинчон, подобного рода преступление было несложно забыть. Прикрывая злодеяние множеством доблестных подвигов, он поместил его в число забытых и искупленных проказ молодости и редко вспоминал о нем.

We leave the judge to his repose.

Оставим же судью.

He could not be styled fortunate, at the hour of death. Unknowingly, he was a childless man, while striving to add more wealth to his only child's inheritance.

Он не знал о том, что был бездетен уже в то время, когда пытался приобрести новое наследство для своего единственного сына.

Hardly a week after his decease, one of the Cunard steamers brought intelligence of the death, by cholera, of Judge Pyncheon's son, just at the point of embarkation for his native land.

Не прошло и недели после его смерти, как один из заграничных пароходов привез известие, что наследник огромного состояния умер, готовясь отплыть на родину.

By this misfortune Clifford became rich; so did Hepzibah; so did our little village maiden, and, through her, that sworn foe of wealth and all manner of conservatism-the wild reform er-Hol grave! It was now far too late in Clifford's life for the good opinion of society to be worth the trouble and anguish of a formal vindication. What he needed was the love of a very few, not the admiration, or even the respect, of the unknown many. The latter might probably have been won for him, had those on whom the guardianship of his welfare had fallen deemed it advisable to expose Clifford to a miserable resuscitation of past ideas, when the condition of whatever comfort he might expect lay in the calm of forgetfulness. After such wrong as he had suffered, there is no reparation. The pitiable mockery of it, which the world might have been ready enough to offer, coming so long after the agony had done its utmost work, would have been fit only to provoke bitterer laughter than poor Clifford was ever capable of. It is a truth (and it would be a very sad one, but for the higher hopes which it suggests) that no great mistake, whether acted or endured, in our mortal sphere, is ever really set right. Time, the continual vicissitude of circumstances and the invariable inopportunity of death, render it impossible. If, after long lapse of years, the right seems to be in our power, we find no niche to set it in. The better remedy is for the sufferer to pass on, and leave what he once thought his irreparable ruin far behind him.

Так Клиффорд, Гепзиба и Фиби стали богатыми людьми, а вместе с Фиби обогатился и пылкий Холгрейв.

The shock of Judge Pyncheon's death had a permanently invigorating and ultimately beneficial effect on Clifford.

Смерть судьи Пинчона оживила Клиффорда.

That strong and ponderous man had been Clifford's nightmare.

Этот сильный и тяжелый человек был для него кошмаром.

There was no free breath to be drawn, within the sphere of so malevolent an influence.

Он не мог дышать свободно под его зловредным влиянием.

The first effect of freedom, as we have witnessed in Clifford's aimless flight, was a tremulous exhilaration. Subsiding from it, he did not sink into his former intellectual apathy.

С тех пор он уже не впадал в свою прежнюю апатию.

He never, it is true, attained to nearly the full measure of what might have been his faculties. But he recovered enough of them partially to light up his character, to display some outline of the marvelous grace that was abortive in it, and to make him the object of no less deep, although less melancholy interest than heretofore. He was evidently happy. Could we pause to give another picture of his daily life, with all the appliances now at command to gratify his instinct for the Beautiful, the garden scenes, that seemed so sweet to him, would look mean and trivial in comparison.

Умственные способности, правда, так и не вернулись к нему в полной мере, однако же, он был счастлив.

Very soon after their change of fortune, Clifford, Hepzibah, and little Phoebe, with the approval of the artist, concluded to remove from the dismal old House of Seven Gables, and take up their abode, for the present, at the elegant country-seat of the late Judge Pyncheon.

Вскоре после перемены своих обстоятельств Клиффорд, Гепзиба и маленькая Фиби с одобрения художника решились оставить несчастный старый Дом с семью шпилями и поселиться в деревенском доме покойного судьи Пинчона.

Chanticleer and his family had already been transported thither, where the two hens had forthwith begun an indefatigable process of egg-laying, with an evident design, as a matter of duty and conscience, to continue their illustrious breed under better auspices than for a century past.

Г орлозвон и его семейство были перевезены туда заблаговременно.

On the day set for their departure, the principal personages of our story, including good Uncle Venner, were assembled in the parlour.

В день, назначенный для отъезда, главные действующие лица нашей истории, в том числе и добрый дядюшка Веннер, собрались в приемной комнате Гепзибы.

"The country-house is certainly a very fine one, so far as the plan goes," observed Holgrave, as the party were discussing their future arrangements.

- Деревенский дом, без сомнения, прекрасен, насколько я могу судить по плану, - сказал Холгрейв, когда зашел разговор о будущем.

"But I wonder that the late judge-being so opulent, and with a reasonable prospect of transmitting his wealth to descendants of his own-should not have felt the propriety of embodying so excellent a piece of domestic architecture in stone, rather than in wood.

- Но я удивляюсь, что покойный судья, будучи таким богачом и намереваясь передать свое состояние потомству, не выстроил этого прекрасного архитектурного создания из камня, а не из дерева.

Then every generation of the family might have altered the interior to suit its own taste and convenience, while the exterior, through the lapse of years, might have been adding venerableness to its original beauty, and thus giving that impression of permanence which I consider essential to the happiness of any one moment."

Это придало бы ему постоянство, которое я считаю необходимым для счастья.

"Why," cried Phoebe, gazing into the artist's face with infinite amazement, "how wonderfully your ideas are changed!

- Как! - вскрикнула Фиби, глядя на художника с изумлением. - Неужели ваши взгляды так переменились?

A house of stone indeed! It is but two or three weeks ago, that you seemed to wish people to live in something as fragile and temporary as a bird's nest!"

Каменный дом!

"Ah, Phoebe, I told you how it would be!" said the artist, with a half-melancholy laugh. "You find me a conservative already! Little did I think ever to become one. It is especially unpardonable in this dwelling of so much hereditary misfortune, and under the eye of yonder portrait of a model conservative, who, in that very character, rendered himself so long the evil destiny of his race."

- Ах, Фиби! Я говорил вам это прежде, но теперь я перед портретом родоначальника Пинчонов.

"That picture!" said Clifford, seeming to shrink from its stern glance.

- Этот портрет, - сказал Клиффорд.

"Whenever I look at it, there is an old, dreamy recollection haunting me, but keeping just beyond the grasp of my mind.

- Всякий раз, как я смотрю на него, меня преследует старое, смутное воспоминание, которое никак не выходит у меня из головы.

Wealth, it seems to say!-boundless wealth!-unimaginable wealth!

Что-то вроде богатства, несметного богатства!

I could fancy that, when I was a child, or a youth, that portrait had spoken, and told me rich secret, or had held forth its head, with the written record of hidden opulence.

Мне кажется, что, когда я был ребенком или молодым человеком, этот портрет говорил со мной и объявил мне драгоценную тайну, или что он протягивал ко мне руку со свитком, в котором было написано, где скрыто богатство.

But those old matters are so dim with me, nowadays!

Но все эти старинные воспоминания так смутны!

What could this dream have been!"

Что может значить эта фантазия?

"Perhaps I can recall it," answered Holgrave.

- Вероятно, я напомню вам, - сказал Холгрейв.

"See! There are a hundred chances to one, that no person, unaquainted with the secret, would ever touch this spring."

- Посмотрите, можно поспорить, что ни один человек, не зная секрета, не тронет этой пружины.

"A secret spring!" cried Clifford.

- Секретная пружина! - вскрикнул Клиффорд.

"Ah, I remember now!

- А, теперь я вспомнил!

I did discover it, one summer afternoon, when I was idling and dreaming about the house, long, long ago.

Я нашел ее однажды летом, давным-давно, когда праздно бродил по дому.

But the mystery escapes me."

Но тайну совершенно забыл.

The artist put his finger on the contrivance to which he had referred.

Художник нажал на пружину, о которой говорил.

In former days, the effect would probably have been to cause the picture to start forward. But, in so long a period of concealment, the machinery had been eaten through with rust; so that, at Holgrave's pressure, the portrait, frame and all, tumbled suddenly from its position, and lay face downward on the floor.

В прежнее время портрет, вероятно, только бы немного подвинулся, но теперь пружина, видимо, заржавела, и потому он сорвался со стены и упал лицом на пол.

A recess in the wall was thus brought to light, in which lay an object so covered with a century's dust that it could not immediately be recognized as a folded sheet of parchment.

В стене открылось углубление, где лежал свиток пергамента, покрытый вековой пылью.

Holgrave opened it, and displayed an ancient deed, signed with the hieroglyphics of several Indian sagamores, and conveying to Colonel Pyncheon and his heirs, for ever, a vast extent of territory at the eastward.

Холгрейв развернул его. Это оказался старинный акт, подписанный иероглифами нескольких индейских вождей, передающий полковнику Пинчону и его наследникам право на владение обширными восточными землями на вечные времена.

"This is the very parchment, the attempt to recover which cost the beautiful Alice Pyncheon her happiness and life," said the artist, alluding to his legend.

- Это тот самый документ, который пытался отыскать отец прелестной Элис и который стоил ей счастья и жизни, - сказал Холгрейв, намекая на свою сказку.

"It is what the Pyncheons sought in vain, while it was valuable; and now that they find the treasure, it has long been worthless."

- Его так желали заполучить Пинчоны. Теперь он давно уже обесценился.

"Poor Cousin Jaffrey!

- Бедный кузен Джеффри!

This is what deceived him," exclaimed Hepzibah.

Так вот что ввело его в заблуждение! -воскликнула Гепзиба.

"When they were young together, Clifford probably made a kind of fairytale of this discovery.

- Когда они оба были молоды, Клиффорд, вероятно, рассказал ему что-то вроде волшебной повести о своем открытии.

He was always dreaming hither and thither about the house, and lighting up its dark corners with beautiful stories.

Он, бывало, мечтал, бродя по дому, и раскрашивал его мрачные углы прекрасными историями.

And poor Jaffrey, who took hold of everything as if it were real, thought my brother had found out his uncle's wealth.

А бедный Джеффри, понимавший это в буквальном смысле, думал, что мой брат нашел дядино богатство.

He died with this delusion in his mind!"

Он и умер с этим заблуждением в душе.

"But," said Phoebe, apart to Holgrave, "how came you to know the secret?"

- Но скажите, - тихо спросила Фиби у Холгрейва, -как вы узнали этот секрет?

"My dearest Phoebe," said Holgrave, "how will it please you to assume the name of Maule?

- Милая моя Фиби, - сказал тот, - как вам понравится носить фамилию Моула?

As for the secret, it is the only inheritance that has come down to me from my ancestors. You should have known sooner (only that I was afraid of frightening you away) that, in this long drama of wrong and retribution, I represent the old wizard, and am probably as much of a wizard as ever he was.

Что касается секрета, то это единственное наследство, полученное мной от предков.

The son of the executed Matthew Maule, while building this house, took the opportunity to construct that recess, and hide away the Indian deed, on which depended the immense land-claim of the Pyncheons.

Сын казненного Мэтью Моула во время постройки этого дома, воспользовавшись случаем, сделал в стене углубление и спрятал в нем индейский акт, от которого зависело право Пинчонов на владение восточными землями.

Thus they bartered their eastern territory for Maule's garden-ground." "And now," said Uncle Venner, "I suppose their whole claim is not worth one man's share in my farm yonder!" "Uncle Venner," cried Phoebe, taking the patched philosopher's hand, "you must never talk any more about your farm!

Так-то они променяли эту обширную территорию на несколько акров земли Моула.

You shall never go there, as long as you live! There is a cottage in our new garden-the prettiest little yellowish-brown cottage you ever saw; and the sweetest-looking place, for it looks just as if it were made of gingerbread-and we are going to fit it up and furnish it, on purpose for you. And you shall do nothing but what you choose, and shall be as happy as the day is long, and shall keep Cousin Clifford in spirits with the wisdom and pleasantness which is always dropping from your lips!" "Ah! my dear child," quoth good Uncle Venner, quite overcome, "if you were to speak to a young man as you do to an old one, his chance of keeping his heart another minute would not be worth one of the buttons on my waistcoat! And-soul alive!-that great sigh which you made me heave, has burst off the very last of them! But never mind! It was the happiest sigh I ever did heave; and it seems as if I must have drawn in a gulp of heavenly breath, to make it with. Well, well, Miss Phoebe! They'll miss me in the gardens, hereabouts, and round by the back doors; and Pyncheon Street, I'm afraid, will hardly look the same without old Uncle Venner, who remembers it with a mowing field on one side, and the garden of the seven gables on the other. But either I must go to your country-seat, or you must come to my farm-that's one of the two things certain; and I leave you to choose which!" "O, come with us, by all means, Uncle Venner!" said Clifford, who had a remarkable enjoyment of the old man's mellow, quiet and simple spirit. "I want you always to be within five minutes' saunter of my chair. You are the only Philosopher I ever knew of, whose wisdom has not a drop of bitter essence at the bottom!" "Dear me!" cried Uncle Venner,

beginning partly to realize what manner of man he was. "And yet folks used to set me down among the simple ones, in my younger days! But I suppose I am like a Roxbury russet-a great deal the better, the longer I can be kept. Yes, and my words of wisdom that you and Phoebe tell me of, are like the golden dandelions, which never grow in the hot months, but may be seen glistening among the withered grass, and under the dry leaves, sometimes as late as December. And you are welcome, friends, to my mess of dandelions, if there were twice as many!" A plain but handsome dark green barouche had drawn up in front of the ruinous portal of the old mansion-house. The party came forth and (with the exception of good Uncle Venner, who was to follow in a few days) proceeded to take their places. They were chatting and laughing very pleasantly together; and-as proves to be often the case, at moments when we ought to palpitate with sensibility-Clifford and Hepzibah bade a final farewell to the abode of their forefathers, with hardly more emotion than if they had made it their arrangement to return thither at teatime.

Через несколько минут прекрасная темно-зеленая карета подъехала к полуразрушившемуся порталу Дома с семью шпилями, и все наше общество отправилось в деревенский дом покойного судьи, кроме дядюшки Веннера, который согласился на просьбу Фиби вместо фермы провести остаток жизни в хижине, построенной в новом саду, но остался на несколько дней, чтобы проститься с обитателями улицы Пинчонов.

Several children were drawn to the spot by so unusual a spectacle as the barouche and a pair of gray horses.

Толпа детей собралась посмотреть на странников, весело покидавших старый, нахмуренный дом.

Recognising little Ned Higgins among them, Hepzibah put her hand into her pocket and presented the urchin, her earliest and staunchest customer, with silver enough to people the Domdaniel cavern of his interior with as various a procession of quadrupeds as passed into the ark.

В числе их Фиби узнала маленького Неда Хиггинса и подарила ему на прощание серебряную монету, за которую он мог населить свой желудок всеми четвероногими, какие только когда-либо делались из пряничного теста.

Two men were passing just as the barouche drove off.

В то самое время, когда карета двинулась с места, по тротуару проходило два человека.

"Well, Dixey," said one of them, "what do you think of this?

- Что, брат Дикси, - сказал один из них, - что ты думаешь обо всем этом?

My wife kept a cent-shop three months, and lost five dollars on her outlay. Old Maid Pyncheon has been in trade just about as long, and rides off in her carriage with a couple of hundred thousand-reckoning her share, and Clifford's and Phoebe's-and some say twice as much!

Моя жена держала лавочку три месяца и понесла пять долларов убытка, а старая мисс Пинчон торговала почти столько же и везет в карете тысяч двести.

If you choose to call it luck it is all very well; but if we are to take it as the will of Providence, why I can't exactly fathom it!"

Можешь считать, что это везение, но, по-моему, это скорее воля Провидения.

"Pretty good business!" quoth the sagacious Dixey. "Pretty good business!"

- Хорошо она все устроила, нечего сказать! -ответил на это проницательный Дикси.

Maule's Well, all this time, though left in solitude, was throwing up a succession of kaleidoscopic pictures, in which a gifted eye might have seen foreshadowed the coming fortunes of Hepzibah and Clifford, and the descendant of the legendary wizard and the village-maiden, over whom he had thrown Love's web of sorcery.

В источнике Моула, который остался в одиночестве, продолжают сменяться калейдоскопические картины. В них можно прочитать предвестие наступающего счастья Гепзибы и Клиффорда, любующихся потомством Моула и Фиби.

The Pyncheon Elm, moreover, with what foilage the September gale had spared to it, whispered unintelligible prophecies.

Между тем старый вяз, желтея от сентябрьского ветра, шепчет неясные предсказания.

And wise Uncle Venner, passing slowly from the ruinous porch, seemed to hear a strain of music, and fancied that sweet Alice Pyncheon-after witnessing these deeds, this bygone woe, and this present happiness of her kindred mortals-had given one farewell touch of a spirit's joy upon her harpsichord, as she floated heavenward from the House of Seven Gables!

А когда дядюшка Веннер проходил в последний раз мимо полуразрушенного портала, ему почудилось, что он слышит в доме музыку, и его воображению представилась прелестная Элис Пинчон, радующаяся счастью своих родственников и извлекающая прощальные звуки из своих клавикордов перед отлетом на небо из Дома с семью шпилями.

Content

Готорн Натаниель Дом о семи шпилях