Филип К.Дик

Особое мнение

Мне всегда казалось, что вселенная в принципе мне враждебна. Что я какой-то не такой и все время оказываюсь не на своем месте… словно меня изготовили в другом мире, а по ошибке поместили сюда. Как-то так. Я поворачивал — а она заворачивала. А я вечно болтался, как неприкаянный, потому что было во мне что-то не то. В общем, плохо мы со вселенной сочетались, плохо.

Еще я постоянно боялся, что вселенная возьмет и поймет, что я в ней чужой. А когда поймет, отреагирует вполне ожидаемо — прихлопнет, как муху. То есть с ее-то стороны — ничего личного, просто реакция на раздражитель такая. А когда ты не такой, как все, плюс вселенная чужих не любит, жить становится крайне неуютно.

Но в этом году я вдруг понял, что все совсем не так. Да, вселенная чувствует не таких, как все, но на самом деле она хочет с тобой подружиться. И теперь я не ощущаю себя чужаком.

Из интервью с Филипом К. Диком, 1974 год (цит. по «Only Apparently Real»)

Джеймс Типтри-младший

Откуда вы знаете, что читаете именно Филипа К.Дика?

(How Do You Know You're Reading Philip K. Dick?)

Ну, прежде всего, наверное, из-за того, что у него очень странные вещи. Они всегда у него были странными — и остались странными, И из-за этого я тщательно проглядывал все каталоги научной фантастики — не вышло ли у Дика чего нового? Есть такое выражение: «Такой-то думает не как все». Вот это прямо про Дика сказано. Ты читаешь рассказ и абсолютно не можешь предугадать, что будет дальше.

А ведь герои у него вполне обычные люди: разве что попадется типичная для его вещей безумная вопящая во весь голос дама (причем автор неизменно хорошо относится к подобным героиням). Обычные люди в диких, ни с чем не сообразных ситуациях: если уж начальник полиции — то в помощниках у него бормочущие чепуху провидцы-олигофрены, а если фабрика показана — то такая, что сама себя воспроизводит и мир захватывает. На эффект странности работает и тщательность, с которой Дик вписывает своих персонажей в мир, — обычно авторы не уделяют внимания подобной детализации.

Сами подумайте: сколько вы читали фантастических рассказов, в которых описывается, кем работает герой? Просто так описывается, пока сюжет не пошел? Максимум вам скажут, что герой — член экипажа космического корабля. Или ученый. Ну или Молодой Вертер. А вот Дик все расскажет прямо на первой странице. Хотя это и не совсем так в отношении рассказов, собранных в этом сборнике, — я специально перечитал и проверил, — но ощущение, что герои только и делают, что думают о своих делах и работе, пронизывает все романы. Персонажи Дика — люди весьма приземленные. Например, нам показывают героя, который торгует антиквариатом. Вот к нему попадает очередная диковина — и он тут же начинает размышлять, как ее ловчее продать. Мертвые заявляются в сюжет, чтобы дать парочку ценных советов по ведению бизнеса. Дик весьма озабочен такими деталями и никогда не упускает возможности продемонстрировать читателю, чем и как его герои зарабатывают на хлеб насущный. Вот такая фирменная «зернистость» изображения его реальности — отличительная черта стиля.

Другая примета стиля — дерганые диалоги. Я так и не смог для себя решить, реалистичный у Дика диалог или абсолютно нереалистичный. К тому же — люди у него не столько разговаривают, сколько обмениваются монологами, которые продвигают сюжет или проясняют для читателя какие-то Детали ситуации.

Кстати, о ситуациях: да, у Дика они такие, что ни с кем другим не перепутаешь. Его «сюжеты» ни на что не похожи. Если Дик пишет рассказ о путешествии во времени, будьте покойны, что сюжет вывернется так, что вы забудете собственно о путешествии во времени. Скажем, главное фанттехническое диво окажется совсем не главным, и его упомянут, рассказывая, к примеру, о перипетиях избирательной кампании.

Всякая связь между Диком и помешанным на технических детальках автором-фантастом представляется мне более чем случайной. Конечно, я не чужд оптимизма и допускаю, что, наверное, Дик в курсе, что происходит, когда шнур от лампы втыкают в розетку, а потом ее включают. Но не более: технология, наука Дика особо не интересуют. Точнее, его интересует наука, занимающаяся другими технологиями — тем, как устроена и работает человеческая душа. Иными словами, психология, замешанная на толике сверхъестественного — я имею в виду всех этих псиоников и мутантов.

Из других красот бестрепетно назову умение изображать тотальную гибель и вымирание человечества. Дик рисует совершенно уникальные по силе воздействия картины гибели цивилизации. Одну такую вы увидите в этом сборнике. А среди апокалиптических ужасов вы часто можете встретить других представителей типично диковской фауны — зверьков.

Зверьки — это мутанты. Или ожившие маленькие роботы. Как они возникли — непонятно. Просто их время от времени замечают герои. И чем же зверьки занимаются? Выживают, как и все остальные. Воробушек мерзнет и поплотнее закутывается в какую-то тряпку. Из норы высовывается крыса-мутант — она вынашивает планы кое-что построить и присматривает место. И вот это ощущение, что жизнь непрерывна, что она всегда заставит тебя что-нибудь предпринять, над чем-то работать внутри ландшафта, где каждая деталь значима и живет своей жизнью, — это очень по-диковски. Чувствуется в этом что-то вроде сочувствия, эмпатии, которую тянет заподозрить в авторе безжалостных рассказов и беспощадных сюжетов, хотя Дик никогда не выказывает этого сочувствия прямо. Но отблеск любви — пусть краткий, почти сразу гаснущий и едва заметный, — он явен, и именно за него мы любим и помним мрачные пейзажи, которые рисует Филип К. Дик.

Джеймс Типтри Дж.

1987

Автофабрика

(Autofac)

I

На обочине дороги стояли трое мужчин. Они ждали. Нервничали. Курили, принимались бродить туда-сюда, сердито вороша траву. Над бурыми от зноя полями ярилось полуденное солнце, блестели ровные ряды пластиковых домов, на западе дымкой заплывали горы.

— Пора уже, — проговорил Эрл Перин, нервно сплетая пальцы. — Время от загрузки зависит — плюс на каждый дополнительный фунт полсекунды.

Моррисон желчно пробурчал:

— Ты еще график начерти… Сил моих нет уже… Расслабься и жди.

Третий мужчина молчал. О’Нил приехал из другого поселка, Перина и Моррисона знал не то чтобы очень хорошо, и ему не хотелось вступать в дискуссию. Он просто нагнулся и принялся перебирать бумаги, приколотые к алюминиевому планшету. Под лучами беспощадного солнца на его смуглых волосатых руках выступили бисеринки пота. О’Нил поправил на носу очки в роговой оправе. Худой, жилистый, с растрепанными седыми волосами, он выглядел старше своих спутников, несмотря на спортивную одежду — слаксы, рубашку-поло и ботинки на толстой каучуковой подошве. Ручка резво бежала по бумаге, металлически отблескивая в солнечном свете.

— Что это ты пишешь? — проворчал Перин.

— Регламент работ расписываю, — мягко ответил О’Нил. — Лучше сейчас все систематизировать, чем потом тыкаться наугад. Надо четко представлять себе, что сработало, а что нет. В противном случае так и будем ходить кругами. А главная проблема — это обратная связь. Во всяком случае, так я это вижу.

— Обратная связь — проблема, точно, — низким, глубоким голосом отозвался Моррисон. — Мы с этой штукой никак не можем наладить контакт. Появляется, забирает груз — и до свидания. А что оно там делает, что про это думает — неизвестно.

— Это же машина, — встрепенулся Перин. — Она же мертвая. В смысле, слепая и глухая!

— Но она же как-то контактирует с миром, — заметил О'Нил. — Значит, обратная связь возможна. Наверняка она отвечает на какие-то семантические стимулы. Мы просто должны их вычислить, вот и все. На самом деле заново открыть. Отыскать нужные десять слов из миллиарда.

И тут послышалось низкое гудение. Все трое разом замолчали и поглядели вверх — настороженно и тревожно. Оно вернулось с готовой работой.

— Явилась не запылилась, — пробормотал Перин. — Ну давай, покажи себя, умник. Попробуй изменить алгоритм ее действий, давай…

На них надвигался огромный, до верху загруженный грузовик. Он очень походил на обычную машину. И отличался лишь одной деталью — в этом грузовике отсутствовала кабина водителя. Вместо капота — погрузочная платформа, на месте фар и решетки радиатора топорщились какие-то губкообразные волокна — рецепторы, с помощью которых вспомогательный мобильный модуль общался с окружающим миром.

Заметив троих мужчин, грузовик затормозил, переключил передачи и встал на ручник. Через мгновение защелкали реле, кузов чуть поднялся — и на дорогу дождем посыпались тяжелые картонные коробки. Следом на них спикировала накладная.

— Ну, чего молчишь? — быстро сказал О’Нил. — Быстрее, а то уедет!

Мрачно и быстро трое мужчин схватили по коробке и содрали с них обертку. В солнечном свете ярко засверкали извлеченные из упаковки изделия: бинокулярный микроскоп, радиоприемник, стопка пластиковых тарелок, лекарства, бритвы, одежда, продукты питания. В основном в коробках были продукты — как обычно. Трое мужчин принялись методично швырять наземь и бить вдребезги полученные предметы. Через несколько минут от груза ничего осталось — только ошметки и осколки.

— Ну вот, — задыхаясь от усилий, пробормотал О'Нил, отступая назад.

И снова взялся за планшетку.

— Посмотрим, как оно поступит теперь.

Грузовик тем временем уже тронулся с места и поехал. А потом резко остановился и сдал назад, к ним: рецепторы уловили, что трое людей уничтожили доставленный груз. Натужно скрипя, грузовик развернулся к ним рецепторной панелью. Выдвинулась антенна — машина общалась с фабрикой. Похоже, фабрика передавала инструкции.

Кузов снова наклонился, и на землю ссыпался точно такой же груз.

— Ну и что нам это дало?.. — расстроился Перин, глядя на точно такую же накладную, вывалившуюся вслед за коробками. — И зачем мы все это разнесли вдребезги?

— Теперь что делать? — спросил Моррисон О’Нила. — Какой следующий ход предложишь?

— Ну-ка помоги!

О’Нил схватил коробку и запихнул ее обратно в кузов. Потом цапнул следующую. Остальные неуклюже, но быстро побросали ящики в грузовик. Машина пришла в движение, как раз когда в кузов шлепнулась последняя коробка.

Грузовик явно не знал, что делать. Рецепторы отфиксировали возвращение груза. Изнутри механизма послышалось сердитое жужжание.

— Он так рехнется, бедняга… — обильно потея, пробормотал О’Нил. — Он же вроде все правильно сделал — а произошел сбой. Груз не доставлен.

Грузовик дернулся было вперед. Потом сосредоточенно развернулся снова и быстро-быстро сбросил груз на землю.

— Хватай их! — заорал О'Нил.

Все трое бросились к коробкам и мгновенно перебросили их обратно в кузов. Но тот мгновенно накренился, и ящики съехали обратно на землю.

— Бесполезно, — сказал Моррисон, тяжело дыша. — Как воду решетом черпать.

— Один ноль в пользу поганого робота, — горько покивал Перин. — Все как всегда. Вечно мы, люди, им проигрываем, да что ж такое…

А грузовик стоял и бестрепетно взирал на них — рецепторы на передней панели оставались неподвижными. Машина просто выполняла свою работу. Всепланетная автофабричная сеть бесперебойно выполняла заказы — все пять долгих лет, с тех пор как начался Всемирный Глобальный Конфликт.

— Но вот и все, — вздохнул Моррисон.

Грузовик втянул антенну, переключился на нижнюю передачу и снялся с ручого тормоза.

— Последняя попытка, — сказал О'Нил.

И он метнулся к коробке и разодрал ее. Вытащил десятигаллоновую бутыль молока и отвинтил крышку.

— Со стороны, конечно, глупо выглядит…

— Нет, это бред какой-то! — рассердился Перин.

И неохотно поплелся искать среди осколков и обломков чашку. Нашел и зачерпнул молока.

— Детский лепет…

Грузовик выжидательно остановился.

— Ну! — жестко скомандовал О’Нил. — Давайте! Как репетировали!

И все трое отпили из бутыли — специально обливая молоком подбородки. Машина должна уяснить себе, что они делают.

Как и договаривались, О'Нил начал первым. Скривившись от отвращения, он отшвырнул чашку и принялся с руганью сплевывать молоко на дорогу.

— Б-боже правый!.. — задыхаясь, стонал он.

Остальные последовали его примеру. Топая и громко ругаясь, они сердито попинали бутыль и свирепо уставились на грузовик.

— Так дело не пойдет! — проревел Моррисон.

Грузовик с любопытным видом сдал назад. Внутри его что-то щелкало и жужжало, антенна выстрелила вверх, как флагшток.

— Похоже, сработало, — весь дрожа, пробормотал О’Нил.

Грузовик выжидающе смотрел на них, а О’Нил вытащил следующую бутыль, открыл и попробовал молоко.

— Такая же дрянь! — заорал он на машину.

Изнутри грузовика выехал металлический цилиндр. И выпал прямо под ноги Моррисону. Тот быстро вскрыл его.

«Укажите, в чем проблема»

Далее шли на нескольких листах списки возможных недостатков продукта — напротив каждой строчки выставлены клеточки в ожидании дырочки. К бумагам прилагалась острая палочка для продырявливания.

— Ну и что мне отметить? — спросил Моррисон. — Посторонние примеси? Микробы? Кислый вкус? Продукт стух? Неправильно маркирован? Сломан? Разбит на части? Имеет трещины на поверхности? Погнут? Загрязнен?

О’Нил задумался на мгновение и ответил:

— Не отмечай ни одну из указанных позиций. Фабрика вполне готова провести экспертизу и заменить продукт на другой. Они проверят молоко — и ничего нам не ответят…

И тут его лицо вспыхнуло радостью:

— Эврика! Напиши вот здесь, внизу. Да, на этом бланке. Видишь, тут есть место с графой «Дополнительная информация».

— И что писать?

И О'Нил сказал:

— Пиши: «Молоко полностью закуздрячено».

— Чего? — изумился Перин.

— Пиши, кому говорю! Это грамматически правильно, но бессмысленно с точки зрения семантики. Фабрика не сумеет понять эту фразу. Возможно, это остановит конвейер.

Позаимствовав у О'Нила ручку, Моррисон аккуратно записал, что молоко закуздрячено. Покачав головой, сунул бумаги обратно в цилиндр, завинтил крышку и пихнул его обратно. Грузовик быстро втащил наверх бутыли с молоком и аккуратно прикрыл борт. И с визгом шин по асфальту сорвался с места. Из щели вылетел последний на сегодня цилиндр — а грузовик уже мчался прочь. Металлическая туба осталась лежать в пыли.

О’Нил открыл ее и вытащил бумажку:

«С вами свяжется

Представитель фабрики.

Подготовьте полные сведения

Об обнаруженном браке».

Где-то с мгновение они просто стояли и молчали. Затем Перин принялся нервно хихикать:

— У нас получилось! Получилось! Мы вышли с ней на контакт! Вызвали ее на разговор!

— Именно, — согласно покивал О’Нил. — Ручаюсь, она никогда не слышала о закуздряченном молоке.

Вдали, у подножия гор виднелся огромный металлический куб Канзасской автофабрики. Ржавый, источенный радиацией, с трещинами и заваренными швами — фабрике досталось за пять лет войны. Здание уходило под землю на много этажей, на поверхности располагались лишь въезд и приемные отделения. Грузовик — крохотная точка на бурой равнине — мчался к черной громадине. В гладкой стене вдруг раскрылось отверстие, грузовик влетел в дырку и исчез внутри. И отверстие тут же захлопнулось.

— А теперь нам предстоит главное, — тихо сказал О’Нил. — Надо убедить ее завершить работу. Закрыться. Навсегда.

II

Джудит О’Нил разливала горячий кофе — в гостиной собралось прилично народу. Слово взял ее муж — он говорил, остальные слушали. О’Нил, пожалуй, был главным специалистом по автофабрикам. Во всяком случае, по нынешним временам трудно было сыскать более сведущего человека.

В своих родных краях, в Чикаго, он сумел закоротить защитную ограду местной фабрики — причем надолго. Ему хватило времени, чтобы вынести катушки с данными, что хранились в заднем мозгу машины. Конечно, автофабрика мгновенно обзавелась новой, еще более совершенной защитой. Но О’Нил показал, что фабрики — уязвимы.

— Институт Прикладной кибернетики, — объяснял он присутствующим, — полностью контролировал их сеть. А потом началась война. И в результате каналы связи были заблокированы и нужные нам знания утеряны. Так или иначе, но Институт не сумел передать нам полезную информацию, и мы не можем, в свою очередь, выдать ее фабрикам. А им нужно сказать, что война окончена, и мы готовы взять в собственные руки управление производством.

— А между тем, — мрачно добавил Моррисон, — их пакостная сеть растет и жрет наши природные ресурсы.

— Вот-вот! — воскликнула Джудит. — Такое впечатление — топнешь ногой посильнее, тут же провалишься в какой-нибудь фабричный туннель. Они под землей все изрыли, как грызуны!

— Неужели у них нет никаких ограничительных директив? — нервно поинтересовался Перин. — Они что, на безграничное расширение запрограммированы?

— У каждой фабрики есть определенная зона действия, — сказал О’Нил. — Но ограничений на расширение сети как таковой у них нет. Поэтому они будут налегать на наши ресурсы, пока те не кончатся. Институт выставил такие настройки, что фабрикам у нас — всегда приоритет. А простые смертные, то есть мы, можем подождать, если что.

— Интересно… А они нам-то что-нибудь оставят? — сердито вопросил Моррисон.

— Нет. Мы можем лишь прекратить процесс производства. Они уже наполовину исчерпали запасы природных ископаемых. И продолжают высылать разведпартии, каждая фабрика. Они ищут, хватают и утаскивают к себе все, что смогут отыскать. Буквально каждую крупинку.

— А что случится, если пересекутся туннели двух разных фабрик?

О’Нил пожал плечами:

— В принципе это невозможно. Каждой фабрике выделен определенный участок планеты — что-то вроде личного куска пирога, которым фабрика распоряжается по своему усмотрению.

— Ну а если все-таки произойдет?

— Фабрики сырьетропичны. В смысле, пока ресурс наличествует, они будут им пользоваться, пока не исчерпают.

О’Нил задумался — было видно, что такой поворот мысли показался ему интересным.

— А над этим стоит подумать… Наверное, если полезных ископаемых будет все меньше…

И тут он осекся. В комнату вошло… нечто. Вошло и остановилось в дверях. И молча оглядело собравшихся.

В тусклом полусвете вошедшего можно было по ошибке принять за человека. На какое-то мгновение О’Нил даже подумал: наверное, кто-то припозднился на собрание. А потом, когда смутный силуэт двинулся вперед, понял — нет, это нечто человекообразное, но не человек. Конструировали аппарат, исходя из функционала: шасси о двух ногах, сверху отвечающие за восприятие органы чувств, эффекторы и проприоцепторы на шнеке, внизу — устойчивые конечности. Сходство с человеком свидетельствовало об эффективности процессов естественного отбора — никаких сентиментальных целей создатели аппарата не преследовали.

Итак, перед ними стоял представитель фабрики.

Он не стал тратить слов попусту:

— Перед вами — автоматический сборщик данных, способный к устному общению. Встроенная аппаратура позволяет принимать и отправлять голосовые сообщения, имеющие отношение к проводимому опросу.

Приятный голос уверенного в себе человека — наверняка проигрывалась запись, сообщение записал какой-то сотрудник Института еще до войны. Поскольку голос издавало человекоподобное существо, а не человек, выглядело это гротескно. О’Нил живо представил себе давно умершего юношу, чей жизнерадостный голос доносился из механического рта прямоходящей конструкции из проводков и стали.

— Позволю себе сделать важное предуведомление, — продолжил приятный голос. — Не стоит относиться к данному сборщику данных как к человеку и пытаться вовлечь его в дискуссии, поскольку он не оснащен соответствующим оборудованием. Машина способна к целеполаганию, но не может мыслить связно. Она лишь группирует данные, которые ей предоставляются в ходе беседы.

Оптимистичный голос отзвучал, и запись щелкнула, и послышался новый — похожий на первый, но совершенно ровный, без интонаций и существенных примет. Машина использовала речевые обороты давно умершего человека для построения собственных высказываний.

— Анализ продукта, на который была получена рекламация, — монотонно говорил аппарат, — показал, что в молоке не обнаружены посторонние примеси. Существенное ухудшение качества также не зафиксировано. Если рекламация основывается на верифицируемых при анализе критериях, задействованы не применяемые в ходе внутренней экспертизы стандарты.

— Это точно, — согласился с машиной О'Нил. Осторожно взвешивая каждое слово, он продолжил: — Поставляемое молоко не соответствует нашим стандартам. Мы в таком молоке не нуждаемся. Мы настаиваем на более качественном продукте.

Машина не заставила ждать с ответом:

— Значение слова «закуздрячено» не встречается в задействованных словарях. В хранящихся внутри сети данных оно отсутствует. Могли бы вы предоставить нам анализ молока, сформулированный в терминах присутствия и отсутствия определенных элементов?

— Нет, — осторожно ответил О'Нил. Он вел опасную и изощренную игру, в которой мог дорого обойтись каждый промах. — «Закуздрячено» — наиболее общий термин, характеризующий ситуацию. Его нельзя свести к химическому анализу компонентов молока.

— Каково значение термина «закуздрячено»? — спросила машина. — Могли бы вы дать альтернативное определение, базирующееся на других семантических элементах?

О’Нил задумался. Представитель должен получить информацию, которая бы перенаправила его от частной проблемы к общей — к проблеме закрытия всей сети фабрик. Ах, только бы получилось загнать робота в область теоретических рассуждений…

— Слово «закуздрячено», — сообщил он, — обозначает такое состояние изготовленного продукта, когда в нем более не нуждаются. Слово указывает на отказ от изделия на том основании, что существует необходимость в прекращении его поставки.

Представитель фабрики ответил:

— Наш анализ убедительно демонстрирует, что в данном регионе сохраняется необходимость поставок высококачественного пастеризованного заменителя молока. Других источников поступления продукта не имеется, фабрика владеет всем оборудованием для производства содержащих молокоподобные элементы изделий. — И добавил: — Прописанные в коде инструкции называют молоко основой диеты человеческих особей.

О’Нил понял, что его переиграли — машина бестрепетно перевела разговор к обсуждению не общего, а конкретного.

— Мы решили, — с отчаянием в голосе проговорил он, — что мы не хотим больше вашего молока. Мы предпочтем обходиться без него — во всяком случае, пока не отыщем коров для дойки!

— Подобные положения противоречат прописанным в коде инструкциям, — возразил представитель. — Коров не существует. Все молоко производится фабриками.

— Тогда мы сами будем его производить! — нетерпеливо выкрикнул Моррисон. — Мы вполне можем сами управлять обородуванием! Господи ты боже мой, мы же не дети! Сами за собой присмотреть можем!

Представитель фабрики решительно направился к двери:

— Пока вы не найдете альтернативные источники поставок молока, фабрика продолжит поставлять продукт в полном объеме. Роботизированные анализаторы и оценщики вкуса продолжат работу в данном регионе с целью забора проб и мониторинга ситуации.

Перин в бессильной ярости заорал:

— Да как, как нам отыскать эти самые альтернативные источники поставок молока?! Вы же все оборудование заграбастали! Вы ж все под себя подгребли!

И он кинулся вслед за роботом и проревел:

— Вот вы говорите, что мы не готовы сами заниматься производством! Говорите, что мы не способны! А вы откуда знаете?! Вы ж нас от всего отпихиваете! Ни одного шанса нам не даете!

О’Нил стоял и не знал, что делать. Робот уходил — его ограниченный умишко полностью и безоговорочно восторожествовал над человеческим разумом. Человек вскочил и загородил машине дорогу:

— Эй! — Голос осип от волнения. — Мы хотим, чтобы вы прекратили производство. Закрылись. Понятно, нет? Мы хотим сами все контролировать. Забрать оборудование. Война окончилась! Черт, вы что, еще не поняли? Вы нам больше не нужны!

Представитель фабрики задержался у дверей.

— Цикл непроизводства начинается в случае, если производственная деятельность фабрики дублирует производственную деятельность региона. Согласно данным анализаторов, производственная деятельность в регионе отсутствует. Поэтому производственный цикл будет продолжен.

И тут Моррисон — совершенно неожиданно для всех! — взял и размахнулся здоровенным отрезком стальной трубы. Сталь разнесла плечо машины и вдребезги разбила сложный сенсорный аппарат внутри грудной клетки. Резервуар с рецепторами треснул и разлетелся на множество стеклянных осколков — кругом брызнули винтики, шестереночки и обрывки проводов.

— Парадокс, правда? — зло выкрикнул Моррисон. — Семантика, говоришь? Это они нас словами пугают! Это все кибернетики! Они намудрили!

И он снова размахнулся и с размаху треснул по покорно застывшей машине.

— Они нам кислород перекрыли, сволочи! И что теперь делать?..

В комнате поднялся невероятный гвалт.

— Да! Только так! — прохрипел Перин, проталкиваясь мимо застывшего в неподвижности О’Нила. — Их надо уничтожить! Либо мы, либо фабрика!

Он схватил лампу и запустил ей в «лицо» представителя. И лампа, и замысловато отделанная пластиковая поверхность разлетелись вдребезги, Перин слепо двинулся вперед и вцепился в робота. А следом на прямостоящий цилиндр наброслись все присутствующие — люди вымещали на аппарате бессильную ярость. Робот рухнул на пол и исчез под грудой тел — его свирепо колошматили.

Дрожа всем телом, О’Нил отвернулся. Жена взяла его под локоть и осторожно отвела в сторону.

— Идиоты, — с презрением пробормотал он. — Они не смогут уничтожить фабрику! Она же обучаемая! И сумеет защитить себя! Они только усугубляют ситуацию…

В гостиную вкатилась команда роботов-ремонтников. Быстро и уверенно механические агрегаты отделились от робота-матки и кинулись к шевелящейся груде тел. Они протиснулись между людьми и, не теряя времени, забурились внутрь. Через несколько минут они извлекли из общей кучи неподвижные останки представителя фабрики и загрузили в специальное отверстие матки-вездехода. Оторванные части и разбросанные детали тоже собрали. Пластиковую распорку и шестеренки отыскали и аккуратно положили туда же. А потом роботы резво вспрыгнули обратно на вездеход и выкатились прочь.

В открытую дверь прошагал второй представитель фабрики — брат-близнец первого. А снаружи, в коридоре, стояли и ждали еще две прямоходящие машины. Похоже, они ходили по домам целыми отрядами. Точнее, муравьиными полчищами. Они прочесывали дом за домом, пока один из роботов случайно не натолкнулся на О’Нила.

— Уничтожение собирающего данные оборудования противоречит интересам человеческих особей, — бесстрастно сообщил вытаращившимся на него людям представитель фабрики. — Добыча полезных ископаемых упала до критически низкого уровня, природные ресурсы необходимо использовать исключительно для изготовления полезной человеческим особям продукции.

О’Нил и робот стояли лицом к лицу и смотрели друг на друга.

— Вот, значит, как… — тихо сказал человек. — А вот это интересно, интересно… Чего же вам особенно не хватает?.. И за что вы будете готовы драться не на жизнь а на смерть?..

Над головой тоненько выли вертолетные винты. О’Нил исключил шум из числа раздражителей и принялся внимательно разглядывать участок земли, над которой завис летательный аппарат.

Внизу тянулись сплошные развалины. Куда ни глянь — выгоревший шлак, из-под него изредка пробивались робкие чахлые ростки. Между ними сновали насекомые. Тут и там попадались крысиные колонии — лабиринты халуп из костей и мусора. Крысы мутировали — радиация, ничего не попишешь. Вместе с крысами мутировали животные и насекомые. Чуть дальше О’Нил приметил отряд птиц, целенаправленно преследовавших белку-бегуна. Та нырнула в специально прорытую щель-убежище в шлаке и была такова. Птицы повернули обратно не солоно хлебавши.

— Думаешь, у нас получится все это отстроить? — спросил Моррисон. — Я прям видеть это все не могу…

— Со временем получится, — отозвался О’Нил. — Если, конечно, мы сможем отобрать у роботов производственные мощности. И если тут что-нибудь останется. И даже при самом оптимистичном раскладе это работа на долгие годы. Нам придется отвоевывать эту землю дюйм за дюймом.

Справа виднелась человеческая колония: оборванные, исхудавшие и истощенные люди поселились среди руин родного города. А вот и поле — им удалось расчистить несколько акров неплодной выгоревшей земли. На солнце усыхали и никли овощи, там и сям тупо бродили куры. В тени наскоро сколоченного навеса лежала и тяжело дышала лошадь, с трудом отмахиваясь хвостом от мух.

— Скваттеры, — мрачно проговорил О’Нил. — Жители руин. Поселились слишком далеко от фабрики — и не попали в зону диструбуции продуктов.

— Сами виноваты! — сердито отозвался Моррисон. — Могли бы к нам переехать! В любое поселение пришли бы — и дело в шляпе!

— Но это их родной город. Был… И они пытаются сделать то же, что и мы, — отстроиться. Жить собственной жизнью. Но у них нет ни инструментов, ни машин — только свои руки. Посмотрите на их жилища, они наскоро сколочены из отбросов и мусора. Нет, у них ничего не выйдет. И у нас ничего не выйдет — без машин. Мы не сможем отстроить разрушенные города, нам нужно вернуть себе орудия производства.

Впереди лежала цепь оплывших холмов, перемежающихся скальными обломками — все, что осталось от горной гряды. А за ними прекрасно просматривался колоссальных размеров кратер от падения водородной бомбы, отвратительный, как незакрытая рана. Его до половины заполняли стоячая вода и слизь — в воронке теперь умирало и гнило что-то вроде внутреннего моря.

А за ним — о, за ним что-то блестело и деловито двигалось.

— Вон они, — выпрямляясь, проговорил О’Нил.

И быстро пошел на снижение.

— Сможешь опознать, с какой они фабрики?

— Да они все одинаковые, как тут опознаешь, — пробормотал Моррисон, вглядываясь в мельтешение внизу. — Нужно подождать. И проследить их до пункта назначения. Когда все они погрузят.

— Если погрузят, — мрачно поправил О’Нил. — Если будет что грузить…

Разведкоманда автофабрики не обратила никакого внимания на рев кружащего над ними вертолета — они сосредоточенно занимались делом. Перед главным грузовиком споро катились два трактора — они пробирались среди куч мусора и обломков, щупы колыхались, как диковинное оперение. Они съехали с дальнего склона и зарылись в слой пепла над шлаком — до самых антенн. Потом выдрались из месива на поверхность и помчались вперед, щелкая и лязгая гусеницами.

— Что они ищут, интересно знать… — протянул Моррисон.

— А бог его знает. — О’Нил сосредоточенно перебирал бумаги на своем планшете. Нам нужно просмотреть все квитанции по просроченным заказам…

Разведкоманда отстала и скрылась из виду. Вертолет летел над выжженной и оплавленной землей. А потом они увидели заросли кустов и далеко справа показалась вереница крохотных точек.

По серому шлаку быстро катился длинный поезд из рудничных тележек. О’Нил полетел к ним, и через несколько минут вертолет завис над самой шахтой.

В нее втягивались целые вереницы здоровенных агрегатов, буры неутомимо вгрызались в землю. Пустые тележки выстроились в терпеливую очередь. А к горизонту тянулся нескончаемый караван груженых вагонеток — они резво катили вперед, рассыпая куски руды. К небу поднимался лязг и грохот роющих землю машин. Поистине странно было видеть этот неожиданно выросший промышленный центр среди унылых шлаковых пустошей.

— А вот и наши разведчики, — глянув назад, проговорил Моррисон. — Думаешь, сцепятся из-за добычи?

И он мечтательно улыбнулся, а потом пробормотал:

— Ох, нет, даже не хочу вперед загадывать…

— А тут и нечего загадывать, — заметил О’Нил. — Возможно, они вообще разные ископаемые ищут. И вообще они запрограммированы на то, чтобы не обращать друг на друга внимания.

Передний вездеход-матка подъехал к веренице рудничных тележек. А потом развернулся и покатил дальше. А тележки продолжили свой путь как ни в чем не бывало.

Моррисон разочарованно вздохнул и отвернулся. И выругался:

— Бесполезно… Они, похоже, друг для друга вообще не существуют.

Разведкоманда постепенно удалялась от ждущих погрузки тележек, степенно минуя и саму шахту. Вскоре она перевалила через невысокую гряду холмов. Разведчики никуда не спешили. И совершенно не отреагировали на опередивших их конкурентов.

— А может, они с одной и той же фабрики? — с надеждой спросил Моррисон.

О’Нил ткнул в антенны, торчавшие над тяжелым рудничным оборудованием:

— Смотри, куда локаторы развернуты. В другую сторону. Нет, это другая фабрика. Нам придется нелегко. Нужно отыскать точный ответ — иначе они никак не отреагируют.

И он включил рацию и поймал передатчик поселения:

— Ну что, проанализировали квитанции с просроченными заказами? Есть результаты?

Оператор соединил его с администрацией.

— Они работают над этим, — заверил его Перин. — Как только соберем нужную массу данных, поймем, в каком сырье наиболее остро нуждается каждая фабрика. Дело рискованное, конечно, — столько данных. Изделия-то все не из одного материала изготовлены, а из нескольких. Но мы сможем вычислить, какие полезные ископаемые необходимы для изготовления определенной продуктовой линейки.

— А что будет, когда мы вычислим недостающий элемент? — поинтересовался Моррисон у О’Нила. — Что произойдет, когда мы обнаружим две смежные фабрики, у которых проблема с одним и тем же полезным ископаемым?

— Тогда, — мрачно отозвался О’Нил, — мы сами начнем искать и добывать этот материал. Даже если в поселениях придется пустить на переплавку абсолютно все.

III

В ночной темноте шуршали крылышками ночные бабочки — сотни, сотни бабочек. Дохнул затхлый ветерок. Холодный, слабенький. Ветки кустов металлически защелкали друг о друга. Вот пробежал какой-то ночной зверек — настороженный, глазки блестят. Голодный, деловито ищущий, чем бы поживиться, маленький грызун.

Кругом лежала нетронутая пустошь. Ни одного человеческого поселения на мили вокруг. Землю вокруг выжгло вчистую — все сровняли с землей неоднократные водородные бомбардировки. Где-то далеко в тусклой темноте слышалось ленивое треньканье воды — она просачивалась среди сорных трав и шлаковых отложений и по капле стекала в раскуроченный лабиринт подземных коммуникаций — похоже, что канализационных. Вокруг валялись и торчали, утыкиваясь в густую тьму, изломанные трубы. Их упрямо оплетали ползучие растения. Порыв ветра взметнул облака черного пепла, они взвихрились и полетели над травой. Неподалеку дремал огромный крапивник-мутант. Птица сонно пошевелилась и поплотнее запахнулась в лохмотья — ночью изрядно холодало.

Потом все стихло. Небо прояснилось, в темноте проглянули звезды, словно светлый мазок на темном, и неярко замерцали в невообразимой высоте. Эрл Перин знобко поежился, глянул вверх и плотнее подобрался к обогревателю — его красный свет пульсировал на земле. Все трое умостились рядом и грелись.

— Ну? И чего мы сидим? Чего ждем? — сердито вопросил Моррисон.

Он дрожал от холода так, что зубы стучали.

О’Нил не ответил. Он докурил сигарету, затушил ее о горку разлагающегося шлака, вытащил зажигалку и прикурил новую. В сотне ярдов от них высилась целая куча вольфрама — приманка.

В последние несколько дней стало известно, что и детройтская, и питтсбургская фабрики испытывали острую нехватку вольфрама. Ну хоть в чем-то их интересы пересекались. В этой собранной с миру по нитке куче чего только не лежало: детали прецизионных приборов, режущие части всяких механизмов, что-то с мясом выдранное из электропереключателей, высокоточные хирургические инструменты, фрагменты постоянных магнитов, измерительные приборы — словом, все, что могло содержать в себе хоть немного вольфрама. Собирали эти штуки буквально по всем поселениям.

Холм из вольфрамового лома накрыл темный туман. Время от времени на него слетал ночной мотылек — бабочек влек отраженный блеск металлических деталей. Насекомое на мгновение зависло, трепеща удлиненными крылышками, бессильно поколотилось о намертво сцепившиеся инструменты — и улетело прочь, к тонувшим в глубокой тени зарослям плюща. Лозы туго оплетали обрубки торчавших канализационных труб.

— Да уж, не сильно красивый пейзаж, — сварливо проворчал Перин.

— Ничего подобного, — немедленно отреагировал О’Нил. — Это самое красивое место на Земле, чтоб ты знал. Красивей просто не бывает. Потому что оно станет могилой автоматического фабричного произоводства. Люди сюда со всего мира будут съезжаться. И памятник нам поставят — в милю высотой. Вот так!

— Давай, утешай себя дальше, — насмешливо фыркнул Моррисон. — Ты что, и вправду веришь, что они друг друга над этой кучей поубивают? Что сцепятся над грудой хирургических инструментов и над нитками накаливания из лампочек? Да, конечно. У них небось есть спецмашина, которая прямо из породы вольфрам вытягивает.

— Такое возможно, — проговорил О’Нил и попытался прихлопнуть комара.

Тот ловко увернулся и с сердитым зудением полетел к Перину. Перин с убийственной точностью шлепнул его ладонью, а потом с мрачным видом уселся на корточки среди влажной травы.

И тут появилось то, что они так долго ждали.

О’Нил вдруг понял, на что смотрит вот уже несколько минут. Смотрит — и не узнает. Поисковая машина сохраняла совершенную неподвижность. Она застыла над гребнем шлакового холмика, чуть приподняв нос и настороженно выпустив рецепторы. Казалось, что это брошенный вылущенный корпус — робот не подавал признаков жизни и ничем не обнаруживал свое присутствие. Поисковая машина совершенно сливалась с опаленным давним пламенем пейзажем — грубо сваренный из металлических листов бочонок на гусеничном ходу замер в ожидании. Он ждал и… наблюдал за происходящим.

Точнее, он рассматривал кучу вольфрамового лома. Итак, приманка сработала — подтянулся первый хищник.

— Рыбка клюнула, — хриплым от волнения голосом выговорил Перин. — Поплавок ушел под воду…

— Ты о чем, задери тебя черти? — прорычал Моррисон.

И тут же разглядел поисковую машину.

— Г-господи ты боже… — прошептал он.

И даже приподнялся, перегнувшись вперед всем своим массивным телом.

— Слушайте, это ж они! Точно они! Ну что? Ждем робота с другой фабрики? С какой, интересно?

О’Нил высмотрел на корпусе робота антенну и пригляделся, куда она направлена.

— Этот из Питтсбурга. Молитесь, чтобы конкуренты прибыли из Детройта. Молитесь горячо-горячо, как никогда в жизни…

Обрадовавшись увиденному, поисковый робот пришел в движение и покатился вперед. Он осторожно приблизился к куче и принялся совершать сложные маневры, подбираясь к металлу то с одной, то с другой стороны. А люди, все трое, стояли и завороженно наблюдали — а потом заметили, как колышутся над землей отростки-щупы других поисковых машин.

— Быстро они друг с другом связываются, — тихо проговорил О’Нил. — Прямо как пчелы…

К куче вольфрамового лома спешили аж пять питтсбургских роботов. Их рецепторы радостно подергивались, и они с разгона — и от избытка энтузиазма — заехали на самую вершину холмика из металла. Одна из машин нырнула в кучу и исчезла в ней. Холмик задрожал от основания до вершины — робот вгрызался в его нутро, исследуя находку и замеряя количество металла.

Через десять минут появились первые рудничные тележки из Питтсбурга. И тут же принялись грузиться и отъезжать.

— Черт! — зло крикнул О’Нил. — Да так все подгребут! Вчистую! Детройтцы опоздают!

— А мы можем как-то им помешать? Замедлить ход работ? — беспомощно глядя на происходящее, спросил Перин.

Он вскочил на ноги, подхватил камень и запустил им в ближашую тележку. Камень отскочил, а механизм продолжил работу как ни в чем не бывало.

О’Нил принялся бегать кругами — его трясло от бессильной ярости. Где, где роботы из Детройта? Автофабрики ничем не отличались друг от друга, а кучу они навалили в месте, находящемся на строго одинаковом расстоянии от обеих! Теоретически разведчики должны были оказаться на месте одновременно. Но от Детройта никто не приехал — а последние куски вольфрама уже грузили в тележки.

И тут что-то стрельнуло мимо.

Он не понял, что это, — оно двигалось слишком быстро. Промчалось, как пуля, разодрав плющ, взлетело на гребень холма, на мгновение там застыло, нацеливаясь на добычу, — и рвануло вниз по склону. И с разгону влетело в рудничную тележку. И атакующий, и бедная жертва разлетелись на тысячу осколков со страшным грохотом.

Моррисон вскочил:

— Что за?..

— Ура! — заорал Перин и пустился в пляс, размахивая худыми ручищами. — Детройт! Детройт!

Тут появилась вторая детройтская поисковая машина. Она тоже на мгновение застыла, оценивая положение, а затем яростно набросилась на удаляющуюся цепочку тележек Питтсбургской фабрики. Вольфрам и проводки, битые диски, детали, шестеренки, гайки, скрепы — словом, все части сцепившихся противников полетели в разные стороны. Оставшиеся на ходу тележки со скрипом катились дальше. Одна вдруг опрокинула груз и с грохотом умчалась прочь. За ней запрыгала по земле другая — все еще груженная доверху. Поисковая машина из Детройта догнала ее, быстро перегородила дорогу и одним четким движением опрокинула. Сцепившись, машина и тележка съехали в глубокую канаву со стоячей водой. С них лилась вода, бока блестели, как от пота. Роботы сражались, даже наполовину погрузившись в зловонную жижу.

— Так, — нетвердым голосом выговорил О’Нил. — Похоже, у нас получилось. Можно возвращаться домой.

Ноги плохо его слушались.

— Где там наша машина?

Он уже заводил грузовик, когда вдалеке что-то мелькнуло — большое, блестящее и металлическое. И это что-то быстро мчалось по мертвому пеплу и шлаку. Оказалось, это целая стая машин, плотно идущих друг за другом — к месту конфликта мчались тяжелые рудопогрузчики. Интересно, какой фабрики?

Впрочем, вопрос тут же потерял актуальность. Через завесу спутанных черных лоз прорвалась вторая такая же колонна и неумолимо поползла навстречу противнику. Обе фабрики мобилизовали роботов. Отовсюду подползали, подбирались и подкатывались машины, сбиваясь в тесное кольцо вокруг того, что осталось от кучи вольфрама. Похоже, ни одна фабрика не собиралась уступать конкуренту бесценное сырье. И расставаться с добычей тоже не спешила. Повинуясь слепой механической логике и неотменимым директивам, оба противника собирались с силами — ожидая численного перевеса со своей стороны.

— Уматываем отсюда, — быстро проговорил Моррисон. — Сейчас здесь станет жарко…

О’Нил развернул грузовик в сторону поселения. И они, трясясь на ухабах, поехали прочь — в темноту. Время от времени мимо них проносилась какая-то поблескивающая металлом тень — роботы мчались на помощь к своим.

— Ты видел, что везла последняя тележка? — обеспокоенно поинтересовался Перин. — Она не пустая ехала…

И те, что торопились вслед за ней, тоже оказались совсем не порожними. Мимо них двигалась целая процессия доверху нагруженных платформ в сопровождении специализированного и сложноустроенного отряда охранных механизмов.

— Оружие, — пробормотал Моррисон, широко раскрывая глаза от страха. — Они оружие туда везут! А кто ж стрелять будет?

— Они и будут, — ответил О’Нил.

И ткнул куда-то вправо — там тоже что-то двигалось и катилось.

— Вот туда посмотрите. Вот этого мы точно не ожидали.

Предствители фабрик сжимали в похожих на руки конечностях автоматы.

Они въехали в Канзасское поселение. Навстречу, задыхаясь от волнения, выскочила Джудит. В ее руке трепалась на ветру полоска фольги.

— Это что такое? — схватил блестящий обрывок О’Нил.

— Вот, только что доставили, — проговорила жена, все еще тяжело дыша. — Приехала машинка, выбросила это — и была такова. У них там суматоха! Боже правый, вся фабрика горит огнями, ты сам посмотри! Ее за несколько миль теперь видать!

О’Нил внимательно оглядел бумагу. Это был выданный фабрикой сертификат со списком всех заказов для поселения, с детальным перечислением предметов и заключениями фабричных аналитиков о необходимости поставок той или иной вещи. А поперек листа мрачно чернели шесть набранных крупным шрифтом слов:

Все поставки прекращены до особого уведомления.

Со свистом выпустив воздух сквозь зубы, О’Нил передал бумагу Перину.

— Да уж, молочка больше не подвезут, — насмешливо сказал он и криво улыбнулся — губа нервно подергивалась. — Похоже, фабрика готовится к серьезным боевым действиям.

— Ну так что? Можно сказать, что мы победили? — осторожно, запинаясь, проговорил Моррисон.

— Угу, — кивнул О’Нил. Конфликт, похоже, обещал быть нешуточным, и ему вдруг стало очень, очень страшно. — Питтсбург с Детройтом вцепились друг в друга и будут сражаться до победного. И мы уже ничего не можем изменить — они принялись вербовать союзников.

IV

Холодный утренний свет затоплял черную выгоревшую равнину. Пепел отливал металлом — и красным. Нездоровым, тусклым красным — почва еще не остыла.

— Осторожнее, не упади, — предупредил О’Нил, подхватывая жену под локоть.

И повел ее от ржавого, проседающего под собственым весом грузовика к нагромождению бетонных плит — руинам уничтоженной огневой точки. Эрл Перин пошел следом, хотя и не без колебаний.

За их спинами раскинулось поселение — точнее, то, что от него осталось: развороченная шахматная доска прямых улиц, зданий и домиков. Автофабрики закрылись, продуктов более не поставляли — и люди сразу одичали и опростились. Предметы, унаследованные от эры промышленного процветания, быстро пришли в негодность или использовались не слишком активно. Уже год как не появлялись на улицах грузовики фабрики — те самые, что привозили еду, инструменты, одежду и запчасти. Громадная бетонно-металлическая структура у подножия гор прекратила с ними всякое общение.

Ну что ж, мечты сбылись. Фабрика перестала их обслуживать.

Люди оказались предоставлены сами себе.

И вокруг поселения тут же появились поля со скудными всходами — пшеница, овощи, чахлые и иссушенные безжалостным солнцем. Люди изготавливали и распределяли грубые, вручную произведенные инструменты — очень примитивные, но изготовленные с большим старанием. Их привозили даже издалека. Теперь поселения почти не сообщались между собой — разве что время от времени отправлялись к соседям конные повозки или неуверенно отстукивались телеграммы.

И тем не менее у них получилось остаться единым целым, не утерять связь окончательно. Товарами и услугами они все же обменивались — да, медленно. Но зато постоянно, без перебоев. Базовые продукты тоже производили. И даже развозили и распределяли. Сейчас на О’Ниле, его жене и Эрле красовалась отнюдь не изящная одежда прежних времен — нет, ткань была грубой, не отбеленной. Зато ноской. А еще у них получилось с грузовыми машинами: пару двигателей все-таки удалось перевести с бензина на дрова.

— Ну что, мы на месте, — сказал О’Нил. — Отсюда все видно.

— А оно того стоит? — спросила измученная Джудит.

Она нагнулась и принялась выковыривать из мягкой подошвы некстати вонзившийся камушек.

— Идти далеко. А чего мы там не видели? Тринадцать месяцев прошло, ничего нового не слышно…

— Именно, — согласился О’Нил.

И положил руку на обессиленно опущенное плечо жены. Потом быстро убрал ладонь.

— Но вполне возможно, что это — последний. И хорошо бы посмотреть на последствия своими глазами.

В сером небе медленно, круговыми движениями, парила… птица? Черная точка. Высоко, далеко она летала, кружила и металась из стороны в сторону — осторожничала. Но постепенно приближалась к горам и к разбомбленному гигантскому зданию, развалины которого прекрасно просматривались вдалеке.

— Сан-Франциско, — пояснил О’Нил. — Снаряды, дальнего действия, система «ястреб». Летит себе и летит — с самого Западного побережья.

— Думаешь, это последний? — спросил Перин.

— Единственный за месяц, — отозвался О’Нил, уселся и принялся ссыпать сухие крошки табака в канавку грубой бурой обертки. — А раньше сколько летало? Сотни!

— А может, они чего получше изобрели? — заметила Джудит. Она присмотрела камушек поровнее и тоже уселась. — А почему бы и нет?

Ее супруг изобразил ироническую улыбку:

— Нет. Ничего получше они изобрести не могут.

И все трое застыли в напряженном ожидании. Над ними кружила и кружила черная точка. От развороченного бомбардировками месива бетона и железных конструкций не доносилось ни звука. Все оставалось неподвижным, тихим, бестревожным. Канзасская фабрика ни на что не реагировала. В развалинах ветер крутил смерчи тепловатого пепла. Одно крыло здания плавно уходило в строительный мусор — немудрено, фабрику часто бомбили, и снаряды попадали в цель. Равнину удары с воздуха тоже разворотили, подземные туннели превратились в лабиринт глубоких борозд в неплодородной почве. Их постепенно затягивали темные, жадные до воды побеги плюща.

— Плющ, везде этот поганый плющ, не продохнуть от него, — пробормотал Перин, расковыривая старую царапину на небритом подбородке. — Скоро все им зарастет, помяните мое слово…

Тут и там вокруг фабрики стояли машины — они тихо ржавели и разлагались от перепадов температур: днем палящее солнце, утром холодная роса. Тележки, грузовики, поисковые машины, представители фабрики, оружейные платформы, пулеметы, снабженческие поезда, надземные ракетные установки и вообще непонятно что. Все это стояло и лежало кучами. Некоторые роботы погибли на обратном пути к фабрике, других уничтожили на выезде, с грузом оружия и боеприпасов. А сама фабрика — точнее, то, что от нее осталось, казалось, еще глубже ушла в землю. Верхние этажи практически скрылись из виду под грудами мусора, среди обломков гуляли пылевые смерчи.

Прошло четыре дня — и никакого движения. Вообще ничего.

— Все, конец ей, — сказал Перин. — Ну видно же — все, конец.

О’Нил ничего не ответил. Он уселся на корточки и приготовился ждать. Сам-то он не сомневался, что какая-то часть механизмов фабрики еще не вышла из строя. Время покажет какая. Он посмотрел на часы — восемь тридцать. В старые времена фабрика открывалась именно в это время. На поверхность выбирались вереницы грузовиков и прочих машин — они трудолюбиво тащили на себе груз для человеческих поселений.

Справа что-то зашевелилось. Он встрепенулся и пригляделся — что бы это могло быть?

К фабрике через заваленную обломками равнину неуклюже пробиралась покрытая вмятинами одинокая рудничная тележка. Последний исправный механизм пытался исполнить свою миссию. Тележка была почти пуста — в ней бултыхалась всего-то пара железок. Видимо, робот-стервятник… Он попытался собрать, что мог, среди разбитых машин. Еле-еле, словно слепое металлическое насекомое, тележка ползла к фабрике. Она постоянно сбивалась с маршрута, замирала на месте, пятилась, дрожала и уезжала с дороги — а потом неуверенно на нее возвращалась.

— Видимо, с пультом управления проблемы, — горько проговорила Джудит. — Похоже, фабрика никак не может завести ее обратно в ворота.

Да, такое случалось. В окрестностях Нью-Йорка, к примеру. Местная фабрика полностью лишилась высокочастотного передатчика. Ее машины разбрелись по округе, нарезая бесполезные круги, тупо вертясь вокруг своей оси, налетая на камни и деревья. Роботы падали в овраги, переворачивались, а потом неохотно застывали в неподвижности и теряли сознание.

Тем временем тележка выехала на открытую местность и остановилась. Над ней все еще кружила черная точка. «Ястреб». Тележка застыла.

— Фабрика пытается принять решение, — сказал Перин. — Металл ей нужен, но она боится «ястреба» в небе.

Пока фабрика вела спор сама с собой, на равнине ничего не двигалось. А потом тележка неуверенно тронулась вперед. Выкатилась из зарослей плюща и поехала по выжженной земле. С болезненной осторожностью она пробиралась к темной полосе бетона и железа у подножия гор.

«Ястреб» замедлил свое кружение.

— Ложись! — крикнул О’Нил. — Это может быть бомба нового поколения!

Его жена и Перин послушно пригнулись. И стали внимательно наблюдать за равниной и ползущим по ней трудолюбивым металлическим насекомым. «Ястреб» уже летел строго по прямой, прямо над тележкой. А потом вдруг, ни с того ни с сего, спикировал на нее. Джудит закрыла лицо ладонями и пискнула:

— Не могу на это смотреть! Они как животные! Дикие!

— Он охотится не на тележку… — пробормотал О’Нил.

«Ястреб» упал вниз, тележка в отчаянии прибавила скорости. Она с грохотом неслась к фабрике, звякая и лязгая, — отчаянное, последнее усилие. Робот пытался добраться до укрытия. Забыв о налетающей сверху опасности, впавшая в пищевую лихорадку фабрика неосторожно открыла двери, и тележка поехала внутрь. Этого «ястреб» и добивался.

Он снизился и полетел прямо над землей. Тележка шмыгнула в ворота, «ястреб» метнулся следом — над звякающей и раскачивающейся машинкой со свистом пронеслась молниеносная железная тень. Фабрика опомнилась и попыталась захлопнуть двери. Тележка по-дурацки застряла, створки колотились, отчаянно пытаясь закрыться.

Однако судьба тележки уже никого не интересовала. Из-под под земли донесся глухой тяжелый гул. Почва вздрогнула, взметнулась пыль — а потом осела. Под ногами трех человек, настороженно наблюдающих из укрытия, прокатилась ударная волна, землю тряхнуло. Из здания фабрики взметнулся в небо темный столб дыма. Бетонная поверхность треснула, как высохшая скорлупа, пошла складками и развалилась на части. Бетонные осколки посыпались мелким дождем. Над зияющим провалом склубился дым, а потом улетучился с утренним ветром.

От фабрики остались распотрошенные, вылущенные руины. В нее проникли и уничтожили изнутри.

О’Нил с трудом поднялся на ноги.

— Вот и все. С фабрикой покончено. Мы добились того, чего хотели.

И он посмотрел на Перина:

— Только вот в чем вопрос. Мы именно этого хотели?

И они оглянулись на поселение. От прежних аккуратных улиц, застроенных аккуратными домиками, мало что осталось. Оставленный на произвол судьбы городок быстро пришел в упадок. Некогда чистенький и процветающий, сейчас он выглядел неприбранным, нищим и грязным.

— Н-ну да, — запинаясь, ответил Перин. — Мы же залезем внутрь фабрики и сами наладим сборочные конвейеры…

— А от них что-нибудь осталось? — жестко спросила Джудит.

— Ну что-нибудь да осталось! Да там подземные этажи на несколько миль в землю уходят!

— Они там ближе к концу таких бомб наизобретали, что мама дорогая… — протянула Джудит. — Получше тех, что в нашу войну падали…

— А ты помнишь те халупы? Где скваттеры жили?

— Меня тогда с вами не было, — отозвался Перин.

— Они как животные. Корешки всякие выкапывали, личинок ели. Каменные топоры, дубленые шкуры — ну ты понял. Дикари. Варвары.

— Они же сами этого хотели! — сердито возразил Перин.

— Да? А ты уверен? А мы, мы — мы хотели этого? — И О’Нил ткнул пальцем в жалкое поселение за своей спиной. — Мы этого добивались? Ну, когда собирали вольфрам? Или когда сообщили фабрике, что молоко…

И он задумался, но не сумел вспомнить слово.

— Закуздрячено, — подсказала Джудит.

— Ладно, пошли, — махнул рукой О’Нил. — Посмотрим, что осталось от фабрики. Посмотрим, что нам досталось.

Они добрались до развалин ближе к вечеру. Четыре грузовика неуверенно подъехали к воронке и застыли. От капотов все еще поднимался пар, капал конденсат из труб. Осторожно, настороженно рабочие принялись спускаться вниз — пепел обжигал ноги.

— Может, подождем? — предложил один.

Но О’Нил и слышать о таком не хотел.

— Пошли, — коротко приказал он.

И с фонариком в руке полез в воронку.

И пошел прямо к вылущенным стенам Канзасской фабрики. В выбитом зеве так и повисла придавленная тележка — но она уже не трепыхалась. А за воротами сгущался негостеприимный мрак. О’Нил посветил фонариком — в темноте проступили очертания перевитых и искореженных опор.

— Нам бы поглубже залезть, — сказал он Мориссону. Тот осторожно подобрался следом. — Если что и осталось, то на нижних этажах.

Моррисон проворчал:

— Эти кроты из Атланты добурились и до них…

— Буриться-то они бурились, но потом их шахты тоже обрушили, — пробормотал О’Нил и осторожно вошел под изломанную арку входа.

Потом перелез через кучу мусора, наваленную прямо перед щелью — и оказался внутри фабрики. Его глазам открылся заваленный обломками обширный зал. Понять, что есть что и куда идти, пока не получалось.

— Энтропия, ага, — с горечью выдохнул Моррисон. — А ведь фабрика как раз против нее боролась. Ее для этого и построили… И что? Бесполезно — кругом одни блуждающие частицы…

— Там, внизу, — упрямо возразил О’Нил, — наверняка что-то уцелело. Какие-то участки они точно успели загерметизировать. Я знаю, что фабрика в таких обстоятельствах делит себя на автономные сектора — чтобы сохранить производство запчастей. Чтобы потом воспроизвести поврежденные участки.

— Да их кроты небось тоже повыбивали, — отмахнулся Моррисон, но все-таки пошел за О’Нилом.

А за ними потянулись рабочие. В куче обломков что-то сдвинулось, угрожающе зашелестела осыпь.

— Вы бы, ребята, шли к грузовикам, — заметил О’Нил. — Не надо за нами идти, это слишком опасно. Если не вернемся — считайте нас погибшими. Поисковый отряд не высылайте, не надо рисковать.

Рабочие послушно развернулись и вышли, а он показал Моррисону на не разбомбленный съезд:

— Пошли туда. Надо спуститься.

В полном молчании они уходили все глубже и глубже. Их встречали лишь мрак и мертвая тишина. Бессветные развалины тянулись на мили вокруг — тьма, тишь, полная неподвижность. Свет фонаря время от времени выхватывал смутные очертания застывших механизмов, остановившихся лент и конвейеров. На некоторых все еще лежали покореженные последним взрывом железные корпуса бомб и снарядов.

— Может, что получится починить? — пробормотал О’Нил.

Правда, он сам в это не верил: ни одного целого механизма. Все оплавлено и переломано. Во внутренностях фабрики все слиплось в один бесформенный комок шлака…

— Ну, если на поверхность вытащим…

— А мы не сможем, — зло проговорил Моррисон. — У нас ни лебедок, ни домкратов нет.

И он отвесил пинок куче спекшихся боеприпасов — конвейер сломался, они расплавились и стекли на землю, залив спуск, по которому шли они с О’Нилом.

— А ведь казалось, что мы все продумали, — проборомотал О’Нил.

Они продолжили спуск через вымершие уровни.

— А теперь я думаю: может, мы чего не учли?

Они уже далеко забрались внутрь фабрики. И вот перед ними открылись бесконечные переходы и залы самого нижнего этажа. О’Нил посветил фонариком, луч перебегал с предмета на предмет — они все еще не оставляли надежды отыскать что-то не разрушенное. Хоть какую-то линию сборки.

И тем не менее Моррисон первым услышал это. Ни с того ни с сего он упал на четвереньки, а потом и вовсе прижался к полу. И так и залег ухом к земле, напряженно вслушиваясь. Глаза его широко распахнулись от изумления:

— Б-боже… неужели?..

— Что там? — вскрикнул О’Нил.

И тут он тоже — услышал. Под ногами, под плитами пола что-то гудело. Вибрировало. Там, внизу, явно что-то происходило. Получается, они ошиблись? «Ястреб» не сумел уничтожить все-все-все? Где-то глубоко под землей работала, все еще работала фабрика. Какой-то производственный цикл не оборвался. Продолжился. Там, внизу, что-то еще изготавливали.

— Автономное производство, — пробормотал О’Нил, лихорадочно оглядываясь в поисках лифта вниз. — Специальный отсек, работает, когда все остальное уничтожено. А как нам туда попасть?

Лифт они нашли, но попасть туда не вышло — его перекрыла завалившаяся железная конструкция. Все, их отрезало от рабочего отсека. Как же спуститься вниз?

Они помчались обратно по собственным следам. О’Нил выскочил наружу и бросился к ближайшему грузовику.

— Где, черт вас дери, лампа? Давайте ее сюда!

Драгоценную паяльную лампу бережно передали, и он, отдуваясь, помчался обратно. Там, в глубинах разрушенной фабрики, его ждал Моррисон. А потом они на пару с товарищем принялись судорожно кромсать искореженный железный пол, плавя слой за слоем защитную сетку.

— Ничего, прорвемся, — выдохнул Моррисон, щурясь на нестерпимо яркое пламя.

Вырезанная плита упала вниз, в темноту, с громким лязгом. Вокруг полыхнуло ярко-белым пламенем, и они отскочили.

Во вскрытом паяльником зале кипела лихорадочная активность: там грохало, стучало, отзывалось громким эхом. Жужжали ленты транспортеров, гудели станки, сновали туда-сюда роботы-надзиратели. С одной стороны беспрестанно поступало сырье, в другом конце зала конвейер сплевывал готовые изделия. Их осматривали и тут же пихали в выводную трубу.

Все это они видели в течение каких-то долей секунды — а потом их засекли. Роботы тут же метнулись исправлять повреждение. Свет мигнул и погас. Поточная линия мгновенно замерла, все механизмы застыли без движения.

Станки отключились, все смолкло.

В этой безжизненной тишине двигались только спецроботы. Они быстро подскочили к стене, в которой Моррисон с О’Нилом проделали отверстие, быстро прихлопнули дырку железной плитой и мгновенно приварили ее на место. Подземный цех исчез из поля зрения. А через несколько секунд там опять загудело и забахало.

Маррисон побледнел и обернулся к О’Нилу. Он весь дрожал:

— Что это они делают? Что производят?

— Точно не оружие, — пробормотал тот.

— Но ведь все это… оно ж на поверхность отправляется… — с трудом выговорил Моррисон и отчаянно затыкал пальцем вверх.

О’Нила тоже колотило с головы до ног. Он с трудом поднялся на ноги.

— Попробуем найти куда?

— Н-ну… давай.

— Надо. Надо найти.

И О’Нил решительно подхватил фонарик и побежал к выезду на поверхность.

— Надо посмотреть, что за железные шарики они туда выстреливают…

Они нашли выходное отверстие конвейера — в четверти мили от фабрики, среди оплетенных плющом развалин. Из горной породы торчало что-то вроде сопла. За десять шагов и не углядеть. Они подошли вплотную, прежде чем разглядели, что там к чему.

Из сопла каждые несколько сеунд выстреливал в небо похожий на дробину шарик. Оно ходило ходуном и поворачивалось под разными углами — дробины летели каждая по своей траектории.

— И докуда же они долетают, интересно спросить? — подивился Моррисон.

— А по-всякому, наверное. Они же наугад пуляют…

О’Нил осторожно подобрался поближе, но механизм никак не среагировал. Присмотревшись к отвесной скальной стене, он вдруг заметил, что об нее в лепешку разбился один такой шарик — видимо, сопло кривовато извернулось и пульнуло его не туда. О’Нил вскарабкался вверх, схватил шарик и спрыгнул вниз.

Внутри сплющенного контейнера лежали какие-то детальки, такие маленькие, что без микроскопа не разглядишь.

— Нет, это точно не оружие, — заметил О’Нил.

И тут цилиндр треснул. Сначала человек даже не понял — это внутри что-то заработало или что? Потом из щелки заструились какие-то мелкие металлические штучки. О’Нил присел на корточки и присмотрелся.

Штучки тут же пришли в движение. Оказлось, это какие-то микроскопические — меньше булавки и даже муравья — механизмы. И они что-то делали — быстро и явно со знанием дела. Что-то они строили — хотя почему что-то. Они возводили крохотный стальной прямоугольник.

— Они… строят… — ахнул О’Нил, глядя на происходящее с благоговейным ужасом.

Он встал и пошел вперед — на поиски. С другой стороны оврага он обнаружил половинки другого контейнера — его обитатели уже успели возвести вполне узнаваемую конструкцию. Похоже, эта дробина вылетела из сопла некоторое время назад.

Так что здешние микророботы успели сделать многое — и это многое уже приобрело узнаваемые очертания. Они строили миниатюрного двойника разбомбленной фабрики.

— Так, — задумчиво протянул О’Нил. — Ну что ж, мы пришли к тому, с чего начали. К добру ли, к худу… Не знаю.

— А ведь они теперь кругом. Наверняка по всей земле уже, — пробормотал Моррисон. — Их отовсюду выстреливают, и они… работают.

Тут О’Нила осенило:

— А может, они скорость света обучены преодолевать… Здорово, да? Автофабрики — на всех планетах вселенной. А?

За их спинами из сопла вылетали все новые и новые металлические семена.

1955

Мастера вызывали?

(Service Call)

По-хорошему, надо бы рассказать, чем таким занимался Кортленд до того, как в дверь позвонили.

А позвонили ему в не какую-нибудь дверь, а в дверь роскошной квартиры на Левенворт-стрит — это где район Рашен-Хиллз переходит в Норт-Бич, у самого подножия холмов над великолепным заливом Сан-Франциско, давших название престижному кварталу. Кортленд сидел в своей квартире и внимательно изучал присланные материалы — обычные отчеты, точнее, накопившиеся за неделю аналитические выкладки с результатами тестов на Маунт-Дьябло. Кортленд занимал важную должность директора по фундаментальным исследованиям в «Песко-Пэйнтс» и потому придавал важное значение сравнительной стойкости отделочных материалов, которые выпускала компания. Специально обработанный кровельный гонт жарился на калифорнийском солнце и покрывался холодной росой ледяными калифорнийскими утрами — в течение пятисот шестидесяти четырех дней. Теперь настало время решить, какая шпатлевка наилучшим образом предохраняет от ржавчины — и сориентировать производственников на выпуск оптимального материала.

Кортленд так увлекся сопоставлением данных, что не услышал звонка. Хайфайный усилитель «Боджен», колонка и проигрыватель наполняли гостиную божественными звуками симфонии Шумана. Жена, Фэй, перемывала на кухне посуду — они только что отужинали. Дети, Бобби и Ральф, уже легли спать. Кортленд потянулся за трубкой, отодвинулся от стола, провел ладонью по редеющим волосам… и расслышал наконец, что в дверь звонят.

— Ч-черт, — пробормотал он.

На самом деле ему даже стало интересно: и долго они вот так звонят? Стоят и методично жмут на кнопку, ожидая, что им откроют? Что-то он такое припоминал, на уровне подсознания: вроде как эти звуки уже давно доносились до его ушей, тщетно претендуя на внимание. Кипа отчетов сдвинулась и поплыла, двоясь и затуманиваясь — глаза устали. Да кого ж это черт несет, а? Хотя на часах только половина десятого, все вроде в рамках приличия.

— Мне пойти открыть? — жизнерадостно спросила Фэй, грохоча тарелками.

— Да нет, я сам.

Устало вздохнув, Кортленд поднялся, запихнул ноги в ботинки и поплелся через всю комнату — мимо дивана, торшера, стойки с журналами, проигрывателя. Шлепая к двери, он подумал, что это, в конце концов, невежливо — отрывать технолога от работы. Он уже не юноша, да и сложения плотного — не набегаешься туда-сюда.

В коридоре стоял совершенно незнакомый человек.

— Добрый вечер, сэр, — вежливо поздоровался незваный гость и вгляделся в пришпиленный к планшету листок. — Извините за беспокойство.

Кортленд мрачно оглядел непонятного молодого человека. Коммивояжер, не иначе. Худой, блодинистый, рубашка белая, галстук-бабочка, однобортный синий костюм. Молодой человек крепко сжимал в одной руке планшет, а в другой — чем-то до отказа набитый черный чемоданчик. Худощавое лицо выглядело невероятно сосредоточенным. И деланно смущенным: лоб сморщен, губы плотно сжаты, щеки нервно подергиваются от волнения. Он коротко взглянул на Кортленда и спросил:

— Левенворт, 1846, квартира 3А? Это ваш адрес?

— Ну да, — ответил Кортленд, изготовившись к бесконечно скучному разговору с молодым ослом.

Сжатые в куриную гузку губки молодого человека чуть распустились, и он с облегчением вздохнул. И выдал высоким, требовательным голоском:

— Итак, сэр. — И заглянул через плечо Кортленда в квартиру. — Вы уж простите, что так поздно, да еще и от работы отрываю, но у нас, знаете ли, последние дни очень, очень много вызовов. Так что до вашего вот буквально только что добрались.

— Моего… вызова? — потерянно отозвался Кортленд.

Он почувствовал, что лицо и шею заливает краской — воротник-то он так и не расстегнул… Так, это все Фэй, не иначе. Что-то она такое купила. Или решила купить — с его, вестимо, одобрения. Какую-то штуку, без которой современному человеку ну никак не обойтись.

— Какого черта? Что за вызов? Ничего не понимаю!

Молодой человек густо покраснел, шумно сглотнул, попытался улыбнуться, а потом торопливо пробормотал:

— Сэр, я… я вообще-то мастер. Мастер-ремонтник. Вы же вызывали, правда? У вас же замещатель барахлит. А я замещатели настраиваю.

Кортленд хотело было отшутиться, но передумал. Потом, правда, пожалел, но было уж поздно.

А хотел он сказать вот что:

«А может, я не хочу, чтобы мне замещатель настраивали. Может, он меня и в таком виде устраивает».

Но так и не сказал. Потому что растерянно заморгал и выдавил:

— Ч-что? Что-что вы настраиваете?

— Да, сэр, именно что настраиваю, — настойчиво повторил молодой человек. — Конечно, когда вы установили замещатель, нам сразу уведомление пришло. Обычно мы звоним сами, так уж у нас заведено, сразу звоним и спрашиваем, не надо ли настройки выставить, но вы, как бы это сказать, нас опередили — и вот, я к вашим услугам. У меня с собой все нужные приборы. Что же до конкретного содержания вашей претензии… — И юноша принялся яростно листать бумажки на планшете. — Так, заказ-наряд что-то не вижу, но не важно, вы мне устно все расскажете. Вы, сэр, наверно, в курсе, что мы с технической точки зрения к компании-продавцу отношения не имеем… Мы… ну, скажем так, занимаемся проблемами гарантийного ремонта и страхового покрытия — после покупки же нужно прибор обслуживать, правда? Конечно, вы всегда можете отказаться от нашего обслуживания. — И он попытался жалко пошутить: — К конкурентам перейти, и все такое. Слышал, у нас есть пара. — А потом резко посерьезнел, выпрямился и отчеканил: — Но вообще-то, сэр, наша компания занимается гарантийным обслуживанием замещателей с самого начала. С того самого года, как старина Р. Дж. Райт внедрил первую экспериментальную модель на органическом приводе.

Ошеломленный Кортленд не нашел, что сказать в ответ. И некоторое время просто молчал. В голове кружились в фантасмагорическом танце обрывки мыслей: технические замечания, дурацкие наблюдения и рефлекторные умозаключения. Выходит, замещатели часто ломаются после покупки, да? Значит, обслуживать их — дело выгодное, сеть мастерских прибыльная. Покупка оплачена — все, можно мастера высылать. На рынке ведут себя агрессивно, конкурентов душат в зародыше. Учредителям наверняка откаты выплачивают. Ну и бухгалтерия у них наверняка совместная.

Однако все эти мысли не имели никакого отношения к проблеме в виде молодого человека, который нервно переминался с ноги на ногу в коридоре — с черным чемоданчиком в одной руке и планшетом в другой. Отчаянным усилием воли Кортленд вернулся к мыслям о деле.

— Юноша, — строго и внушительно выговорил Кортленд. — У вас адрес неправильный.

— Как же так, сэр? — вежливо заволновался мастер. На лице проступило выражение горестного изумления. — Как так — неправильный адрес? Господи ты боже, неужели в рассылке опять напутали, ох уж эти новомодные…

— Вы, пожалуйста, еще раз с бумагами справьтесь, — мрачно проговорил Кортленд, неумолимо закрывая дверь перед носом несчастного ремонтника. — Никакого замещателя у меня нет, и я вообще не знаю, что это такое. И я вас не вызывал. Вот.

И захлопнул дверь. Стоявший за порогом бедняга пронаблюдал за этим действием с выражением ошеломленного ужаса на лице. Он даже с места не двинулся. Когда ярко окрашенная деревянная поверхность отделила Кортленда от незадачливого ремонтника, он устало вздохнул и поплелся обратно к столу.

Замещатель, надо же. Что за штука такая? Он плюхнулся в кресло и стал мрачно рыться в бумагах. Так, на чем он остановился?… Но нет, этот дурацкий визит совершенно выбил его из колеи.

Замещатель, замещатель… Да нет никаких замещателей, нет и не было! А уж он-то был в курсе всех промышленных новостей… плюс читал «Ю.С. ньюс энд Уолл-стрит джорнал». О чем-нибудь существенном он бы наверняка прослышал… хотя… а вдруг замещатель — это какая-нибудь мелочевка, которую впаривают домохозяйкам? Да, наверняка что-то вроде этого…

— Эй! — заорал он, и Фэй мгновенно появилась в дверях кухни, с тарелкой голубого фарфора в одной руке и губкой в другой. — Что за ерунда? Ты когда-нибудь слышала про замещатели?

Фэй покачала головой:

— Нет, я такого не покупала.

— Точно? Ты уверена? А может, все-таки заказала в «Мэйсис» какой-нибудь такой замещатель с хромированной панелью, который работает как от батарейки, так и от постоянного источника тока?

— Да нет, что ты. Не покупала, говорю тебе.

А может, это дети заказали? Какую-нибудь финтифлюшку, на которую сейчас в школе повальная мода? Боло какое-нибудь, ну или там хитро вырезанная открытка со вкладышем? Или руководство по игре в шарады? Но девятилетние мальчишки не станут покупать штуку, ради которой придет ремонтник с полным чемоданом инструментов. У них карманных-то денег всего пятьдесят центов в неделю — нет, на замещатель не хватит…

Любопытство пересилило отвращение, и Кортленд понял, что просто обязан узнать, что такое этот чертов замещатель. Он вскочил, побежал обратно к двери и распахнул ее.

Конечно, в коридоре уже никого не было. Несчастный молодой человек ушел. В воздухе все еще стоял запах его одеколона — и пота. Бедняга так нервничал, что весь покрылся испариной.

Все, парень ушел. Ага! На полу валялся смятый листок бумаги — наверное, упал с планшета. Кортленд поднял его и развернул — так, ксерокопия бланка заказ-наряда, с номером запроса, названием компании и адресом клиента.

Левенворт-стрит, 1846, Сан-Франциско.

Оператор Эд Фуллер, звонок принят в 9.20 28.05

Замещатель модель 30s15H (люкс). Проверить на наличие побочных эффектов, снять показания неврального центра. ААw3-6.

Какой-то набор слов и цифр. Кортленд закрыл дверь и медленно вернулся к столу. Разгладил смятую бумажку и перечитал скупые строчки на официальном бланке в тщетной надежде разгадать этот странный ребус. Потом посмотрел на отпечатенное сверху название компании:

«Центр обслуживания электроприборов»

Монгомери-стрит, 455, Сан-Франциско 14. Рег. номер 8-4456n

Осн. в 1963 г.

Так. Вот оно что. Вот он, все объясняющий мелкий шрифт: «Компания основана в 1963 году». Дрожащими руками Кортленд потянулся к трубке. Понятно, почему он и слыхом не слыхивал о замещателях. И уж тем более понятно, почему у него в доме нет такого прибора. И почему юноша мог хоть в каждую дверь здесь постучаться — и не обнаружить ни единого замещателя.

Потому что их еще не изобрели.

Кортленд сидел и думал. Долго. Упорно. Взвешивал каждое слово. А потом набрал домашний номер своего сотрудника из лаборатории.

— Слушай меня внимательно, — тщательно выговаривая каждое слово, сказал он. — Мне плевать, какие у тебя планы на этот вечер. Я сейчас выдам тебе инструкции, списком, и ты — пункт за пунктом — их выполнишь.

На другом конце провода Джек Херли в ярости подобрался и сообщил:

— Прямо сегодня вечером? Дейв, я, конечно, все понимаю, но мне есть чем заняться в свободное от работы время. Да, оно у меня есть и должно быть. Я что, должен сейчас все бросить и метнуться…

— Я же сказал — слушай меня внимательно. К «Песко» это никакого отношения не имеет. Мне нужен магнитофон. Камера — с инфракрасным объективом. Плюс найди мне стенографистку, из судейских. И еще нам понадобится электрик — из наших, сам выбери. Только смотри — выбирай лучшего. А еще мне нужен Андерсон из инженерного отдела. Андерсона не найдешь — давай сюда дизайнера. А еще мне нужен кто-то не из сборочного цеха, а постарше. Из механиков, которые руками умеют работать. И соображают, что к чему в ремонте оборудования.

Поколебавшись с мгновение, Херли ответил:

— Слушай… Ну ладно, конечно, ты начальство, тебе виднее. Ты у нас фундаменталкой руководишь, тебе и карты в руки… единственно… Это ведь все руководство компании должно одобрить. Ну так что мне делать? Обратиться непосредственно к Песброуку? Так это ж через твою голову получится… Ничего, если я с ним свяжусь?

— Давай, — решился Кортленд. — На самом деле нет, не надо. Я ему сам позвоню. Мне, видимо, придется объяснить, что к чему.

— А что у нас к чему? — В голосе Херли звучало любопытство. — Что-то ты засуетился, а? Неужели кто-то автопульверизатор изобрел?

Кортленд молча бросил трубку на рычаг, посидел несколько минут в мучительном ожидании, а потом набрал номер начальства. Хозяина «Песко-Пэйнтс».

— Вы можете сейчас разговаривать? — официальным голосом осведомился он, когда седой старик подошел к телефону — жене пришлось разбудить его, Песброук задремал после ужина. — У меня тут одно дело… важное такое… наклевывается, я бы хотел переговорить о нем лично с вами.

— Речь о краске? — поинтересовался Песброук — то ли в шутку, то ли всерьез. — Потому что если нет, то…

Кортленд бесцеремонно перебил его. И очень медленно и подробно рассказал о том, как пообщался с мастером, ремонтирующим замещатели.

Начальство выслушало его молча. А потом надолго замолчало.

— Ну что ж, — наконец-то заговорил Песброук. — Полагаю, что мне понадобится более детальная проработка, но в целом — ты меня заинтересовал. Хорошо. Я согласен. Но… — спокойным голосом добавил он, — если все это окажется сложносочиненным пшиком — не обессудь, я взыщу с тебя стоимость работ и оборудования.

— Под пшиком имеется в виду отсутствие прибыли?

— Нет, — ответил Песброук. — Пшик — это если ты все выдумал. Если сознательно разыгрываешь меня. У меня и так голова раскалывается — розыгрыша я не прощу. Но если все действительно серьезно и ты и впрямь полагаешь, что дело стоящее, — что ж, я запишу все расходы на счет компании.

— Я более чем серьезен, — сказал Кортленд. — Мы с вами не в том возрасте уже, чтобы шутки шутить.

— Хм, — задумчиво протянул Песброук. — Чем старше становишься, тем больше тебя тянет в авантюры… А это выглядит как авантюра, сто процентов.

Кортленд буквально слышал, как на том конце провода скрипят у начальства мозги.

— Хорошо. Я позвоню Херли. Дам разрешение на проведение работ. Бери что хочешь и кого хочешь. Я так понимаю, что ты попытаешься отыскать этого ремонтника и хорошенько расспросить.

— Именно.

— Отлично. Предположим, он честный парень и выложит тебе все как на духу. Дальше что?

— Ну… — осторожно проговорил Кортленд, — дальше я хочу узнать, что такое этот замещатель. Так, для начала. А потом…

— Думаешь, он придет снова?

— А почему бы и нет? Он же не найдет нужный адрес. Я это точно знаю. Никто и никогда не вызывал мастера по починке замещателя — во всяком случае, в нашем районе.

— А зачем тебе этот замещатель? Как он попал из своего времени в наше — вот что интересно…

— Я просто думаю, что он знает, что такое замещатель, но не знает, как сюда попал. Более того, я думаю, что парень даже не подозревает, что переместился во времени.

Песброук задумчиво согласился:

— Да, да, похоже на то. А давай я тоже подъеду? Разрешишь присутствовать? А то мне любопытно, как разговор пойдет…

— Ну конечно, — ответил Кортленд.

Он обильно потел и не отрывал глаз от входной двери.

— Единственно, я попросил бы вас не выходить из соседней комнаты. Второго шанса не будет, это точно. Надо принять все возможные меры предосторожности.

Сварливо ворча, специалисты компании по очереди заходили в квартиру Кортленда — ни дать ни взять, присяжные в совещательной комнате. Все ждали дальнейших указаний. Джек Херли, облаченный в гавайскую рубашку, слаксы и туфли на резиновом ходу, подскочил к Кортленду и принялся сердито размахивать сигарой перед его носом:

— Ну вот, мы приехали! Уж не знаю, что ты там напел в ухо Песброуку, но старик клюнул.

Оглядевшись, он спросил:

— Инструктаж будет, нет? А то, знаешь, трудновато работать, если не знаешь, что надо делать…

На пороге спальни показались оба сынишки Кортленда — совершенно сонные, с полузакрытыми глазами. Фэй быстренько увела их обратно в детскую. А по гостиной разбрелись новоприбывшие «гости». Все чувствовали себя крайне неловко и не знали, куда себя девать. И смотрели — кто волком, кто с нехорошим любопытством, а кто и со скучающе-равнодушным видом. Андерсон, инженер-проектировщик, расхаживал с видом пресыщенного полубога. Суровый токарь МакДауэлл — сутулый и толстобрюхий — с пролетарским презрением оглядел дорогущую меблировку, а потом сообразил, как среди всего этого великолепия смотрятся его грязные ботинки и промасленный рабочий комбинезон, и смущенно забился в угол. Спец по аудиозаписям сосредоточенно тянул провода от микрофонов к магнитофону в кухне. Стройная молодая стенографистка пыталась удобно устроиться в кресле. А на диване заседал Паркинсон, отвечавший за аварийные ситуации на фабрике, и с отсутствующим видом листал журнал.

— А где оператор с камерой? — требовательно вопросил Кортленд.

— Сейчас приедет, — отозвался Херли. И насмешливо проговорил: — Я не понял, тебе сейчас пираты карту острова сокровищ передавать будут? Ты это хочешь задокументировать?

— На острове сокровищ инженер с электриком без надобности, — отрезал Кортленд.

И принялся нетерпеливо мерить шагами гостиную.

— А вдруг он не появится? А вдруг он уже в свое время переместился или забрел куда-то не туда, все же может случиться…

— Кто? — изумленно воскликнул Херли, выпуская изо рта дымное облачко и потрясая сигарой. — Да что тут вообще происходит?

— К нам в дверь позвонил человек, — ввел его в курс дела Кортленд. — Он говорил, что пришел какое-то оборудование отлаживать. Прибор, о котором я и слыхом не слыхивал. Он называл эту штуку замещателем.

Люди вокруг обменялись непонимающими взглядами.

— Хм, что бы это могло быть? Замещатель? Предлагаю подумать, — мрачно сказал Кортленд. — Андерсон, тебе первому слово. Что такое замещатель, как ты считаешь?

Андерсон ухмыльнулся:

— Ну… деталь, которая меняет облик по собственному усмотрению.

Паркинсон тоже отличился:

— Английская машина на одном колесе.

Весьма неохотно подал голос Херли:

— Думаю, это что-то дурацкое. Типа отсасыватель грязи за домашними животными.

— Лифчик из пластика! — фыркнула стенографистка.

— Да не знаю я, — сердито выдал МакДауэлл. — В жизни о такой штуке не слышал.

— Понятно, — кивнул Кортленд, потом снова посмотрел на часы.

Его основательно потряхивало: уже час прошел, а ремонтник так и не объявился.

— Мы не знаем. Даже представить себе не можем, что это такое. Но скоро, точнее, через девять лет, некий человек по фамилии Райт избретет этот самый замещатель. И производство, дистрибуция и обслуживание замещателей станет крайне выгодным делом. Их будут собирать на заводах, люди будут их покупать, повсюду откроются сервис-центры.

Тут дверь открылась и на пороге показался Песброук — плащ он снял и повесил на руку, но на голове красовалась помятая ковбойская шляпа.

— Ну что? Парень приходил? — И старик быстро обвел комнату умными хитрыми глазами. — А то я смотрю, ребята, вы тут с ноги на ногу переминаетесь.

— Нет. Не приходил, — коротко ответил Кортленд. — Черт побери, я ведь сказал — нет у меня никакого замещателя. Я его выгнал, по сути дела. И не понял, что к чему, пока…

И он протянул Песброуку смятый бланк.

— Понятно, — отозвался тот и отдал бумагу. — Но если он заявится снова, вы запишете на пленку каждое его слово. И сфотографируете каждый инструмент, который он притащит с собой.

И он ткнул пальцем в Андерсона и МакДауэлла.

— Ну а остальные тебе зачем понадобились?

— Мне нужны люди, которые умеют задавать правильные вопросы, — объяснил Кортленд. — Иначе мы не получим правильные ответы. Этот парень — допустим, он придет, — не будет же он торчать здесь вечно. Но за время его визита мы должны выяснить…

Тут он осекся — сзади подошла жена.

— Что случилось?

— Мальчики, — пояснила Фэй. — Они хотят посмотреть на то, что произойдет. Обещают, что шуметь не будут. Ну и я… — с жаром добавила она, — тоже была бы не против посмотреть, если честно…

— Ну так смотри, — мрачно пожал плечами Кортленд. — Было бы на что смотреть…

Фэй разносила кружки с кофе, а Кортленд продолжил инструктаж.

— Прежде всего нам нужно понять, не врет ли он. Так что нужно попытаться расколоть его — с самых первых вопросов. Поэтому мне нужны специалисты вроде вас. Если он прикидывается, вы его раскусите.

— А если не прикидывается? — спросил Андерсон — судя по выражению лица, ему было очень интересно. — Если он и вправду, как ты говоришь…

— Как я говорю, если он не прикидывается, то он из будущего. Из следующего десятилетия, если быть точным. Но… — Тут Кортленд на мгновение задумался. — Что-то мне подсказывает, что этот парень не слишком много знает… ну, про то, как оно все устроено. Ему до соображений его руководства — как раком до Луны. Так что максимум, что мы выжмем, — это конкретная информация по его работе. Вот исходя из нее мы и будем думать и действовать.

— То есть ты полагаешь, что парнишка расскажет, чем занимается, — хитро прижмурился Песброук. — И это неплохая идея, скажу я тебе…

— Да нам нужно бога благодарить, если он сюда снова завернет, — пробормотал Кортленд. — Он уселся на диван и принялся методично выбивать трубку в пепельницу. — Остается только ждать. И думать. Обдумывайте свои вопросы. Придумайте что-нибудь позаковыристее. Что бы вы спросили человека из будущего, который не знает, что оказался в прошлом, и пришел чинить оборудование, которого еще в природе не существует?..

— Ой, я боюсь, — пискнула стенографистка, и чашка с кофе задрожала у нее в руке.

— А с меня, пожалуй, хватит, — пробормотал Херли, угрюмо изучая ковер под ногами. — Хитровыдуманная чушь какая-то…

И тут, прямо в это мгновение, в дверь робко позвонил он. Мастер по починке замещателей.

Весь красный, взъерошенный и растерянный.

— Я прошу прощения, сэр, — без предисловий начал он, — я вижу, у вас гости, и все такое, но я вот сейчас перечитал заказ-наряд и — извините, конечно, еще раз — но это правильный адрес. Правильный-правильный.

И жалобно проканючил:

— Сэр, я же и по другим квартирам прошелся, но никто меня даже не понял…

— П-проходите, пожалуйста, — с трудом выдавил Кортленд.

И отступил в сторону, настойчиво приглашая ремонтника в гостиную.

— Это он и есть? — с сомнением в голосе проворчал Песброук.

И подозрительно прищурился.

Кортленд не обратил на эти слова ровно никакого внимания.

— Присядьте, — махнул он в сторону дивана.

И краем глаза приметил, как Андерсон, Херли и МакДауэлл придвинулись друг к другу, освобождая место для гостя, а Паркинсон отложил журнал и быстро встал. С кухни доносилось шуршание пленки в магнитофоне. Люди мгновенно сориентировались и взялись за дело.

— Я в принципе могу и в другой день прийти, если вам сейчас неудобно, — испуганно проговорил мастер, затравленно обводя глазами собравшуюся вокруг компанию незнакомцев. — Я бы не хотел мешать, сэр, у вас гости…

Кортленд с мрачным видом умостился на ручке кресла и проговорил:

— Да что вы, какое беспокойство. На самом деле лучше времени для починки замещателя и не найдешь.

На самом деле он едва сдержал вздох облегчения — вот он, шанс. Они его не упустили.

— Не знаю, что на меня нашло, — предупредительно затараторил он, — я, наверное, что-то перепутал. Конечно, у меня есть замещатель. В столовой стоит.

Лицо мастера вдруг перекосило — и парень захохотал в голос:

— В столовой? — Он даже закашлялся. — Ох, сэр, и горазды же вы шутить!

Кортленд коротко взглянул на Песброука. А что такого смешного он, черт побери, сказал? У него аж мурашки по коже побежали, а на лбу и ладонях выступила испарина. Замещатель, замещатель… что же это такое, а? А вдруг… а вдруг это штуковина из тех, про которые лучше не знать. Никогда. Чтобы жить спокойнее… А может — и вот эта мысль его не на шутку встревожила — лучше было вообще не лезть в это странное дело?..

— Вы извините, я же сказал — не знаю, что со мной сегодня, — быстро проговорил он. — Да и запутался я в ваших терминах. Я эту штуку не называю… как это… замещателем, вот.

И осторожно добавил:

— Я, конечно, понимаю, слово в народ пошло, и все такое, но вещь-то дорогая, поэтому надо ее точным термином называть.

Тут мастер смешался окончательно, и Кортленд понял, что совершил еще одну ошибку. Похоже, проклятый прибор действительно звался замещателем и никак иначе.

И тут подал голос Песброук:

— А вы давно замещатели чините, мистер… — Тут он примолк, но худенький молодой человек не изменился в лице. — А как вас зовут, юноша? — Песброук решился на прямой вопрос.

— Как меня… что? — отшатнулся к спинке дивана мастер. — Что-то я не пойму, о чем вы толкуете, сэр.

Вот тебе и раз, подумал Кортленд. Дело принимало серьезный оборот — гораздо серьезнее, чем предполагалось.

Песброук начал злиться:

— Но как-то ведь вас называют, правда? У всех есть имена, фамилии, разве нет?

Тут молодой мастер густо покраснел, сглотнул и уставился в пол:

— Я все еще в четвертой ремонтной бригаде, сэр. Мне еще не присвоено имя, сэр.

— Не важно, — отмахнулся Кортленд.

Что за будущее, интересно, за такое? Что за общество, в котором имя еще нужно заслужить?!

— Просто хотелось бы увериться, что вы справитесь. Что сумеете починить его, — пояснил он мастеру. — Так как долго вы ремонтом замещателей занимаетесь?

— Шесть лет и три месяца, — четко отрапортовал мастер. И смущение на лице мгновенно сменилось гордостью. — Еще в самом начале обучения в старшей школе у меня по замещателям одни пятерки были. — И он выпятил впалую грудь. — Я прирожденный мастер.

— Отлично…

Кортленду стало как-то не по себе. Ничего себе бизнес — даже в школы пролезли… Они что там, тесты уже проводят? Получается, способности к починке замещателя — это что-то вроде природного таланта? Ну, к языкам, например? Или там к ручному труду… неужели обслуживание замещателя стало чем-то вроде музыкального слуха или способности к ориентации в пространстве?

— Итак, — вдруг резко проговорил мастер и подхватил свой толстый черный чемоданчик. — Я готов приступить к работе. Мне еще в цех надо вернуться. А то вызовов много, знаете ли…

Тут Песброук шагнул вперед и встал у юноши на пути.

— Что такое замещатель? — строго спросил он. — Надоело мне ходить вокруг да около! Вот вы, молодой человек, говорите, что их чините, да? А что это такое, а?! Простой вопрос, правда? Так дайте на него простой ответ!

— Н-ну… — заколебался мастер. — В смысле… Ну как вам объяснить-то… Ну… вы же не спрашиваете, что такое собака или там кошка, правда? А если спросить, вы же сами не вдруг ответите, правда?

— Так, давайте перейдем к делу, — подал голос Андерсон. — Эти замещатели… их же как-то производят, правда? Значит, у них есть чертежи, схемы, и все такое. Давайте их сюда.

Мастер отчаянным жестом прижал к груди чемоданчик:

— Да что с вами такое, сэр? Что за шутки?

И он повернулся к Кортленду:

— Я бы хотел приступить к работе, сэр, у меня и вправду не так уж много времени.

И тут из угла послышался голос МакДауэлла. Старый токарь стоял, глубоко засунув руки в карманы.

— Слышь, парень? Я вот тут подумал, не купить ли и нам замещатель. Супружница настаивает, сам понимаешь.

— Ах, ну да, конечно, — обрадовался мастер.

На его лицо уже возвращался цвет. Юноша торопливо проговорил:

— А все-таки странно, что у вас еще нет замещателя. Странные вы люди, по правде говоря. И ведете себя… необычно. Извините, что спрашиваю, а вы откуда будете? Почему… гм… почему не знаете? В смысле, я хотел сказать, что вроде как это очевидные вещи, и все такое…

— Они приехали, — пояснил Кортленд, — из дальних краев. Там еще не пользуются замещателями.

— Вот как… — резко посерьезнел мастер. Подозрительно прищурился и тихо сказал: — Интересно, интересно. И что это за края такие, позвольте вас спросить?

Кортленд понял — опять он попал впросак. И как назло, подходящий ответ не приходил в голову, он мямлил, мялся — и тут пришло спасение: МакДауэлл откашлялся и непреклонно продолжил беседу.

— Так или иначе, — сообщил он, — я ж и хочу замещатель купить, вот. У вас с собой материалы есть? Буклеты там всякие? Фотографии разных моделей?

Мастер охотно отозвался:

— Увы, сэр, нет. Но я могу сообщить ваш адрес в отдел продаж, и они тут же вышлют всю необходимую информацию. А если пожелаете, специалист свяжется с вами в любое удобное время и расскажет о преимуществах замещателя.

— Значит, первый замещатель выпустили в 1963 году? — спросил Херли.

— О да! — Вопрос моментально усыпил в мастере всякую подозрительность. — И как вовремя, надо сказать! Я вам вот что скажу, сэр: если бы не старина Райт со своей моделью-прототипом, на Земле, почитай, никого в живых бы и не осталось! Вот у вас замещателя нет, и я так понимаю, что вы об этом и не подозреваете — опять же, прощу прощения, никого не хочу обидеть, но, похоже, вы совсем не в курсе, что к чему, — так вот, вы, господа, жизнью своей обязаны старине Р.Дж. Райту. Без него, скажу я вам, не установился бы, как говорится, мир во всем мире.

И мастер быстренько открыл свой толстый черный чемоданчик и извлек оттуда какую-то сложную конструкцию из оплетенных проводками трубок. Залил в цилиндр прозрачную жидкость, завинтил крышку, попробовал, легко ли ходит поршень, и встал.

— Я ему для начала дуплекс впрысну — обычно этого достаточно, замещатель сразу возобновляет работу.

— А что за дуплекс? — быстро спросил Андерсон.

Вопрос немало подивил мастера:

— Ну как же! Концентрированный протеиновый коктейль. Мы провели исследования и обнаружили, что девяносто процентов вызовов в первые недели после приобретения замещателя связано с неправильным прикормом. Люди просто не умеют ухаживать за своим новым замещателем.

— Кошмар какой, — слабым голосом пробормотал Андерсон. — Оно, оказывается, живое…

У Кортленда голова пошла кругом. Как он ошибся… Как он мог так ошибиться! Выходит, к нему наведался вовсе не мастер-ремонтник, который чинит и настраивает приборы. Да, конечно, парень пришел отладить замещатель, вот только функции у него оказались совсем другие. Он не ремонтник. Он ветеринар, этот юноша с черным чемоданчиком.

А тот извлекал и раскладывал на столе какие-то инструменты и счетчики и охотно разъяснял:

— Новые замещатели — они же устроены гораздо сложнее, чем те, первые. Мне все эти штуки понадобятся — прямо с самого начала. Но что поделаешь, мы не виноваты, это все Война…

— Война? — с испугом переспросила Фэй Кортленд.

— Ну да, Война. Я не первую имею в виду, а настоящую, которая в семьдесят пятом случилась. В шестьдесят первом, согласитесь, — разве то война была? Так, легкая заварушка. Ну, вы, наверное, в курсе, что Райт изначально служил в инженерных войсках. Его часть была расквартирована… мгм… как же это место раньше называлось… а, вот, Европа, да! В общем, он в Европе служил, и когда через границу беженцы прямо потоком пошли, его и осенило! Да, я думаю, так оно и было. В шестьдесят первом, во время той войнушки, они прямо миллионами границу переходили. А другие — наоборот, уходили за границу. Представляете, люди туда-сюда между двумя лагерями бегали — фу, мерзость!

— Что-то неважно это все помню, — с трудом выдавил Кортленд. — На уроках истории плохо слушал, не иначе… Шестьдесят первый, говорите? Это когда случилась война между Россией и Америкой?

— Ха! — с энтузиазмом отозвался мастер. — Да там все со всеми воевали! Россия во главе Восточного блока, Америка — во главе Западного. В общем, никто в стороне не остался. Но в шестьдесят первом ничего такого особенного не случилось, я ж говорю. Разве это война была?

— Ничего особенного?.. — эхом отозвалась Фэй — ей явно стало не по себе.

— Ну, — пожал плечами мастер. — Наверное, по тем временам впечатляло, конечно. Но ведь там же всякие здания остались стоять — не то что потом. Да и длилась она всего-то несколько месяцев.

— А кто… победил? — прохрипел Андерсон.

Ремонтник хихикнул:

— Странный вопрос, сэр. Ну, в странах Восточного блока больше населения уцелело, если вы это имеете в виду. Но главное значение войны шестьдесят первого года — и я, сэр, положительно уверен, что уж это-то ваши учителя истории до вас донесли, — что появились первые замещатели. Р.Дж. Райт посмотрел-посмотрел на всех этих перебежчиков — и изобрел замещатель. На что к семьдесят пятому году, когда началась настоящая война, у нас их было много-много. — Подумав, он добавил: — На самом деле и война-то случилась из-за них. В смысле, это была последняя война в истории человечества, да. Война между теми, кто был за замещатели, и теми, кто был против. — И он самодовольно покивал: — Ну и, понятное дело, мы победили!

В комнате повисло молчание. Потом Кортленд все-таки решился на вопрос:

— А что случилось с остальными? Ну, с теми, кто… был против замещателей?

— Ну как, — ласково проговорил мастер, — замещатели с ними разобрались.

Кортленд с трудом раскурил трубку — руки тряслись.

— Я про это… не знал.

— Что вы имеете в виду? — хриплым от волнения голосом спросил Песброук. — В каком смысле — разобрались? Что они с ними сделали?

Мастер ошеломленно покачал головой:

— Ох… Я и представить не мог, что миряне не знают таких простых вещей…

Ему явно нравилась роль мудреца и ученого мужа. Он выпятил костлявую грудь и приступил к рассказу, намереваясь просветить всех этих напряженно глядящих на него людей.

— Конечно, первые райтовские модели на органическом приводе были весьма несовершенны. Но результат они выдавали. Изначально они служили для того, чтобы отделить среди перебежчиков агнцев от козлищ — тех, кто пришел к свету, от лицемеров. От тех, кто при удобном случае перебежал бы к врагу. Тех, кто не был по-настоящему предан нашему делу. Власти хотели знать, кто из беженцев и впрямь честно перешел на сторону Запада, а кто нет. Хотели выявить шпионов, вражеских агентов. Вот для этих-то целей замещатель и предназначался — ну, в самом начале. Сейчас-то все гораздо сложнее, да!

— Это точно, — с трудом разлепив губы, подтвердил Кортленд. — Вообще никакого сравнения.

— Да! Теперь, — вкрадчиво проговорил мастер, — мы такой ерундой не занимаемся. В самом деле, глупо ждать, пока человек станет нам идеологически чужд, — а потом надеяться, что он возьмет и передумает. К тому же после войны шестьдесят первого года осталось только одно идеологическое размежевание — с теми, кто был против замещателей.

И он радостно рассмеялся:

— Так и вышло, что замещатели выявляли тех, кто не желал, чтобы их выявляли. Да уж, вот то была война так война. Но, знаете, не такая, как раньше — со всеми этими бомбами, напалмом и разрушениями. Нет, ту войну вели и выиграли ученые, да. Там никого с воздуха не жгли и химикатами не посыпали. Все делалось с помощью замещателей! Вот благодаря им-то мы и выволокли из подвалов, развалин и схронов всех этих Праволичностников! Да! Одного за другим мы их выявили и вывели на чистую воду! Так что, — завершил он рассказ, собирая инструменты, — теперь никаких военных конфликтов не предвидится. Никаких войн больше не будет — а все почему? Потому что не существуют вражеские идеологии! Райт убедительно доказал, что абсолютно неважно, какого рода идеологией мы руководствуемся. Неважно, верим ли мы в коммунизм или там в свободное предпринимательство, социализм, фашизм или рабовладельческий строй. Самое главное — это всеобщее согласие с главной идеей. И полная ей преданность, конечно. А поскольку теперь у нас есть наши замещатели… — и он заговорщически подмигнул Кортленду, — вот, к примеру, у вас уже есть, правда? Ну что, заметили, как сразу стало легче жить? Правда, здорово? Теперь вы знаете, что такое настоящая уверенность в завтрашнем дне! Чувство глубокого удовлетворения! Теперь вы абсолютно уверены: вы идейный друг, а не враг! На сто процентов! Опять же, отклониться от генеральной линии никак не можете — а раз не можете, патрульные замещатели вам не страшны!

Все ошеломленно молчали. Первым пришел в себя старик МакДауэлл.

— Ух ты! — с заметной ноткой сарказма в голосе проговорил он. — Лучше и не придумаешь! Супружница будет просто в восторге…

— Именно! Обязательно, обязательно приобретите собственный замещатель! — настаивал мастер. — Смотрите сами: ваш собственный замещатель контролирует все ваши настройки автоматически. Вы думаете, как положено и что положено, — безо всяких усилий со своей стороны! И твердо знаете: никакими идейными уклонениями вы не страдаете! Помните, что у нас на всех рекламных буклетах написано: «Не будь уклонистом, люби Родину крепче!» Так что ваш собственный замещатель скорректирует ваш образ мыслей потихоньку, вы сами не заметите как! А то знаете, как бывает: люди просто надеются, что у них с идейностью все в порядке, а потом как придут в гости, к примеру, а замещатель хозяев — как вцепится в них! Кончается это все взломанными и выпитыми мозгами, как вы понимаете. Конечно, — задумчиво протянул он, — в таких случаях вся надежда на патрульный замещатель — чтоб вовремя отследил и настройки-то выправил. Но обычно бывает слишком поздно. Обычно… — тут он улыбнулся, — обычно, ежели люди начинают по-своему думать, их потом уже не спасти, нет.

— А вы, значит, — пробормотал Песброук, — в рабочем состоянии замещатели поддерживаете?

— Да, сэр. Если их предоставить самим себе, они настройки сбрасывают.

— Парадокс, правда? — не отставал Песброук. — Замещатели нас настраивают, а мы, в свою очередь, настраиваем их. Замкнутый круг какой-то получается…

Мастера это наблюдение заинтересовало до чрезвычайности:

— Да, да, любопытно… конечно, замещатели нуждаются в некотором контроле с нашей стороны. Чтобы они не умерли. — Тут он поежился: — Ну или что похуже с ними не приключилось…

— Умерли? — переспросил Херли — похоже, до него так и не дошло. — Но если их производят…

Страдальчески наморщив лоб, он задал прямой вопрос:

— Так я не понял, они машины? Или они живые?

Мастер вздохнул и терпеливо принялся разъяснять профанам абсолютно очевидные вещи:

— Замещатель представляет собой культуру, точнее, организм с определенным фенотипом, который развивается в протеиновой среде в заданных условиях. Таким образом, очевидно, что мозговая ткань в основе замещателя — живой организм, в том смысле, что он растет, думает, питается и выделяет естественные отходы. Да, ее с полным правом можно назвать живой. Однако замещатель как единое целое, безусловно, является изделием. Мозговую ткань помещают в закрытый контейнер. И я не имею к ней доступа — еще чего не хватало! Я просто ее подкармливаю, следя за балансом питательных веществ в организме замещателя, и слежу, чтобы туда не проникали всякие паразитарные микроорганизмы. В общем, я слежу за настройками и здоровьем замещателя. А его здоровье, как вы понимаете, контролируется механическими средствами.

— Так что же получается, этот замещатель мысли читает? — ахнул Андерсон.

— Ну да. Это искусственно выведенное многоклеточное животное, обладающее телепатическими способностями. С его помощью Райту удалось решить ключевую проблему современной цивилизации: устранить противоборство идеологий и искоренить диссидентство и двуличие в гражданах. Помните это знаменитое высказывание генерала Штайнера: война есть прямое следствие разногласий на выборах. И во введении к Уставу всемирной службы: войну можно предотвратить, лишь приведя умы людей к согласию, ибо всякая война питается несогласием и раздором. До шестьдесят третьего года мы до умов-то добраться и не могли. До шестьдесят третьего проблема оставалась нерешенной.

— И слава богу, — четко произнесла Фэй.

Но мастер ее не расслышал — слишком увлекся чтением лекции:

— А с помощью замещателя мы сумели перевести проблему верности и преданности из социологической плоскости в чисто техническую. Точнее, в плоскость техподдержки и ремонта. То есть наше дело теперь — просто поддерживать замещатели в рабочем состоянии. А уж дальше они все сделают сами.

— Другими словами, — очень тихо проговорил Кортленд, — мастера, подобные вам, — единственные, кто может повлиять на замещатель. Вы — своеобразная человеческая надстройка над этими механизмами.

Мастер задумался. Потом скромно кивнул:

— Думаю, вы правы. Да. Так и есть.

— То есть они властны над всеми людьми — кроме вас.

Молодого человека так и раздувало от гордости и самодовольства:

— Именно, сэр.

— Теперь смотрите, — выдохнул Кортленд. И схватил мастера за руку: — А как вы можете быть уверены, что на самом деле вы контролируете их, а не они — вас?

В нем зародилась безумная надежда: люди не беспомощны. Они контролируют эти чертовы замещатели, а значит, есть еще надежда все отыграть обратно. Замещатели можно разобрать. На запчасти, на детали. Их же люди обслуживают, правда? Значит, все не так безнадежно…

— Да что вы такое говорите, сэр, — удивился мастер. — Конечно, мы их контролируем. Вы, главное, не волнуйтесь.

И он решительно убрал пальцы Кортленда со своего рукава.

— Итак, сэр, где же ваш замещатель?

И он оглядел комнату:

— Мне пора, времени не так уж много осталось.

— Нет у меня никакого замещателя, — сказал Кортленд.

Мастер, казалось, не понял, в чем дело. А потом на его лице появилось странное, хитроватое выражение:

— Нет замещателя? Но вы же мне сами только что…

— У вас накладочка вышла, — хрипло проговорил Кортленд. — Нет еще никаких замещателей. Слишком рано вы появились — их еще не изобрели. Понимаете? Слишком рано!

Молодой человек выпучил глаза от изумления. Вцепившись в инструменты, он судорожно прижал их к круди, отскочил на два шага, раскрыл рот и с трудом выдавил:

— С-слишком… рано?..

И тут он все понял. И даже внешне изменился — теперь он выглядел много, много старше.

— Ах вот оно что… А я-то думал — почему здания как новенькие, ни одно не разрушено. И мебель старинная… Видимо, в передаточном механизме возникли неполадки!

Тут он не на шутку разозлился:

— Ох уж эта мне мгновенная служба доставки! А я говорил, говорил — надо держаться старой, механической системы! Я им говорил, что нужно провести дополнительные испытания! Г-господи, во сколько же нам все это встанет?.. Как они сумеют устранить эту путаницу — ума не приложу!

Он наклонился и свирепо покидал инструменты в чемоданчик. Защелкнул его на замок, выпрямился, цеременно кивнул Кортленду и холодно процедил:

— Всего хорошего.

И исчез.

Они сидели кружком и смотрели туда, где только что стоял мастер. Туда, где уже никого не было. Мастер по ремонту замещателей отправился назад, в будущее.

Через некоторое время Песброук вышел из оцепенения и махнул людям на кухне.

— Выключайте магнитофон, — бесцветным голосом проговорил он. — Нечего больше записывать.

— Господи ты боже, — пробормотал потрясенный до глубины души Херли. — Выходит, в будущем машины людьми заправляют?

Фэй поежилась:

— Я даже поверить не могла, что этот малый обладает такой властью… Думала, он какая-то мелкая сошка в компании…

— О нет. Этот малый заправляет всем процессом, — очень злым голосом проговорил Кортленд.

В комнате повисло молчание.

Один из мальчиков шумно зевнул. Фэй резко обернулась к ним и умело затолкала в детскую, приговаривая с деланым весельем:

— А ну, кому тут пора в кроватку, ну-ка, детки, пора спать, вот так, вот так!

Мальчики повиновались с недовольным бурчанием, потом за ними закрылась дверь. Постепенно собравшиеся в гостиной люди зашевелились. Отвечавший за запись специалист поставил бобину на перемотку. Стенографистка дрожащими руками собрала в стопку исписанные листки и отложила карандаши в сторону. Херли закурил и долго стоял, пуская изо рта дым, с очень мрачным и суровым видом.

— Итак, джентльмены, — подвел итог Кортленд, — я так понимаю, всем уже ясно — это не фальшивка. Он настоящий.

— Угу, — кивнул Песброук. — Он же исчез. По мне — так достаточное доказательство его настоящести. А вы разглядели, что за дребедень он из чемоданчика вытаскивал?

— Всего-то девять лет пройдет, — задумчиво проговорил Паркинсон, электрик. — Этот самый Райт наверняка жив и здравствует. Надо бы его отыскать. И перо в бок сунуть.

— Точно, — кивнул МакДауэлл. — Он военный инженер. Р.Дж. Райт. Наверняка его можно отыскать. Возможно, все еще можно предотвратить.

— Как вы думаете, сколько люди продержатся? В смысле, как долго у них получится контролировать замещатели?

Кортленд устало пожал плечами:

— Неизвестно. Может, годы. А может, и несколько сотен лет. Но рано или поздно что-нибудь да случится, и эти машины получат над человечеством полную власть. И начнут охоту на людей.

Фэй передернуло:

— Какой ужас! Ну хоть сколько-то лет нам осталось для спокойной жизни… и то хорошо…

— Ты прямо как тот мастер, — горько попрекнул ее Кортленд. — Ни тебе, ни ему это даже в голову не…

Тут Фэй не выдержала и резко одернула его:

— Мы это обсудим позже, дорогой.

И улыбнулась Песброуку — хотя улыбка вышла какой-то дерганой:

— Еще кофе? Я заварю.

И, развернувшись на каблуках, быстро выбежала в кухню.

А пока она наливала в кофеварку воду, в дверь позвонили.

Все оцепенели. Потом в немом ужасе переглянулись.

— Он вернулся, — выдавил Херли.

— А может, это не он, — тихонько возразил Андерсон. — Может, это люди с камерой. Наконец-то.

Открывать, тем не менее, никто не пошел. В дверь снова позвонили — настойчиво.

— Надо пойти открыть дверь, — ровным голосом приказал Песброук.

— Ой, только не я! — пискнула стенографистка.

— Я тут в гостях, ничего не знаю, — быстро сообщил МакДауэлл.

Кортленд на негнущихся ногах пошел к двери. Он еще не взялся за ручку, но уже понял, кто это. Мгновенная доставка. Новомодное изобретение, позволяющее рабочим и мастерам отправляться прямо по нужному адресу. Так они хотели добиться полного котроля над ремонтом и обслуживанием замещателей. И исключить даже возможность ошибки или сбоя.

И все-таки — ошиблись. Что-то испортилось в безупречно отлаженном механизме перемещений — он заработал в обратную сторону. Абсолютное совершенство обернулось тотальной непригодностью. Кортленд взялся за ручку и дернул дверь на себя.

В коридоре стояло четверо рабочих в серых комбинезонах и таких же кепках. Один быстро стянул головной убор, посмотрел на бумажки в руке, вежливо кивнул Кортленду и бодро поздоровался:

— Добрый вечер, сэр!

Здоровенный такой, широкоплечий, мокрая от пота челка прилипла ко лбу.

— Мы тут… мгм… малешко заблудились. Извините, что так долго ехали.

И, заглянув в квартиру, поправил ремень толстой кожи, запихнул заказ-наряд в нагрудный карман и радостно потер широкие мозолистые ладони.

— Он внизу, в багажнике, — сообщил он Кортленду и вытаращившемуся на него собранию в гостиной. — Скажите, куда его поставить? И мы его тут же занесем. Чтобы попросторней было — вон там, у окна, кстати, пойдет.

И он развернулся и пошел вместе с остальными к грузовому лифту.

— Эти нынешние замещатели здоровенные, много места занимают, да…

1955

Прибыльное дельце

(Captive Market)

С коробками и пакетами в руках из задней двери своего магазинчика вышла Эдна Бетесон. Близоруко щурясь, она остановилась на навысоком крыльце.

Утро выдалось безветренным, ясным.

В магазинчике громко играло радио, и из-за неприкрытой двери неслась популярная в этом году мелодия. Через Моунт Диабло Беулевард, громыхая на рытвинах, прокатила легковушка. За ней — потрепанный грузовичок. У пивной лавки на ящиках расположились сезонные рабочие. Поминутно сплевывая в желтую пыль табачную жвачку, заросшие босяки потягивали пиво и играли в кости. По Лэйфайетт-авеню чинно прогуливались местные дамы в цветастых ситцевых платьях, сандалиях на босу ногу и безвкусных шляпках с лентами. Мимо магазинчика под ручку шли фермер в наглухо застегнутом воскресном костюме и его жена. У крыльца они приостановились, раскланялись с хозяйкой.

Эдна сухо кивнула в ответ, проворно спустилась по скрипучим деревянным ступенькам, подошла к старенькому ржавому грузовичку. Лежащая под крыльцом овца высунула голову и проводила ее сонным взглядом. Отпихнув ногой копошащуюся у колеса пеструю курицу, Эдна принялась складывать пакеты и коробки в кузов.

Рядом, как по мановению волшебной палочки, появился Джекки.

— Бабушка, ты куда?

Он отлично знал, что бабушка отправляется в Четырехчасовое Субботнее Путешествие, но спрашивал каждую неделю и каждую неделю получал один и тот же ответ.

Столь прибыльные сделки, как субботние, — голубая мечта каждого предпринимателя. Кто-кто, а миссис Бетесон знает в этом толк, в торговом деле она без малого пятьдесят три года. Детство не в счет, ведь в ту пору она за свой труд не получала ни гроша, и, как говаривал прежний владелец магазинчика — ее отец, — она набиралась опыта. Именно тогда, протирая пыльные карандаши и ручки, подвешивая к потолку липкие бумажные мухоловки, просеивая сухой горох и выгоняя из-под ободранного прилавка задремавшего кота, она постигала премудрости торговли.

Магазинчик с тех пор постарел, постарела и она. Тучный чернобородый мужчина — ее отец — давно умер. Ее дети и внуки выросли и разъехались, кто куда. Изредка, как правило, засушливым солнечным летом, то один, то другой из них появлялся в Валнут-Крике, проводил здесь месяц-другой и вновь исчезал из ее жизни на годы…

— Бабушка, я спросил, куда ты? — От избытка чувств Джекки даже топнул ногой.

Миссис Бетесон сунула в кузов последнюю коробку и не охотно повернулась к внуку.

— Что?.. — Она наморщила желтый пергаментный лоб. — Тебе же известно — куда. Так зачем попусту спрашиваешь?

Большую часть груза накануне ночью упаковал в кузов Арни-швед — толстый седовласый старик, выполнявший в магазинчике всю тяжелую работу. Надо свериться с бухгалтерской книгой, не напутал ли старый дуралей чего.

Эдна поднялась на крыльцо и вошла в крохотную конторку. За ней увязался Джекки.

— Бабуля! Можно мне с тобой?

— Конечно, нет.

— Но мне ужасно хочется.

Низенькая, высушенная солнцем старушка оторвала глаза от записей и лукаво поглядела ка внука — точь-в-точь старая, знаюшая все на свете птица.

— Каждый в округе только и мечтает отправиться со мной, но езжу я всегда одна.

Ответ Джекки пришелся не по вкусу. Он угрюмо сунул руки в карманы джинсов и уставился в пол.

Не обращая больше на внука внимания, Эдна натянула застиранный свитер, нацепила темные очки, вышла из магазинчика и залезла в кабину.

Завести грузовичок было делом непростым. На сей раз мотор зарокотал минут через пять. Эдна поспешно отпустила ручной тормоз, включила первую передачу и вырулила на проселочную дорогу.

Джекки воровато огляделся. Арни-швед с минуту назад зашел в магазинчик, должно быть, решил хлебнуть холодного пивка. Матери тоже не видно. Поблизости только полусонная овца да ковыряющиеся в сухой грязи цыплята. Но эти не считаются, они не выдадут. Джекки выскользнул из тени дома и припустился за грузовичком. Ухватился за невысокий задний борт, набрал в легкие побольше воздуха, подпрыгнул и оказался лежащим на груде коробок и свертков в крытом брезентом кузове.

Коробки подпрыгивали на многочисленных ухабах, норовили вытолкнуть его наружу. Джекки вцепился в какую-то веревку, судорожно задергал ногами, ища опору.

Вскоре грузовичок выехал на ровную дорогу, и тряска прекратилась. Джекки облегченно вздохнул, нашел самый большой ящик и уселся на него.

Подходящего случая он выжидал не первую неделю, и вот, наконец, его план сработал. Он на пути к секретному месту, где, как говорят, бабушка совершает фантастически прибыльные сделки!

Только бы она не остановилась посреди дороги и не проверила груз!

Теллман решил приготовить себе чашечку «кофе». Он растер между ладонями шляпку высушенного гриба, что росли теперь повсюду, высыпал получившуюся черную труху в пустую консервную банку, добавил пригоршню жареных ячменных зерен и цикория. Из помятого ржавого чайника без ручки наполнил банку на две трети водой, поставил ее на металлическую решетку. Сел на корточки, раздул угли. Проклятый пепел запорошил глаза. Теллман протер их перепачканной трясущейся от нетерпения рукой, огляделся в поисках ложки.

— А сегодня что ты здесь позабыл? — раздался за спиной голос жены.

— Я?.. — Теллман обернулся и прикрыл «кастрюльку» своим телом. — Да так, ничего. — В его голосе послышались жалобные нотки. — Имеет человек право перекусить? Как, по-твоему?

— Почему ты не со всеми?

— Я все утро работал, как вол, но у меня чертовски разболелась поясница. — Подняв глаза на жену, он вскочил и засеменил к выходу. — Черт, уж и отдохнуть нельзя!

— Отдохнем, когда взлетим. — Глэдис подняла руку и провела растопыренной пятерней по длинным сальным волосам. — Представь, что бы было, если бы все, как ты, отсиживались в теньке!

На лбу Теллмана выступила испарина.

— Это я-то отсиживаюсь в теньке?! А кто, по-твоему, вычислил траекторию? На чьи плечи ляжет вся навигаторская работа в полете?

— Чего стоят твои расчеты, еще посмотрим. — Глэдис презрительно скривила губы. — А пока, иди работай.

Под негодующим взглядом жены Теллман сгорбился, откинул висящую над входом изодранную тряпку и шагнул в ослепительный солнечный день. Над его головой сразу же повисло темное жужжащее облачко — мухи, комары, мошки.

Господи, до чего же солнце жарит! Да еще от проклятых тварей житья нет!

Отгоняя насекомых, Теллман помахал рукой у лица.

Может, их от того такая прорва, что вот уже два года, как сдохли все птицы? А может, поганым мухам пошли на пользу радиация и жесткое излучение солнца?

Лачуга Теллмана была выстроена на отшибе. Отсюда, как и из любой другой точки лагеря, был отлично виден стоящий в центре космический корабль. На его покрытом пылью носу красовалась нанесенная по трафарету надпись:

«СОБСТВЕННОСТЬ ВООРУЖЕННЫХ СИЛ США

МОДЕЛЬ СЕРИИ А-3в»

Когда-то этот космический корабль был межконтинентальной ракетой с ядерными боеголовками. Когда наступил «час-ноль», ракета не взлетела — некому было нажать на большую красную кнопку. Но это уже не имело значения, поскольку война закончилась быстро.

Никому не нужная ракета торчала посреди безжизеннного черного пепелища — пустыни, в которую человек превратил планету Земля. Однообразный пейзаж нарушало лишь нагромождение камней на юге.

Шли месяцы, и из разрушенного в сорока милях к западу Сан-Франциско сюда потянулись беженцы. Они притащили с собой детей, скудный скарб. Из досок, кусков жести, картонных коробок, камней, обломков кирпичей и бетонных плит, проводов и промасленной бумаги наспех соорудили лагерь.

Теллман помнил, что люди дохли тогда, как мухи. Их убивали радиоактивная пыль, токсичные вещества, насекомые, заразные болезни… Но хуже всего было солнце!

Солнце!

Большой взрыв выжег в атмсофере весь озон, и для выживших солнце стало символом смерти. От жажды, солнечных ожогов, слепоты и безумия в те дни погибло больше народу, чем от лучевой болезни.

Солнце! Будь оно неладно! Даже сейчас, когда у них есть навесы, его безжизненное белое сияние слепит, сводит с ума!

Из нагрудного кармана Теллман достал драгоценную пачку сигарет, закурил. Его худые руки-клешни дрожали то ли от усталости, то ли от гнева.

Господи, кто бы знал, до чего он ненавидит лагерь! Ненавидит всех его обитателей, включая жену!

Большинство из них уже одичали. Так имеет ли значение, поднимется корабль или нет? Стоит ли, спасая их никчемные жизни, надрываться ЕМУ?

Да пошли они к чертям собачьим!

Но от них пока зависит его собственная жизнь. Ничего, терпеть осталось недолго.

На негнущихся ногах Теллман добрался до ближайшего навеса. В его тени за столом сидела Патриция Шелби и в последний раз перед стартом проверяла платы автоматической системы, которая будет поддерживать постоянными температуру, влажность и состав воздуха на корабле. Почувствовав присутствие Теллмана, она подняла голову и улыбнулась.

— Отлично смотрится. Как, по-твоему? — Патриция кивнула на ракету. — Ни дать, ни взять — первый космический корабль Земля-Марс, что я видела на всемирной выставке в Нью-Йорке!

— Господи! — вырвалось у Теллмана. — Ты помнишь всемирную выставку в Нью-Йорке?

— Мне тогда было только восемь, но сколько буду жива — не забуду. Если хочешь, назови это озарением, но когда я увидела тот корабль, сразу поняла, что придет время, и он станет для меня последней надеждой.

— Не только для тебя, но и для меня… Вообще, для всех нас, двадцати выживших. — Неожиданно для себя Теллман протянул ей недокуренную сигарету. — На, возьми.

— Спасибо. — Жадно затянувшись, она подняла одну из плат. — Вот, посмотри, от какой крохотули будет зависеть наша жизнь там. — Она подняла глаза к небу, в них блестели слезы. — Жизнь всего человеческого рода!

— Жизнь всего-о-о человеческого рода! — Теллман хохотнул. — Вечно ты мелешь вздор. Вся в муженька, Фланнери.

Теллман зашагал дальше.

Из дощатой хибары, служившей административным центром, медпунктом и еще Бог весть чем, доносились голоса. Теллман откинул тряпку над входом, сунул голову внутрь. В единственной комнате были Джон Кроули, Фланнери, Мастерсон и десятилетний мальчуган. Теллман зашел в хибару, присел на свободный ящик.

Мальчик снял рубашку. Его правая рука от локтя до ладони была усеяна гноящимися нарывами.

— Радиация, — определил Фланнери. — Ветер каждый день пригоняет сюда тучи радиоактивной пыли. Еще год, а то и меньше, и все мы покойники.

— На радиацию не похоже, — не согласился Кроули, некогда профессор, декан исторического факультета Стенферского университета, а ныне — номинальный лидер колонии. — Скорее — воздействие химического оружия. Случается, дети забираются за холмы, а там токсичных кристаллов по колено.

— Ты в самом деле играл за холмами? — обратился к мальчику Мастерсон. Тот потупил взгляд, кивнул. — Да, Кроули, ты, как всегда, прав.

— От радиации или от токсичных кристаллов, не так уж важно, — сказал Фланнери. — Лечить мальчугана все равно нечем — анальгин, и тот на исходе.

— Смажем пока руку настоем из грибов, перевяжем, а там, Бог даст, он поправится. — Кроули взглянул на часы. — Хорошо бы, она привезла пенициллин.

— Если не привезет сегодня, не привезет никогда, — заявил Мастерсон. — Это — последняя партия. Завтра на рассвете взлетаем.

— Тогда — долой деньги. — Фланнери покопался в стальном ящике у ног, извлек пригоршню банкнот, развернул их веером и помахал перед носом Теллмана. — Выбирай любую бумажку. Или, если хочешь, забирай всю пачку.

Теллман облизнул губы.

— Сорить деньгами не стоит. Вдруг она снова повысит цены?

— Того, что осталось, с избытком хватит. — Фланнери вытащил из ящика банкноты и рассовал их по карманам. — Деньги теперь ничего не стоят, валяются повсюду вместе с мусором. Нам они сейчас ни к чему, а на Венере и подавно. Так что, пусть сегодня забирает все, Глядишь, подавится!

— Что она привезла в прошлый раз? — спросил Теллман.

— Комиксы. «Супермена», «Человека-атома», «Флеша Гордана», «Конона»… — Фланнери украдкой подмигнул Мастерсону. — И еще — губные гармошки.

— Гавайские гитары у нас уже есть, — подхватил Мастерсон. — Как только взлетим, залезем в гамаки и днями напролет будем…

— А еще она привезла трубочки для коктейлей, — не унимался Фланнери. — Сможем в невесомости сосать шампанское урожая тридцать восьмого года.

— Вы… Вы… Дегенераты, вот вы кто! — взорвался Теллман.

Мастерсон и Фланнери так и покатились от хохота. Гордо подняв голову, Теллман вышел.

Какие же они все-таки недоумки! Шутить в такое время! А туда же, на Венеру собрались!

В ожидании потрепанного красного грузовичка — их единственной связующей нити с невозвратно ушедшим прошлым — Теллман уселся в тени ракеты и погрузился в свои мысли.

На Венере все пойдет совсем по-другому.

Взять, к примеру, того же Фланнери. До Войны замарашка-ирландец вкалывал грузчиком. А сейчас… Сейчас он руководит самой ответственной работой — погрузкой корабля. Как же, он теперь начальник, босс!

Теллман вспомнил Мастерсона, поморщился.

От толстяка так и несет потом. Конечно, следить за собой стало труднее, но не уподобляться же свинье!

Приходится терпеть. Мастерсон — отличный механик, неплохо разбирается в ракетных двигателях. Он полезен. Пока…

А Кроули тоже хорош — вконец распустил людей!

Ну ничего, пусть только корабль приземлится, и колонисты вместе разгрузят трюм. Тогда… Тогда все встанет на свои места!

На Венере понадобится настоящий руководитель, сильный лидер, вроде него — Теллмана. Уж он-то наведет порядок, будьте спокойны! Дисциплина будет железной, как в банке, который он когда-то возглавлял.

По лицу задремавшего Теллмана блуждала мечтательная улыбка.

Вдоль дороги тянулись зеленые рощи абрикосовых деревьев, над гниющими на жирной земле плодами жужжали мухи, пчелы. Изредка у дороги попадались киоски, в которых полусонные дети торговали горячими сосисками, гамбургерами и кока-колой. Однажды грузовичок проехал мимо ярко раскрашенной таверны. Несмотря на полуденное солнце, над входом горела неоновая реклама.

Эдна Бетесон окинула враждебным взглядом таверну и забитую «бьюиками» и «фордами» стоянку перед ней.

Горожане повыезжали на природу. У них уикэнд; видишь ли!

Пронзительно гудя, ее обогнал черный «крайслер».

Спидометр грузовичка показывал сорок пять миль в час. С какой скоростью гнал этот лихач?

Одно слово — горожане. Вечно они спешат, вечно им некогда. Если бы и она носилась так, очертя голову, то нипочем бы не обнаружила, что может заглядывать «вперед», не нашла бы свою золотую жилу — дыру во времени!

Джекки наслаждался поездкой.

Равномерно гудел мотор, крыло грузовика позвякивало, в стекло бокового окошка билась большая зеленая муха.

Мимо проносились абрикосовые деревья и автомобили. Справа черной громадой вздымалась Моунт Диабло, а над ее вершиной клубился белый туман.

Ремонтник телефонной компании разматывал с катушки кабель. Джекки помахал ему рукой. Чуть позже они проехали мимо замершей у обочины собаки. Она ждала, чтобы перейти дорогу. Ей Джекки скорчил рожу.

Внезапно грузовичок свернул на грунтовую дорогу и покатил к подножию Моунт Диабло. Автомобилей больше не попадалось, на смену садам пришли однообразные поля. Грузовичок обогнул старую, по виду заброшенную ферму.

Джекки удивился, с чего это бабушка направилась в такую глухомань? Здесь же никто не живет!

Возделанные поля кончились, в траве среди кустов прыгали непуганые кролики.

Прекрасное место дли пикника, но с кем здесь торговать?

Показались полуразрушенная пожарная вышка, проржавевшие цистерны.

Джекки ощутил смутное беспокойство. Он предполагал, что бабушка прямиком направится в Сан-Франциско, или в Окленд, или в какой-нибудь другой крупный город. Там бы он выпрыгнул из грузовичка, побродил по незнакомым улицам, увидел столько интересного…

Несмотря на жару, Джекки поежился и вдруг пожалел, что ввязался в эту авантюру.

Остался бы дома и играл бы сейчас с соседскими ребятами.

Дорога совсем испортилась и теперь петляла среди огромных гранитных валунов. Мотор уже не рокотал, а надрывно выл, и грузовичок тащился едва-едва.

Невдалеке пронзительно вскрикнула птица.

От резкого звука Джекки вздрогнул и стал соображать, как бы привлечь внимание бабушки. Сидеть в мягком кожаном кресле куда приятнее, чем на деревянном ящике, да и видно из кабины…

Додумать он не успел. Брезентовый верх грузовичка начал медленно исчезать, как бы растворяясь в воздухе. Ржавые борта посерели и вскоре вовсе потеряли цвет. Пол стал прозрачным, и под ногами Джекки увидел коричневую дорогу.

Он вскочил, схватился за ближайшую коробку, но ощутил лишь пустоту. Не найдя опоры, он повалился лицом вниз. Закричал:

— Помогите!

С удивлением понял, что его голос звучит в абсолютной тишине — рокот мотора и позвякивание крыла смолкли.

Он упал на дорогу, от удара откатился в сухую траву у обочины. Замер, вслушиваясь в безмолвие.

Через минуту-другую поднял голову. Он был совершенно один, грузовичок с бабушкой бесследно исчезли.

Джекки закрыл глаза, опустил голову на руки.

Вскоре рядом остановился оранжевый грузовичок муниципальной службы ремонта дорог, из кузова выпрыгнули двое мужчин почему-то в военной одежде цвета хаки.

— Что случилось, парень? Что с тобой?

Они подняли его, поставили на ноги. Их лица были серьезны, встревожены.

— Выпал… Из грузовика.

— Какого грузовика? Когда? Куда вы направлялись?

Джекки не ответил. Внезапно ему в голову пришло, что бабушка, в который раз, отправилась в субботнее путешествие одна и теперь он уже нипочем не узнает, где она бывает и кто ее покупатели.

Валуны, зеленые поля и кусты исчезли, вокруг, насколько хватало глаз, расстилалась унылая равнина, лишь к югу громоздились каменные глыбы — Моунт Диабло.

Миссис Бетесон крепче сжала руль.

Все, как в первый день, когда она наткнулась на своих покупателей. Все, да не совсем: теперь они утоптали пепел, чтобы лысые шины ее грузовичка не пробуксовывали.

Эдна улыбнулась.

Еще бы, ведь им без нее не обойтись! Вот и сейчас: стоят у своего дурацкого космического корабля, ждут.

Ракету они, конечно, украли у военных, но пока платят хорошие деньги, на мелочи можно закрыть глаза.

Эдна проехала мимо скопища безобразных хижин, лачуг и навесов к ракете, заглушила мотор, дернула на себя ручной тормоз. К грузовичку подбежали люди, подобно маленьким детям, начали заглядывать под брезент, кто-то даже полез в кузов.

— Назад! — закричала Эдна.

Толпа вздрогнула, точно от удара бича, попятилась.

Эдне эти люди не нравились, от них воняло потом и страхом. Но ничего не поделаешь — бизнес есть бизнес.

Эдна вылезла из кабины, вплотную подошла к Кроули.

— Спешить некуда, — заявила она. — Сначала проверю, все ли на месте.

Как учил отец, она, набивая цену, тянула время. Да и куда спешить, если лекарств, пищи, одежды, что лежат в кузове ее машины, в этом мире нет?

Связь между мирами ее мало интересовала. Достаточно, что оба существуют и что она — единственный человек, способный перемещаться от одного к другому. С немалой для себя выгодой.

Поковырявшись для вида в кузове, Эдна махнула рукой, мол, действуйте. Встала так, чтобы видеть всех разом, раскрыла список на первой странице.

«Держи глаза открытыми», — говорил отец, и она всю жизнь следовала его наставлениям и ни разу не прогадала.

Поселенцы сноровисто разгружали товары. Тут же со списком в руках крутилась старуха. У грузовичка было тесновато, поэтому Фланнери и Патриция Шелби пока стояли в стороне.

— Как расплачусь, посоветую ей отправиться прямиком к ближайшему пруду и утопиться. — Фланнери достал из кармана деньги, скомкал их в кулаке.

— Ты уверен, что нам больше не придется иметь с ней дело?

— На все сто. От ящиков, ящичков, коробок корабль трещит по швам. Даже сегрдняшнюю добычу пристроить будет непросто. — Мимо пронесли коробку с продуктами. — Бекон, яйца, натуральный кофе, — прочитал вслух Фланнери. — То, что нам нужно. Устроим сегодня прощальный ужин.

— Заманчиво звучит. — Патриция чмокнула губами. — Давненько мы не пировали.

Тяжело ступая, к ним подошел Мастерсон.

— Давайте прибьем старую каргу и сварим в большом котле. Она хоть и суховата на вид, но, если хорошенько проварить, бульончик получится отменный.

— Лучше запечем ее в духовке, — предложил Фланнери. — В горчичном соусе.

— Как у вас языки поворачиваются говорить такое о живом человеке? — Патриция поморщилась. — Согласна, приятной особой ее не назовешь, но в конце концов она спасла нас.

— Спасла! — Мастерсон презрительно хмыкнул, — Да ей плевать на нас.

— Думаешь, она не понимает, что случилось с Землей, с нами?

— Она-то? У таких, как она, на уме только прибыль, бизнес.

— Но глаза-то у нее есть, — возразила Патриция. — Неужели она не видит пепел, руины…

— Похоже, старуха считает, что перед ней чужая страна, где можно с выгодой торговать, — заявил Фланнери. — Готов поклясться, она не задумывается над увиденным, не понимает, что еще год-полтора, и в ее маленьком благополучном мирке начнется война. Она так и умрет в неведении.

— Старуха слепа, как крот, — подтвердил Мастерсон. — Но талантище у нее, скажу я вам!..

— Господи, все бы отдала, лишь бы вернуться с ней в прошлое, — прошептала Патриция.

— Пробовали уже, и не раз, — напомнил Мастерсон. — А безмозглый Теллман пытался раз, наверное, двадцать. Помните, на прошлой неделе опять вернулся пешком, в пепле с головы до пят, злой, как собака? Говорит, грузовичок опять растворился в воздухе, исчез.

— Конечно, исчез, — подтвердил Фланнери. — Вернулся в Валнут-Крик 1965 года и исчез для нас.

Поселенцы сложили ящики, коробки, свертки прямо на пепел, выстроились цепочкой к люку космического корабля и передавали их из рук в руки.

В сопровождении профессора Кроули к Фланнери подошла миссис Бетесон.

— Вот список. Галочками я отметила то, что привезла сегодня. Остального в моем магазине не оказалось.

— Ясное дело, — холодно заметил Фланнери.

Еще бы, откуда в магазинчике заштатного городка возьмутся бинокулярный микроскоп, токарно-револьверный станок, замороженные антибиотики, новейшие книги по всем отраслям знаний?

— Что касается остальных товаров, — невозмутимо продолжала старуха, — на них я послала заявки. — Она поднесла листы к самым глазам, долго всматривалась в неровные строчки. — Вот, например, эти слитки. — Она ткнула костлявым пальцем в середину листа. — Запрос на них, как вы и просили, я направила в маленькую лабораторию какого-то там университета. Товар уже в пути, прибудет со дня на день. — Она оценивающе оглядела Кроули. — Но это вам обойдется недешево.

— Не имеет значения. — Фланнери протянул ей деньги. — Можете отозвать все заявки.

Она непонимающе уставилась на него.

— Сегодняшняя сделка — последняя, — объяснил Кроули.

— На рассвете мы улетаем, — Фланнери широко улыбнулся.

Напряжение последних месяцев оставило его. Торговле конец, бояться старухи больше нет необходимости.

— Но я же заказала эти вещи для вас. — Голос Эдны звучал на удивление спокойно. — За них мне придется выложить свои деньги.

— Не беда, не обнищаете, — пробурчал сквозь зубы Фланнери. — На нас вы заработали куда больше.

Кроули предостерегающе взглянул на него.

— Извините, что так получилось, — обратился он к старухе. — Но ждать мы не можем.

— Вы заказывали эти вещи! Вот же, вот! — Она потрясла списком перед лицом Кроули. — Вы их получите!

— Миссис Бетесон, — успокаивающе начала Патриция Шелби. — Поверьте, мы крайне признательны вам. Без вас мы бы никогда не достали всего необходимого для полета. Теперь мы улетаем. — Она положила руку на плечо старухи, но та в ярости отпрыгнула. — Видите черный пепел? — продолжала Патриция, потупив глаза. — Он радиоактивен. Если мы останемся, то скоро умрем.

Эдна стояла, задумчиво крутя в руках список на десяти листах. Гнев на ее лице сменился отчужденностью, почти безразличием: щеки утратили синюшный оттенок, лоб разгладился, только вот глаза под прищуренными веками — точно две льдинки.

— Что мне делать с вашим барахлом?

— Вот плата за ваши услуги. — Фланнери почти насильно сунул деньги старухе в руку. — Здесь более чем достаточно. А вещи… Как вернетесь, то, что помельче, спустите в унитаз, остальное — на помойку.

— Уймись! — рявкнул Кроули и повернулся к старухе. — Мой помощник груб, но, в принципе, я с ним согласен: торговля закончена, мы с вами в расчете. Теперь прощайте.

Бетесон повернулась и молча заковыляла к грузовику.

Мастерсон и Кроули обменялись беспокойными взглядами.

— Она от жадности совсем свихнулась, — заключил Мастерсон.

Увидев, что старуха забралась в кабину, Теллман подбежал к куче коробок, раскрыл верхнюю.

— Кофе! — заорал он во всю глотку. — Целых пятнадцать фунтов! Давайте откроем хотя бы банку. Сегодня ведь праздник?

— Делай, что хочешь, — не поворачивая головы, бросил Кроули.

Порычав минуты три, грузовичок развернулся, проехал сотню метров по черному пеплу и исчез.

— Кофе! — Теллман высоко подбросил яркую банку, поймал ее на лету. — Сегодня — настоящий праздник! Последняя ночь на Земле, последний ужин!

Под колесми грузовичка мягко шуршал асфальт, за стеклом проносились апельсиновые рощи, но миссис Бетесон было не до красот природы.

На складе ее магазинчика под мешками с зерном припрятан запертый ящик. В нем — почти двести пятьдесят тысяч долларов, доход от еженедельных поездок.

Ей, конечно, не истратить и десятой части этих денег, но есть же наследники — дети, внуки, им деньги пригодятся.

Дельце-то у нее. в самом деле, выгодное — ни тебе конкурентов, ни налогов! Торговала бы так да торговала, набила бы деньгами не один ящик, чтобы и детям внуков хватило, но проклятые оборванцы отказались иметь с ней дело.

Эдна заглянула «вперед».

Оборванцы говорили правду, на рассвете они, действительно, улетают на своей безобразной ракете.

Где теперь найдешь таких покупателей?

Эдна поджала тонкие губы.

Она сама во всем виновата, она позволила оборванцам улететь. Без ее товаров они были бы беспомощны!

Выходит, все, конец выгодным сделкам?

Будущее представлялось Эдне бусами: одно — событие бусинка влечет за собой другое, то — следующее и так до бесконечности. Войдя однажды в мир, где горстка уцелевших людей строила космический корабль, она материализовала всю предшествующую цепочку событий. Сделанного не вернешь, отправиться к началу постройки корабля или в более раннее время и начать торговлю заново не в ее силах.

Но не все потеряно! Будущее после ее последнего визита не определено, ответвлений во времени — великое множество. Выбирай подходящую развилку, сворачивай туда, и нужный мир станет реальностью!

Эдна на водительском кресле напряглась, перед ее внутренним взором, один за другим, поплыли миры возможного будущего.

Во всех них огромный космический корабль был построен, придирчиво проверен перед стартом.

Во многих из них на рассвете заревут ракетные двигатели, корабль на струе пламени взлетит, превратится в яркую звездочку и скроется из глаз.

В некоторых — небо озарит ослепительная вспышка, и на землю упадут исковерканные обломки. В живых не остается никого.

Все эти миры ей не подходят. Какой прок от безжизненного черного пепла без покупателей?

Есть миры, где ракета вовремя не взлетает. Проходят дни, изредка недели, колонисты обнаруживают течь в системе подачи топлива, дефект в резиновом уплотнении шлюза или что-нибудь в том же роде. Затем они чинят неисправность и улетают.

Эти миры тоже не подходят.

До дома рукой подать, а подходящего будущего еще не видно.

Но вот, вроде бы, то, что ее интересует.

Каждый элемент, каждая деталь корабля досконально осмотрены, неисправностей не обнаружено. Корабль стартует в точно назначенное время, благополучно поднимается на три мили. Неожиданно отказывает один из четырех главных двигателей. Корабль заваливается на бок, падает. Включается запасной, предназначенный для посадки на Венере двигатель. Корабль выправляется, плавно приближается к земле. На высоте двадцати футов глохнет и запасной двигатель. Корабль камнем падает на груды щебня и черного пепла, где некогда стоял цветущий городок Валнут-Крик.

Из-под дымящихся обломков вылезают люди, перевязывают раны и принимаются восстанавливать ракету.

Им вновь понадобятся продукты, инструменты, материалы… Без продавца им не обойтись!

Миссис Бетесон победно улыбнулась.

Вот он, нужный мир! Теперь все пойдет по-прежнему, достаточно в следующую субботу свернуть по тропинке времени сюда.

Кроули был завален барахлом. Во рту стоял солоноватый привкус крови. Он выплюнул обломки зуба, провел рукой по лицу, поднес ладонь к глазам. Кровь. Попытался встать. Левую ногу пронзила нестерпимая боль. Похоже, сломана в лодыжке.

Рядом кто-то зашевелился. Кроули повернул голову. Фланнери.

Едва слышно застонала погребенная под обломками женщина.

Справа поднялся человек. Сделал с полдюжины неуклюжих шагов. У Теллмана лицо было залито кровью, от лба до подбородка тянулась рваная рана, разбитые очки висели на одном ухе. Теллман склонился над Кроули, два-три раза беззвучно открыл рот, но вдруг ткнулся лицом в пепел и замер.

Кроули приподнялся на локтях. Рядом на корточках сидел Мастерсон и что-то, как заведенный, повторял.

— Жив я, жив, — выдавил Кроули.

— Мы упали. Ракета изуродована.

— Знаю.

— Ты думаешь, это… — Лицо Мастерсона задергалось.

— Нет, — пробормотал Кроули. — Исключено.

Мастерсон истерично захихикал. Оставляя светлую полосу, по его измазанной щеке прокатилась слеза, из носа на воротник закапала кровь.

— Это она. Я знаю, это она, ведьма. Она оставила нас здесь.

— Нет, — повторил Кроули. — Она тут ни при чем. Нам просто не повезло.

— Она вернется. — Голос Мастерсона дрожал. — Мы ее покупатели, и живыми она нас не выпустит. Все кончено.

— Нет. — Кроули сам не верил своим словам. — Мы еще улетим. Соберем ракету заново и улетим из этого проклятого Богом места!

1955

Перевод А.Жаворонков

По образу и подобию Янси

(The Mold of Yancy)

Леон Зиплинг тяжело вздохнул и отодвинул от себя бумаги. Только он один из тысяч и тысяч сотрудников не выкладывался до конца. Все янсеры Каллисто работали изо всех сил — кроме него. Страх и краткие вспышки отчаяния заставили его позвонить Бэбсону.

— Алло, Бэбсон, — сказал Зиплинг хрипло, — я, кажется, завяз. Давайте прогоним весь гештальт до моего куска. Может, я попаду в ритм (тут Зиплинг через силу улыбнулся), в согласное гудение умов, так сказать.

Управляющий Бэбсон ненадолго задумался, потом с явной неохотой потянулся к переключателю.

— Зип, ты всех нас держишь. Твой ломтик должен быть интегрирован с дневной порцией к шести вечера, чтобы выйти на вещание по расписанию.

На экране во всю стену начала прокручиваться визуальная часть гештальта; Зиплинг уставился на него, избегая пронизывающего взгляда Бэбсона.

Как обычно, Джон Эдвард Янси появился перед экраном в трёхмерном изображении по пояс, повернувшись к зрителям вполоборота. Лет под шестьдесят, в выгоревшей рубашке с закатанными рукавами, открывающими загорелые волосатые руки. Лицо и шея, судя по всему, тоже редко бывают в тени. Открытая улыбка, лёгкий прищур от бьющего в глаза солнца. За спиной Янси — дворик с гаражом, лужайкой и цветочной клумбой, и белая пластиковая задняя стена его домика. Улыбается Зиплингу, словно вспотевший от жары и усталости сосед, решивший немного отдохнуть от газонокосилки и поболтать с ним о погоде, политике, общих друзьях…

— Вот что случилось, — сказал голос Янси из громкоговорителей на столе Зиплинга, — прошлым утром с моим внуком Ральфом. Вы уж, наверно, все знаете, что Ральф вечно приходит в школу за полчаса до звонка… любит, значит, сесть за парту раньше всех.

— Невтерпёж ему, — присвистнул за соседним столом Джо Пайнз.

— Ну так вот, — голос Янси звучал уверенно, невозмутимо, дружелюбно. Увидел Ральф белку на дорожке и остановился посмотреть.

Выражение лица Янси было столь правдоподобным, что Зиплинг готов был поверить в то, что он рассказывал. Казалось, он видел перед собой и белку, и светловолосого Ральфа, самого младшего члена семьи Янси, всем известного отпрыска всем известного сына самого известного — и любимого — человека на планете.

— Белка, — пояснил Янси, — собирала орехи. Ей-богу, вчера, в разгар лета, в середине июня, эта крохотная белочка, — он свёл руки вместе, как бы показывая размер, — собирала орехи к зиме.

Выражение его лица переменилось: радостное изумление уступило место серьёзной задумчивости. Голубые глаза потемнели (отличная работа с цветом), огрубели и стали внушительнее черты лица (аккуратная подмена трёхмерной модели), Янси как бы стал старше, серьёзнее, ответственнее. Дворик на заднем плане сменился грандиозным пейзажем, Янси теперь стоял, неколебимо, в окружении гор, ветров и густых лесов.

— И я подумал, — произнёс Янси, и голос его приобрёл глубину и неторопливость, — вот эта белка, откуда она знает, что придёт зима? Она трудится, собирает орехи, готовится к холодам, которых никогда не видела.

Зиплинг напрягся и постарался вжиться в роль; Джо Пайнз ухмыльнулся и дурашливо заорал: «Готовсь!»

— У белки есть вера, — голос Янси звучал торжественно. — Она ни разу в своей жизни не видела зиму. Но она знает, что зима наступит.

Губы его дёрнулись, рука пошла вверх… Но изображение остановилось, замерло, ни слова, ни звука; проповедь неожиданно оборвалась на середине.

— Ну вот и всё, — защёлкал по кнопкам Бэбсон. — Помогло?

Зиплинг пошуршал бумагами на столе.

— Нет, на самом деле не помогло, — признал он. — Но я… я что-нибудь придумаю.

— Надеюсь! — Бэбсон нахмурился, его прищуренные глазки, казалось, ещё уменьшились в размерах. — Что с тобой? Дома что-то не так?

— Всё в порядке, — Зиплинга прошиб пот. — Спасибо, всё в порядке.

Полупрозрачный призрак Янси висел перед экраном, силясь произнести следующее слово. Продолжение гештальта существовало только в воображении Зиплинга; надо было продумать слова и жесты Янси, приладить их к общему творению — он не доделал свою работу, и гештальт подвис, замороженный.

— Слушай, Зиплинг, — участливо сказал Джо Пайнз, — хочешь, доделаю за тебя сегодняшний ломтик? Отключись от гештальта, а я врублюсь вместо тебя.

— Спасибо, — выдавил из себя Зиплинг, — но никто кроме меня этого не сделает. Центральный ломоть, самый важный.

— Тебе б отдохнуть, отвлечься… Работаешь день и ночь…

— Да уж, — согласился Зиплинг, — что-то мне паршиво.

Это было видно с первого взгляда. Но только Зиплинг знал истинную причину. И едва сдерживался, чтобы не заорать о ней во всю глотку.

* * *

Основной анализ политической обстановки на Каллисто проводился компьютерами в вычислительном центре Союза Девяти Планет в Вашингтоне, окончательные же оценки могли дать только люди. Вашингтонские компьютеры выявили, что политическая система Каллисто постепенно сдвигалась в сторону тоталитаризма, но не могли прояснить, что означал этот сдвиг.

— Это невозможно, — возразил Тавернер. — У Каллисто налаженные торговые связи со всеми, кроме Ганимедского синдиката, большой объём экспорта, непрерывный товарообмен с Девятипланом. Если б там началось что-нибудь подозрительное, мы бы уже знали.

— Каким образом? — спросил Келлман.

Тавернер обвёл помещение широким жестом, демонстрируя начальнику полиции распечатки, таблицы и графики, развешенные по стенам полицейского управления Девятиплана.

— Это стало бы заметно по сотням известных признаков. Террор, политические заключённые, концлагеря, волна публичных покаяний, отречений от прежних взглядов, государственных измен… Неизменные спутники диктатуры.

— Не путайте тоталитарное общество с диктатурой, — сухо возразил Келлман. — Тоталитарное государство проникает во все сферы жизни своих граждан, формирует их мнение по каждому вопросу, без исключения. Это может быть диктатура, парламент, президентская республика, совет жрецов… Форма правления особой роли не играет.

— Ладно, — сказал Тавернер, внезапно успокоившись. — Я полечу туда сам. Возьму с собой команду и посмотрю, чем они там занимаются.

— Сможете сойти за каллистян?

— А как они выглядят?

— Не уверен, — задумчиво признал Келлман, разглядывая распечатки. — Но как бы то ни было, они всё более походят друг на друга.

* * *

Коммерческий межпланетный лайнер доставил Питера Тавернера с женой и двумя детьми на Каллисто. Тавернер озабоченно вглядывался в силуэты местных представителей власти, ожидающих у выходного люка. Сразу после того, как спустили трап, группа чиновников поднялась им навстречу; все пассажиры проходили тщательную проверку.

Тавернер поднялся с сиденья и направился с семьёй к выходу.

— Не обращай на них внимания, — сказал он жене. — Документы у нас чистые.

Согласно тщательно изготовленным бумагам, Тавернер был брокером, специализирующимся на торговле рудами цветных металлов, прилетевшим на Каллисто в поисках связей с оптовыми фирмами. Здесь, в одном из узловых торговых пунктов Солнечной системы, непрерывный поток предпринимателей в погоне за прибылью изливался сквозь ворота космопорта туда и обратно, вывозя руду с экономически недоразвитых лун в обмен на горнодобывающее оборудование с внутренних планет.

Тавернер аккуратно перекинул пальто через согнутую руку. Крупного сложения, лет тридцати пяти, он был похож на удачливого бизнесмена: двубортный дорогой пиджак консервативного стиля, ботинки, вычищенные до блеска… Должно сработать. Прекрасная имитация межпланетного бизнес-класса.

— Цель прибытия? — спросил чиновник в зелёной униформе, занося карандаш. Тщательно проверили документы, сфотографировали, зарегистрировали, сверили энцефалограмму. Обычная процедура проверки.

— Руды цветных металлов, — начал было Тавернер, но второй чиновник неожиданно перебил его.

— Вы за сегодня уже третий полицейский. Какая муха вас там всех укусила, на Земле? — чиновник внимательно разглядывал Тавернера. — К нам теперь прилетает больше копов, чем священников.

— Я здесь неофициально, на отдыхе, — ответил Тавернер, пытаясь сохранить остатки спокойствия. — Лечиться от острого алкоголизма, только и всего.

— Ага, остальные тоже так говорили, — ухмыльнулся чиновник. — Ладно, в конце концов, одним земным копом больше, одним меньше — не всё ли равно?

Он открыл турникет и жестом пригласил Тавернера с семьёй проходить.

— Добро пожаловать на Каллисто. Гуляйте, развлекайтесь, всё для вас. Самая быстроразвивающаяся луна в Солнечной системе.

— Практически планета, — отозвался Тавернер с иронией.

— Будем и планетой, — чиновник пролистал бумаги. — Наши друзья из вашей небольшой конторы сообщают, что вы там развешиваете по стенам таблицы и графики, и всё про нас. Мы что, уже такие важные?

— Чисто академический интерес, — буркнул Тавернер.

Если чиновник говорил правду, то обнаружены все три группы. Местные власти, очевидно, были предупреждены о планах проникновения; от этой мысли у него холодок прошёл по спине. Однако его пропустили. Отчего они столь самоуверенны?

* * *

Оглядываясь в поисках такси, Тавернер внутренне готовился к своей работе. Ему предстояло собрать отдельных членов команды в единое, слаженно функционирующее целое.

Вечером, в баре «Стэй-Лит» на центральной улице города, Тавернер встретился с ещё двумя землянами. Склонившись над стаканами с виски, они делились наблюдениями.

— Я тут уже почти двенадцать часов, — заметил Экмунд, невозмутимо разглядывая ряды бутылок в тёмной глубине бара. Табачный дым слоился в воздухе, музыкальный автомат в углу неутомимо трудился, наполняя бар металлическими призвуками. — Бродил по городу, присматривался, что тут да как.

— Был в лентотеке, — сказал Дорсер. — Изучал официальную мифологию, сравнивал с реальностью Каллисто. Удалось поговорить с несколькими образованными людьми из местных — студенты, учёные, которые ведут там свои исследования.

Тавернер пригубил виски.

— Нашли что-нибудь заслуживающее внимания?

— Попробовал применить старый добрый тест, — сказал Экмунд с кривой ухмылкой. — Поболтался в бедном районе, заговорил с людьми на остановке, стал винить во всём власти: плохо ходят автобусы, непомерные налоги, грязь кругом. Меня поддержали не задумываясь. От всего сердца. Они не боятся властей.

— Правительство устроено по старому доброму принципу, прокомментировал Дорсер. — Квази-двухпартийная система, одна партия чуть консервативнее другой; разумеется, без существенных различий. Обе партии выдвигают кандидатов на открытых первичных выборах, голосовать за них могут все зарегистрированные избиратели.

Он нервно усмехнулся.

— Идеальная демократия. Прямо по учебнику. Словесный идеализм: свобода слова, свобода собраний, свобода совести. Ничего криминального.

Они немного помолчали.

— У них должны быть тюрьмы, — сказал Тавернер. — В любом обществе есть нарушители закона.

— Был я в одной, — Экмунд рыгнул. — Мелкое воровство, убийства, незаконный захват земельных участков — всё как обычно.

— Политические заключённые?

— Ни одного, — Экмунд повысил голос. — Можем кричать об этом на всю улицу — всем плевать. Власти это не заботит.

— После нашего отлёта они могут засадить несколько тысяч в кутузку, пробормотал Дорсер. — Всех, кто с нами общался.

— Да глупости всё это, — взорвался Экмунд. — С Каллисто можно улететь в любой момент. Полицейское государство должно держать свои границы закрытыми. А тут всё открыто: летай — не хочу, хоть сюда, хоть отсюда.

— Может, психоактивные средства в питьевой воде? — предположил Дорсер.

— Как тоталитарное государство может существовать без террора? — вопрос Экмунда был риторическим. — Могу поклясться — здесь нет тайной полиции, нет контроля за мыслями. Население не обнаруживает никакого страха перед властями.

Тавернер был настойчив:

— Но каким-то же образом они давят на людей!

— Уж точно не полицейскими методами. Не силой, и не зверствами, и не заключением в концлагеря.

— Если это полицейское государство, — Экмунд размышлял вслух, — то должно быть хоть какое-нибудь движение сопротивления, подполье, оппозиция, готовящая переворот. Но в этом обществе оппозиция может с лёгкостью публично возразить властям, купить время на радио и ТВ, купить место в любых СМИ. Как в таких условиях может существовать подпольное движение? Это просто глупо.

— Однако же, — сказал Тавернер, — эти люди живут в фактически однопартийном государстве, с чётко выраженной линией партии, с официальной идеологией. Статистика недвусмысленно обнаруживает признаки контролируемого тоталитарного общества. Они подопытные кролики, независимо от того, понимают они это или нет.

— Неужели никто из них этого не замечает?

Тавернер недоверчиво покачал головой.

— Должны бы. Здесь явно работает ещё какой-то механизм, которого мы не понимаем.

— Всё у нас перед глазами, и всё-таки мы чего-то не видим.

— Возможно, мы просто не знаем, что искать.

Тавернер взглянул на телеэкран над баром. Полуобнажённые формы певички сменило доброжелательное лицо шестидесятилетнего мужчины; его голубые глаза бесхитростно глядели на зрителей, каштановые волосы прикрывали чуть выступающие уши, на губах играла улыбка… улыбка прямо из детства.

— Друзья мои, — произнёс он, — мне приятно снова оказаться среди вас. Сегодня я хотел бы немного с вами поболтать.

— Реклама, — сказал Дорсер, повторяя автобармену свой заказ.

— Кто это? — заинтересовался Тавернер.

Экмунд пролистал свои заметки.

— Популярный здесь комментатор. Зовут его, кажется, Янси.

— Имеет какое-нибудь отношение к властям?

— Вроде бы нет. Эдакий доморощенный философ. Вот его биография, купил сегодня в газетном киоске.

Экмунд передал начальнику красочную брошюру.

— Совершенно обычный человек, насколько я понимаю. Воевал, начинал солдатом, в войне Марса с Юпитером отличился в боевых действиях и получил первый чин, потом дослужился до майора.

Он пожал плечами.

— Ходячий сборник афоризмов. Говорит на любую тему. Мудрые советы: как лечить запущенную простуду. Что не так в политике Земли по отношению к другим планетам.

Тавернер разглядывал буклет.

— Да, я кажется видел здесь его фотографии…

— Очень, очень популярная личность. Народ его любит. Человек от корней — говорит от лица их всех. Когда я покупал сигареты, то обратил внимание, что он предпочитает одну конкретную марку — теперь они очень популярны, практически вытеснили всех остальных производителей с рынка. С пивом то же самое. Могу спорить, что виски в этом стакане — любимый сорт Янси. И с теннисными мячами. Хотя он не играет в теннис, он играет в крокет. Каждые выходные он играет в крокет.

Экмунд покрутил в руках свежую порцию виски и закончил:

— Так что теперь все здесь играют в крокет.

— Как, чёрт побери, крокет может стать всепланетным видом спорта? осведомился Тавернер.

— Каллисто — не планета, — заметил Дорсер. — Спутник, лунишка мелкая.

— Янси считает, что мы должны думать о Каллисто, как о планете, сказал Экмунд.

— Как это?

— В возвышенном, духовном плане это планета. Янси предпочитает возвышенный взгляд на вещи. Господь наш, и честное правительство, и работа на благо общества. Прописные истины, облачённые в подобие глубокомыслия.

Тавернер нахмурил брови.

— Интересно, — сказал он тихо. — Я бы хотел встретиться и поговорить с ним.

— Зачем? Более нудную посредственность трудно себе представить!

— Возможно, — ответил Тавернер, — он меня интересует именно поэтому.

* * *

Бэбсон встретил Тавернера у дверей Дома Янси.

— Разумеется, мы можем организовать вам встречу с мистером Янси. Правда, он — очень занятой человек, и вам придётся подождать. Видите ли, все хотят видеть мистера Янси.

— И сколько мне придётся ждать?

По пути от холла до лифтов Бэбсон прикинул что-то в уме.

— Ну, скажем, четыре месяца.

— Четыре месяца?!

— Джон Янси — самый популярный человек из ныне живущих.

— Возможно, у вас на Каллисто он и популярен, однако раньше я ничего о нём не слышал, — Тавернер начал выходить из себя. — Если он такой умный, отчего его передачи не транслируют на весь Девятиплан?

Бэбсон перешёл на шёпот.

— Видите ли, я и сам не очень понимаю, что они все в нём находят. По-моему, он просто пустышка. Но людям нравится! Каллисто — провинциальное захолустье, и многие здесь любят, когда им объясняют всё просто и доходчиво. Я боюсь, что земляне сочтут его простаком.

— Вы проводили пробные трансляции для земной аудитории?

— Пока нет.

Бэбсон задумался и ещё раз добавил:

— Пока нет.

Лифт остановился, прервав размышления Тавернера о том, что он только что услышал. Тавернер с Бэбсоном вышли в роскошный, устеленный коврами, холл, ярко освещённый невидимыми светильниками. Бэбсон открыл дверь, и они оказались в большом оживлённом офисе.

Группа янсеров просматривала последний гештальт, сосредоточенно глядя на экран. Янси сидел в своём кабинете, за старомодным дубовым столом. На столе были разложены книги и бумаги; несомненно, он работал над какими-то философскими проблемами. Лицо его выражало глубокую задумчивость, рука у лба подчёркивала концентрацию мысли.

— Для воскресной утренней передачи, — пояснил Бэбсон.

Гештальт пришёл в движение и Янси заговорил.

— Друзья мои, — произнёс он своим глубоким, хорошо поставленным голосом; казалось, что он говорит один на один с каждым из своих слушателей. — Я сидел за своим столом — как вы сейчас сидите в своих квартирах…

Камера переключилась и на экране появилась открытая дверь кабинета Янси. В гостиной жена Янси, милая домохозяйка средних лет, что-то шила, сидя на удобном диване. На полу их внук Ральф собирал домик из конструктора. В углу спала собака.

Один из янсеров что-то быстро записал себе в блокнот. Тавернер посмотрел на него с удивлением.

— Конечно же, я был с ними, в гостиной. Я читал Ральфу смешные истории, он сидел у меня на коленях.

Изображение на мгновение потускнело и сменилось сценой, изображавшей Янси с внуком на коленях, потом кабинет и уставленные книгами полки вернулись обратно.

— Я бесконечно благодарен своей семье, — голос Янси звучал, как откровение. — В наше сложное время, когда каждому из нас приходится нелегко, именно семья помогает мне вынести всё это, именно к ней я обращаюсь за поддержкой и опорой.

Янсер-наблюдатель снова черкнул в блокноте.

— Здесь, в своём кабинете, в это прекрасное воскресное утро, я осознал, как нам повезло, что мы живы, что у нас есть эта прекрасная планета, эти города и дома, и всё, окружающее нас, всё, что дал нам Господь для радости нашей. Но нам следует быть осмотрительными. Мы не должны потерять всё это.

Лицо Янси переменилось; Тавернеру показалось, что изображение немного меняется. На экране был другой человек, добродушие его куда-то делось, он словно постарел и навис над слушателями. Строгий отец, наставляющий детей.

— Но, друзья мои, — произнёс Янси, — есть и такие, кто хотел бы ослабить нашу планету. Всё, что мы построили здесь для себя, для наших любимых, для наших детей, можно отнять в один миг. Мы должны научиться бдительности. Мы должны защитить свою свободу, свою собственность, свой образ жизни. Разобщённых, пререкающихся между собой, нас легко будет победить. Чтобы этого не произошло, друзья мои, мы должны сплотиться, мы должны работать вместе. Именно об этом я думал сегодня утром. Взаимодействие. Сотрудничество. Мы должны защищаться, и лучшая защита — в нашем единстве.

Повернувшись к окну, и указывая на что-то в саду, Янси продолжил:

— Вот…

Голос затих, изображение замерло, вспыхнул верхний свет. Янсеры принялись вполголоса обсуждать увиденное.

— Прекрасно, — сказал один из них. — Досюда неплохо. А что дальше?

— Опять проблемы с Зиплингом. Его ломтик не прошёл. Что с ним творится последнее время?

Бэбсон нахмурился и, извинившись, отошёл.

— Простите, технические проблемы, требующие моего внимания. Можете походить, посмотреть, если вам интересно, любые ленты из нашей лентотеки.

— Спасибо, — неуверенно пробормотал Тавернер. Всё это казалось абсолютно безобидным, даже тривиальным. Но что-то было не так. Что-то в самой основе вещей.

Тавернер начал поиски.

* * *

Джон Янси, казалось, выступал по любому поводу, известному человечеству. Любая хоть сколько нибудь существенная тема удостаивалась его внимания. Он высказывал своё мнение о современном искусстве, использовании чеснока в кулинарии, употреблении алкогольных напитков, вегетарианстве, социализме, войне, образовании, женских декольте, высоких налогах, атеизме, разводе, патриотизме… обо всём на свете.

Тавернер пробежался по объёмистому каталогу лент, заполнявших бесконечные шкафы вдоль стен. Миллиарды футов плёнки, многие и многие часы выступлений — может ли один человек составить мнение обо всём этом?

Он выбрал ленту наугад и обнаружил, что крохотный Янси рассказывает ему с портативного экрана о правилах поведения за столом.

— Прошлым вечером за ужином я обратил внимание на то, как мой внук Ральф режет свой бифштекс.

Янси слегка улыбнулся, на экране промелькнул шестилетний мальчик, угрюмо распиливающий что-то на тарелке, и снова исчез.

— И я подумал — Ральф пытается разрезать бифштекс, и у него это не очень-то выходит. Вот так и…

Тавернер выключил проигрыватель, вернул ленту в шкаф, и задумался. У Янси было чёткое, определённое мнение по любому поводу… но такое ли чёткое, такое ли определённое, как кажется с первого взгляда?

По некоторым поводам — да. Мелкие проблемы Янси разрешал чётко и ясно, черпая правила и сентенции из богатого фольклорного наследства человечества. А вот серьёзные философские и политические вопросы…

* * *

Тавернер выбрал одну из многих лент под рубрикой «война», и включил её, не перематывая, с середины.

— … Я против войны, — гневно воскликнул Янси, — и кому, как не мне, знать, что такое война!

На экране появились фрагменты батальных сцен: война Марса и Юпитера, в которой Янси отличился храбростью в бою, его забота о боевых товарищах, его ненависть к врагу, его патриотизм.

— Но нельзя забывать, — продолжал он убеждённо, — что планета должна быть сильной. Мы не должны смиренно капитулировать… слабость провоцирует нападение и затаённую агрессию. Своей слабостью мы способствуем войне. Мы должны собраться с духом и защитить наших близких, тех, кого мы любим. Всей душой и всем сердцем я против бесполезных войн, однако повторю, как и множество раз до этого — каждый из нас должен встать в ряды защитников и бороться за справедливое дело. Нельзя избегать ответственности. Война ужасна, но иногда мы должны…

Тавернер поставил ленту обратно в шкаф и попытался понять, что же только что сказал Янси. Что он хотел сказать о войне? Каково было его мнение? Его выступления на военную тему занимали сотни катушек; Янси был готов вечно разглагольствовать на животрепещущие темы: Война, Планета, Бог, Налоги. Но сказал ли он хоть что-нибудь существенное?

Тавернер почувствовал озноб. По отдельным, узким, и абсолютно тривиальным поводам Янси высказывал безусловные суждения: собаки лучше кошек, грейпфрут слишком кислый, если не добавить немного сахара, утром полезно вставать пораньше, слишком много выпивать плохо для здоровья. Однако действительно серьёзные темы вызывали к жизни лишь вакуум, заполненный пустыми раскатами высокопарных фраз. Те, кто соглашался со взглядами Янси на войну, налоги, Бога, планету — соглашались с абсолютным ничем. Соглашались, фактически, со всем, чем угодно.

По действительно важным вопросам у них не было абсолютно никакого мнения. Им только казалось, что оно у них есть.

В спешке, Тавернер пробежал ленты, посвящённые другим серьёзным темам. Все они оказались устроены одинаково: в одном предложении Янси подтверждал нечто, в следующем — опровергал, достигая в итоге полного исчезновения мысли, искусного отрицания. У слушателя, однако, создавалось впечатление, что он только что приобщился к богатой и разнообразной интеллектуальной трапезе.

Это было поразительно. Это было сделано поразительно профессионально. Джон Эдвард Янси был самым безобидным и бессодержательным человеческим существом на свете. Таких просто не бывает.

Тавернер вышел из лентотеки в холодном поту, и прошёлся по окружающим офисам. Повсюду за столами и монтажными экранами работали янсеры, у всех такие же добродушные, безобидные, почти скучающие лица, та же дружелюбность и банальность во взгляде, что и у самого Янси.

Безобидные — и дьявольские в этой своей безобидности. И он ничего не мог с этим поделать. Что может сделать полиция Девятиплана, если люди хотят слушать Джона Эдварда Янси, если люди хотят строить свою жизнь по его примеру? Что здесь преступного?

Неудивительно, что Бэбсону было наплевать на полицейское расследование. Неудивительно, что власти с лёгкостью их впустили. На Каллисто не было политических тюрем или концентрационных лагерей. Им нечего здесь делать.

Камеры пыток и лагеря смерти нужны тоталитарному государству, если методы убеждения оказываются не слишком убедительными. Полицейское государство, машина террора, вышло на сцену, когда тоталитарный аппарат убеждения перестал справляться со своими задачами. Ранние тоталитарные общества не были абсолютными; власть не могла проникнуть во все без исключения области жизни. Но средства массовой коммуникации с тех пор прошли большой путь развития.

Первое действительно абсолютное тоталитарное государство создавало себя прямо у него на глазах, притворяясь безобидным и банальным. Последняя стадия — кошмарная, но совершенно логичная — наступит, когда всех новорождённых мальчиков родители радостно и добровольно назовут Джонами Эдвардами.

Почему бы и нет? Они и так уже живут, думают и действуют в точности, как Джон Эдвард Янси. У женщин — свой предмет для подражания, миссис Маргарет Эллен Янси — полный набор мнений по любому поводу, кухня, предпочтения в одежде, рецепты, полезные советы… А дети и подростки могут подражать младшему поколению семейства Янси; ничто не ускользнуло от внимания властей.

— Ну, как тут у нас? — Бэбсон подошёл, и, коротко хохотнув, попытался положить руку на плечо Тавернеру.

— Прекрасно, — выдавил из себя Тавернер, уворачиваясь.

— Нравится наша конторка? — В голосе Бэбсона звучала неприкрытая гордость. — Мы хорошо делаем своё дело. Только превосходная продукция!

Трясясь от гнева и беспомощности, Тавернер выскочил из офиса и помчался к лифтам. Лифт всё не шёл, и он в ярости бросился к лестнице. Только бы выбраться из Дома Янси; он не мог здесь больше находиться.

Человек вышел из-за колонны в холле, лицо его было бледно и взвинченно.

— Постойте… Могу я поговорить с вами?

Тавернер почти прошёл мимо него.

— Что вам?

— Вы с Земли, из полиции Девятиплана? Я… — его кадык заходил вверх-вниз, — я работаю здесь. Меня зовут Зиплинг, Леон Зиплинг. Я должен что-нибудь с этим сделать. Я больше не могу.

— С этим ничего нельзя сделать, — сказал Тавернер. — Если они хотят быть похожими на Янси…

— Никакого Янси нет, — перебил его Зиплинг. — Мы придумали его… мы его создали.

Тавернер остановился, как вкопанный.

— Придумали?..

— Я решился, — голос Зиплинга дрожал от возбуждения. — Я знаю, что и как надо сделать. Во всех деталях.

Он поймал Тавернера за рукав.

— Вы должны мне помочь. Я могу остановить это безумие… но мне нужна ваша помощь.

* * *

Они пили кофе в прекрасно обставленной гостиной Леона Зиплинга, и смотрели на детей, играющих на полу. Жена Зиплинга и Рут Тавернер вытирали тарелки на кухне.

— Янси представляет из себя результат синтеза, составную личность, так сказать, — начал объяснять Зиплинг. — На самом деле, такого человека не существует. За основу мы взяли базовые психотипы социологической статистики Каллисто и несколько достаточно типичных реальных личностей, так что Янси достаточно реалистичен. Однако мы убрали из него те черты, которые нас не устраивали, и усилили несколько других.

— Янси вполне мог бы существовать, — задумчиво добавил он. — Множество людей похожи на Янси… в этом-то и проблема.

— Вы сознательно работали над переделкой людей по образу и подобию Янси? — спросил Тавернер.

— Честно говоря, я не знаю, с чего всё началось там, наверху. Я работал копирайтером в компании, производившей полоскания для рта. Меня наняли местные власти, и кратко обрисовали, чего от меня ждут. Догадываться о целях проекта мне пришлось самому.

— «Местные власти» — это Управляющий Совет Каллисто?

Зиплинг рассмеялся.

— Местные власти — это синдикаты, которые здесь хозяйничают. Они владеют этой луной до последнего винтика. Впрочем, мы должны называть Каллисто планетой.

Он скривил губы в усмешке.

— Похоже, власти готовят что-то крупное. Они хотят подмять под себя Ганимед — единственного серьёзного конкурента. После этого Каллисто сможет диктовать свою волю Девятиплану.

— Но они не смогут захватить контроль над Ганимедом без открытого объявления войны! — возразил Тавернер. — За компаниями Ганимеда стоит его население…

И тут до него дошло.

— Они ведь развяжут войну, — сказал он тихо. — Для них война стоит того.

— Вот именно. А для того, чтобы начать войну, им надо заручиться поддержкой населения. Ведь если задуматься, местные не получат от войны ничего хорошего. Война сметёт с лица Каллисто мелких торговцев и добытчиков, власть ещё больше сосредоточится в руках крупных тузов. Чтобы получить поддержку восмидесяти миллионов человек, их нужно низвести до состояния овец, которых ничего не интересует. Собственно, это сейчас и происходит когда программа Янси будет завершена, каллистяне будут соглашаться с любыми доводами. Он думает за них. Он заботится об их причёсках, говорит им, в какие игры играть, рассказывает анекдоты, которые потом повторяют по всей планете. Его жена готовит обед для всей Каллисто. Миллионы и миллионы копий Янси делают то же, что и он, верят в то же, что и он. Мы обрабатываем местную публику уже одиннадцать лет, и самое важное тут — ни на секунду не прерывающееся однообразие Янси. Растёт целое поколение, считающее, что только он может дать ответ на любой возникший вопрос.

— Чертовски большой, должно быть, проект — создать Янси.

— Тысячи людей заняты только написанием материалов. Вы видели первый этап, который транслируется на всю поверхность Каллисто. Потом — ленты, фильмы, книги, журналы, постеры, брошюры, радио- и видео-постановки, заметки в газетах, комиксы для детей, слухи и сплетни, тщательно продуманная реклама… Непрерывный поток Янси в массы.

Зиплинг взял со столика журнал и показал Тавернеру заглавную статью.

— «Что у Джона Янси с сердцем?» Поднимает вопрос о том, как бы мы жили без Янси. На следующей неделе — статья о желудке Янси… Мы знаем миллионы подходов, мы пролезем в любую дырочку. Нас называют янсерами. Янси, как новый вид искусства! — ядовито закончил он.

— А что ваши коллеги думают о Янси?

— Надутый индюк, пустышка.

— И что, никого из ваших не убеждают его речи?

— Даже Бэбсон только посмеивается, Бэбсон — на самом верху пирамиды. Выше него только те, кто заказывает шоу и платит деньги. Не дай бог, не дай бог, если мы вдруг начнём верить в Янси… если мы вдруг решим, что эта пустота имеет смысл… Я не вынесу этого.

— Но почему? — спросил Тавернер с интересом. Скрытый микрофон передавал весь разговор в штаб-квартиру в Вашингтоне. — Почему вы решили порвать со всем этим?

Зиплинг подозвал своего сына:

— Майк, оторвись на минутку от игры, подойди сюда.

Тавернеру он объяснил:

— Майку девять лет. Он видит и слышит Янси с самого рождения.

Майк нехотя подошёл.

— Что, папа?

— Какие отметки ты получаешь в школе?

Мальчик гордо выпятил грудь; он был маленькой копией Зиплинга-старшего.

— Пятёрки и немножко четвёрок!

— Он весьма умён и сообразителен, — сказал Зиплинг Тавернеру. Прекрасно считает, отлично усваивает географию, историю…

Он снова обратился к Майку:

— Я задам тебе несколько вопросов, и хочу, чтобы наш гость послушал, как ты на них ответишь. Понял?

— Хорошо, пап.

Зиплинг мрачно задал первый вопрос:

— Мне хочется услышать, что ты думаешь о войне. Вам рассказывали о войне в школе, вы проходили основные войны в нашей истории, так ведь?

— Да, мы проходили про Американскую Революцию, и про Первую Глобальную Войну, и про Вторую Глобальную Войну, потом про Первую Ядерную… и ещё про Войну между колониями Марса и Юпитера.

— Мы распространяем уроки Янси в школах в рамках программы государственных субсидий, — пояснил Зиплинг. — Янси рассказывает школьникам об истории, раскрывает смысл исторических событий. Янси объясняет им естественные науки. Янси рассказывает об основах этикета, и об астрономии, и о миллионах прочих вещей. Но я никогда не думал, что мой собственный сын…

Голос его предательски задрожал.

— Итак, ты знаешь, что такое война. Расскажи мне теперь, что ты думаешь о войне.

— Война — это плохо, — бодро ответил Майк. — Война — это самая ужасная вещь на свете. Войны чуть не уничтожили человечество.

Пристально глядя на сына, Зиплинг спросил:

— Кто-нибудь сказал тебе, чтобы ты так отвечал? Заставлял тебя это сказать?

Мальчик неуверенно проговорил:

— Нет, папа.

— Ты действительно в это веришь?

— Да, папа. Ведь это правда? Война — это очень плохо?

— Война — это плохо, — Зиплинг кивнул. — А что ты можешь сказать о справедливой войне?

Майк не медлил с ответом ни секунды.

— Конечно же, мы должны вести справедливые войны.

— Почему?

— Ну, мы же должны защищать свой образ жизни!

— Почему?

— Потому что мы не можем позволить им просто раздавить себя. Это только раздразнило бы агрессора, и власть захватили бы те, кто обладает грубой силой. Мы не можем этого допустить. Нам нужен мир, управляемый законом.

Зиплинг устало прокомментировал:

— Я написал эти бессмысленные, противоречивые слова восемь лет назад…

Он внутренне собрался, и продолжил:

— Итак, война — это плохо, но мы должны вести справедливые войны. Представь себе, что наша планета, Каллисто, вступает в войну… с кем бы… ну, скажем, с Ганимедом.

Зиплинг не мог скрыть иронии в голосе.

— Просто наугад, пальцем в небо. Итак, мы воюем с Ганимедом — это справедливая война? Или просто война? Хорошо это или плохо?

На этот раз мальчик задумался, насупившись, размышляя о чём-то.

— Каков же твой ответ? — холодно спросил Зиплинг.

— Ну, это… Я не знаю… Но ведь когда война начнётся, кто-нибудь нам это скажет? То есть, справедливая она или нет.

— Конечно, — Зиплинг чуть не подавился. — Кто-нибудь непременно скажет. Возможно даже, сам мистер Янси.

— Правда, пап, мистер Янси нам всё объяснит, — с облегчением выдал Майк. — Я могу ещё поиграть?

Наблюдая за отошедшим в угол Майком, Зиплинг повернулся к Тавернеру.

— Знаете, во что они играют? Это Гиппо-Гоппо, любимая игра внука сами-знаете-кого. Угадайте с трёх раз, кто её придумал.

Тавернер помолчал.

— И что вы предлагаете? Вы сказали, что с этим что-то можно сделать.

— Я знаю проект в деталях, — на лице Зиплинга промелькнуло хитрое выражение, потом оно снова похолодело. — Я знаю, как в его работу можно вмешаться. Но для этого кто-нибудь должен держать власти под прицелом. За девять лет я нашёл ключ к личности Янси, ключ к новому типу людей, которых мы здесь выращиваем. Он очень прост. Именно он делает личность достаточно податливой для манипуляции.

— И в чём же он? — спросил Тавернер терпеливо. Он надеялся, что в Вашингтоне всё слышат ясно и отчётливо.

— Всё, во что Янси верит — пресно, вяло, безжизненно. Его идеология на девяносто процентов состоит из воды. Мы приблизились, насколько это возможно, к полному отсутствию убеждений… вы обратили на это внимание. Там, где это было возможно, мы уравновесили или устранили личное отношение, сделав его максимально аполитичным. У него нет своей точки зрения.

— Конечно, — согласился Тавернер, — зато кажется, что она у него есть.

— Разумеется, мы должны контролировать все личностные аспекты; мы хотим получить полноценную личность. Поэтому по каждому конкретному вопросу Янси должен иметь своё конкретное мнение. Основным правилом было то, что Янси всегда выбирает самую простую для восприятия альтернативу, избегая сложностей; взгляд на вещи, который лишь скользит по поверхности, избегая глубоких размышлений.

— Старый добрый убаюкивающий взгляд на жизнь, — подхватил Тавернер, начиная понимать. — Но если вдруг у него появится настоящая точка зрения, которая потребует серьёзных усилий, для того, чтобы её понять…

— Янси играет в крокет, поэтому все вокруг носятся с крокетными молотками, — глаза Зиплинга, казалось, вспыхнули, — Однако предположим на секундочку, что Янси предпочитает играть в кригшпиль…

— Во что?

— Шахматы на двух досках. У каждого игрока — своя доска с полным набором своих фигур. Ни один из них не видит доску другого. Судья видит обе доски, и объявляет игроку, когда тот берёт фигуру, теряет фигуру, пытается ходить на занятое поле или сделать запрещённый правилами ход, а также даёт или получает шах.

— Понятно, — сказал Тавернер, — каждый из игроков пытается восстановить для себя положение фигур на доске противника, фактически играя вслепую. Боже, это должно быть требует напряжения всех умственных сил!

— В Пруссии таким образом обучали офицеров военной стратегии. Это больше чем игра — это всепоглощающая борьба умов. Представьте себе, как Янси вечерком сидит дома с женой и внуком, и играет интересную, живую шестичасовую партию в кригшпиль. Представьте, что его любимые книги — не вестерны, а греческие трагедии, что он слушает баховские фуги, а не «Кентукки — дом родной»!..

— Кажется, я начинаю понимать, — сказал Тавернер, пытаясь не выдать своё возбуждение. — Я думаю, мы можем вам помочь.

* * *

— Но это… незаконно! — воскликнул Бэбсон.

— Абсолютно незаконно, — подтвердил Тавернер. — Именно поэтому мы и здесь.

Он разослал бойцов секретной службы Девятиплана по офисам Дома Янси, не обращая внимания на ошеломлённых сотрудников, неподвижно сидевших за столами, и осведомился через ларингофон:

— Как там у нас всё прошло с шишками?

— Неплохо, — голос Келлмана звучал тихо, как будто бы приглушённый расстоянием от Земли до Каллисто. — Кое-кто успел сбежать и спрятаться в своих усадьбах, но основная часть даже предположить не могла, что мы будем действовать.

— Вы не можете этого сделать! — лицо Бэбсона казалось куском непропечённого теста. — Что мы такого сделали? Закон…

— Мы можем прекратить вашу деятельность, — прервал его Тавернер, — на чисто коммерческих основаниях. Вы использовали имя Янси для рекламы различных товаров. Такого человека не существует. Я расцениваю это, как нарушение установлений об этике рекламной деятельности.

Бэбсон захлопнул рот со стуком.

— Не… существует?.. Но все вокруг знают Джона Янси! Он… — Бэбсон замешкался, — он повсюду!

Внезапно в его пухлой руке появился маленький пистолетик. Он нелепо взмахнул им, но Дорсет неуловимым движением выбил его из руки и пистолет отлетел в угол. Бэбсон зашёлся в истерике.

— Веди себя как мужчина, — сказал Дорсет, застёгивая наручники, но тщетно: Бэбсон слишком ушёл в собственный мир.

Тавернер удовлетворённо направился во внутренние офисы, мимо кучек ошарашенных янсеров, шёпотом обсуждающих происходящее, и обслуживающего персонала. Он кивнул сидящему за столом Зиплингу и глянул на экран. Первый модифицированный гештальт как раз проходил через сканер.

— Итак, — спросил Тавернер, когда гештальт закончился, — как оно, на ваш взгляд?

— Мне кажется, пойдёт, — Зиплинг заметно нервничал. — Надеюсь, мы не слишком резко меняем картинку… в конце концов мы потратили одиннадцать лет, чтобы построить всё это. Разрушать придётся так же постепенно.

— Стоит появиться первой трещине, как всё зашатается, — Тавернер направился к двери. — Дальше справитесь сами?

Зиплинг глянул на остальных янсеров, которые не очень уютно себя чувствовали под неусыпным наблюдением Экмунда.

— Да, думаю, справлюсь. А вы куда?

— Хочу посмотреть, как это будет выглядеть на экране. Как это воспримут люди с улицы.

В дверях Тавернер задержался.

— Делать гештальт в одиночку — работа немалая. Особой помощи вам пока не предвидится…

Зиплинг обвёл рукой комнату; его коллеги уже начали втягиваться обратно в процесс.

— Они продолжат работу. Пока им будут платить зарплату, разумеется.

Тавернер прошёл через холл к лифтам и спустился на улицу.

На углу люди уже собирались у большого экрана, ожидая послеобеденного выступления Джона Эдварда Янси.

Гештальт начался как обычно. Зиплинг, несомненно, был способен сделать прекрасный ломтик гештальта — было бы желание. На этот раз он создал практически весь пирог.

Закатав рукава, в грязных рабочих штанах, Янси склонился над клумбой в своём садике — садовый совок в руке, соломенная шляпа надвинута на глаза улыбаясь тёплому сиянию солнца. Он был настолько реален, что Тавернер никогда бы не поверил, что на самом деле такого человека не существует на самом деле — если бы не видел, как подразделения янсеров под руководством Зиплинга тщательно и умело создавали его образ с нуля.

— День добрый, — проговорил Янси, вытирая пот с раскрасневшегося лица, и поднялся с колен, разминая затёкшие ноги. — Ну и денёк сегодня, жарче не придумаешь.

Он показал рукой в направлении кучки примул.

— Высаживал их в почву. Неплохая работёнка.

Пока всё шло хорошо. Толпа бесстрастно внимала ему, поглощая их идеологическую подпитку без особого сопротивления. По всей Каллисто, в каждом доме, школьном классе, офисе, на каждом оживлённом углу люди смотрели один и тот же гештальт. Потом будут ещё повторы.

— Да уж, — повторил Янси, — жарища. Слишком жарко для примул — они любят тень.

Камера, чуть отъехав, продемонстрировала, что Янси заботливо высадил примулы в тени гаража.

— А вот мои георгины, — продолжил он своим мягким, добродушным голосом, каким разговаривают с соседом, — любят побольше солнышка.

Вторая камера показала георгины на солнечном участке, в полном цвету.

Янси плюхнулся в полосатый шезлонг, снял шляпу и вытер лоб платком.

— И если бы кто спросил меня, — сказал он, — что же лучше — солнце или тень, я бы ответил ему: смотря кто ты — примула или георгин.

Он улыбнулся в камеру своей знаменитой улыбкой, совсем по-детски.

— Я-то, наверное, примула. Хочется уже отдохнуть в тенёчке.

Зрители впитывали в себя каждое слово. Это только начало, подумал Тавернер, но сейчас Янси начнёт развивать тему. Его улыбка потускнела и совсем пропала с лица, на смену ей пришёл серьёзный, чуть нахмуренный взгляд, означавший, что сейчас будет высказана глубокая мысль.

— И это, знаете ли, наводит меня на разные мысли, — сказал Янси медленно и задумчиво; рука его потянулась к стакану джина с тоником стакану, в котором ещё несколько часов назад было бы пиво. И рядом со стаканом на столике лежали не «Ежемесячные охотничьи байки», а «Журнал прикладной психологии». Смена реквизита западёт в подсознание зрителей, всё их внимание сейчас приковано к тому, что говорит Янси.

— Я знаю, — говорил Янси, — что кое-кто может сказать, дескать, солнце — это хорошо, а тень — это плохо. Глупости! Солнце подходит для роз и георгинов, но мои фуксии не перенесут жары.

Знаменитые призовые фуксии Янси на мгновение появились на экране.

— Возможно, вы знаете таких людей. Они не понимают одной простой вещи, — Янси, по своему обычаю, запустил руку в копилку фольклора. — Что землянину здорово, то марсианину — смерть. Я вот люблю на завтрак хорошо прожаренную яишенку из пары яиц, чашку сливового компота и слабо зажаренный тост. Маргарет предпочитает хрустящие кукурузные хлопья с молоком. А Ральфу не по вкусу ни то, ни другое, он обожает оладьи. А Фред из соседнего дома, того, что с большой лужайкой, обожает пирог с почками и бутылочку пивка.

Тавернер вздрогнул. Придётся нащупывать дальнейший путь по миллиметру, как в темноте. Но зрители смотрели не отрываясь, ловя каждое слово. Первые тоненькие ростки радикальной идеи: у каждого есть своя собственная система ценностей, свой собственный стиль жизни. У каждого человека есть свои убеждения, свои радости, свой собственный круг вещей, которые он принимает или не принимает.

Конечно, Зиплинг прав, всё это потребует времени. Огромную лентотеку надо будет постепенно заменить, разрушив накопившиеся предписания по всем областям жизни. Начавшись с невинных примул, привьётся новый способ мышления, и когда девятилетний мальчик захочет узнать, справедлива или несправедлива война, он спросит прежде всего собственный разум. Готовых ответов от Янси больше не будет; Зиплинг уже готовит гештальт на эту тему, гештальт, который показывает, что любую войну одни считали справедливой, другие — захватнической.

Тавернер хотел бы сейчас посмотреть этот гештальт, но подготовка его, несомненно, займёт много времени. Это будёт позже, а сейчас Янси мало-помалу меняет свои пристрастия в искусстве. На днях все узнают, что его больше не восхищают пасторальные сценки с трубадурами и пастушками.

Что отныне любимый художник Янси — великий голландец пятнадцатого века, непревзойдённый мастер смерти и дьявольского ужаса — Иероним Босх.

1955

Перевод hotgiraffe

Особое мнение

(The Minority Report)

1

«Я лысею… — вдруг подумалось Андертону. — Лысею, толстею и старею». Эта мысль пришла ему в голову сразу, как только он взглянул на молодого человека, входящего в его кабинет. Но вслух комиссар, конечно, ничего подобного не сказал. Просто отодвинул кресло, решительно поднялся и вышел из-за стола с дежурной улыбкой, протягивая руку.

— Уитвер? — как можно более приветливо осведомился он, энергично пожимая руку молодому блондину и улыбаясь еще шире с напускным дружелюбием.

— Так точно! — откликнулся тот с ответной улыбкой. — Но для вас, комиссар, я попросту Эд. То есть если мы оба не в восторге от пустых формальностей, как я надеюсь?

Выражение юного самоуверенного лица не оставляло сомнений, что вопрос уже исчерпан раз и навсегда: отныне здесь пребудут только Джон и Эд, добрые друзья и коллеги с самого начала. Андертон поспешил сменить тему, игнорируя чрезмерно дружелюбную увертюру.

— Как добрались, без хлопот? Некоторые слишком долго нас ищут.

«Боже праведный, а ведь он наверняка что-то задумал…» — пронеслось у комиссара в голове. Страх прикоснулся к его сердцу холодными пальцами, и Андертон тут же начал обильно потеть. Уитвер непринужденно сунул руки в карманы и с любопытством прошелся по кабинету, разглядывая всю обстановку так, словно примерял ее на себя. Не мог, что ли, переждать хотя бы пару деньков ради простого приличия?!

— Без проблем, — с беспечной рассеянностью ответил Уитвер. Он остановился перед стеллажами, забитыми массивными папками, и жадно впился глазами в досье. — Кстати, я пришел к вам не с пустыми руками, комиссар… У меня есть собственные соображения насчет того, как работает концепция допреступности.

Руки Андертона немного дрожали, когда он принялся раскуривать трубку.

— Да? И как же, любопытно узнать?

— В принципе, неплохо, — сказал Уитвер. — То есть даже очень хорошо.

Андертон пробуравил его пристальным взглядом, но юноша выдержал этот взгляд достойно.

— Это ваше личное мнение, надо понимать?

— Не только, — сказал Уитвер. — Сенаторы весьма довольны вашей работой, я бы даже сказал, полны энтузиазма… То есть насколько это вообще возможно для стариков, — подумав, добавил он.

Внутренне Андертон передернулся, но сохранил внешнее спокойствие, хотя далось ему это нелегко. Интересно, что этот Уитвер думает на самом деле? Какие потаенные мысли копошатся в его аккуратно подстриженной ежиком голове? Глаза у него ясные, пронзительно голубые, в них светится ум, что ничего хорошего не сулит. Уитвер отнюдь не дурак и, вполне понятно, преисполнен амбиций.

— Насколько я понял, — начал Андертон осторожно, — вы мой ассистент, пока я не выйду в отставку. А после вы замените меня на посту комиссара.

— Я тоже так понял, — ответил Уитвер, не задумываясь. — Это может случиться в нынешнем году или в следующем, а может, и через десять лет.

Трубка едва не выпала из непослушных пальцев комиссара.

— Я пока еще не собираюсь на пенсию, — сухо вымолвил он. — Допреступность — это мое собственное детище, и я буду заниматься своим делом столько, сколько захочу. Все зависит исключительно от моего желания.

Уитвер спокойно кивнул, его лицо не выражало ничего, кроме полной безмятежности.

— Само собой разумеется, комиссар.

Андертон, слегка расслабившись, изобразил свою дежурную улыбку:

— Лучше сразу расставить все точки над «i», не так ли?

— Да, и с глазу на глаз, — согласился Уитвер. — Вы — мой начальник, ваше слово — закон! Вот мой единственный ответ. Но не могли бы вы, — сказал он с видимой искренностью, — лично ввести меня в курс здешних дел? Мне бы хотелось освоиться как можно скорее.

Когда они вышли в освещенный желтым светом коридор со множеством дверей, Андертон сказал Уитверу:

— Полагаю, с теорией допреступности вы уже знакомы. Стоит ли говорить о ней сейчас?

— Я знаю лишь то, что известно всему свету, — ответил его новоиспеченный ассистент. — Используя мутантов-ясновидцев, вы просто и эффективно покончили с традиционной пенитенциарной системой, когда преступника подвергали наказанию после его криминального деяния, а не до такового. Однако наказание post factum, как свидетельствует многовековая практика, никогда не являлось надежным средством профилактики преступлений. И уж тем более не воскрешало убитых и не утешало их родственников и друзей.

Они вошли в лифт. Андертон нажал кнопку самого нижнего этажа и начал свою вводную лекцию, пока они ехали:

— Да, тут вы совершенно правы. Но вам следовало отметить также и основной недостаток нашей новой системы. Как оценить тот факт, что мы привлекаем к ответственности человека, который ничего еще реально не совершил?

— Но непременно совершит! — с горячей убежденностью возразил Уитвер.

— К счастью, это не так. Теперь мы находим преступников раньше, чем они успеют нарушить закон. Само понятие преступления, таким образом, перемещается в область метафизики. Мы заявляем, что они виновны, они всегда твердят, что невиновны… И в некотором смысле на них действительно нет вины.

Лифт остановился и выпустил пассажиров в совершенно такой же коридор, залитый желтым светом.

— В нашем обществе больше нет серьезных преступлений, — сообщил Уитверу Андертон. — Но зато теперь у нас есть лагерь передержки, забитый потенциальными преступниками.

Двери открылись и закрылись. Они вступили в святая святых владений аналитического отдела, занимающего в здании участка целое крыло. В помещении, представшем перед их глазами, возвышались впечатляющие горы оборудования: это были приемники данных, анализаторы, компараторы и прочие компьютерные механизмы, которые сохраняли, изучали и обрабатывали поступающую информацию. И где-то там, посреди всей этой машинерии, сидели три провидца, почти невидимые в клубках обвивающих их проводов.

— Вот они, — сухо произнес Андертон. — Как вам это понравится?

В мрачной полутьме сидели три бормочущих, пускающих слюни идиота. Любое невнятное слово, слетающее с их мокрых губ, каждое невнятное словосочетание, даже случайный слог или бессмысленный звук — все это скрупулезно записывалось, анализировалось, подвергалось сравнению, разбиралось на отдельные морфемы, фонемы, дистинктивные признаки и снова собиралось воедино в форме визуальных символов, которые записывались на информационные карты, автоматически распределяемые по разным маркированным лоткам на основе различных ключевых слов и выражений.

Эти слюнявые идиоты бормотали изо дня в день, из года в год, прикованные металлическими скобами к специальным креслам с высокой спинкой, подсоединенные металлическими клеммами к разноцветным перепутанным проводам. Все их физиологические нужды удовлетворялись автоматами, а других у них попросту не было. Они бормотали или дремали, они не жили, а вели растительное существование, их разум был пуст и потерян, постоянно блуждая в тенях.

Но были это тени не сегодняшнего дня… Трое бормочущих уродцев с огромными головами и атрофированными телами интуитивно созерцали Будущее, и вся техника аналитического отдела была нацелена на то, чтобы расшифровать их невнятные предсказания. Пока умственно отсталые провидцы сумбурно лепетали, заикались и стонали, машины с невероятной чуткостью улавливали и записывали каждое словечко.

С лица Уитвера впервые сползло выражение беззаботной самоуверенности и проступило болезненное смятение. Это была гремучая смесь стыда и морального шока.

— Не слишком-то приятное зрелище, — медленно проговорил он.

— Я даже представить не мог, что они настолько… — тут Уитвер запнулся, подбирая подходящее выражение, — ну, что они такие ужасные уроды.

— О да, они уродливы и убоги, — согласился Андертон. — И в особенности женщина… вон та, Донна. Ей сорок пять, но с виду она не старше десяти. Талант провидца целиком поглощает все остальное, так как участки мозга, ответственные за эспер-восприятие, нарушают баланс фронтальной части коры. Но нам-то что до этого? Мы нуждаемся в пророчествах и получаем от них то, что нам необходимо. Они сами не знают, что говорят, зато мы их понимаем.

Подавленный Уитвер пересек комнату, подошел к одному из лотков и взял из него стопку инфокарт.

— Эти имена только что поступили?

— Очевидно. Я еще не просматривал, — раздраженно сказал Андертон, быстро отбирая у него всю пачку. Уитвер продолжал стоять перед лотком, наблюдая за машинами, как завороженный. Наконец в пустом лотке появилась новая карта. Затем еще одна и еще. Потом из отверстия посыпался целый поток, одна карточка за другой.

— Как далеко они способны заглянуть?

— Видение у них достаточно ограниченное, — продолжил свои объяснения Андертон. — Всего на неделю или две вперед. При том, что большая часть информации не относится к нашему участку. Мы передаем ее по назначению, а другие отделы, в свою очередь, передают информацию нам. В каждом уважающем себя управлении есть свой подвал с обезьянками.

— Обезьянками? — Уитвер взглянул на него почти с испугом. — А, я понял… Ничего не вижу, ничего не слышу и так далее? Очень смешно.

— Серьезнее некуда. — Андертон автоматически подхватил очередную пачку инфокарт, накопившихся за время их разговора. — Теперь насчет поступивших сюда имен… Часть из них просто отсеется за полной ненадобностью. Из оставшихся карточек подавляющее большинство указывает на мелкие преступления: воровство, уклонение от налогов, вымогательство и грабеж. С помощью методики до-преступности мы сократили общее количество преступлений на 99,8 процента! Тяжкие, вроде убийства или государственно^ измены, всплывают крайне редко… Мало кто способен на такое решиться, если всем известно, что преступник будет арестован за неделю до того, как осуществит свое намерение.

— А когда зарегистрировано последнее реальное убийство?

— Пять лет назад, — не без гордости ответил Андертон.

— Как это произошло?

— Преступнику удалось ускользнуть от группы захвата. Кстати, у нас была вся необходимая информация: имена убийцы и жертвы, точные детали преступления, включая даже место, где это случится. И тем не менее, невзирая на все наши усилия, преступник выполнил то, что задумал… — Комиссар пожал плечами. — Ну что же, всех негодяев мы все-таки поймать не можем, но успешно обезвреживаем подавляющее большинство.

— Всего одно убийство за пять лет? — К Уитверу вернулась вся его самоуверенность. — Впечатляющее достижение! Вы должны этим гордиться, комиссар.

Помолчав, Андертон негромко сказал:

— Я и горжусь. Теорию допреступности я разработал еще тридцать лет назад. В те времена каждый честолюбец только и думал о том, как бы поскорее и поплотней набить свой карман. Но я мечтал совершить нечто стоящее, что могло бы навсегда изменить наше общество и принести реальную пользу… — Вздохнув, он небрежно передал пачку инфоркарт Уолл и Пейджу, своему заместителю по «обезьяннику». — Взгляни, Уолли, есть ли тут наши дела.

Когда Пейдж ушел с инфокартами, Уитвер задумчиво произнес:

— Это очень большая ответственность.

— Конечно, — согласился Андертон. — Если мы упустим хотя бы одного преступника, как это произошло пять лет назад, на нашей совести окажется еще одна человеческая жизнь. Вся ответственность возложена на нас, и если мы ошибаемся, кто-то умирает. — Он подобрал три новых инфокарты, выброшенных в лоток машиной. — Общество оказало нам доверие, и мы обязаны его оправдать.

— У вас когда-нибудь возникало искушение… — Уитвер запнулся и слегка покраснел. — Я просто хотел сказать, что некоторые из тех, кто попадается на ваш крючок, готовы, вероятно, предложить вам любые деньги…

— Это совершенно бесполезно, — усмехнулся Андертон. — Дубликаты всех инфокарт автоматически поступают в армейскую штаб-квартиру. Как говорится, доверяй, но проверяй! Это называется системой сдержек и противовесов. Армейцы присматривают за нами постоянно, и если бы полицейским захотелось нажиться… — Он бросил беглый взгляд на верхнюю карточку и внезапно замолчал, крепко стиснув зубы.

— Что случилось? — с любопытством поинтересовался Уитвер.

— Ничего. — Комиссар аккуратно сложил верхнюю карточку и быстро сунул в нагрудный карман. — Абсолютно ничего, — резко повторил он, не глядя на собеседника.

Опешивший Уитвер внезапно густо побагровел, как это случается с блондинами.

— Я понял. Я вам очень не нравлюсь, не так ли?

— Это правда, — честно признался Андертон. — Вы мне не нравитесь, однако…

Однако не до такой же степени, в самом деле?! Он сам никогда бы не поверил, если бы ему сказали, что он настолько ненавидит молодого Уитвера. Нет, это совершенно невозможно, и тем не менее… В карточке значилась его фамилия, причем в самой первой строке: это обвинение в будущем убийстве! Согласно кодированному сообщению, комиссар полиции допреступности Джон Э. Андертон намеревался убить человека в течение ближайшей недели.

Нет, в это Андертон поверить никак не мог. Он был абсолютно убежден, что на такое просто не способен.

2

Во внешнем офисе его молоденькая и хорошенькая жена Лиза горячо обсуждала с Пейджем какие-то дела управления. Она так увлеклась этой дискуссией, что даже не взглянула на мужа, когда тот появился вместе со своим новым помощником.

— Привет, дорогая, — сказал Лизе Андертон.

Уитвер промолчал, но его голубые глаза заметно оживились при виде темноволосой красотки в щегольской полицейской форме. Лиза отвечала за связи с общественностью, но Уитверу было известно, что прежде она работала у Андертона секретаршей.

Заметив явный интерес будущего преемника к своей жене, Андертон поспешно прокрутил в голове одну из возможных версий. Чтобы подкинуть в машину поддельную инфокарту, нужно обзавестись сообщником внутри организации, имеющим доступ к компьютерам аналитиков. Участие Лизы в заговоре против мужа казалось невероятным, однако такая возможность все-таки существовала.

В принципе, заговор мог оказаться гораздо шире и включать в себя нечто большее, чем фальшивая карточка, подсунутая в машину где-то на пути к конечному лотку. Возможно, что изменены также оригиналы записей! На самом деле даже определить невозможно, насколько далеко могло бы зайти заинтересованное лицо… Холодный страх снова коснулся сердца Андертона, когда он начал обдумывать разнообразные возможности. Его первое побуждение — взломать все машины и уничтожить все записанные в них данные! — было, разумеется, примитивным и бессмысленным. Вполне вероятно, что записи соответствуют информации на карточке, и тем самым комиссар окончательно похоронил бы себя.

У него было чуть меньше двадцати четырех часов, после чего армейцы сравнят полицейские инфокарты со своими дубликатами и обнаружат расхождение. И тогда они найдут в своих файлах дубликат той карточки, которую он стащил. Правда, он украл только одну из двух копий, а значит, с таким же успехом мог бы выложить ее прямо на стол Пейджа для всеобщего обозрения…

Из окна послышался рев моторов, это полицейские патрули отправлялись в очередной объезд. Сколько времени пройдет, прежде чем одна из таких машин остановится перед крыльцом его собственного дома?

— Что-то случилось, дорогой? — заботливо спросила его Лиза. — На тебе лица нет, словно ты встретился с привидением.

— Все в порядке, — заверил жену Андертон.

Тут Лиза наконец заметила Эда Уитвера:

— Дорогой, это тот самый новичок, о котором ты говорил?

Комиссар устало представил ей нового коллегу. Лиза очаровательно улыбнулась Уитверу. Обменялись ли они при этом понимающими взглядами? Андертон не заметил. Господи, он уже начал подозревать всех и каждого! Не только молодую жену и нового сослуживца, но и с десяток старых приятелей.

— Вы родом из Нью-Йорка? — спросила Лиза.

— Нет, я родился и провел большую часть жизни в Чикаго, — ответил Уитвер. — А здесь я пока живу в отеле, в самом центре города… Подождите, у меня тут где-то есть карточка с названием!

Пока Уитвер торопливо рылся в карманах, Лиза предложила:

— Не хотите ли присоединиться к нам за ужином? Раз уж нам придется работать вместе, почему бы не познакомиться поближе?

Андертону стало совсем плохо. Случайно ли его жена так дружелюбна по отношению к новичку или совсем не случайно? В любом случае Уитвер примет приглашение на вечер, и это будет весьма удобным предлогом, чтобы тщательно осмотреть их дом. Не на шутку встревоженный, он импульсивно повернулся и направился к двери.

— Ты куда, дорогой? — удивилась Лиза.

— Обратно в свой «обезьянник», — буркнул он. — Надо бы проверить кое-какую информацию, прежде чем она попадется армейцам на глаза.

Он выскочил в коридор прежде, чем жена успела придумать вескую причину, чтобы его удержать. Очень быстро прошел к внешней лестнице и уже начал спускаться, когда Лиза вдруг догнала его, задыхаясь.

— Что на тебя нашло? — сердито спросила она, крепко ухватив его за локоть и преграждая дорогу. — Ты просто взял и сбежал! Сегодня ты ведешь себя довольно странно, так все говорят.

Толпа обтекала их со всех сторон, обычная послеобеденная толпа. Не обращая внимания на прохожих, Андертон резко выдернул локоть.

— Я должен бежать, пока еще не поздно.

— О чем ты говоришь? Почему?

— Потому что меня подставили. Очень хитро и ловко. Эта тварь Уитвер желает заполучить мое место, а через него ко мне подбирается Сенат.

В глазах Лизы мелькнул настоящий ужас.

— Твой ассистент?! Но с виду он такой приятный, милый молодой человек…

— Ага, очень милый и приятный. Как мокасиновая[1] змея.

Теперь в ее глазах проступило недоверие.

— Извини, но мне как-то не верится, дорогой. Боюсь, ты слишком переутомился… — Лиза неуверенно улыбнулась. — Какой резон Эду Уитверу тебя подставлять, сам посуди? И как бы ему удалось, даже если он захочет? Но я уверена, что Эд никогда…

— Эд?

— Так его зовут, разве я ошибаюсь?

Тут до Лизы дошло, и она опять рассердилась. Ее карие глаза вспыхнули гневным, протестующим огнем.

— Значит, ты уже всех подозреваешь, в том числе и меня? Ты веришь, что я каким-то боком замешана в этом деле?

Андертон задумался и сказал:

— Пока — нет.

— Это неправда! Именно так ты и думаешь. — Лиза придвинулась ближе, пристально глядя ему в глаза. — Может, тебе действительно нужно уехать на пару недель, отдохнуть? Ты ведешь себя как настоящий параноик. Подумать только, вокруг тебя плетется заговор! А доказательства у тебя хоть какие-нибудь есть?

Андертон вынул из бумажника украденную карточку и протянул жене.

— Вот, посмотри.

Лиза взглянула на карточку, судорожно сглотнула, и все краски разом сбежали с ее лица.

— Расклад совершенно очевиден, — сказал он Лизе по возможности спокойно. — Это обвинение дает Уитверу законную возможность сместить меня с поста комиссара, не дожидаясь моей отставки. Они прекрасно знают, что я собирался поработать еще несколько лет!

— Но, дорогой…

— Когда меня уберут, настанет конец пресловутой системе сдержек и противовесов. Агентство допреступности потеряет свою независимость. Нас и всю полицию станет контролировать Сенат… А потом сенаторы приберут к рукам и армию. Все логично до безобразия! И конечно, я ненавижу Эда Уитвера… И разумеется, у меня есть мотив для убийства. Кому понравится, если его выбросят на свалку, а на его место сядет молодой карьерист?.. Да, все это вполне вероятно и логично, но только у меня нет никакого желания покончить с Эдом Уитвером. Однако доказать я ничего не могу, и что же теперь делать?

Бледная Лиза покачала головой.

— Я не знаю, дорогой, но только…

— Сейчас я иду домой, — мрачно сказал Андертон. — Упакую вещички и… дальнейшие планы придется строить на ходу.

— Ты и вправду хочешь сбежать?

— Конечно. Лучше всего в одну из центаврианских колоний, кое-кому это удалось. Сейчас у меня в запасе почти полные сутки форы. А ты пока вернись на работу, тебе ведь ничего не грозит.

— Ты что, вообразил, что я пожелаю удрать, с тобой? — спросила Лиза насмешливо.

Андертон в изумлении уставился на жену.

— А разве нет?.. Да, я вижу, что ты мне не веришь. По-твоему, я все это выдумал? — Он грубо выхватил у нее из рук измятую карточку. — И даже эта улика тебя не убедила?

— Нет, — быстро сказала жена, — совсем не убедила. Ты плохо изучил свою улику, дорогой! Взгляни еще раз, и ты увидишь, что фамилия Уитвера там не значится.

Комиссар с недоверием взглянул на инфокарту.

— Никто не утверждает, что ты хочешь убить Эда Уитвера, — торопливо продолжала Лиза тонким, захлебывающимся голосом. — Эта карточка настоящая, разве ты не понял? Посмотри на нее внимательно, Эд тут совершенно ни при чем! И никто никаких заговоров против тебя не плетет!

Андертон в замешательстве смотрел на карточку. Его жертвой был совсем не Эд Уитвер. В пятой строке инфокарты стояло имя: ЛЕОПОЛЬД КАПЛАН.

Леопольд Каплан!

Он не знал этого человека.

3

Дома было прохладно и пустынно. Андертон сразу начал собирать вещи для путешествия, и пока он этим занимался, его обуревали самые разные мысли.

Возможно, что насчет Уитвера он ошибался, но кто может быть в этом уверен? В любом случае заговор оказался намного шире и сложнее, чем он прежде предполагал. Эд Уитвер в этой новой перспективе гляделся всего лишь второстепенной фигурой, марионеткой, которую дергает за ниточки кто-то еще. Совсем другая, почти невидимая на мрачном заднем плане личность.

Он совершил большую ошибку, показав карточку Лизе. Нет никаких сомнений, что Лиза опишет ее Уитверу во всех подробностях. И тогда у него почти не останется шансов убраться с Земли и узнать наконец, какова жизнь на дальних планетах.

Когда он сортировал вещи, наваленные на супружеской кровати, за спиной у него скрипнула половица. Андертон обернулся со старой теплой охотничей курткой в руках и увидел перед собой убедительное рыло A-пистолета. Пистолет держала рука в кожаной перчатке, которая принадлежала крупному неизвестному мужчине в коричневом плаще.

— Быстро же вы, однако, — с горечью проговорил комиссар. — Она даже не взяла тайм-аут на раздумье, верно?

Лицо незнакомца не изменило своего профессионального выражения.

— Не знаю, о чем ты. А ну давай, пошли!

Андертон уронил куртку на пол и запротестовал:

— Вы не из моего агентства! И по-моему, вообще не из полиции!

Но протестовать было бесполезно. Он был выведен из дома и направлен к поджидающему у обочины лимузину. Неожиданно возникли еще три здоровяка и впихнули его в машину. Дверцы захлопнулись, и лимузин, быстро набирая скорость, рванул по автостраде прочь из города. На лицах сопровождающих застыло безразличное выражение. За окнами мелькали какие-то пустые поля, темные и печальные.

Пока Андертон пытался сообразить, что происходит, автомобиль свернул с автострады и вскоре въехал в темный подземный гараж. Кто-то прокричал приказание. Тяжелые металлические створки позади машины захлопнулись, и сразу загорелся верхний свет. Водитель выключил мотор.

— Вы еще об этом пожалеете, — хрипло пригрозил Андертон, когда его вытащили из лимузина. — Вам хотя бы известно, кто я такой?

— А как же, — сказал здоровяк в коричневом плаще.

Под дулом пистолета его заставили подняться вверх по лестнице, ведущей из подземного гаража в просторный, застеленный пушистыми коврами холл. Совершенно очевидно, это была роскошная частная резиденция, расположенная в одном из редких загородных уголков, не затронутых войной. В дальнем конце холла Андертон заметил открытую дверь, за дверью виднелись книжные полки.

Кабинет был обставлен аскетично, но с большим вкусом. На столе горела лампа, рядом с ней сидел человек, чье лицо было наполовину в тени, и дожидался гостя. Этого человека Андертон прежде никогда не видел.

Когда процессия остановилась у стола, ожидающий вынул из футляра хрупкие очки без оправы, нервно нацепил их на нос, захлопнул футляр и быстро облизнул сухие губы. Ему было около семидесяти, а может, и больше. Под мышку ему упиралась тонкая серебряная трость. Тело у него было худое, жилистое, осанка странно закостенелая. То немногое, что сохранилось от его шевелюры, имело пепельно-коричневый цвет и было аккуратно распределено тонким слоем по бледному черепу. Только юркие глаза за стеклышками очков казались совершенно живыми, цепкими и всегда настороже.

— Это и есть Андертон? — спросил он у коричневого плаща резким, капризным голосом. — Где вы его откопали?

— Дома, он паковал чемоданы. Как мы и думали.

— Паковал чемоданы… — Хозяин кабинета снял очки и аккуратно уложил их в футляр. — Послушайте, — грубовато бросил он Андертону, — что это вам в голову взбрело? Вы спятили, должно быть?

Как можно захотеть убить человека, которого ни разу в жизни не видел?

Этот старик, как наконец догадался комиссар, и был загадочный Леопольд Каплан.

— Нет, сначала я вас спрошу, — быстро сказал он Каплану. — Вы хотя бы понимаете, что сотворили? Я комиссар полиции и могу упрятать вас лет на двадцать за похищение человека!

Он мог бы еще многое добавить, чтобы усугубить впечатление, но тут в голове Андертона промелькнула догадка.

— Как вы узнали? — резко спросил он, невольно прикоснувшись к карману, где лежала сложенная инфокарта. — До армейской проверки осталось еще…

— Успокойтесь, ваши сотрудники тут ни при чем, — раздраженно перебил его Каплан. — А то, что вы обо мне никогда не слыхали, меня нисколько не удивляет. Леопольд Каплан, генерал Объединенной армии Западного Альянса, вышел в отставку сразу после окончания англо-китайской войны в связи с упразднением ОАЗА.

Теперь события обрели определенный смысл. Андертон вообще-то и раньше подозревал, что армейцы немедленно обрабатывают поступающие к ним дубликаты инфокарт. Знание всегда предпочтительней незнания, поэтому он почувствовал себя более уверенно и сказал:

— Ладно, вы меня заполучили. И что теперь?

— Уничтожать я вас не собираюсь, — сказал Каплан, — что очевидно. Иначе вы узнали бы об этом из ваших жалких карточек. Но я хочу удовлетворить свое любопытство. Мне кажется невероятным, чтобы человек вашего положения вдруг задумал убить совершенно незнакомого человека… Нет, тут должно быть что-то еще, но, честно говоря, я пребываю в замешательстве. Какая-то новая полицейская стратегия? — Старик пожал плечами. — Но тогда бы полиция позаботилась, чтобы этот дубликат до нас не дошел.

— Если только его не подбросили специально, — заметил один из охранников.

Каплан поднял юркие птичьи глаза на комиссара.

— А вы что думаете?

— Именно что подбросили, — ответил Андертон, посчитав, что лучше честно поделиться своими догадками по этому поводу. — Полагало, что это «предсказание» сфабриковала клика заговорщиков в полицейском управлении, чтобы меня подставить. Дальше все просто: я арестован, комиссаром становится мой новый ассистент и заявляет, что предотвратил убийство в лучших традициях допреступности. Настоящего убийства никто не планировал.

— Никакого убийства не будет, тут я согласен, — мрачно заявил Каплан. — Я передам вас в руки правосудия.

— Как вы можете! — в ужасе запротестовал комиссар. — Меня посадят, и я никогда не сумею доказать…

— А мне плевать, что вы там докажете или не докажете, — грубо прервал его Каплан. — Я должен убрать вас с дороги ради собственной безопасности.

— Вообще-то он собирался уехать, — сказал охранник в коричневом плаще.

— Вот именно, и как можно дальше! — от волнения Андертон даже вспотел. — Если меня схватят, то сразу посадят, а новым комиссаром станет Уитвер. Заберет у меня все — и работу, и жену… — Его лицо исказилось. — Они с Лизой наверняка заодно.

Каплан, казалось, засомневался. Но затем нахмурился и покачал головой.

— Нет, рисковать я не могу и не стану. Если это действительно заговор против вас… Мне очень жаль, но это ваша проблема, не моя. Впрочем, — он бледно улыбнулся, — могу пожелать удачи. — Потом он повернулся к охранникам. — Доставьте его в полицию, парни, и сдайте высшему руководству.

Каплан назвал своим людям имя исполняющего обязанности комиссара и с удовольствием проследил за реакцией пленника.

— Уитвер! — убитым голосом пролепетал Андертон.

— Да, ваш Уитвер уже захватил власть, — сообщил ему Каплан. — Видимо, торопится раздуть свой авторитет за ваш счет… — Он включил радио, покрутил ручку настройки и поймал волну.

Профессиональный голос диктора читал объявление: «…не оказывать помощь беглому преступнику. Все граждане должны помнить о своей ответственности в случае отказа содействовать группе захвата. Управление полиции принимает чрезвычайные меры по обнаружению и поимке Джона Эллисона Андертона. Повторяем! Полицейское управление принимает меры по обнаружению и обезвреживанию бывшего комиссара Джона Эллисона Андертона, который объявлен потенциальным убийцей и как таковой лишен всех прав на свободу и привилегий…»

Каплан выключил радиоприемник, и голос умолк.

— Шустрый мальчик, — пробормотал Андертон апатично. — Лиза, должно быть, сразу побежала к нему.

— А какой смысл ему ждать? — усмехнулся Каплан и кивнул своим людям. — Отвезите его в город! Что-то мне не по себе, когда поблизости бывший комиссар полиции. Хочу посодействовать новому комиссару Уитверу в поимке опасного преступника.

4

Холодный нудный дождь стучал по мостовой, когда лимузин Каплана въехал в Нью-Йорк и покатил по направлению к полицейскому участку Андертона.

— Хозяина тоже можно понять, — сказал ему один из конвоиров.

— Будь ты сам на его месте, то поступил бы точно так же.

Андертон отмалчивался, мрачно глядя в окно.

— В конце концов, ты не один такой. Один из многих, и там у тебя будет своя компания, — продолжал охранник. — Тысячи людей живут в этом лагере. Может, тебе там понравится. Возможно, ты даже не захочешь его покидать.

Андертон смотрел, как пешеходы за окном спешили по своим делам или старались поскорее убраться с мокрого тротуара под какой-нибудь навес. Он не испытывал никаких эмоций, ощущая лишь огромную усталость. Безразлично следя за нумерацией домов, он понимал, что машина приближается к хорошо знакомому зданию.

— Этот Уитвер, похоже, крепко взял быка за рога, — продолжал гнуть свое охранник. — Ты с ним знаком?

— Всего полчаса, — хмуро ответил Андертон.

— И он так сильно хотел стать начальником, что тут же тебя подставил? Ты уверен?

— Какая теперь разница.

— Просто интересно, — сказал человек Каплана. — Значит, ты бывший комиссар полиции… В лагере будут рады тебя увидеть. Такого большого человека люди наверняка не забыли.

— Не сомневаюсь, — согласился Андертон.

— Уитвер времени зря не теряет. Думаю, Каплан с ним прекрасно сработается, — заключил охранник. И тут же взглянул на комиссара почти умоляюще. — А ты уверен, что тебя и впрямь подставили?

— Абсолютно, — скучным голосом сказал Андертон.

— И ты не собирался убивать Каплана? Выходит, эта твоя методика впервые дала осечку, так? Ты ни в чем не виноват, но осужден согласно одной из твоих же карточек. А может, до тебя осуждали и других невиновных?

— Все может быть, — безучастно сказал Андертон.

— А если твоя система вообще неправильная? Ты ведь не собираешься никого убивать. Может быть, осужденные тоже не собирались. Ты поэтому сказал Каплану, что хотел бы остаться на свободе? Чтобы доказать, что система ошибается? Если хочешь, давай это обсудим.

Еще один охранник включился в разговор.

— Только между нами… Это и вправду заговор? Почему ты считаешь, что тебя подставили?

Андертон тяжело вздохнул. Теперь он уже ни в чем не был уверен. Возможно, он каким-то образом очутился в замкнутом, бессмысленном кольце времени, где нет ни причин, ни следствий, ни начала, ни конца. Или он был готов признать, что пал жертвой собственных невротических фантазий, порожденных неуверенностью в завтрашнем дне, и покорно сдаться без борьбы. На него с новой силой навалилась адская усталость. Нет смысла сражаться за недостижимое, когда все инфокарты мира против тебя.

Отчаянно завизжали тормоза. Водитель тщетно пытался восстановить контроль над лимузином, судорожно ухватившись за руль и впечатав в днище тормозную педаль. Огромный фургон выехал на перекресток, вынырнув из тумана, и перегородил дорогу. Нажми водитель сразу на газ вместо тормоза, и они бы проскочили, но теперь уже было поздно исправлять ошибку. Лимузин обреченно завилял, накренился, на секунду промедлил и врезался наконец в хлебный фургон, сминаясь в гармошку.

Сиденье под Андертоном подпрыгнуло и припечатало его лицом к задней дверце. Боль, неожиданная и невыносимая, взорвалась в его мозгу, когда он попробовал приподняться и встать на дрожащие коленки. Где-то рядом, в тумане, с треском вспыхнул яркий огонек, и шипящая пламенная струйка, извиваясь, поползла к разбитому каркасу лимузина.

Откуда-то взялись чьи-то руки и потащили его наружу из машины. Тяжелая подушка сиденья сдвинулась в сторону, и Андертон сам не понял, как оказался на ногах, опираясь на темную фигуру своего спасителя. Почти повиснув на незнакомце, он позволил ему увести себя в темную аллею неподалеку.

Вдали истошно взвыли сирены полицейских машин.

— Будешь жить, — сказал ему прямо в ухо низкий хрипловатый голос. Этого голоса Андертон прежде никогда не слышал, он был такой же холодный и настойчивый, как проливной дождь, бьющий ему прямо в лицо. — Ты понимаешь, что я тебе говорю?

— Да, — выдавил из себя Андертон, бесцельно теребя изодранный в лохмотья рукав рубашки. Глубокий порез на его щеке начал больно пульсировать и саднить. Полуоглушенный и контуженный, он не мог сориентироваться в обстановке.

— Как?.. Вы не…

— Молчи и слушай меня, — быстро сказал Андертону его спаситель.

Это был очень большой и крепкий, даже толстый мужчина. Его огромные руки надежно поддерживали Андертона, который прислонился к какой-то мокрой кирпичной стене в надежде скрыться от назойливого дождя и дрожащего зарева пылающих машин.

— Нам пришлось это сделать, — сказал неизвестный. — Другого выхода не было, осталось слишком мало времени. Мы думали, Каплан продержит тебя гораздо дольше.

— Кто вы? — умудрился выговорить Андертон.

Мокрое, все в блестящих дождевых каплях лицо скривилось в невеселой усмешке.

— Моя фамилия Флеминг. Мы еще встретимся. А сейчас у нас примерно минута до того, как сюда нагрянут полицейские. — Он сунул в руки Андертона небольшой плоский пакет. — Здесь достаточно денег на первое время, чтобы продержаться. И все необходимые документы. Мы будем связываться с тобой… Иногда. — Его ухмылка стала шире и закончилась нервным смешком. — Пока ты не докажешь свою невиновность!

Андертон озадаченно моргнул.

— Значит, все-таки заговор?

— А что же еще? — Флеминг смачно выругался. — Я вижу, тебе уже задурили мозги?

— Ну, я думал… — пробормотал комиссар. Говорить ему было трудно, похоже, он лишился переднего зуба или двух. — Моя должность… моя жена с этим Уитвером… естественно…

— Не обманывай себя, ты сам все знаешь. Они поработали очень аккуратно, все рассчитали до минуты. Карточка должна была появиться через час после прихода Уитвера… В общем, первый этап они уже завершили: Уитвер — комиссар, а ты — беглый преступник.

— И кто за этим стоит?

— Твоя драгоценная жена.

У Андертона пошла кругом голова.

— Как… Не может быть, вы уверены?

— Могу поклясться твоей собственной жизнью, — рассмеялся великан и вдруг оглянулся. — Полиция! Вперед по аллее, садись на автобус, сойдешь в районе трущоб. Сними там комнату, купи себе новую одежду и какого-нибудь чтива, чтобы не было скучно. Не дурак, сам сообразишь, что к чему. Но даже не пробуй улететь с Земли, весь внешний транспорт сканируется. Если продержишься там неделю… то больше, возможно, и не потребуется.

— Кто вы такой? — требовательно спросил Андертон.

Флеминг молча отпустил его, дошел до угла и осторожно выглянул на улицу. Первая полицейская машина уже стояла неподалеку от дымящихся останков лимузина. Вокруг места аварии толпились люди в ярких комбинезонах, кто-то уже резал металл и вытаскивал куски наружу, под дождь.

— Считай нас тайным обществом защиты и спасения, — сказал наконец Флеминг. — Что-то вроде полиции, которая присматривает за полицией, чтобы все происходило в самом наилучшем виде.

Его мокрое лицо было серьезно. Мощная рука Флеминга резко подтолкнула Андертона, и тот едва не упал, наступив на кучку мокрого мусора.

— Уходи! Только пакет не потеряй. Может быть, выживешь.

И Андертон, спотыкаясь, побрел по темной аллее к ее дальнему концу.

5

Идентификационная карта была выписана на имя Эрнеста Темпла, безработного электрика, живущего на ежемесячное государственное пособие. У этого Эрнеста где-то в Буффало были жена и четверо детей, а на счету едва ли захудалая сотня баксов. Засаленная гринкарта позволяла ему свободно передвигаться по всей стране, не имея постоянного местожительства. Конечно, человеку в поисках работы приходится много разъезжать, и эти поиски могут завести его далеко от родного дома.

Андертон изучил стандартное описание Эрнеста Темпла, пока ехал через пол города в полупустом автобусе. Очевидно, обе карты были изготовлены специально для него, так как описание вполне соответствовало. Он задумался, насколько совпадают отпечатки пальцев и рисунок мозговой активности… они, конечно, не могут быть идентичны. Да, с виду документы недурны, но сработают лишь при самом поверхностном осмотре, хотя и это лучше, чем ничего.

К документам прилагались десять тысяч наличными. Андертон сунул деньги и карточки в карман и только теперь обратил внимание, что на листке бумаги, в который были завернуты доллары, аккуратно напечатано некое послание. На первый взгляд, это послание показалось ему совершенно бессмысленным, так что Андертон в замешательстве перечел его несколько раз: «Наличие БОЛЬШИНСТВА логически предполагает существование МЕНЬШИНСТВА».

Наконец автобус доехал до обширного района трущоб, растянувшихся на многие мили. Дешевые гостиницы, забегаловки, полуразвалившееся жилье, так и не восстановленное после воздушных налетов. Андертон встал, чтобы выйти на первой же автобусной остановке.

Несколько оставшихся сидеть пассажиров с ленивым любопытством разглядывали его изодранную одежду и кровоточащий порез на щеке, но ему было уже все равно.

Зато портье захудалой гостиницы не интересовался ничем, кроме чаевых. Андертон без лишних вопросов получил ключ, поднялся на второй этаж и отпер узкий, темноватый, припахивающий плесенью одноместный номер. С невероятным облегчением он сразу запер дверь и опустил занавески. Комнатка была крошечная, но оказалась чистой. Кровать, платяной шкаф, настенный календарь, стул, лампа, радиоприемник с прорезью для четвертака.

Он сунул в эту прорезь двадцать пять центов и тяжело плюхнулся на кровать. Все основные станции, разумеется, передавали полицейскую сводку. Беглый преступник — невероятная сенсация, нечто совершенно экзотическое. Нынешнее поколение о подобном даже не слыхало. Публика и журналисты вопили.

«…Этот человек использовал свое высокое служебное положение, чтобы скрыться, прежде чем обвиняющая его информация попадет в руки полиции. — Профессионально поставленный голос диктора выражал благородное негодование. — Обладая должностным приоритетом, он первым просматривал поступившие инфокарты и использовал доверие, оказанное ему народом, чтобы нарушить обычную процедуру обнаружения и ареста. За все время, пока преступник находился на посту комиссара полиции, он арестовал и сослал множество потенциально виновных личностей, сохранив тем самым жизни многих невинных людей. Этот человек, по имени Джон Эллисон Андертон, создал теорию, а затем и систему допреступности. Профилактика преступлений базируется на досрочном обнаружении и аресте потенциальных преступников. Система Андертона работает на основе так называемых рапортов, которые получают от мутантов, способных предвидеть грядущие события. Эти три провидца, чья основная функция…»

Голос диктора прервался, когда Андертон зашел в миниатюрный санузел и закрыл за собою дверь. Он разделся, напустил в умывальник воды и начал осторожно смывать с раненой щеки подсохшую кровь. Вату, бинты, медицинский спирт и все остальное, что могло понадобиться, он уже приобрел в аптечном ларьке на углу. А завтра утром купит себе целую и чистую, но обязательно поношенную одежду. Ведь теперь он безработный электрик, а не попавший в аварию полицейский комиссар.

Радио в комнате продолжало вещать, но Андертон воспринимал его бормотание лишь на подсознательном уровне. Стоя перед тусклым надтреснутым зеркальцем, он озабоченно разглядывал и трогал пальцем сломанный передний зуб.

«Система из трех провидцев своими корнями уходит в компьютерную практику середины нашего века. Как в то время проверяли результаты компьютерных расчетов? С помощью второго, совершенно идентичного компьютера, в который вводились те же исходные данные. Но двух компьютеров не всегда достаточно. Если полученные от них результаты не сходятся, невозможно определить априори, какой из двух ответов верный. Решение этой проблемы базируется на статистическом методе и состоит в том, что для проверки результатов первых двух компьютеров используется третий. Таким способом получают так называемый рапорт большинства, или РБ. Если результаты двух из этой тройки компьютеров совпадают, именно этот ответ и считается верным, а второй — неверным. Согласно статистическим данным, крайне маловероятно, что два компьютера выдадут один и тот же неверный результат…»

Андертон вздрогнул и метнулся назад в комнату, уронив на пол полотенце. Дрожа от возбуждения, он наклонился над хрипящим радиоприемником, чтобы не пропустить мимо ушей ни единого слова.

«…Поэтому обычно используют трех мутантов. Единодушие всех трех провидцев — желательный, но редко достижимый феномен, как объясняет исполняющий обязанности комиссара полиции Эдвард Уитвер. Гораздо чаще аналитики получают совместный РБ от двух провидцев плюс так называемый рапорт меньшинства, или РМ, от третьего мутанта. РМ, который часто именуют „особым мнением“, отклоняется от РБ по некоторым параметрам, чаще всего это время и место преступления, а также кое-какие второстепенные детали. Такое явление хорошо объясняется теорией „мультивариантного будущего“. Если бы существовала только одна дорога, по которой время ведет нас в будущее, мы не могли бы это будущее изменить, даже владея информацией, полученной от провидцев. Однако успешная работа Агентства допреступности доказывает…»

Взбудораженный, он не мог устоять на месте и забегал по крошечной комнате. РБ! Значит, только две обезьянки выдали ту информацию, что записана на карточке, обвиняющей комиссара Андертона. В этом и состоит смысл послания, которое он обнаружил в пакете с документами и деньгами.

Но как насчет РМ? Что случилось с информацией, поступившей от третьего мутанта? Его «особое мнение» явно не было учтено…

Он взглянул на часы и увидел, что уже больше полуночи. Пейдж давно ушел со службы и не вернется в «обезьянник» до завтрашнего полудня. Шанс был очень невелик, но попробовать стоило. Возможно, Пейдж согласится прикрыть бывшего начальника… Если он откажется, то все будет кончено.

Только рапорт третьего мутанта мог обелить бывшего комиссара полиции Андертона.

6

Между двенадцатью и часом на улицах Нью-Йорка всегда полно народу. Самое суетливое и бестолковое время, поэтому Андертон и выбрал его для звонка в полицейское управление. Он набрал номер из телефонной будки в забитом покупателями супердрагсторе, специально воспользовавшись аудио-, а не видеолинией. Невзирая на мешковатую поношенную одежду и двухдневную щетину, бывшего комиссара все-таки могли опознать.

Голос девушки на коммутаторе был ему незнаком. Андертон поспешил назвать, ей внутренний номер Пейджа. Если Уитвер уже начал заменять персонал своими прихлебателями, то вполне вероятно, ему ответит какой-то незнакомец.

— Слушаю, — после паузы раздался в трубке недовольный голос Пейджа. Быстро оглянувшись, Андертон увидел, что никто не обращает на него внимания. Покупатели разглядывали стеллажи с товарами, продавцы делали свое дело.

— Ты можешь поговорить со мной, Уолли? Не слишком занят?

Молчание на другом конце линии затянулось. Андертон отчетливо

представил себе мягкое, слабовольное лицо Пейджа, вынужденного решать, стоит ему разговаривать с преступником или нет. Наконец Пейдж с запинкой произнес:

— Ты… зачем сюда звонишь?

— На коммутаторе новенькая? Я не узнал голоса, — поинтересовался Андертон, не ответив на вопрос.

— Совсем новенькая, аж блестит. Тут у нас большие перемены…

— Да, я слышал об этом. А как, гм… как твои дела, Уолли?

— Подожди-ка…

В трубке послышались приглушенные шаги, затем звук закрывающейся двери. Потом Пейдж вернулся и сказал:

— Теперь можно говорить спокойнее.

— Насколько спокойнее?

— Ненамного. Ты где?

— Да вот, прогуливаюсь в Центральном парке, — ответил Андертон. — Загораю.

Насколько он мог судить, Пейдж ходил удостовериться, что система отслеживания входящих звонков включена. Возможно, группа захвата уже вылетает. Но у Андертона все равно не было выбора.

— У меня теперь новая профессия, — сообщил он Пейджу. — Я электрик!

— О-о… Э-э… — только и смог промямлить ошарашенный Пейдж.

— И вот я подумал, может, у тебя найдется для меня работенка? Если это нетрудно устроить, я бы с удовольствием заскочил, чтобы проверить ваше базовое компьютерное оборудование. И в особенности банки данных и аналитические блоки «обезьянника». Что скажешь, Уолли?

После паузы Пейдж произнес:

— Вообще-то… да, это можно устроить. Если это действительно так важно.

— Очень важно, — заверил его Андертон. — Когда тебе будет удобно?

— Ну… Я вызвал на сегодня монтеров для проверки внутренней связи… новый комиссар желает, чтобы эта связь работала, как часы… Ладно, ты можешь прийти вслед за монтерами.

— Отлично, я так и сделаю. Когда?

— Скажем, в четыре часа. Вход Б, шестой уровень, а там… там я тебя встречу.

— Это замечательно, — с чувством сказал Андертон и через секунду добавил, прежде чем повесить трубку: — От души надеюсь, Уолли, что до четырех ты продержишься на службе.

Он мигом покинул телефонную будку и уже через несколько секунд затесался в толпу любителей ланча, наводнившую ближайший кафетерий. Тут его точно никто не найдет. Впереди было три с половиной часа ожидания. И это оказались самые долгие часы в его жизни, они тянулись целую вечность, пока Андертон не встретился наконец с Уолли Пейджем в условленном месте.

— Ты совсем спятил? — зашипел на него бледный до синевы Пейдж. — Какого дьявола ты решил вернуться?

— Успокойся, я ненадолго.

В блоке «обезьянника» Андертон внимательно осмотрел каждый закоулок, методично открывая одну дверь за другой.

— Не впускай сюда никого, — сказал он Пейджу. — Другого случая у меня не будет.

— Тебе следовало подать в отставку, пока ты был еще «на коне»!

— Уолли таскался за ним по пятам, сраженный тяжким приступом сочувствия. — А теперь этот Уитвер поднял такую шумиху… Он такую кампанию развел… Все жаждут твоей крови, все и каждый!

Не слушая его, Андертон открыл главный контрольный банк данных аналитической секции и указал на мутантов.

— Который из них выдал «особое мнение»?

— Не спрашивай меня! Я ухожу.

Дойдя до двери, Пейдж все-таки обернулся, молча указал на среднего в ряду мутанта и исчез, беззвучно затворив за собою дверь и оставив Андертона заниматься своим делом в одиночестве.

Значит, средний? Он хорошо знал этого ясновидящего. Маленькая скрюченная фигурка, погребенная под проводами и реле, сидела здесь уже пятнадцать лет. Его звали Джерри, ему было 24 года, и он даже не поднял головы, когда Андертон подошел к нему. Пустые мутные глаза были слепы к физической реальности этого мира, но видели миры, которые еще не существуют, а может, и никогда не будут существовать.

Изначально младенец был диагностирован, как идиот гидроцефалического типа, но когда ему исполнилось шесть лет, психологи, проводящие обязательные тесты, обнаружили у Джерри талант провидца, погребенный в глубине искалеченного мозга. Мальчика направили в специальную правительственную школу, и к тому времени, когда ему исполнилось девять, его латентный талант путем настойчивых тренировок развился до полезного обществу уровня. Но Джерри так и остался идиотом, поскольку сверхразвитый дар целиком поглотил и растворил в себе его зачаточную личность.

Присев на корточки, Андертон начал разбирать щитки, которые защищали бобины с пленкой, хранящиеся в аналитической машинерии. Прозвонив схемы в обратном порядке, от финальных интегрирующих компьютеров до индивидуального оборудования, подключенного к мутанту, он определил, где находится личный банк данных Джерри.

Еще через несколько минут он вынул оттуда дрожащими руками две получасовых катушки с пленкой: это были записи недавно отвергнутой информации, полученной от Джерри и не совпадающей с РБ. Консультируясь с перечнем линейных кодов, Андертон в конце концов отыскал сегмент звукозаписи, имеющий непосредственное отношение к его проклятой инфокарте.

Затаив дыхание, он вставил пленку в ближайший считывающий сканер, запрограммировал его на нужный сегмент, нажал кнопку воспроизведения и начал слушать. Андертону хватило нескольких секунд: с первого же пункта рапорта ему стало ясно, что случилось… Он получил то, что искал, больше ему ничего не было нужно.

Видение Джерри оказалось не в фазе. Дар предвидения от природы неустойчив, поэтому Джерри исследовал немного другую версию будущего, отличную от версии двух других мутантов. Для него информация о том, что комиссар должен совершить убийство, изначально являлась частью исходных данных. Это утверждение и реакция на него Андертона составляли ядро «особого мнения».

Очевидно, что рапорт Джерри полностью отменял рапорт большинства: узнав о том, что ему предстоит совершить убийство, Андертон сделал все, чтобы этого не произошло. Знание о будущем убийстве предотвратило само убийство! Профилактика состояла просто в предупреждении потенциального преступника, и этого было достаточно, чтобы создать новую версию будущего. Однако рапорт Джерри, при перевесе двух голосов над одним, был автоматически признан неверным…

Дрожа от нетерпения, Андертон перемотал пленку назад, сделал для себя моментальную копию рапорта и вернул оригинал на место. Теперь он держал в руках несомненное доказательство своей невиновности. Надо срочно показать эту копию Уитверу, чтобы тот официально объявил обвинительную инфокарту недействительной…

И тут Андертон поразился своей собственной наивности. Уитвер, конечно же, видел эту пленку, что не помешало ему присвоить должность комиссара полиции и пустить по следам Андертона группы захвата. Уитвер не собирался отступать, а виновен Андертон или не виновен, его ничуть не заботило.

Что теперь делать? К кому обратиться за помощью?

— Боже, какой ты все-таки кретин! — раздался позади него взволнованный женский голос.

Он быстро обернулся: у двери в своей безупречной полицейской форме стояла его жена и смотрела на него в ужасном смятении.

— Не беспокойся, — сказал он кратко, показывая ей катушку с пленкой, — я уже ухожу.

Губы ее дрогнули, лицо исказилось, и Лиза отчаянно бросилась к нему.

— Пейдж сказал, что ты здесь, но я не поверила! Он не должен был пускать тебя сюда. Он просто не понимает, кто ты такой!

— Кто я такой? — саркастически переспросил Андертон. — А ты послушай эту запись и тогда узнаешь.

— Не желаю я слушать твою запись! Я просто хочу, чтобы ты убрался отсюда! Эд Уитвер знает, что в «обезьяннике» кто-то есть. Пейдж старается его задержать, но… — Лиза замолчала и прислушалась к звукам за дверью. — Он уже здесь! И запертые двери его не остановят.

— Разве ты не способна повлиять на Уитвера? Попробуй с ним пофлиртовать, может, он и позабудет обо мне.

Лиза взглянула на мужа с горьким упреком.

— На крыше стоит полицейская «лодка». Если пожелаешь удрать… — Ее голос жалко дрогнул, и Лиза замолчала. А потом сказала сухим тоном: — Я вылетаю через минуту. Если хочешь, возьму тебя с собой.

— Хочу, — кивнул Андертон. В конце концов, у него не было выбора.

Доказательство своей невиновности он получил, это правда, но не составил никакого плана для срочной ретирады в случае необходимости. Поэтому Андертон с готовностью последовал за стройной фигуркой своей жены, которая вывела его из «обезьянника» через запасный выход и плохо освещенный коридор, предназначенный для доставки грузов. Ее каблучки гулко постукивали в полутемном безлюдном помещении.

— Это очень быстрая «лодка», — сказала Лиза, обернувшись к нему на ходу. — Она заправлена по полной программе и готова к полету. Я как раз собиралась проинспектировать группу захвата.

7

Сидя за рулем высокоскоростной крейсерской «лодки» полицейского управления, Андертон вкратце обрисовал жене суть рапорта Джерри, записанного на пленке, которую он скопировал. Лиза выслушала его молча, с напряженным лицом. Руки ее праздно лежали на коленях, она то сжимала, то разжимала нервно сцепленные пальцы.

Под ними, как рельефная карта, проплывала скудная сельская местность, израненная войной. Безлюдные регионы, протянувшиеся между городами, испещряли дырочки кратеров, оставшихся от авиационных бомб, и холмики руин, оставшихся от крупных ферм и мелких промышленных предприятий.

— Хотелось бы знать, — сказала Лиза, когда Андертон замолчал, — сколько раз такое уже происходило.

— «Особое мнение»? Очень много раз.

— Нет, я имею в виду, когда один из мутантов не в фазе. Когда третий мутант, использует рапорты остальных, чтобы опровергнуть их предыдущие предсказания. — Глаза ее не мигая смотрели вперед, очень темные и серьезные. — Возможно, половина людей, которых мы отправили в лагеря, невиновны?

— Нет, — уверенно сказал Андертон, хотя уже сам начал сомневаться. — Только я имел возможность увидеть свою инфокарту до того, как делу дали ход. Вот почему мое будущее изменилось.

— Но, — его жена сделала нетерпеливый жест, — если бы мы заранее предупреждали подозреваемых… Возможно, эти люди тоже могли бы передумать.

— Нельзя, слишком большой риск, — возразил Андертон.

Лиза резко, насмешливо расхохоталась.

— Риск или шанс? Тебя пугает неизвестность? А для чего у нас кругом сидят провидцы?

Андертон нахмурился и сделал вид, что очень занят, управляя полетом.

— И все-таки мой случай уникален, — упрямо сказал он через несколько минут. — Однако у нас есть более важная проблема, чем теоретические аспекты допреступности, которые мы обсудим позже. Мне надо кому-то передать эту пленку, прежде чем твой умненький скороспелый приятель догадается уничтожить оригинал.

— Ты хочешь отдать ее Каплану?

— А кому же еще? — Андертон любовно похлопал по катушке, лежавшей на сиденье между ним и женой. — Полагаю, старика заинтересует доказательство того, что его драгоценная жизнь в полной безопасности.

Лиза беспокойно пошарила в сумочке и вынула портсигар.

— И ты рассчитываешь, что Каплан тебе поможет?

— Кто знает. Но я хочу получить хотя бы шанс.

— Кстати, как тебе удалось так быстро уйти в подполье? Радикальное изменение личности — непростая процедура.

— Деньги могут все, — уклончиво ответил Андертон.

— Вероятно, Каплан сможет тебя защитить, — заметила Лиза, зажигая сигарету. — Он очень влиятельная особа.

— Я думал, он всего лишь отставной генерал.

— С официальной точки зрения, ты прав, но Уитвер имеет на Каплана подробное досье. Известно ли тебе, что наш престарелый отставник является главой довольно необычной организации ветеранов? Фактически это нечто вроде закрытого клуба с ограниченным членством. Только старшие офицеры, международная элита фронтовиков и с той, и с другой стороны. Здесь, в Нью-Йорке, этот элитный клуб содержит роскошный дворец, издает три шикарных глянцевых журнала, и довольно часто его члены выступают по телевидению… По самым скромным подсчетам, за год это влетает Каплану и его ветеранам в приличное состояние.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я только хочу, чтобы ты немного задумался. Меня ты убедил в своей невиновности… То есть в том, что ты не собираешься никого убивать. Но теперь тебе следует понять, что твоя карточка, основанная на рапорте большинства, вовсе не была фальшивкой. Никто ее не подделал. Эд Уитвер тут абсолютно ни при чем. Нет никакого заговора и никогда не было. Если ты принимаешь «особое мнение», ты должен смириться и с мнением большинства.

— Похоже, ты права, — неохотно признал Андертон.

— Эд Уитвер, — сказала ему Лиза, — действует согласно своим твердым убеждениям. Он действительно верит, что ты потенциальный преступник, а почему бы и нет? У него на столе лежит РБ на тебя, но где же копия инфокарты? В твоем кармане!

— Я от нее уже избавился, — заметил Андертон.

Лиза придвинулась ближе, глядя ему в лицо.

— Пойми наконец, что побудило Уитвера к действию. Вовсе не желание отобрать твою должность, как ты думаешь. На самом деле им движут те же стимулы, что и тобой. Эд свято верит в допреступность и хочет, чтобы система продолжала успешно работать. Я поговорила с ним с глазу на глаз и уверена, что он мне не солгал.

— По-твоему, мне надо передать эту запись Уитверу? Если я так поступлю, он ее уничтожит.

— Глупости, — горячо сказала Лиза. — Ведь оригинал был у него в руках с самого начала. Уитвер мог уничтожить его в любой момент, если бы захотел.

— Это правда. Но может быть, он просто не счел нужным прослушать рапорт Джерри?

— Может, и не счел. Но лучше взгляни на ситуацию с другой стороны. Если Каплан получит твою копию и выйдет с ней в эфир, полиция будет дискредитирована, неужели неясно? Эд Уитвер совершенно прав: мы должны тебя арестовать, чтобы спасти допреступность… Ты эгоист, ты думаешь только о себе, но задумайся хотя бы на минуточку о нашей системе! — Лиза нервно затушила сигарету и сразу полезла в сумочку за другой. — Что для тебя важнее? — патетически вопросила она. — Твоя личная безопасность или дело всей твоей жизни?

— Моя безопасность, разумеется, — немедленно ответил Андертон.

— А как же система допреступности? Ведь всему придет конец!

— Если система способна выжить, отправляя за решетку невиновных, то и черт с ней!

Лиза наконец вынула руку из сумочки. Вместо сигареты у нее в руке оказал неправдоподобно маленький пистолетик.

— Полагаю, что держу палец на спусковом крючке, — сообщила она севшим голосом. — Мне не приходилось иметь дело с огнестрельным оружием, но я хочу попробовать.

— Что я должей сделать? Развернуть твою лодку назад? — спросил Андертон после паузы.

— Да, и посади ее назад на крышу участка. Мне очень жаль, дорогой, но если бы ты сумел поставить благо нашей системы выше своих эгоистических интересов…

— Только избавь меня от проповеди! Я подчиняюсь, но вовсе не обязан слушать, как ты излагаешь мне кодекс корпоративного поведения, под которым не подпишется ни один разумный человек.

Губы Лизы стянулись в тонкую бесцветную полоску. Крепко сжимая пистолет, она смотрела на мужа в упор, когда он, повинуясь ее приказанию, бросил в крутой вираж их воздушный кораблик. Какие-то мелкие предметы со стуком вывалились из «бардачка», когда правое крыло «лодки» стало быстро задираться, чтобы занять в итоге строго вертикальное положение.

И Андертона, и его жену удерживали на сиденьях принудительно защелкнутые металлические скобы, но к третьему человеку, который был в грузовом отделении, это никоим образом не относилось.

Краем глаза Андертон уловил движение у себя за спиной и услышал звук тяжелого падения. Какой-то очень крупный человек приподнялся, снова потерял равновесие и врезался в армированную стенку пассажирской кабины.

Все дальнейшее произошло еще быстрее. Флеминг резво вскочил на ноги и протянул огромную руку в сторону крошечного пистолетика Лизы. Андертон был так ошарашен, что не издал ни звука, но его жена испустила душераздирающий вопль, когда обернулась и увидела гиганта. Через мгновение он уже выбил из ее руки смертоносную игрушку, которая с дребезгом отлетела в другой конец кабины. Недовольно хрюкнув, Флеминг отпихнул Лизу в сторону и поспешно завладел ее оружием.

— Прошу прощения, — сказал он Андертону, распрямляясь насколько возможно. — Я думал, она еще что-нибудь расскажет, поэтому не вмешался сразу.

— Как вы здесь… — начал было Андертон и замолк. Было очевидно, что Флеминг и его люди постоянно держали бывшего комиссара под наблюдением. Скоростную «лодку» на крыше полицейского участка они должным образом приняли в расчет, и пока Лиза колебалась: стоит ли ей спасать своего мужа, Флеминг уже был наверху и забирался в грузовой отсек.

— Может быть, — сказал Флеминг, — будет лучше, если ты отдашь мне эту пленку? — Его толстые пальцы потянулись к лежащей на сиденье катушке. — Насчет Уитвера ты прав, он не знал, что там в оригинале. А если бы знал, то сразу уничтожил бы запись.

— А что Каплан? — вяло спросил Андертон, который все еще не мог прийти в себя.

— Каплан? Он заодно с Уитвером. Вот почему его имя появилось в твоей карточке. Но кто из них босс, мы не знаем. — Флеминг небрежно швырнул пистолетик Лизы в грузовой отсек и достал тяжелое армейское оружие. — А ты дал маху, улетев с этой женщиной. Я ведь тебе говорил, что она за всем стоит.

— Нет, в это я не могу поверить, — запротестовал Андертон, — Лиза не…

— У тебя все мозги отшибло, что ли? — перебил его Флеминг. — Эту «лодку» подготовили и заправили по приказу Уитвера. Как ты думаешь, для чего? Чтобы вывезти тебя из здания куда-нибудь подальше, где мы не сможем тебя отыскать. А без нашей помощи у тебя нет ни единого шанса.

На испуганном лице Лизы появилось странное выражение.

— Это неправда, — вполголоса сказала она мужу. — Уитвер даже не видел этой «лодки». Я действительно собиралась проверить, что делает группа захвата…

— И тебе это почти удалось, милашка, — ухмыльнулся Флеминг.

— Считай, повезло, если у нас на хвосте не висит какой-нибудь воздушный, патруль. Проверять у меня не было времени.

Он присел на корточки позади кресла Лизы.

— Сперва нам нужно избавиться от этой женщины, а потом мы уберемся отсюда. Тебе больше нельзя оставаться в Нью-Йорке. Пейдж доложил Уитверу о твоей новой личине, и можешь быть уверен, что об этом болтают все телеканалы и эфирные станции.

Не вставая, он передал тяжелый армейский пистолет Андертону и схватил Лизу. Одной рукой Флеминг резко поднял вверх ее подбородок, другой дернул назад на себя, одновременно запрокидывая и прижимая к спинке кресла голову женщины. Лиза смертельно побледнела, в ее горле заклокотал сдавленный крик. Она пыталась расцарапать руки гиганта, но Флеминг, не обращая на это внимания, спокойно обхватил огромными ладонями ее тоненькую шейку и начал душить.

— Никаких пуль, — объяснил он, — она у нас выпадет из кабины. Несчастный случай, сплошь и рядом бывает. Но сначала мы все-таки сломаем ей шею.

Странно, но позже Андертон и сам не мог понять, почему он медлил столь долго. Просто уж так получилось. Когда толстые пальцы стали погружаться в бледную плоть, он вдруг встрепенулся и с размаху врезал тяжелым армейским пистолетом в основание черепа Флеминга. Пальцы разжались, гигант мешком повалился на пол кабины. Но тут же зашевелился, пытаясь подняться. И тогда Андертон врезал снова, теперь уже в лицо толстяка, чуть выше его левого глаза. На сей раз Флеминг рухнул плашмя и больше не шевелился.

Лиза хрипела, хватая ртом воздух, тело ее конвульсивно содрогалось. Но она быстро пришла в себя и даже постаралась улыбнуться мужу. Ее губы и щеки слегка порозовели.

— Ты способна ненадолго сесть за руль? — озабоченно спросил Андертон, похлопывая жену по щекам.

— Думаю, да, — сказала Лиза сиплым голосом и почти механически перебралась в кресло пилота. — Не беспокойся за меня, я уже в порядке.

— Посмотри, — он показал ей оружие Флеминга. — Этот пистолет состоит на вооружении нашей армии, но не с военных времен. Ты видишь одну из новейших и самых удачных разработок. Я, конечно, могу ошибаться, но… надо срочно кое-что проверить.

Он переполз через сиденье туда, где лежало распростертое тело. Стараясь не смотреть на разбитую голову Флеминга и не запачкаться кровью, Андертон аккуратно расстегнул его пальто и проворно обшарил все карманы. И через несколько секунд уже держал в руках пухлый, кожаный, пропахший потом бумажник.

Согласно идентификационной карте, Тод Флеминг был армейский майор на действительной службе, приписанный к Международному департаменту военной разведки и информации. Среди разных бумаг обнаружился документ, подписанный генералом Капланом, где говорилось, что предъявитель сего находится под особой защитой его группы — Интернациональной лиги ветеранов.

Значит, Флеминг и его товарищи действовали по указке Каплана. Хлебный фургон, ужасная авария, чудесное спасение Андертона — все было специально подстроено… Из этого следует, что Каплан почему-то не желает, чтобы бывшего комиссара арестовали. Он вспомнил, как люди Каплана заявились к нему домой, когда он собирал вещи для побега. Уже тогда они нашли его раньше, чем на след Андертона напала полиция. С самого начала все происходило так, как хотелось Каплану! Он сделал все, чтобы Уитверу не удалось арестовать беглого преступника.

— Ты сказала мне правду, — объявил жене Андертон, снова перебираясь на свое сиденье. — Мы можем отсюда связаться с Уитвером?

Лиза молча кивнула, включила на панели управления сектор коммуникации и спросила у мужа:

— Что ты там нашел?

— Это потом. А сейчас срочно свяжись с Уитвером, это очень важно! Мне надо поговорить с ним как можно скорее.

На мониторе бурно замелькали иконки каких-то мелких чинов из нью-йоркской штаб-квартиры, пока не появилась крохотная физиономия Эда Уитвера.

— Ты меня еще помнишь? — ухмыльнувшись, спросил Андертон.

— Господи, помилуй… — Уитвер побледнел. — Что случилось? Лиза, ты везешь его сюда?.. — Он с недоверием уставился на беглого преступника и обнаружил, что тот держит здоровенный пистолет. — Эй, ты! Не смей ее трогать! — прошипел он. — Что бы ты ни воображал, Лиза перед тобой ни в чем не виновата!

— Я уже знаю, — кротко кивнул Андертон. — Послушай, Уитвер, ты можешь нас прикрыть? Видит Бог, на обратном пути нам не помешает защита.

— На обратном пути? — не веря собственным ушам, пролепетал Эд Уитвер. — Ты хочешь сказать… что сдаешься?

— Сдаюсь, — кивнул Андертон и быстро добавил: — Эд, ты должен кое-что сделать! Немедленно закрой «обезьянник», слышишь? Не пускай туда абсолютно никого, даже Пейджа. И особенно никого из военных!

— Каплан… — произнесло крошечное изображение Уитвера.

— Что — Каплан?

— Он был в «обезьяннике» и… Он только что ушел.

Андертону почудилось, что сердце у него вот-вот остановится.

— Что он там делал?!

— Собирал информацию. Копировал данные на тебя от каждого из провидцев. Каплан настаивал, что это нужно для его собственной безопасности.

— Тогда уже поздно. Он все получил, что хотел.

Встревоженный Уитвер почти закричал:

— О чем ты говоришь? Что вообще происходит?

— Я объясню тебе все, когда вернусь в свой кабинет.

8

Эд Уитвер дожидался его на крыше здания. Как только маленький кораблик опустился на прежнее место, боевые корабли эскорта синхронно вильнули плавниками, быстро развернулись и улетели прочь. Андертон сразу вышел из лодки навстречу молодому человеку.

— Ты получил, что хотел, — сказал он Уитверу. — Теперь ты можешь арестовать меня и отправить в лагерь, но боюсь, этого будет недостаточно.

Казалось, у нового комиссара побледнели даже его вызывающе голубые глаза.

— Я не вполне понимаю…

— Это целиком моя вина. Мне вообще не следовало покидать это здание. Где Уолли Пейдж?

— Мы его уже обезвредили, — поспешил ответить Уитвер. — Пейдж нам больше не помешает.

Андертон нахмурился.

— Вы арестовали Уолли? Наверняка не по той причине, что следует. Нет ничего преступного в том, что Пейдж впустил меня в «обезьянник». А вот снабжать нашей секретной информацией посторонних — совсем другое дело. Парень, тут у тебя под боком процветал армейский шпион! Ладно, если честно, то у меня.

— Я уже отозвал ордер на твой арест. Теперь все наши группы захвата ищут Каплана.

— И каковы успехи?

— Каплан уехал отсюда на армейском грузовике. Мы проследили его путь до военного городка, но взять Каплана не получилось… Вояки сразу вывели за ворота сверхтяжелый R-3 и заблокировали единственный въезд на базу. Чтобы сдвинуть с места этот танк, потребуется, самое малое, гражданская война! А Каплан спокойно отсиживается в казармах.

Медленно, неуверенно Лиза наконец выбралась из «лодки». Она все еще была слишком бледна, на горле наливался огромный безобразный синяк.

— Что случилось? — встревожился Уитвер, и тут его глаза наткнулись на неподвижные ноги Флеминга, без сознания валявшегося в кабине. — Надеюсь, ты больше не думаешь, что все это дело моих рук? — криво усмехнувшись, сказал он Андертону.

— Нет, не думаю.

— И больше не считаешь, что я… — Уитвер брезгливо поморщился, — хочу занять место комиссара?

— Конечно, хочешь! А я вот хочу сохранить свое место за собой. Но заговором тут не пахнет.

— Почему ты думаешь, что сдался слишком поздно? Мы сейчас же отправим тебя в лагерь на недельку, и за это время с Капланом ничего не произойдет.

— Разумеется, с ним ничего не случится, проблема не в этом. Теперь он может доказать, что был бы жив и здоров, даже разгуливай я по улицам. Каплан заполучил информацию, опровергающую РБ, и теперь возмерился разрушить всю систему допреступности. Он уже победил! А воспользуется его победой, понятно, армия.

— Но зачем это нужно военным?

— Они утратили свое влияние после англо-китайской войны. Не то что в старые добрые денечки ОАЗА, когда они правили бал повсюду: в политике, экономике, гражданском обществе! Они заседали в правительстве и занимались тайным полицейским сыском…

— Как Флеминг, — слабым голоском вставила Лиза.

— Вот именно. После окончания войны Западный блок был демилитаризован, и Каплана с его коллегами скопом отправили в отставку. Я ему даже сочувствую, но дальше так не могло продолжаться.

— Ты считаешь, Каплан победил? — нахмурился Уитвер. — Разве мы не можем хоть что-нибудь сделать?

— Мы знаем, что я не собираюсь его убивать. И Каплан это знает. Судя по всему, он вскоре объявится и предложит нам сомнительного рода сделку. Скажем, мы формально продолжаем работать как ни в чем не бывало, но право реальных решений фактически отходит к Сенату. Как тебе такое понравится?

— Совсем не понравится, — горячо сказал Уитвер. — В конце концов, в один прекрасный день я возглавлю это агентство. — Внезапно он покраснел и торопливо добавил: — Не сейчас, конечно, когда-нибудь потом…

Андертон пасмурно вздохнул.

— Очень плохо, что ты широко распубликовал рапорт большинства. Крупная ошибка. Если бы ты так не суетился, мы бы осторожненько замяли дело, но теперь слишком поздно. Когда РБ уже прочитала каждая собака, мы не можем публично его дезавуировать.

— Полагаю, что не можем, — сокрушенно согласился Уитвер. — Боюсь, что… гм, я не так уж ловко провернул эту операцию, как воображал.

— Опыт приходит с практикой. Со временем из тебя получится отличный полицейский офицер, потому что ты веришь в систему. Но только учись не принимать все слишком близко к сердцу, — улыбнулся Андертон. — Ладно, пойду-ка прослушаю записи, которые легли в основу рапорта большинства. Мне надо совершенно точно выяснить, каким образом я собирался прикончить Каплана… Возможно, — какие-нибудь мыслишки и появятся в голове.

Пленки каждого мутанта содержались отдельно. Андертон вскрыл хранилище Донны и нашел там примерно то, что и ожидал. Именно этот материал использовал Джерри для своего «особого мнения».

В данном варианте будущего его похитили люди Каплана, когда он возвращался домой с работы. На загородной вилле Каплана заседал Организационный комитет Интернациональной лиги ветеранов, который поставил Андертону ультиматум: либо комиссар добровольно откажется от системы допреступности, либо столкнется с открытой конфронтацией со стороны армии.

Андертон обратился за помощью к Сенату, но ее не последовало. Напротив, во избежание гражданской войны сенаторы одобрили уничтожение полицейской системы и ввели так называемые временные военные законы. Вместе с группой преданных ему фанатиков-полицейских Андертон выследил Каплана и пристрелил. Он расстрелял также и других функционеров Лиги ветеранов, которые были вместе с Капланом, но умер только Леопольд Каплан. Переворот увенчался успехом.

Это был вариант Донны. Теперь Андертон взял пленку Майка. Его информация должна быть идентичной, поскольку предсказания этих двух мутантов составили рапорт большинства.

У Майка все начиналось так же, как у Донны: в будущем Андертон узнал о заговоре Каплана и так далее. Но что-то насторожило сегодняшнего Андертона, что-то было не так. Озадаченный, он перемотал пленку на начало и очень внимательно прослушал. Это было совершенно невероятно, но… он прослушал пленку еще раз. Да, информация Майка не совпадала с тем, что видела Донна.

Через час Андертон в глубокой задумчивости покинул подвал, поднялся на лифте и вернулся в свой офис. Увидев выражение его лица, Уитвер взволнованно спросил:

— Что стряслось?

— Да нет, ничего особенного, — рассеянно ответил Андертон, все еще размышляя. — Ничего плохого, скорее, наоборот… — Шум за окном наконец вывел его из задумчивости, и он подошел взглянуть, что происходит.

На тротуарах было полно народу, а по проезжей части улицы, колонной по четыре в ряд, маршировали солдаты в полной походной амуниции времен последней войны. Винтовки, шлемы, камуфляж, крепкие тяжелые ботинки… Над колонной гордо реяли вымпелы с буквами ОАЗА, развеваясь на холодном осеннем ветру.

— Солдаты… — упавшим голосом пробормотал Уитвер. — Выходит, мы ошиблись. Они вовсе не собирались предлагать нам сделку!

Да и с какой стати? Каплану выгодней все совершить прилюдно, на глазах у толпы.

Андертон отчего-то совсем не удивился.

— Он собирается зачитать «особое мнение» Джерри, — констатировал он.

— Наверняка. А после Сенат нас уничтожит… За то, что сажали невиновных, за полицейские облавы, террор и все такое прочее.

— Думаешь, Сенат на это пойдет?

— Что-то мне не хочется, знаешь ли, отвечать на этот вопрос, — пожал плечами Уитвер.

— Знаю, — спокойно кивнул Андертон. — Пойдет, куда он денется. Как миленький! Все, что я вижу сейчас, Эд Уитвер, просто до боли соответствует тем данным, которые я только что нарыл в «обезьяннике»… Мы сами, собственноручно, загнали себя в угол. А из него только один выход, нравится он нам или нет.

Андертон улыбнулся Уитверу, и в глазах его загорелся металлический блеск.

— Что ты задумал?! — спросил молодой человек с содроганием.

— Ты сам удивишься, как мы раньше до этого не додумались. Совершенно очевидно, что я должен выполнить то, что записано в моей официальной инфокарте. Я убью Каплана. Это единственный способ помешать воякам опозорить нас и уничтожить.

— Но ведь официальная информация неверна? — изумился Уитвер. — Это будущее уже изменилось!

— И тем не менее… Я все еще могу это сделать, — сказал ему Андертон. — Ты помнишь, чем карается убийство первой степени?

— Пожизненным заключением?

— Самое малое. Но если ты ловко подергаешь за ниточки, пожизненное заключение можно заменить пожизненной ссылкой. На одну из самых дальних планет-колоний, на старый добрый фронтир!

— Ты действительно хочешь улететь с Земли?

— Не особенно, но это меньшее из двух зол, — усмехнулся Андертон. — И ты должен постараться, Эд Уитвер.

— Я не понимаю, каким образом ты сможешь убить Каплана.

Андертон сунул руку в карман и не без шика предъявил своему преемнику устрашающее армейское оружие Флеминга.

— А вот этим и воспользуюсь.

— И тебя не остановят?

— Конечно, нет. Им такое и голову не придет. Ведь у Каплана есть веское доказательство того, что я изменил свое смертоубийственное намерение.

— Но тогда получается, что рапорт Джерри неверен?

— Ничего подобного! Он абсолютно верен, но это не помешает мне убить Каплана.

9

Андертон еще никого никогда не убивал. И даже никогда не видел, как убивают. Последние тридцать лет он был комиссаром полиции, но убийство как реальное преступление уже не существовало. Просто такого не случалось, вот и все. Теперь Андертон сидел в полицейской машине, припаркованной в полуквартале от митинга, и внимательно осматривал мощный армейский пистолет, доставшийся ему от Флеминга. Пистолет, насколько он мог судить, был в полном порядке.

Он не испытывал ни сомнений, ни колебаний. Он твердо знал, что произойдет в ближайшие полчаса. Взяв пистолет, Андертон отворил дверцу автомобиля и устало вышел из машины на улицу.

Никто не обратил на него внимания. Множество людей пыталось протолкнуться вперед, поближе к сборищу, чтобы хоть что-нибудь услышать. По периметру площади, очищенной от толпы, стояли люди в полевой армейской форме в сопровождении нескольких танков и бронетранспортеров.

Солдаты соорудили для выступлений металлическую эстраду с узкой лесенкой. За эстрадой на шесте развевалось огромное знамя с эмблемой ОАЗА — символом объединенных сил, которые выиграли войну. Благодаря странной коррозии исторической памяти, Лига ветеранов ОАЗА объединяла офицеров обеих враждовавших сторон. Но генерал — он всегда и везде генерал.

В первых рядах временных трибун, сколоченных из струганых досок, восседал высший цвет командования ОАЗА; за ними сидели отставные офицеры рангом пониже, и так далее. Весело реяли разноцветные полковые знамена, украшенные золотыми и серебряными эмблемами и значками, и все это ужасно напоминало костюмированный фестиваль.

На металлической эстраде, приподнятой над простыми трибунами, расположились почетные представители Лиги ветеранов; их суровые лица и каменные позы выдавали напряженное ожидание. По углам площади ютились почти незаметные полицейские патрули, долженствующие поддерживать порядок. В действительности это были опытные наблюдатели, поднаторевшие в сборе обрывочной информации. Если порядок на площади и нуждался в какой-либо поддержке, то армия сама справлялась с этим делом.

Вокруг шеренги оцепления скопилась плотная, глухо жужжащая толпа, которая поглотила Андертона, когда он начал протискиваться к армейским трибунам. Над толпой витало чувство напряженного предвкушения, словно бы она ощущала коллективным нутром, что здесь непременно произойдет нечто неожиданное. Наконец он прорвался к деревянным рядам, обошел их по краю и приблизился к кучке высокопоставленных военных, горделиво стоящих на краю металлической эстрады.

Среди них был Каплан.

Но только это был генерал Каплан.

Очки без оправы, золотые часы луковицей, серебряная трость, консервативный деловой костюм с жилетом — ничего этого больше не осталось. Для такого торжественного случая генерал стряхнул нафталин с формы старого образца. Прямой и статный, с неистребимой военной выправкой, он стоял в окружении своих прежних соратников из Генерального штаба. Он надел все свои ордена и медали, свои парадные лакированные ботинки, свой декоративный раззолоченный кортик, свою щегольскую генеральскую фуражку с золотой кокардой и целлулоидным козырьком. Просто удивительно, как преображается лысый пожилой мужчина, надев мундир с золочеными генеральскими погонами и фуражку с кокардой и надвинутым на лоб козырьком.

Заметив Андертона, Каплан вышел из своей группы, спустился по лесенке и подошел к нему. На его подвижном сухом лице появилась улыбка, свидетельствующая, что генерал Каплан необычайно рад увидеть комиссара полиции.

— Какой сюрприз, — сказал он Андертону, энергично пожимая ему руку. — У меня создалось впечатление, что вас уже арестовал новый комиссар.

— Нет, я по-прежнему на свободе, — просветил его Андертон, отвечая на генеральское рукопожатие. — Комиссар Уитвер в конце концов познакомился с нужной записью. — Он указал на пакет, который Каплан держал в левой руке, и честно посмотрел в глаза генералу.

Несмотря на некоторую нервозность, в целом Каплан пребывал в прекрасном расположении духа.

— Это великое событие для армии, — объявил он. — Думаю, вас порадует, что я намерен оповестить общественность о несправедливости обвинения, выдвинутого против вас.

— Я рад, — спокойно сказал Андертон.

— Вас обвинили незаконно, и это факт. — Каплан испытующе взглянул на Андертона, пытаясь понять, что он знает и чего не знает.

— Флеминг должен был поближе познакомить вас с ситуацией. Это ему удалось?

— До некоторой степени — да, — кивнул Андертон. — Вы собираетесь обнародовать рапорт меньшинства, не так ли? Это все, что у вас с собой?

— Я собираюсь также сравнить его с рапортом большинства. — Каплан подал знак своему адъютанту, и через секунду у него в руках появился кожаный кейс. — Все здесь, все доказательства, которые нам потребуются! Вы не против того, чтобы послужить в качестве прецедента? Ваше дело станет символом множества несправедливых арестов невинных людей. — Генерал взглянул на свой наручный хронометр. — Пора начинать. Не хотите ли присоединиться ко мне на сцене?

— Зачем? — пожал плечами Андертон.

Холодно, но с какой-то подавленной страстностью, генерал Каплан объяснил:

— Затем, чтобы люди увидели живое доказательство. Вы и я, обвиненный убийца и его жертва. И мы спокойно стоим рядом, плечом к плечу. Разве можно наглядней разоблачить ужасный обман и бесстыдные подтасовки, которые практикует наша полиция?

— Я согласен, — кивнул Андертон. — Чего же мы ждем?

Похоже было, что Каплан на это не рассчитывал. Он двинулся к платформе, подозрительно оглянувшись на Андертона и явно задаваясь вопросом, зачем он все-таки появился здесь и что ему на самом деле известно. Его неуверенность возросла, когда Андертон охотно поднялся вслед за ним по ступенькам и отыскал свободный стул поближе к микрофону.

— Вы полностью отдаете себе отчет, о чем я сейчас расскажу? — сказал он вполголоса, наклонившись к Андертону. — Это вызовет всеобщее недовольство системой допреступности. Сенат, скорее всего, ее полностью уничтожит.

— Я все понимаю, — подтвердил Андертон и скрестил руки на груди. — Валяйте.

Толпа сразу притихла, когда генерал Каплан достал бумаги из кейса и начал раскладывать их на столе рядом с микрофоном.

— Взгляните на человека, который сидит рядом со мной, — начал он ясным, хорошо поставленным голосом. — Вы все его знаете. Наверное, вы удивлены, увидев его здесь, так как недавно полиция объявила его потенциальным убийцей.

Глаза толпы сфокусировались на Андертоне. Все жадно таращились на единственного потенциального убийцу, который дал народу возможность поглазеть на себя с близкого расстояния.

— Несколько часов назад, однако, полиция отозвала ордер на его арест. Может быть, он сдался добровольно? Нет, он не сдался, его не поймали, однако полиция им больше не интересуется. Потому что Джон Эллисон Андертон не виновен в преступлении, ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем. Он был обвинен системой допреступности, которая исходила из ложных посылок… Эта машина так называемого правосудия обрекла многих наших граждан на незаслуженные страдания!

Толпа завороженно переводила глаза с Андертона на генерала Каплана и обратно. Все хорошо знали, как работает допреступность.

— Чело. век арестован и посажен за решетку под предлогом профилактической меры. — Голос Каплана постепенно набирал силу.

— Его обвиняют не в преступлении, которое он совершил, а в том, что он якобы собирается совершить! Полиция утверждает, что если этот человек останется на свободе, то в ближайшее время неотвратимо нарушит закон… Однако истинного знания о будущем нет ни у кого.

В самом деле, как только мы получаем данные от провидцев, они сами тут же их опровергают. Утверждение, что человек нарушит закон в будущем, не более чем парадокс! Сам факт извлечения из будущего информации о том, что еще не произошло, делает ее более чем сомнительной. В каждом случае рапорты трех полицейских мутантов взаимно обесценивают друг друга. И если бы несчастного, обвиненного в будущем преступлении, не арестовали, он все равно бы ничего не совершил…

Андертон слушал Каплана вполуха, но толпа буквально впитывала его слова, затаив дыхание. Генерал огласил рапорт меньшинства и объяснил, что он в действительности означает и как появился.

Андертон достал пистолет Флеминга из кармана пальто и положил вооруженную руку на правую коленку. Генерал Каплан закончил разбирать «особое мнение» Джерри и перешел к материалам, полученным от Донны и Майка.

— На них была построена официальная версия, — объяснил толпе Каплан, — поскольку эти два мутанта посчитали, что Андертон должен совершить убийство. Теперь эти материалы автоматически обесценились, но мы прочитаем их вместе.

Каплан вынул из кармана футляр, достал свои очки без оправы, аккуратно водрузил на нос и начал медленно читать. Внезапно на лице его появилось странное выражение. Он запнулся раз, потом другой и совсем замолчал. Бумаги посыпались из рук генерала и разлетелись по металлической платформе. Словно загнанное животное, он с ужасом огляделся, низко присел и засеменил прочь от микрофона на полусогнутых.

Его искаженное лицо мелькнуло перед Андертоном, который сам не заметил, как очутился на ногах с вытянутой вперед рукой, вооруженной пистолетом Флеминга. Он просто сделал шаг вперед и выстрелил. Генерал Каплан издал жалобный заячий крик. Взвизгнув от боли и страха, он забился, как подстреленная птица, и скатился с возвышения на землю. Андертон подбежал к краю сцены, чтобы спрыгнуть вслед за ним, но в этом уже не было никакой необходимости.

Как и напророчил рапорт большинства, генерал Каплан был мертв. Его старое тело еще подергивалось, а в тощей груди дымилась черная полость.

Андертону стало нехорошо. Он резко повернулся к остолбеневшим офицерам, все еще сжимая в руке армейский пистолет. Никто даже не попытался его остановить, когда он пробежал между застывшими фигурами и спрыгнул на землю с противоположной стороны платформы. Он сразу исчез в хаотической массе людей, которые ее окружили. Шокированные, напуганные, они рвались вперед, чтобы им кто-нибудь объяснил, что же тут произошло. То, что они видели собственными глазами, казалось им совершенно невероятным.

Андертон наконец выбрался из толпы и тут же попал в руки полиции. Его впихнули в полицейскую машину, шофер рванул с места и вырулил на забитый пешеходами проспект.

— Ну и повезло же вам, господин комиссар! — с восторгом сказал ему один из полицейских. — А ведь могло быть намного хуже.

— Это точно, — отсутствующим тоном согласился Андертон. Он старался взять себя в руки, но никак не мог. Он дрожал, у него стучали зубы, его мутило. Потом он резко наклонился вперед, и его вырвало.

— Бедняга, — сочувственно произнес другой полицейский.

Андертону было очень худо. Поэтому он так и не понял, кого на самом деле пожалел этот коп, комиссара полиции или генерала Каплана.

10

Четверо полицейских помогли Андертонам упаковать вещи и погрузить их в фургоны. За свои пятьдесят лет бывший комиссар полиции собрал большую коллекцию всякого добра. Он печально глядел на череду коробок, проплывающих мимо него и исчезающих в фургонах. Все вещи и Андертонов отвезут прямо в космопорт, а оттуда они отправятся в систему Центавра. Долгое путешествие для уже немолодого человека, но обратно он все равно не вернется.

Лиза в простом свитере и старых брюках бегала по дому, стараясь ничего не забыть.

— Думаю, нам не стоит брать с собой бытовую технику. Там, на десятой Центавра, все это будет в новинку.

— Надеюсь, ты не сильно расстроилась по этому поводу, дорогая, — машинально сказал Андертон.

— Ничего, придется привыкнуть, — улыбнулась в ответ его жена.

— А ты не пожалеешь? Ты могла бы остаться на Земле.

— Я ни о чем не жалею, — уверила его жена. — Помоги мне с этой коробкой, пожалуйста.

Лишь только они уселись в первый грузовик, к дому подлетела полицейская патрульная машина. Из нее поспешно выскочил Уитвер, на лице которого была написана тяжелая озабоченность.

— Прежде чем ты уедешь, объясни, что там с нашими мутантами! У меня на столе лежит запрос Сената, эти старые хрычи жёлают знать, ошибся Джерри или нет. Лично я не могу им ничего объяснить! Это была ошибка или нет? Рапорт меньшинства?

— Какого меньшинства? — спросил Андертон с улыбкой.

Он достал трубку и не спеша набил ее табаком. Лиза подала ему зажигалку и снова убежала в дом что-то проверить.

— Было три уникальных рапорта, — начал он эпическим тоном, с удовольствием наблюдая за выражением лица Эда Уитвера. Когда-нибудь этот парень научится не влезать в проблемы, в которых ни черта не понимает. Но сейчас Андертон имел полное право немного развлечься. Пусть он старый, лысый и усталый, но он единственный человек, кто понял все до конца, и это доставляло ему глубокое удовлетворение.

— Все три материала были получены последовательно. Донна была первой. В ее видении будущего Каплан предложил мне на выбор два варианта, оба меня не удовлетворили, и я его убил.

Теперь Джерри. Он видел дальше Донны и использовал ее материал как отправную точку. В его видении будущего я, узнав о карточке, хотел лишь одного: сохранить свое место. Я совсем не собирался убивать Каплана, меня волновало мое служебное положение и личное благополучие.

— А Майк? Его отчет был последним?

— Да, Майк видел дальше всех. А теперь запоминай! Зная первый вариант будущего, я решил не убивать Каплана. И это стало причиной появления второго варианта. Но узнав второй вариант будущего, я снова изменил свое мнение… Почему? Потому что Каплану на руку была ситуация номер два, он и хотел ее создать. Но к тому времени я разгадал его планы и решил спасти систему допреступности.

Таким образом, третий рапорт аннулировал второй, точно так же как второй аннулировал первый. И это возвращает нас к той точке, откуда мы начали…

Лиза выбежала из дома, задыхаясь.

— Ладно, поехали, мы уже все взяли!

С этими словами она запрыгнула в грузовик и села рядом с мужем. Андертон покорно включил зажигание.

— Каждое предвидение было индивидуальным и уникальным, — сказал он Уитверу. — Но два из них сходились в одной детали: если я буду на свободе, то убью Каплана! Это и создало иллюзию единой информации большинства… Но, как я и сказал, это была всего лишь иллюзия. Донна и Майк видели разные варианты будущего. Отчеты Донны и Джерри — то есть рапорт меньшинства и половина рапорта большинства — были одинаково неверны. Из всех троих только Майк оказался прав… Поскольку у нас не было ничего, что могло бы доказать обратное!

Обалдевший Уитвер сдвинулся с места вместе с грузовиком. Его лицо теперь выглядело гораздо мрачнее.

— Может, нам разбить нашу тройку? Чтобы этого больше не повторилось!

Андертон притормозил и сказал:

— Это может повториться только в одном случае. Не забывай, что моя ситуация была уникальной! Только у меня из всех подозреваемых был полный доступ к информации. Да, это может случиться снова, но только со следующим комиссаром нашего агентства. Так что гляди в оба, не зевай!

Андертон лихо подмигнул Уитверу. Он был страшно доволен, поскольку эту проблему придется решать уже не ему. Лиза загадочно улыбнулась и прислонилась к плечу мужа.

— Гляди в оба! — с удовольствием повторил Андертон. — Это может случиться с тобой в любую минуту, Уитвер.

1956

Перевод Л.Васильева, Н.Маркалова

Репереживание

(Recall Mechanism)

Психоаналитик представился:

— Хэмфрис, к вашим услугам. Вы назначили со мной встречу.

Судя по выражению лица пациента, тот предстоящей встрече отнюдь не радовался. Поэтому Хэмфрис добавил:

— Хотите, анекдот про психоаналитиков расскажу? Или напомню, что мои услуги оплачивает Национальная трастовая ассоциация медицины и здоровья, а вам консультация не будет стоить ни цента. Еще могу рассказать, что некий психоаналитик в прошлом году совершил самоубийство на почве излишней тревожности, возникшей из-за неправильно заполненной налоговой декларации и прочего мухлежа.

Пациент с трудом изобразил улыбку.

— Я слышал об этом деле. Выходит, даже психологи могут ошибаться.

Потом встал и протянул руку:

— Меня зовут Пол Шарп. О встрече договаривалась моя секретарша. У меня тут проблемка возникла — так, ничего серьезного, но я хотел бы с ней разобраться.

А вот на лице у него совершенно ясно читалось, что проблемка на самом деле совсем не маленькая, и, если с ней не разобраться, кончится все очень и очень плохо.

— Так заходите, — радушно пригласил его внутрь Хэмфрис и приглашающе распахнул дверь в кабинет. — Давайте присядем.

Шарп обрадованно плюхнулся в удобное мягкое кресло и с облегчением вытянул ноги.

— А что ж кушетки нет? — полюбопытствовал он.

— О, кушеток уже с восьмидесятых годов нет, — отозвался Хэмфрис. — После войны аналитики взяли за правило встречаться с пациентом лицом к лицу — сейчас в нашей среде нет места неуверенности.

И он предложил Шарпу сигарету и закурил сам.

— Ваша секретарь не вдавалась в детали, просто сказала, что вам нужна консультация.

Шарп глубоко вздохнул:

— Я могу быть с вами откровенен?

— Я связан клятвой, — гордо ответил Хэмфрис. — Если полученная от вас информация просочится к безопасникам — хоть какой-то их структуре! — я выплачу штраф размером около десяти тысяч долларов серебром по курсу Западного блока. Заметьте — в звонкой монете выплачу, не бумажками какими!

— Отлично, я вам верю, — кивнул Шарп и приступил к рассказу. — Я экономист, работаю в Департаменте сельского хозяйства, в отделе реабилитации территорий. Вот я и наведываюсь то к одной воронке от водородной бомбы, то к другой и смотрю, нельзя ли чего отстроить или по-новой использовать.

Тут он примолк и поправился:

— Точнее, я аналитик. Я анализирую данные отчетов о состоянии воронок и выдаю рекомендации. Кстати, это я рекомендовал вернуться к культивации земли вокруг Сакраменто и восстановить Лос-Анджелесскую промышленную зону.

Хэмфрис не показал виду, но сказанное весьма впечатляло. Ничего себе! Перед ним сидел человек из правительства, человек, принимающий решения на самом высоком уровне! И надо же, Шарпа, оказывается, тоже мучает тревожность прямо как самого обычного гражданина. Даже чиновникам такого уровня приходится прибегать к помощи специалистов Психиатрического фронта.

— Хм, моей невестке очень повезло, когда под Сакраменто все расчистили, — покивал Хэмфрис. — До войны она там грецкие орехи выращивала. Так Правительство пепел вывезло, дом и ферму отстроило, даже деревья заново высадили. Так что теперь она прямо как до войны живет — единственно, ранение в ногу, конечно, никуда не делось.

— Да, тот проект оказался весьма удачным, — согласился Шарп. Он вдруг вспотел. На бледном гладком лбу выступила испарина, он курил, а руки дрожали, и сигарета тряслась вместе с ними. — Конечно, я принимаю интересы Северной Калифорнии близко к сердцу. Я же родился под Петалумой, там еще птицефермы были сплошные, яйца поставлялись в огромном количестве по всей Америке.

И тут он осекся. И с трудом выдавил:

— Хэмфрис, все плохо. Что мне делать?..

— Для начала, — отозвался психоаналитик, — расскажите о своей проблеме.

— У меня… — Тут Шарп глупо, беспомощно заулыбался. — В общем, у меня галлюцинации. Они и раньше у меня были, но в последнее время… Одним словом, я боролся, всегда боролся, но… — тут он неопределенно взмахнул рукой, — но в последнее время они преследуют меня постоянно. Яркие такие. Частые. Все как наяву.

Рядом со столом Хэмфриса аудио— и видеозаписыватели неприметно фиксировали происходящее.

— Расскажите мне, что вы видите, — попросил он. — И возможно, я смогу объяснить причину возникновения галлюцинаций.

Он устал. Сидел на диване в своей уютной гостиной и устало просматривал отчет за отчетом — морковь мутировала. Вывелся какой-то новый вид — внешне совершенно не отличимый от нормального, — из-за которого люди в Орегоне и Миссисипи попадали в больницу. С судорогами, температурой и частичной слепотой. И почему именно в Орегоне и Миссисипи? Шарп снова посмотрел на приложенные к отчету фотографии — морковка как морковка. А поди ж ты, какая смертоносная мутация… Отчет содержал исчерпывающую информацию о токсинах и рекомендации по составлению противоядия.

Он устало отбросил папку и принялся за следующую.

Второй отчет сообщал, что в Сент-Луисе и Чикаго объявилась детройтская крыса — приметная зверюга, чего уж там. Твари расселились в городках, выросших на месте разрушенных мегаполисов — и в сельской местности, и в городской полосе. Детройтскую крысу он видел собственными глазами — один раз, но хватило на всю жизнь. Три года назад он вернулся домой поздно ночью, отпер дверь и в темноте увидел, как что-то метнулось прочь, под кресло. Он вооружился молотком и двигал мебель до тех пор, пока не нашел — ее. Крысу. Здоровенную, серую. Она как раз плела паутину, — от стены до стены. Крыса бросилась, он прибил ее молотком. Крыса, плетущая паутину, — бррр…

Он вызвал дератизаторов и сообщил куда надо о том, что видел крысу-мутанта.

Правительство в свое время основало Агентство «ОО» — оно вело дела Особо Одаренных. Людей, которые в послевоенное время выказали паранормальные способности. В местностях с высокими показателями радиоактивного заражения таких было особенно много. Но Агентство занималось лишь людьми — телепатами, провидцами, паракинетиками. Надо бы завести нечто подобное для овощей и грызунов — чем не идея?

За спиной послышался шорох. Шарп быстро обернулся и оказался лицом к лицу с высоким худым человеком в истрепанном плаще. Незаметно подкравшийся визитер невозмутимо пожевывал сигару.

— Испугался? — хихикнул Джиллер. — Смотри, в обморок не упади.

— Я вообще-то работаю, — сердито заметил Шарп, постепенно приходя в себя.

Джиллер и впрямь застал его врасплох.

— Оно и видно, — фыркнул Джиллер.

— Я думал, опять крыса, — вздохнул Шарп и отодвинул кипу отчетов. — Ты как сюда попал?

— Дверь была не заперта. — Джиллер бросил плащ на диван. — Да, точно, ты ж детройтскую как-то молотком пристукнул. Прямо в этой комнате. — И он обвел глазами чистенькую, скромно обставленную гостиную. — У них укус смертельный?

— Смотря куда цапнет.

Шарп сходил на кухню, выцепил из холодильника две бутылки пива. Наливая в стаканы, заметил:

— Вообще-то зря они пшеницу на это дело переводят… но если уж пиво варят, пиво надо пить. Не смотреть же на него, правда?

Джиллер отхлебнул и завистливо пробормотал:

— Ты у нас большая шишка, роскошествуешь тут, понимаешь… — И он застрелял глазками по кухне. — Гляди-ка, у тебя плита есть, холодильник… — Причмокнув, добавил: — Даже пиво! Между прочим, я последний раз его пил в августе.

— Ничего, небось не помрешь, — безжалостно отрезал Шарп. — Ты по делу? Если по делу, давай к делу. У меня полно работы.

Джиллер пожал плечами:

— Да так, зашел проведать земляка.

Шарп поморщился:

— Что-то ты издалека начал. Вечный двигатель изобрел, что ли, и не знаешь, кому впарить?

Но Джиллер сохранял абсолютную серьезность:

— Неужели ты стыдишься своего происхождения? А ведь, между прочим…

— Я знаю, знаю. Центр мировой яйцеторговли и птицеводства. Интересно, когда туда водородная бомба упала, сколько перьев в воздухе летало?

— Миллиарды, — мрачно проговорил Джиллер. — Мои перья там тоже летали. В смысле, моих куриц. Твоя семья ведь тоже держала ферму, разве нет?

— Нет, — угрюмо уперся Шарп — он вовсе не хотел быть как Джиллер, даже в прошлом. — У нас аптека была, на 101-м шоссе. Недалеко от парка, рядом со спортивным магазином. — И он тихо-тихо добавил: — Пошел ты к черту, Джиллер. Мы уже все это сто раз обсуждали. Можешь хоть поселиться у меня перед домом — я не передумаю. Нет никакого проку в возрождении Петалумы. К тому же, кому она нужна без куриц…

— А в Сакраменто как дела идут? — поинтересовался Джиллер.

— Отлично.

— Грецкие орехи колосятся, люди собирают невиданный урожай?

— Ага. Шагу ступить нельзя, кругом орехи кучами.

— Мыши жируют, перебрасываясь скорлупками?

— Жонглируют скорлупой, как в цирке.

И Шарп невозмутимо отхлебнул пива — хорошее, хорошее пиво, прямо как довоенное. Впрочем, откуда ему знать вкус довоенного пива, ведь в 1961-м, когда война началась, ему только-только исполнилось шесть лет. Но у пива был роскошный вкус. Приятный, навевающий мысли о беззаботном отдыхе и счастье.

— Мы тут прикинули, — хрипло выговорил Джиллер — в черных глазках тут же появился жадный голодный блеск, — что округи Петалума и Сонома можно восстановить. Цена вопроса — семь миллиардов в валюте Западного блока. Не сравнить с твоими подачками.

— А Петалуму и Соному не сравнить с округами, которые мы восстанавливаем! — сварливо отозвался Шарп. — Думаешь, мы не сможем обойтись без яиц и вина? Нам нужна промышленность! Приоритет — у Чикаго, Питтсбурга, Лос-Аджелеса и Сент-Луиса!

— А ты не забыл, — затянул свою всегдашнюю песню Джиллер, — что ты из Петалумы? Нехорошо о земляках-то забывать, нехорошо. Твой долг — заботиться о тех, с кем вырос!

— Долг? Ты что же думаешь, я в правительстве сижу для того, чтобы лоббировать интересы каких-то богом забытых аграрных областей? — Шарп даже покраснел от злости. — Да я…

— Мы земляки. Мы вместе выросли, — твердо сказал Джиллер. — Свои люди, не чужие. Ты должен нам помочь.

Ему удалось кое-как избавиться от надоедливого гостя. Потом он долго стоял и смотрел, как тонут в темноте огоньки фар удаляющейся Джиллеровой машины. «Вот так, — подумал он, — весь мир вертится: блюди личную выгоду и плюй на остальных».

Вздохнув, он повернулся и побрел к крыльцу. Окна дома приветливо светились. Задрожав, он вытянул руку и принялся на ощупь искать перила.

А потом, когда он неуклюже полез на крыльцо, случилось страшное.

Вдруг ни с того ни с сего свет в доме погас. Перила растворились под его рукой.

Уши наполнил визгливый тонкий вой — оглушающий, отвратительный. Он падал! Падал, молотя руками по воздуху, пытался уцепиться — хоть за что-то, но кругом была лишь темная пустота, не ухватишься, бессветная, ни предмета, ни образа, только бездна под ногами, и он летел в нее, отчаянно вереща:

— Помоги-иииите! — Так он орал и глох от собственных беспомощных воплей. Никто его не слушал и не слышал — некому. — Я падаю!

А потом он судорожно вздохнул и обнаружил, что лежит, растянувшись на мокрой от росы лужайке, сжимая в горсти грязь и выдранную траву. Лежит в каких-то двух футах от порога — в темноте поставил ногу мимо ступеньки, оступился, оскользнулся. Обычное дело — перила ведь загораживают свет из окон. Все произошло буквально за долю секунды, он упал и растянулся во весь рост. По лбу текла кровь — рассек, когда рухнул наземь.

Как глупо! Детский сад какой-то! Зла не хватает…

Дрожа всем телом, он поднялся на ноги и полез вверх по лестнице. Уже зайдя внутрь, долго стоял и трясся, прислонившись к стене. Все никак не мог отдышаться. А потом страх понемногу отпустил, вернулась ясность мысли.

А вот странно: почему он так испугался падения?

Нет, с этим надо что-то делать. Ему становится все хуже и хуже. В прошлый раз он просто споткнулся, выходя из лифта на своем этаже, — и заорал от страха на весь вестибюль. На него еще долго потом оборачивались.

А что ж случится, если он действительно упадет? Например, если оскользнется и свалится с мостков, соединяющих офисные здания в Лос-Анджелесе? Понятно, что ничего страшного не случится, его тут же поймает и удержит от падения защитный экран, да и что тут необычного — люди регулярно падают. Но в его случае проблема — в шоке, который он испытает. Этот шок его убьет как пить дать. «Не умру, так рехнусь», — подумал Шарп.

И мысленно поставил галочку напротив строчки: «Никаких прогулок по мосткам». Никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах. Он, конечно, и так старался держаться от них подальше, но после сегодняшнего инцидента — все, абсолютный запрет. Как на самолеты. С 1982 года он ни разу не отрывался от поверхности земли. И не собирается. А в последние десять лет не забирался выше десятого этажа.

Но если не ходить по мосткам, то как же в документохранилище ходить? Там же все отчеты и материалы лежат, а добраться можно только по мосткам — узкой металлической дорожке, уходящей круто вверх.

Пот заливал глаза, он еле дышал от ужаса. Потом Шарп долго сидел, скрючившись и обхватив себя руками. С такими проблемами его вытурят с работы…

И хорошо, если он только работу потеряет. А если — жизнь?..

Хэмфрис еще немного подождал, но пациент, похоже, выговорился и умолк.

— А если я скажу, что боязнь падения — довольно распространенная фобия? — спросил психоаналитик. — Вам полегчает?

— Нет, — коротко ответил Шарп.

— Ну и правильно. Говорите, с вами такое уже не первый раз случается? А когда случилось в первый?

— Мне было восемь. Война шла уже два года. А я задержался на поверхности — огород осматривал.

Шарп бледно улыбнулся:

— Мне нравилось ковыряться в земле. Выращивать что-то. И тут система ПВО — мы жили под Сан-Франциско — засекла выхлопной след советской ракеты, и сигнальные башни вспыхнули, как бенгальские огни. Я стоял прямо над укрытием. Подбежал ко входу, поднял люк и пошел вниз по лестнице. Мать с отцом уже ждали внизу. И кричали — быстрей, быстрей! И я побежал вниз по ступеням.

— И вы упали? — выжидательно спросил Хэмфрис.

— Нет, не упал. Мне вдруг стало страшно. Ноги приросли к полу, я не мог сдвинуться с места, а они орали — давай, давай вниз! Нужно было задвинуть нижнюю плиту — а они не могли, ждали, пока я спущусь.

Хэмфрис поежился и заметил:

— Как же, помню-помню эти двухкамерные бомбоубежища. Полно народу так и захлопнуло — между внешним люком и нижней плитой.

И он внимательно оглядел пациента.

— Вам в детстве приходилось слышать подобные истории? Рассказы о людях, которые остались на лестнице, как в ловушке — ни назад не выбраться, ни вниз пройти?

— Да я не боялся, что на лестнице останусь! Я боялся упасть! Боялся, что рухну головой вниз…

Шарп облизнул разом пересохшие губы.

— В общем, я развернулся… — По его телу прокатилась видимая дрожь. — И пошел обратно. Наружу.

— Во время налета?

— Они сбили ракету. Но пока не сбили, я полол грядки. Потом, конечно, мне всыпали по первое число.

Хэмфрис мысленно сделал отметку: «зарождение чувства вины».

— В следующий раз, — продолжил рассказывать Шарп, — это случилось, когда мне уже было четырнадцать. Война несколько месяцев как закончилась. И мы решили вернуться, посмотреть, что осталось от городка. Ничего не осталось — только воронка. Здоровенная воронка с радиоактивным шлаком на дне, несколько сот футов глубиной. В нее осторожно спускались спецкоманды, а я стоял и смотрел, как они работают. И вдруг… испугался.

Он затушил сигарету. Подождал, пока психоаналитик выдаст ему следующую.

— В общем, я после этого уехал. Мне каждую ночь та воронка снилась — страшная, как мертвый раскрытый рот. Я поймал попутку, военный грузовик, и уехал в Сан-Франциско.

— А следующий эпизод когда случился? — спросил Хэмфрис.

Шарп сердито ответил:

— Да с тех пор меня, по сути, и не отпускает! Мне страшно, когда я забираюсь слишком высоко, страшно, когда надо идти вверх или вниз по лестнице — да постоянно страшно! В любом месте, с которого можно упасть. Но тут уж что-то совсем из ряда вон выходящее случилось — я на крыльцо собственного дома подняться не смог.

И он осекся и некоторое время молчал.

— Там три ступеньки, — наконец горько сказал он. — Всего-то три ступеньки.

— Ну а помимо этого припоминаете какие-нибудь неприятные эпизоды?

— Я как-то влюбился — в очень красивую шатеночку. Она жила на самом верхнем этаже в «Апартаментах Атчисон». Наверное, до сих пор там и живет. Не знаю. В общем, я добрался до пятого или шестого — уже не помню — этажа, а потом… потом пожелал ей спокойной ночи и спустился вниз.

И насмешливо добавил:

— Она, наверное, решила, что я псих.

— Еще что-нибудь? — спросил Хэмфрис, мысленно отмечая, что в рассказе пациента всплыла тема секса.

— Однажды мне пришлось отказаться от работы — нужно было летать. Самолетом. Инспектировать всякие аграрные зоны.

Хэмфрис проговорил:

— В прежние времена психоаналитики пытались докопаться до причин возникновения фобии. Теперь мы задаемся вопросом: «А каков механизм ее действия?» Обычно фобия проявляется в ситуациях, к которым пациент испытывает подсознательную неприязнь. Фобия позволяет ему выходить из них с наименьшими потерями.

Лицо Шарпа медленно залила краска гнева:

— А что-нибудь полезное вы мне можете сказать?

Хэмфрис растерянно пробормотал:

— Ну, я же не говорю, что полностью разделяю подобное мнение. И это совсем не обязательно ваш случай. Тем не менее, я могу сказать вот что: вы боитесь не падения. На самом деле вы боитесь связанных с ним воспоминаний. Если повезет, мы докопаемся до воспоминания-прототипа — того, что раньше называли изначальным травмирующим событием.

Он поднялся и подтянул поближе конструкцию из насаженных на стержень зеркал, оплетенных электрическими проводами.

— Это моя лампа, — пояснил он. — Она снимает барьеры памяти.

Шарп испуганно оглядел аппарат:

— Слушайте, — занервничал он, — не надо реконструировать мне разум. Может, я и невротик, но мне моя собственная личность вполне по душе. Я ею горжусь и менять не собираюсь.

— Лампа вашу личность никак не изменит. — Хэмфрис нагнулся и включил аппарат. — Зато выведет на поверхность воспоминания, к которым сознание пока не имеет доступа. Я хотел бы проследить ваш жизненный путь до точки, в которой вам нанесли травму. Я хочу узнать, чего вы на самом деле боитесь.

Вокруг плавали черные тени. Шарп заорал и забился, пытаясь сбросить с рук и ног цепкие пальцы. Его тут же ударили — прямо в лицо. Он закашлялся и перекинулся вперед, сплевывая кровь, слюну и осколки зубов. На мгновение по глазам ударил слепящий свет. Его рассматривали.

— Сдох? — жестко спросил чей-то голос.

— Нет пока.

Шарпа чувствительно пнули в бок. Сознание то уходило, то возвращалось, в глазах двоилось, но он почувствовал, как хрустнули ребра.

— Но уже недолго осталось.

— Слышишь меня, Шарп? — просипел кто-то в ухо.

Он не ответил. Он лежал и пытался не умереть. Главное, отделить себя от растоптанного, искалеченного тела. Оно — не я.

— Ты, верно, думаешь, — проговорил голос — знакомый, вкрадчивый, мягкий, — что я сейчас скажу: вот, Шарп, это последний твой шанс, не упусти его. Так вот, нет у тебя шанса, Шарп. Ты его упустил. А сейчас я тебе скажу, что мы с тобой будем делать.

Он задыхался, не хотел слушать. Не хотел чувствовать того, что они делали с ним — долго, беспощадно. Но все равно слышал и чувствовал.

— Ну и отлично, — наконец сказал знакомый голос.

Они уже закончили. Сделали все, что хотели.

— Теперь выкидывайте.

То, что осталось от Пола Шарпа, подволокли к круглому люку. Вокруг распахнулась холодная тьма, полная тумана, — а потом его мерзко, пинком, вышвырнули в черноту. Он падал вниз, но не кричал.

Нечем было кричать. Нечем.

Лампа щелкнула, выключаясь, Хэмфрис наклонился и потряс скрючившегося в кресле человека за плечи.

— Шарп! — громко приказал он. — Проснитесь! Выйдите из сна, Шарп!

Человек застонал. Заморгал. Зашевелился. На лице застыло выражение беспримесной, страшной муки.

— Г-господи, — прошептал он.

Глаза оставались пустыми, тело беспомощно обвисло, еще не оправившись от перенесенной боли.

— Они…

— Вы очнулись, — сказал Хэмфрис — его еще потряхивало после увиденного. — Не волнуйтесь, вы в полной безопасности. Все прошло, закончилось, осталось в прошлом. В далеком прошлом.

— Кончилось? — жалко пробормотал Шарп.

— Вы вернулись из прошлого в настоящее. Вы слышите меня?

— Д-да, — еле выговорил Шарп. — Но — что это было? Они меня выкинули. Откуда-то. Куда-то. И я стал падать, падать… — Тут он задрожал всем телом. — Я упал. Я упал!

— Вы выпали из люка, — спокойно объяснил Хэмфрис. — Вас избили и жестоко изранили — похоже, эти люди решили, что вы мертвы. Но вы выжили. Вы живы. Вы сумели выкарабкаться.

— Но зачем? Почему они это сделали? — запинаясь, проговорил Шарп. — Его лицо осунулось и посерело, черты исказили страх и отчаяние: — Хэмфрис, помогите мне, прошу вас…

— Вы действительно не помните о произошедшем? Никаких воспомниний, даже смутных?

— Да нет же!

— И даже где это могло произойти, не помните?

— Нет! — У Шарпа задергалась щека. — Они пытались убить меня — и они меня убили! Убили с концами!

Он попытался приподняться и застонал:

— Да нет же, ничего похожего со мной не случалось! Я бы помнил! Это чужое, фальшивое воспоминание — мне взломали мозги!

— Оно не фальшивое. Оно вытесненное, — твердо ответил Хэмфрис. — Оно было вытеснено в глубины подсознания, поскольку причиняло боль. Это вид амнезии — только такие подавленные воспоминания просачиваются в сознание опосредованно — в виде вот таких фобий. Но как только вы все это вспомните…

— А что, мне нужно снова это пережить? — взвизгнул Шарп. — Вы что, опять меня под эту чертову лампу посадите?

— Этот опыт нуждается в осознании, — строго сказал Хэмфрис. — Но не весь и не сразу. На сегодня, пожалуй, хватит.

Шарп облегченно вздохнул и устало поник в кресле.

— Спасибо, — слабым голосом выговорил он.

Потом ощупал лицо, руки и тихо сказал:

— Подумать только, я столько лет носил это в себе. А оно меня пожирало изнутри…

— Фобия должна ослабеть, — утешил его психоаналитик, — как только вы сумеете справиться с воспоминаниями об этом инциденте. Мы уже многого достигли, теперь мы знаем ваш истинный страх в лицо. Итак, речь идет об избиении, о нападении профессиональных убийц. Видимо, бывших солдат — в послевоенные годы они сбивались в банды. Я помню это время.

Судя по выражению лица, Шарпу полегчало.

— Ну теперь-то понятно, почему я так боюсь упасть. Учитывая, что со мной сделали.

И он, все еще дрожа, попытался встать.

И тут же издал пронзительный жалобный крик.

— Что случилось? — Хэмфрис подскочил и схватил его за руку.

Шарп отпрыгнул, зашатался — и безвольно упал в кресло.

— Что с вами?

На лице Шарпа изобразилась мученическая гримаса:

— Я не могу встать!

— Что?

— Я не могу подняться на ноги.

И он жалобно уставился на аналитика с болезненным ужасом во взгляде.

— Я… я боюсь, что упаду. Доктор, я теперь даже на ногах стоять не могу!

Некоторое время они оба молчали. Потом, уткнувшись глазами в землю, Шарп прошептал:

— Я, собственно, поэтому к вам и пришел. Потому что у вас кабинет на первом этаже. Забраться повыше меня просто не достало…

— Нам придется снова прибегнуть к лампе, — сказал Хэмфрис.

— Я понимаю. Но мне страшно. — Вцепившись в подлокотники кресла, он продолжил: — Но вы делайте все, что нужно. Другого выхода нет, я понимаю. Я все равно выйти из кабинета не сумею. Хэмфрис, оно убьет меня, я умру!

— Нет. Не умрете.

И Хэмфрис снова подкатил к нему лампу.

— Мы вас вылечим. Постарайтесь расслабиться. Старайтесь ни о чем не думать.

Щелкнув выключателем, он тихо добавил:

— В этот раз мы не станем возвращаться к травмирующему событию. Мне нужны воспоминания до и после него — контекст. Более обширный участок вашего прошлого.

Пол Шарп спокойно шел по снегу. Дыхание вырывалось блестящими клубочками пара. Слева тянулись выщербленные руины — некогда они были зданиями. Под снегом они казались симпатичными, даже красивыми. На мгновение он остановился, чтобы полюбоваться пейзажем.

— Интересно, да? — сказал один из сопровождавших его исследователей. — Там может оказаться все, что угодно. В буквальном смысле.

— А ведь красиво, правда? — заметил Шарп.

— Видите тот шпиль?

И молодой человек поднял руку в толстой перчатке — полевые исследователи ходили в спецкостюмах с защитными свинцовыми пластинами. Они с товарищами только что вылезли из воронки, в которой сохранялся высокий радиационный фон. Буры аккуратно лежали на земле.

— Это церковь. Была, — сообщил он Шарпу. — Очень даже милая, судя по развалинам. А вон там… — и ткнул в бесформенную кучу обломков, — раньше была мэрия.

— Прямого попадания город избежал? — спросил Шарп.

— Одна бомба упала справа, другая слева. Хотите, спуститесь с нами, осмотрите находки. В воронке справа…

— Нет, спасибо. — Шарп даже отшатнулся. — Сами там ползайте…

Молодой эксперт с любопытством взглянул на Шарпа, но тут же сменил тему разговора:

— Если обойдемся без неожиданностей, к очистке почвы можно приступить прямо со следующей недели. Сначала, конечно, нужно бы шлак вывезти. Он уже растрескался — видите, тут трава проросла, плюс он сам собой разлагался. На выходе получилось много полуорганического пепла.

— Отлично, — с удовлетворением заметил Шарп. — Приятно, что здесь снова отстроят город. Не вечно же ему стоять в развалинах.

Эксперт поинтересовался:

— А как оно было, ну, до войны? Я ведь не застал те времена — родился уже после того, как пошли бомбить все подряд.

— Ну, — сказал Шарп, оглядывая занесенные снегом поля, — здесь раньше было много плодородной земли. Активно развивалось сельское хозяйство. Выращивали грейпфруты, к примеру. Аризонские грейпфруты. А вон там стояла плотина Рузвельта.

— Да, — кивнул эксперт. — Мы нашли ее развалины.

— Здесь выращивали хлопок. Плюс — салат, люцерну, виноград, оливки, абрикосы. Мы как-то с родителями проезжали через Финикс, и больше всего мне запомнились эвкалипты.

— Да уж, прошлого не вернуть, — со вздохом отозвался эксперт. — И что это за штука — эвкалипты? Я о таком даже не слышал…

— В Соединенных Штатах они больше не растут, — сказал Шарп. — В Австралию надо ехать, чтоб на такое посмотреть.

Хэмфрис слушал и быстро черкал в блокноте — конспектировал.

— Так, — наконец сообщил он, громко и отчетливо. И со щелчком выключил лампу. — Шарп, очнитесь.

Тот помигал и с недовольным ворчанием открыл глаза.

— Да что такое…

И попытался приподняться. Потом зевнул, потянулся и невидяще огляделся вокруг.

— Что-то такое про восстановление. Я руководил командой экспертов. Говорил с каким-то парнишкой.

— А когда начались восстановительные работы в районе Финикса? — спросил Хэмфрис. — Похоже, это жизненно важная информация для этого отрезка времени и пространства.

Шарп непонимающе нахмурился:

— Мы еще не занимались Финиксом. Это все еще на уровне проекта остается. Возможно, следующим летом начнем работу, а что?

— Вы уверены?

— Ну да. Уж в чем-чем, а в рабочей информации я не путаюсь.

— Мне придется снова отправить вас назад, — проговорил Хэмфрис и потянулся к лампе.

— А что, случилось что-то?

Лампа ярко вспыхнула.

— Расслабьтесь, — резко приказал Хэмфрис — пожалуй, даже резковато для специалиста-психолога.

Спохватившись, он, тщательно выговаривая слова, сказал:

— Мне нужна более широкая перспектива. Поэтому мы посмотрим, что случилось незадолго перед тем, как в Финиксе начались восстановительные работы.

Дешевая кафешка в деловом районе города. Двое мужчин сидят за столом друг напротив друга.

— Извини, — нетерпеливо выговорил Пол Шарп, — но мне пора. Работа ждет.

И он одним глотком осушил остатки эрзац-кофе в чашке.

Высокий худой мужчина напротив аккуратно отодвинул пустые тарелки и, откинувшись на стуле, неспешно раскурил сигару.

— Вот уже два года, — не скрывая раздражения, проговорил Джиллер, — ты увиливаешь от ответа. Мне надоели твои отговорки.

— Отговорки? — Шарп пожал плечами и встал из-за стола. — Что-то я не совсем понимаю, о чем ты.

— А то я не знаю, что вы примериваетесь к местности, перспективной с точки зрения сельского хозяйства. К Финиксу. Так что не надо мне рассказывать, что вы чисто промышленные районы восстанавливаете. Ты вообще представляешь, как живется всем этим людям? На что они живут? Ты что, не можешь им вернуть фермы и землю?

— Что за люди? Ты о чем?

Джиллер зло выговорил:

— Какие люди? Из Петалумы люди, вот какие. Так вокруг воронок и живут. Во времянках.

Шарп удивился. Но не сильно. И пробормотал:

— А я и не знал, что там кто-то остался. Думал, все переехали в восстановленные районы. В Сан-Франциско. Или в Сакраменто.

— Ну конечно. Тебе ведь не до подаваемых прошений. Ты их даже не читаешь, — тихо сказал Джиллер.

Шарп густо покраснел:

— Нет! Не читаю! А что, должен? Какая разница, живут там люди среди шлаковых завалов или нет? Пусть уезжают! Нечего там делать. Забудьте об этой земле.

И он добавил:

— Я вот уехал — и забыл.

Джиллер ответил — спокойно-спокойно:

— А если бы работал на той земле — не уехал бы. Если бы поколения твоих предков на той земле работали. Видишь ли, в земле ковыряться — не то же самое, что аптеку держать. Аптеки — они по всему миру одинаковые.

— Фермы тоже.

— Нет, — бесстрастно отозвался Джиллер. — Твоя собственная земля, земля, которой владеет твоя семья, — она всегда уникальна. И мы останемся жить на своей земле — до тех пор, пока не помрем. Или пока ты не решишь, что пора начать в Петалуме восстановительные работы.

Машинально перебирая счета, он добавил:

— Мне жаль тебя, Пол. У тебя корней нет, вот что. А у нас — есть. И мне очень жаль, что не получилось тебя убедить.

И он полез в карман пальто за бумажником. Потом вдруг спросил:

— Ты когда сможешь туда вылететь?

— Вылететь? — вздрогнув, переспросил Шарп. — Никуда я не полечу, с чего ты взял?..

— Ты должен вернуться и увидеть город. Как ты можешь поставить на нем крест, если не посмотрел людям в лицо? Не увидел, как они живут?

— Нет, — жестко ответил Шарп. — Никуда я не полечу. А чтобы принять решение, мне вполне достаточно отчетов.

Джиллер подумал и заявил:

— Ты все равно полетишь.

— Только через мой труп!

Джиллер медленно покивал:

— Возможно, что и так. Но полетишь. Мы хотим посмотреть тебе в глаза. А ты посмотришь в наши. И тогда посмотрим, хватит ли тебе мужества делать то, что ты с нами делаешь.

Он вытащил из кармана карманный календарик и процарапал галочку напротив даты. Бросил его на стол перед Шарпом и сообщил:

— Я отметил число. В этот день мы заедем за тобой — прямо на работу. У нас есть самолет — мы на нем часто туда-сюда летаем. Судно принадлежит мне. Хорошее, не бойся. Скоростное.

Весь дрожа, Шарп вгляделся в календарик. А через плечо бормочущего, расплывшегося в кресле пациента, на дату посмотрел Хэмфрис.

Так и есть. Травматическое, вытесненное переживание Шарпа не относилось к его прошлому опыту.

Причиной одолевавшей Шарпа фобии послужило не прошлое, а будущее событие. Прослушанный разговор должен был состояться лишь через шесть месяцев.

— Можете встать на ноги? — спросил Хэмфрис.

Пол Шарп слабо пошевелился в кресле.

— Я… — начал было он.

А потом осекся и замолчал.

— На сегодня хватит, — успокаивающе покивал Хэмфрис. — Тяжелый опыт, согласен. Но я хотел вскрыть воспоминания, отстоящие от момента травмы. Должно было помочь.

— Я чувствую себя получше.

— Попытайтесь встать.

Хэмфрис подошел к креслу и замер в ожидании. Пациент, пошатываясь, поднялся.

— Ух ты, — выдохнул Шарп. — Отпустило. А что там было? В последний раз? Я с кем-то в кафе сидел. Да, точно, с Джиллером.

Хэмфрис подхватил со стола рецептурный бланк.

— Я вам кое-что полезненькое пропишу. Легенькое такое. Ма-ахонькие такие, кругленькие белые таблеточки. Будете принимать по одной каждые несколько часов — и ваша жизнь станет гораздо приятнее, уверяю.

Он быстро нацарапал рецепт и протянул бумажку пациенту:

— Отдохнете, расслабитесь. Опять же, напряжение как рукой снимет.

— Спасибо, — тихо-тихо, почти неслышно выдохнул Шарп. А потом вдруг спросил: — А много я навспоминал, док?

— Прилично, — строго ответил психиатр.

Чем он мог помочь Полу Шарпу? Ничем… Бедняге оставалось жить от силы полгода — а уж потом Джиллер за него возьмется. И ведь жалко, сил нет: Шарп ведь хороший парень, честный, совестливый, трудолюбивый чинуша. Он просто выполняет свой долг — так, как его понимает.

— Так что вы думаете по… моему поводу? — жалко спросил Шарп. — Это… излечимо?

— Я… попытаюсь вам помочь, — ответил Хэмфрис, отводя взгляд. — Но… у этой травмы очень глубокие… корни.

— Да, инцидент же остался далеко в прошлом, проблема застарелая, — скромно пробормотал Шарп.

Он стоял рядом с креслом — казалось, он убавил в росте. Выглядел он покинутым и несчастным — куда девался важный начальник? На его месте дрожал оставшийся наедине с личными страхами индивидуум. Беспомощный и жалкий.

— Я бы… я был бы вам очень признателен. За помощь. Если фобия станет развиваться… кто знает, чем это все может закончиться!

Хэмфрис вдруг спросил:

— А вы не думали над тем, чтобы пойти Джиллеру навстречу?

— Я не могу! — ответил Шарп. — Это будет неправильно. Нельзя идти навстречу частным просьбам. Это мое твердое убеждение.

— Нельзя идти навстречу даже просьбам земляков? Друзей? Соседей, пусть и бывших?

— Я просто делаю свою работу, — пожал плечами Шарп. — И я должен быть объективен, при чем тут мои предпочтения и прошлое…

— Вы… хороший человек, — вдруг ни с того ни с сего сказал Хэмфрис. — Мне очень жаль…

Тут он вовремя спохватился и замолк.

— Жаль? Почему жаль? — Шарп, механически переставляя ноги, уже двигался к двери. — Вы мне уделили очень много времени. А я ведь понимаю — у психоаналитиков график плотный. Но… а когда мне снова прийти? В смысле… мне же нужна еще одна консультация, правда?

— Приходите завтра, — сказал Хэмфрис и повел пациента из кабинета в коридор. — В это же время, если вам удобно.

— Ох, большое спасибо, — с облегчением вздохнул Шарп. — Я вам так признателен, доктор.

Вернувшись в кабинет, Хэмфрис плотно притворил дверь и направился к письменному столу. Снял трубку и дрожащими пальцами набрал номер.

А когда его соединили с Агентством по делам граждан с особыми способностями, коротко приказал:

— Соедините меня с кем-нибудь из врачей.

— Здравствуйте, я — Керби, — вскоре послышался в трубке деловой, уверенный голос. — Из отдела медицинских исследований.

Хэмфрис быстро представился и перешел к делу:

— У меня тут есть один пациент, — сказал он. — Похоже, он провидец. Но талант не проявлен, находится в латентной стадии.

Кирби, судя по интонации, очень заинтересовался информацией:

— А откуда он?

— Из Петалумы. Графство Сонома, к северу от залива Сан-Франциско. К востоку от…

— Спасибо, мы в курсе, название и впрямь знакомое. Несколько наших провидцев родом оттуда. Золотая жила эта Сонома — в смысле, для нас.

— Значит, я по адресу обратился, — с облегчением ответил Хэмфрис.

— Когда ваш пациент родился?

— Когда война началась, ему было шесть.

— Эх, — разочарованно протянул Керби. — Нет, такой дозы недостаточно. Его талант провидца не разовьется в полной мере. А мы только с полностью раскрывшимися способностями работаем.

— Вы хотите сказать, что не сможете помочь в этом случае?

— Латентных — в смысле, людей, у которых есть лишь намек на талант, — гораздо больше, чем реальных носителей. И у нас нет времени заниматься ими. Поищите хорошенько — и таких, как ваш пациент, с дюжину найдется. Несовершенный, слабый талант нам не нужен. К тому же для самого человека от него никакой пользы, одни неприятности.

— Да уж, неприятностей у моего пациента выше крыши, — язвительным тоном отозвался Хэмфрис. — Его ждет смерть от рук убийц — все это случится буквально через несколько месяцев. И у него с детства страшные предчувствия по этому поводу. И чем ближе событие, тем сильнее проявляются фобийные реакции.

— Так он не знает, что проблема локализована в будущем?

— Нет, речь идет о сугубо подсознательных реакциях.

— Ну, в подобных обстоятельствах, — задумчиво проговорил Керби, — возможно, так даже лучше. Дело в том, что подобных событий практически невозможно избежать. Даже если он узнает — все равно ничего изменить не сможет.

Доктор Чарльз Бамберг, психиатр, уже собирался уходить, когда увидел в приемной человека.

«Как странно, — подумал Бамберг. — Ко мне вроде больше никто не записывался».

Открыв дверь полностью, он вышел в приемную.

— Вы ко мне?

Человек, сидевший в кресле, выглядел очень худым. Худым и высоким. Завидев Бамберга, он принялся торопливо тушить сигару. Его рыжеватый плащ явно повидал лучшие времена.

— Д-да, я к вам, доктор.

И он неуклюже поднялся.

— Вы записывались на прием?

— Увы, нет. — И он с мольбой во взгляде поглядел на психиатра. — Но я выбрал вас… — тут человек смущенно улыбнулся, — ну… потому что у вас кабинет на верхнем этаже.

— На верхнем этаже? — заинтересованно переспросил Бамберг. — А при чем тут моя приемная?

— Ну… дело в том, док, что я себя наверху намного спокойнее чувствую.

— Вот оно что… — отозвался Бамберг.

«Навязчивые желания, — сделал про себя вывод доктор. — Замечательно».

— Ну-с, — сказал он вслух. — И когда вы подымаетесь повыше, как вы себя чувствуете? Лучше?

— Не лучше, — покачал головой человек. — Могу я зайти? У вас найдется минутка?

Бамберг посмотрел на часы.

— Ну хорошо, — согласился он и пропустил пациента в кабинет. — Присядьте и расскажите, что вы чувствуете.

Джиллер с благодарным вздохом опустился в кресло.

— Это мешает мне жить, сильно мешает, — торопливо, дергая щекой, выговорил он. — Лестницу вижу — и сразу невыносимо хочется подняться. На самолетах тоже полетать безмерно тянет — я и летаю. Постоянно. У меня даже собственный есть. Позволить себе не могу, но вынужден.

— Вот как, — проговорил Бамберг. — Ну, — с теплой улыбкой продолжил он, — все не так уж плохо, правда. Желание навязчивое, да, но не смертельное, согласитесь.

Джиллер беспомощно пробормотал:

— А когда я забираюсь наверх… — Тут он жалобно сглотнул, но темные глаза нехорошо вспыхнули. — Доктор, стоит мне оказаться наверху — ну, в офисном здании или там на моем самолете, — как я сразу испытываю другое навязчивое желание.

— Какое же?

— Я… — Джиллера передернуло. — Мне невыносимо хочется толкаться. Подталкивать.

— Толкать… людей?

— Да. К окнам. Чтобы выбросить.

И Джиллер показал, как и куда выбросить.

— Что мне делать, доктор? Я боюсь. А вдруг кого-нибудь убью? Человечка какого-то мелкого я как-то толкнул. А однажды — девушку. Она стояла впереди меня на эскалаторе. А я ее… пихнул в спину. Она упала и поранилась.

— Вот как, — покивал Бамберг.

Наверняка подавленная агрессия, подумал он. Причем на сексуальной почве. Обычный случай.

И он потянулся к лампе.

1959

Неперестроенная М

(The Unreconstructed M)

I

По бетонной стене здания полз аппарат — с фут шириной и где-то два длиной, ни дать ни взять переросшая нормальные размеры коробка из-под печенья. Полз молча и очень осторожно. Потом он выпустил два прорезиненных валика и приступил к первой части задания.

Из задней части аппарата выпала чешуйка синей эмали. Машина крепко прижала ее к неровной бетонной поверхности и продолжила движение. Сосредоточенно взбираясь наверх, она с вертикальной бетонной переползла на вертикальную стальную поверхность — окно. Она добралась до окна. Тут она замерла и выбросила наружу микроскопический лоскуток ткани. Очень аккуратно она затолкала материю за стальную оконную раму.

В холодной вечерней темноте аппарат оставался практически невидим. Внизу гудели завязавшиеся в вечную пробку автомобили, отсвет фар скользнул по полированному корпусу — и потух. Машина снова принялась за работу.

Она выпустила пластиковую ложконожку — и оконное стекло мгновенно сгорело. В темных недрах квартиры ничего не шевельнулось — ее обитатели отсутствовали. Блестящий гладкий корпус покрылся копотью. Аппарат перелез через стальную раму и поднял антенну — прислушивался и присматривался.

А пока прислушивался, надавил со строго определенной силой (двести фунтов) на стальную оконную раму. Та послушно прогнулась. Удовлетворенная результатом, машина спустилась по стене на весьма мягкий ковер. И там приступила к выполнению второй части задания.

Рядом с торшером она выложила на деревянный пол ровно один человеческий волос — с фолликулой и крохотным кусочком кожи. Недалеко от пианино с церемонной точностью она расположила две крупинки табака. Потом подождала десять секунд — ровно столько, чтобы перемотать на нужное место магнитную ленту, — и вдруг произнесла:

— Экхем! Черт подери!..

Как ни странно, голос был мужской и хрипловатый.

Машина проследовала к запертой двери в гардеробную. Забравшись вверх по деревянной поверхности, аппарат долез до замка, засунул в него тончайший усик и нежно отщелкнул его. За вешалками со смирно висевшими пальто обнаружилась кучка батареек и проводков — автоматическая камера. Машина тщательно уничтожила пленку — это было жизненно важно, а потом, выпячиваясь из шкафа, уронила капельку крови на мешанину перекрученной проводки и битого стекла — расколоченный объектив. Кровь — тоже жизненно важно, даже важнее, чем пленка.

А потом она состредоточенно выдавила на грязном ковролине внутри шкафа отпечаток каблука — и за этим занятием ее застал резкий звук. Звук доносился из коридора. Машина прекратила всякую активность и замерла в неподвижности. Через мгновение низенький человек средних лет вошел в квартиру. С руки у него свисал плащ, в руке покачивался чемоданчик.

— Боже ты мой! — ахнул он, завидев аппарат. — Ты… что ты такое?

В ответ машина задрала сопло и выстрелила в лысеющую голову мужчины разрывной пулькой. Пулька пролетела по безукоризненной траектории до черепа и сдетонировала. Человек рухнул на ковер с изумленным лицом — все так же сжимая плащ и чемоданчик. Разбитые очки повисли на одном ухе. Тело дернулось, дрыгнулось — а потом затихло. Отличная работа.

Что ж, основная часть задания выполнена. Остаются два последних этапа. Машина оставила в безукоризненно чистой пепельнице на абсолютно чистой скатерти обгоревшую спичку, а потом поехала на кухню. Предстояло отыскать стакан воды. Аппарат начал осмотр поверхностей с правой стороны мойки, и тут до него донеслись человеческие голоса.

— Вот эта квартира, — говорили близко, слышимость — лучше не придумаешь.

— Заходим на раз-два, осторожно, он может быть внутри, — сказал другой голос — тоже мужской.

И очень похожий на первый.

Дверь выбили, и в квартиру влетели два гражданина в длинных плащах. Завидев их, аппарат тут же хлопнулся о пол кухни — ему стало не до стакана. Что-то пошло не так. Прямоугольные очертания поплыли и изменились — машина встала на попа и приняла безобидный облик обычного телевизора.

Под этой маской ее и увидел один из мужчин — высокий, рыжеволосый. Он быстро сунулся на кухню.

— Никого! — бодро доложился он и пошел дальше.

— Окно, — выдохнул его напарник.

В квартиру вошли еще двое — видно, собралась вся команда.

— Стекла нет. Он через окно выбрался!

— Но его нет в квартире…

Рыжеволосый снова остановился на пороге кухни. Потом включил свет и вошел. В руке хорошо различался пистолет.

— Странно… Мы вломились сюда сразу, как только услышали сигнал «Грома».

И он подозрительно поглядел на часы.

— Розенберг всего несколько секунд как мертв. Как он мог выбраться из квартиры так быстро?

Эдвард Эккерс стоял у подъезда и прислушивался к голосу. Последние полчаса он звучал по-другому — противно, навязчиво и очень недовольно. Шум улицы то и дело заглушал его, но голос не сдавался, снова и снова механически повторяя свою жалобу.

— Ты устал, — сказал Эккерс. — Шел бы ты домой. Горячая ванна — что еще нужно после тяжелого дня?

— Нет! — ответил голос, прерывая очередную тираду.

Он доносился из большого стеклянного пузыря, ярко светившегося на фоне темного тротуара в нескольких ярдах справа. По пузырю крутилась яркая неоновая надпись:

Изгоним изгонятелей!

Эккерс даже подсчитал: за последние несколько минут знак привлек внимание тридцати прохожих! Приметив залипшего ротозея, человек в будке тут же пускался в разглагольствования. Рядом располагались несколько театров и ресторанов — удачное место, много народу туда-сюда ходит.

Однако будку здесь установили не ради прохожих. Нет, тирады сидящего внутри человека метили в Департамент внутренних дел и предназначались для ушей Эккерса и сотрудников близлежащих контор. Надоедливое бухтение продолжалось так давно, что Эккерс его практически не замечал. Как шум дождя и гудение машин. Он зевнул, сложил руки на груди и стал терпеливо ждать.

— Изго-оооним изгонятелей! — издевательски пискнул голос. — Ну же, Эккерс. Давай, скажи что-нибудь. Или даже сделай — ну хоть что-нибудь.

— Нет уж, я лучше так постою, — довольно отозвался тот.

Мимо будки прошла стайка людей, по виду — все добропорядочные граждане из среднего класса. Им тут же раздали листовки. Граждане тут же их выкинули. Эккерс расхохотался.

— Ну и ничего смешного, — пробурчали из будки. — Между прочим, они не из воздуха берутся, мы их за деньги печатаем.

— На свои собственные? — поинтересовался Эккерс.

— Частично да.

Гарту этим вечером явно было одиноко.

— Ну а ты чего здесь? Что случилось-то? Я видел, как полицейские с крыши спускались.

— Возможно, арестуем преступника, — отозвался Эккерс. — Убийцу.

Внутри дурацкого пузыря зашевелилась тень.

— Ух ты! — Харви Гарт явно заинтересовался.

Он наклонился вперед, и теперь они уставились друг на друга: Гарт видел Эккерса — ухоженного, не жалующегося на рацион мужчину в приличном плаще, а Эккерс — Гарта. Худого, молоденького и, судя по обтянутым скулам, голодного. Лицо пропагандиста, казалось, состояло из одних носа и лба.

— Вот видишь, — сказал ему Эккерс. — Мы нуждаемся в системе. А ты тут со своими, понимаешь, утопиями…

— Конечно! Безусловно! Допустим, человека убили. И что, моральное равновесие можно восстановить, убив убийцу? — с энтузиазмом заверещал Гарт. — Запретим это! Запретим систему, обрекающую человеков на частичное вымирание!

— Подходите за листовками! — насмешливо передразнил его Эккерс. — Мы выдадим вам бумажки с готовыми лозунгами! А чем, по-твоему, стоит заменить систему?

Гарт гордо ответил, и в голосе его слышалась твердая убежденность в своей правоте:

— Просвещением!

Эккерсу стало смешно, и он спросил:

— И это все? Думаешь, твое хваленое просвещение удержит людей от антисоциальной деятельности? Или ты полагаешь, что преступники просто, хе-хе, заблуждаются, несчастные невежественные бедняжки?

— А психотерапия на что?

Взволнованный Гарт высунул из будки костистое настороженное лицо — ни дать ни взять возбужденная черепаха.

— Они же больны… вот почему они совершают преступления! Здоровые люди не совершают преступлений! А вы способствуете дальнейшему развитию их болезни, вы поддерживаете социум, придерживающийся патологически жестоких идей! — И он обвиняюще погрозил пальцем: — Вы и есть настоящие преступники! Ты — и твой Департамент внутренних дел! И вообще вся Система изгнания!

Снова и снова вспыхивала на будке надпись: «Изгоним изгонятелей!» Под изгонятелями, конечно, понималась вся система принудительного остракизма преступников, то есть аппаратура, отправляющая приговоренного в случайно выбранную богом забытую звездную систему, в какой-нибудь пыльный и отдаленный уголок вселенной, где преступнику уже не удалось бы причинить вреда.

— Во всяком случае, нам причинить, — вслух договорил Эккерс.

Гарт тут же выдал ожидаемый аргумент:

— А о местных жителях вы подумали?

Да уж, местным обитетелям в такой ситуации определенно не везло. С другой стороны, изгнанная жертва системы тратила свою энергию и время на то, чтобы всеми правдами и неправдами вернуться в Солнечную систему. Если он возвращался, не успев состариться, общество вновь принимало его. Да уж, серьезное испытание… особенно для какого-нибудь изнеженного космополита, который всю жизнь прожил в Большом Нью-Йорке… А ведь там, куда выпихивали преступников, наверняка еще серпами пшеницу жали. И хорошо, если только пшеницу и серпами, а вдруг там росло чего похуже… В дальних углах вселенной все планеты как на подбор были дикими, аграрными и неразвитыми: отдельные поселения практически не поддерживали между собой связи, разве что натуральный обмен практиковали: меняли фрукты на овощи или и то и другое на грубые ремесленные поделки.

— А ты знал, — заметил Эккерс, — что в Эпоху Монархий карманников вешали?

— Изгоо-ооним изгонятелей, — монотонно прокричал Гарт, улезая обратно в будку.

Надпись крутанулась, пропагандист рассовывал по рукам новую порцию листовок. А Эккерс стоял и с нетерпением ждал, когда же наконец подъедет «Скорая». На улицу опускалась вечерняя темень.

Он знал Хайми Розенберга. Миленький такой, приятный… по виду и не скажешь, что Хайми работал на один из самых влиятельных работорговых синдикатов с филиалами по всей вселенной. Эти ребята нелегально перевозили поселенцев на плодородные планеты в других системах. Работая не покладая рук, два самых крупных синдиката заселили практически всю систему Сириуса. Четверо из шести эмигрантов улетели туда на транстпортниках, зарегистрированных как грузовые суда. Хайми Розенберг совсем не походил на агента-посредника «Тайрол Энтерпрайзиз», но, поди ж ты, работал именно на них.

Эккерс стоял на темнеющей улице и ждал, а чтобы не терять время, обдумывал версии убийства. Возможно, Хайми пал жертвой бесконечной подпольной войны между синдикатами Пола Тайрола и его главного соперника. Дэвид Лантано успел себя зарекомендовать как энергичный и умный делец — неплохо для новичка, совсем неплохо… Однако предстояло выяснить личность не столько заказчика, сколько исполнителя… Здесь важны приметы стиля убийцы: коммерческая ли это поделка — или произведение искусства.

— А к тебе кто-то едет, — до внутреннего уха донесся голос Гарта — хорошие в будочке колонки-трансформеры. — Похоже на рефрижератор.

Точно, «Скорая». Эккерс пошел к машине. Та остановилась, задние дверцы распахнулись.

— Вы быстро приехали? — спросил он полицейского.

Тот тяжело спрыгнул на мостовую.

— Прям сразу, — ответил тот. — Но убийцы и след простыл. Не думаю, что получится Хайми вернуть к жизни. Они его мастерски пристрелили, пулю влепили прямо в мозжечок. Работал профессионал, не дилетант какой.

Эккерс разочарованно вздохнул и полез внутрь посмотреть лично.

Хайми Розенберг лежал на полу, очень тихий и маленький. С вытянутыми вдоль тела руками. Незрячие глаза смотрели в полоток. На лице застало выражение крайнего изумления. Кто-то — наверное, полицейский — вложил сломанные очки в сжатую ладонь. Падая, он поранил щеку. Снесенную выстрелом часть черепа прикрывала влажная полиэтиленовая сетка.

— А кто в квартире остался? — быстро спросил Эккерс.

— Остальные люди из моей бригады, — коротко ответил полицейский. — И независимый эксперт. Лерой Бим.

— Вот кого нелегкая принесла… — с отвращением пробормотал Эккерс. — Как он туда попал?

— Сигнал, наверное, расслышал. Шел мимо с прибором, не иначе. У бедняги Розенберга на «Громе» стоял нереально мощный усилитель. Странно, что его в главном офисе не услышали…

— Говорят, Хайми страдал от приступов тревожности, — заметил Эккерс. — Жучков по всей квартире наустанавливал, и все такое. Вы улики собираете?

— Эксперты работают, — сказал полицейский. — Через полчаса начнут поступать первые данные. Убийца вырубил видеокамеру в шкафу. Но… — тут он радостно осклабился, — поранился, когда проводки перерезал. На осколках — капля крови. Выглядит многообещающе.

Тем временем Лерой Бим наблюдал за тем, как люди из Департамента обследуют квартиру. Работали они тщательно и аккуратно, но Биму что-то не нравилось.

Он прислушивался к интуиции — первое впечатление не отпускало. Что-то было не так. Человек не мог сбежать так быстро с места преступления. Хайми умер, и его смерть — прекращение нейронной активности — привела в действие автоматическую систему оповещения. «Гром» не слишком-то помогал хозяину, зато весьма способствовал поимке преступника. Так почему в случае Хайми сигнал не сработал?

Мрачно обходя квартиру, Лерой снова заглянул на кухню. На полу рядом с раковиной стоял маленький переносной телевизор — обычно такие в спортзал брали: веселенькой расцветки, с блестящими кнопочками и разноцветными линзами.

— А почему эта штука здесь стоит? — спросил Лерой, когда мимо прошел полицейский. — Вот этот телевизор, на полу в кухне. Зачем? Странно как-то.

Полицейский не обратил на его слова ровно никакого внимания. В гостиной роботы методично зачищали поверхность за поверхностью. Прошло полчаса с момента смерти Хайми, а уже нашли несколько улик. Во-первых, каплю крови на разрезанных проводах. Во-вторых, отпечаток каблука убийцы. В-третьих, обгоревшую спичку в пепельнице. Похоже, найдут и еще — осмотр только начался.

Обычно для определения возможного подозреваемого требовалось девять следов его присутствия на месте преступления.

Лерой Бим внимательно огляделся. Полицейские занимались своими делами, в его сторону никто не смотрел. Он быстро наклонился и подхватил телевизорчик — на вид совсем обычный. Щелкнул кнопкой «вкл». Ничего не произошло. Изображение так и не появилось. Странно…

Он перевернул аппарат вверх ногами, пытаясь понять, что там с шасси, но тут вошел Эдвард Эккерс из Департамента внутренних дел. Бим поспешно запихал телевизорчик в обширный карман своего плаща.

— А ты что здесь делаешь? — резко спросил Эккерс.

— Ищу улики, — ответил Бим, а сам испугался: не заметил ли Эккерс оттопыренного кармана?

И добавил:

— Меня тоже на расследование поставили.

— Ты Хайми знал?

— Кто ж про него не знал, — увильнул от прямого ответа Бим. — Я слышал, он на синдикат Тайрола работал. Переговорщик или что-то в этом роде. У него офис на Пятой авеню был.

— Шикарное местечко. Там все такие, на этой Пятой авеню. Л-лодыри-бездельники, прожигатели денег… — пробормотал Эккерс и удалился в гостиную — понаблюдать за детекторами, рыскавшими в поисках улик.

Весьма крупный и неповоротливый «глазок» полз через пол, тщательно ощупывая ковер. Машина изучала поверхность на микроскопическом уровне, ее запускали на строго ограниченных участках. Получив материал, тут же отправляли в Департамент, который инициировал процесс поиска по базе данных: сведения о всех гражданах там были представлены в виде перфокарт с массой перекрестных ссылок.

Эккерс поднял трубку и набрал домашний номер.

— Сегодня не жди, — сказал он жене. — Дела.

Трубка ответила молчанием. Долгим. Потом Эллен все-таки ответила:

— Вот как? — Голос звучал очень холодно. — Ну что ж, спасибо, что предупредил.

За углом двое полицейских восторженно рассматривали находку — похоже, нашли что-то, тянувшее на личностный след.

— Я позвоню, — быстро сказал он, — когда буду выезжать. Счастливо.

— До свиданья, — бросила Эллен и успела швырнуть трубку до того, как он положил свою на рычаг.

Оказалось, нашли совершенно неповрежденный аудио-жучок под торшером. Магнитная лента все еще неторопливо крутилась, фиксируя каждый звук, и приглашающе поблескивала. Естественно, момент убийства записался четко, ясно и без помех.

— Тут все, — радостно осклабившись, доложился полицейский. — Пленка запустилась до того, как Хайми вернулся.

— Вы отмотали назад?

— Не сильно. Но убийца произнес несколько слов — этого достаточно, полагаю.

Эккерс связался с Департаментом.

— Улики по делу об убийстве Розенберга уже ввели в систему?

— Только первую, — ответил помощник. — Результат поиска — обычный. Под критерий попадает что-то около шести миллиардов граждан.

Через десять минут поисковые машины получили еще один критерий для поиска: люди с первой группой крови, с размером ноги 11 с половиной. Это сузило массив данных до миллиарда. Третий критерий позволил отдифференцировать курящих от некурящих — круг подозреваемых сузился, но не слишком. Большая часть взрослого населения курила.

— Запустим идентификацию по аудиопленке — тогда получим нормальную выборку, — заметил Лерой Бим.

Он встал у Эккерса за спиной. Руки сложил на груди — чтобы карман не так оттопыривался.

— Часть людей по возрасту отсеется.

Анализ пленки показал: возраст подозреваемого — от тридцати до сорока. И — судя по тембру, подозреваемый — мужчина весом около двухсот фунтов. Потом осмотрели погнувшуюся стальную раму — и оценили глубину изгиба. Это вполне соответствовало данным анализа пленки. Теперь в распоряжении следствия было уже шесть личностных примет — стало ясно, что это мужчина. Круг подозреваемых стремительно сужался.

— Скоро получим ориентировку, — обрадовался Эккерс. — А если он еще и ведерко с краской на фасаде здания задел, у нас и соскоб краски будет.

Бим вздохнул:

— Ну, я пошел. Удачи вам.

— Что так? Оставайся.

— Извини, не могу.

Бим уже шел к выходу.

— Это по твоей части, не по моей. К тому же у меня самого дел невпроворот — невозможно влиятельный концерн по добыче цветных металлов подкинул заказец на исследование.

Эккерс оглядел его плащ:

— Ты что, беременный?

— Да вроде нет, — ответил Бим, заливаясь краской. — Я веду скучную жизнь добропорядочного гражданина, мда.

И он жалобно похлопал по раздувшемуся на животе плащу:

— Ты про это?

От окна послышался торжествующий возглас — обнаружили две крошки трубочного табака. Вот вам и уточняющая информация по третьей примете.

— Отлично, — пробормотал Эккерс, отвернулся от Бима и тут же забыл о нем.

И Бим ушел.

Через некоторое время он уже мчал по городу в лабораторию. Он держал небольшой исследовательский комплекс, не зависимый от правительственных грантов. А на пассажирском сиденье спокойненько лежал переносной телевизор. Лежал и молчал. Пока.

— Прежде всего, — заявил Биму облаченный в белый халат мастер, — у него батарейка в семьдесят раз превосходит стандартную для телевизоров этой серии. И мы засекли гамма-излучение.

Он продемонстрировал показания прибора.

— Так что вы правы, это не телевизор.

Бим очень осторожно взял аппаратик с лабораторного стола. Надо же, пять часов прошло, а он так ничего о нем и не узнал. Ухватившись за заднюю панель, дернул изо всех сил. Та и не думала поддаваться. Причем панель отнюдь не застряла в пазах и не заржавела — просто корпус аппарата был цельным, без единого шва. И задняя панель оказалась вовсе не задней панелью — она просто маскировалась под таковую.

— Так что же это? — озадаченно спросил он.

— Да что угодно, — уклончиво ответил мастер.

Его вытащили из постели срочным звонком в половине третьего ночи — не слишком-то приятно.

— Может, что-то типа сканера? Ну или бомба. Оружие какое-нибудь. Одним словом, что-то из электроники.

Бим тщательно, дюйм за дюймом, ощупал поверхность аппарата. Должны же у него где-то быть швы? Отверстия? Крепежи?

— Абсолютно гладкий, — пробормотал он. — Ни единой щелки.

— Еще бы. Все эти швы фальшивые. Корпус цельнолитой. И, — добавил мастер, — прочный, как не знаю что. Я попытался отколоть кусочек для анализа материала, но… — тут он красноречиво развел руками, — безрезультатно.

— Фирма-производитель гарантирует, что при ударе об пол изделие не сломается, — с отсутствующим видом пробормотал Бим. — Новый сверхпрочный пластик.

И он свирепо потряс аппарат. Изнутри донеслось приглушенное бряканье.

— Да там, похоже, пропасть деталек понапихана.

— Мы его обязательно вскроем, — оптимистично пообещал мастер. — Но не сегодня.

Бим снова поставил непонятный аппарат на стол. К сожалению, над штукой можно биться несколько дней — чтобы в финале узнать, что она не имеет никакого отношения к убийству Хайми Розенберга. С другой стороны…

— А ты просверли в ней дырку, — велел он. — И посмотрим, что у него внутри.

Техник запротестовал:

— Да я пытался! Так сверло сломалось! Я уже послал запрос на новое, рассчитанное на особо прочные поверхости. Материал — внеземного происхожения. Видно, контрабандой доставили из системы белого карлика. Такие вещи только под нешуточным давлением получаются.

— Не заговаривай мне зубы! — сердито сказал Бим. — Треплешься, как рекламный агент…

Техник только пожал плечами:

— Да думайте что хотите, только оно очень твердое. Либо это природный элемент, либо искусственно полученный в лаборатории. Но у кого хватит финансирования, чтобы сгенерировать такой металл?

— У работоргового синдиката точно хватит, — отозвался Бим. — Там и не такие деньги крутятся. И они летают от звезды к звезде и все знают про редкие металлы. С особыми свойствами.

— А можно, я домой поеду? — мрачно спросил мастер. — Ночь уже. Неужели это так важно?

— Да, это так важно. Этот аппарат либо убил, либо содейстововал убийству Хайми Розенберга. Поэтому никто никуда не едет. Мы с тобой будем сидеть здесь, ты и я, пока не вскроем этот чертов коробок.

И Бим уселся и принялся изучать таблицу с результатами испытаний непонятного аппарата.

— Рано или поздно эта штука раскроется, как раковина моллюска. Если ты, конечно, помнишь, что такое моллюск, старина.

За спиной звякнул сигнал тревоги.

— Кто-то вошел в вестибюль, — тихо и очень испуганно проговорил Бим. — Это в полтретьего-то ночи?..

Он встал и пошел по темному коридору ко входу в здание. Может, это Эккерс? Бим тут же почувствовал угрызения совести: не иначе, кто-то отрапортовал, что вот телик был — а потом исчез.

Но его ждал не Эккерс.

В холодном, пустом вестибюле смирно стояли Пол Тайрол и красивая молодая незнакомка. Тайрол радостно заулыбался, и морщинки на его лице пришли в движение. Делец протянул руку, намереваясь дружески поприветствовать Бима.

— Здравствуй.

Они пожали друг другу руки.

— Входная дверь сообщила, что ты еще в здании. Что, работы много?

Бим ответил очень сдержанно — в конце концов, женщину ему не представили, а Тайрол так и не сказал, зачем пришел.

— Да вот, техники нахалтурили. Теперь разоримся, не иначе.

Тайрол захихикал:

— Ну ты шутник…

Глубоко посаженные глазки дельца забегали. Он прямо-таки нависал над Бимом — широкоплечий, уже в годах, с суровым, изборожденным морщинами лицом.

— Не возьмешь пару заказов? А то я это, думал работенку тебе подкинуть. Если, конечно, ты не возражаешь.

— Когда это я возражал? — вежливо отозвался Бим, пятясь и закрывая собой стеклянную дверь в лабораторию. Дверь, кстати, автоматически задвинулась. Хайми работал на Тайрола… естественно, теперь он жаждал любой доступной информации по поводу убийства и следствия. Кто убил? Когда? Как? Почему? Но все это совершенно не объясняло, почему он оказался в лаборатории Бима в глухой час ночи.

— Жуткое дело, — без обиняков начал Тайрол.

Женщину он, похоже, совершенно не собирался представлять. Она отошла к диванчику и закурила. Симпатичная какая. Стройная, волосы каштановые, голубой костюм по моде, голова повязана белым платком.

— Да, — кивнул Бим. — Жуткое.

— Ты там был, насколько я знаю.

Ах вот оно что.

— Ну, — промямлил Бим. — Скажем, я туда заходил.

— Но ты не видел, как это произошло?

— Нет, — покачал головой Бим. — Этого никто не видел, если уж на то пошло. Сейчас люди из Департамента внутренних дел выделяют приметы убийцы. Думаю, к завтрашнему утру у них на руках будет перфокарта с именем.

Тайрол испустил вздох облегчения:

— Ну и замечательно. Нельзя допустить, чтобы такое зверское убийство осталось безнаказанным. Я б убийц вообще в газовые камеры отправлял.

— Газовые камеры, — сухо отозвался Бим, — это примета прежних варварских времен.

Тайрол заглянул ему через плечо:

— И ты, как я понимаю, сейчас работаешь над…

Ну точно, пришел выспрашивать и выглядывать.

— Ладно, Лерой, кончай ходить вокруг да около. Хайми Розенберга — да упокоит Господь его душу — сегодня пристрелили, и вот надо же какое совпадение — я приезжаю сюда и вижу Лероя Бима по уши в работе, уж дым из ушей идет. Давай начистоту. Ты ведь каким-то матерьяльцем с места преступления разжился, правда?

— Ты меня с Эккерсом случайно не перепутал?

Тайрол захихикал:

— Дай взлянуть-то…

— Сначала деньги, потом экскурсии в лабораторию. Дашь бухгалтерии отмашку — милости просим.

И тут Тайрол жалобным, сдавленным голосом проблеял:

— Отдайте мне это!

Бим искренне изумился:

— Что именно?

По туше дельца пробежала неестественно сильная дрожь, он отпихнул Бима, рванул вперед, налетел на дверь, та распахнулась, а Тайрол, топоча ножищами, помчался по темному коридору — инстинкт безошибочно вел его к лаборатории.

— Эй! — в ярости заорал Бим.

Он рванул за стариком, подскочил к двери и приготовился выбить ее — если Тайрол успел запереться. Бим дрожал с головы до ног: такой выходки он не ожидал, и она его не на шутку взбесила.

— Какого черта? — задыхаясь, крикнул он. — Ты мне не платишь!

И привалился спиной к двери. Та почему-то подалась, и он чуть не упал навзничь и смешно затоптался, пытаясь обрести равновесие. А потом увидел, что творится в лаборатории. У стола столбом стоял парализованный ужасом техник. А по полу катилось что-то маленькое и металлическое. Оно походило на жестянку-переросток — и во весь опор неслось к Тайролу. Блестящая металлическая штучка резво вспрыгнула дельцу на руки, тот развернулся и побрел обратно в коридор.

— Что это было? — тихо спросил оживший техник.

Бим не ответил — он уже бежал вслед за Тайролом.

— Он забрал машинку! — орал Лерой.

Естетственно, на его крики никто и не думал обращать внимания.

А оставшийся в лаборатории техник ошалело пробормотал:

— Б-боже ты мой… От меня телевизор сбежал! Чего только на свете не бывает…

II

В компьютерном отделении Департамента машины активно обрабатывали информацию.

Процесс сужения группы подозреваемых до одного-единственного имени занимал много времени и не вызывал ничего, кроме скулораздирающей зевоты. Большая часть служащих Департамента внутренних дел уже разошлась по домам и мирно почивала в своих постелях. Часы показывали без чего-то три ночи, кабинеты и коридоры пустовали. Время от времени по ним неслышно скользили роботы-чистильщики. Жизнь кипела лишь в машинном отделении баз данных. Эдвард Эккерс сидел и терпеливо ждал результатов. Точнее, он ждал, когда поступят описания примет, а потом ждал результатов компьютерной обработки данных.

Справа пара полицейских развлекалась, играя в беспроигрышную лотерею. Люди стоически ждали, когда их отправят арестовывать преступника. Из квартиры Хайми Розенберга то и дело звонили. А внизу на улице Харви Гарт все так же сидел в своей будочке с крутящимся огненным знаком «Изгоним изгонятелей!» и нашептывал людям в уши свои лозунги. Точнее, людей-то как раз и не было, но Гарт не двигался с места. Он не ведал усталости и никогда не сдавался.

— Псих, — брезгливо пробормотал Эккерс.

Даже здесь, на шестом этаже, до среднего уха доносился въедливый, тоненький, сверлящий голосок.

— А давайте его арестуем? — предложил один из игроков.

Кстати, игра была довольно сложной и требовала максимального сосредоточения — как все версии лотереи с Центавра III.

— И отберем у него лицензию уличного торговца…

Чтобы хоть чем-то занять себя, Эккерс принялся придумывать обвинительное заключение для Гарта — оно основывалось на тщательном анализе психических отклонений бедняги. Эккерсу всегда нравилось играть в психиатра — это давало ощущение власти над человеком.

Гарт, Харви

Выраженный синдром навязчивых состояний. Ролевая модель — анархист, противопоставляющий себя судебной системе и социуму. Рациональная программа отсутствует, расстройство проявляется в частом повторении ключевых слов и фраз. Идея-фикс: «Запретим систему, подразумевающую изгнание». Образ жизни определяется психотической идеей необходимости нести эту программу в массы. Фанатик, возможно, маниакального типа, поскольку…

Тут Эккерсу пришлось прерваться — на самом деле он не знал, по каким признакам выделяется маниакальный тип поведения. Тем не менее анализ вышел хоть куда, когда-нибудь он запустит его по официальным каналам — надо же переходить от мыслей к действиям. И тогда раздражающий надоедливый голос смолкнет. Навсегда.

— Переполох, сумятица… — нудел Гарт. — Изгонятели не находят себе места, система сбоит, ах какое несчастье… вот он, кризис системы, которого мы так долго ждали…

— Кризис? С чего это? — оказалось, Эккерс задал этот вопрос вслух.

А Гарт ответил из своей будки:

— Машины гудят! Все возбуждены! Еще до рассвета чья-то голова упадет в корзину, хе-хе…

Голос вдруг потускнел и резко убавил в громкости.

— Интриги, убийства, трупы… полицейские бегают туда-сюда, роковая красавица еще не вышла на сцену…

К медицинскому заключению Эккерс немедленно прибавил следующий абзац:

…Таланты Гарта поставлены на службу патологической мессианской идее. Он изобрел революционное по своим возможностям устройство связи, однако упрямо использует его лишь в целях пропаганды. А ведь коммуникатор Гарта, непосредственно связывающий голос и среднее ухо адресата, мог бы сослужить великую службу Всему Человечеству.

Отлично получилось. Эккерс встал и подошел к сотруднику, обслуживающему вычислительную машину.

— Как у нас дела? — спросил он.

— Дела вот такие, — отозвался парень — глаза у него уже были стеклянные от усталости, на подбородке пробивалась щетина. — Мы их сравниваем попарно одну за другой.

Эккерс отошел и снова сел. А как хорошо жилось, когда балом правил всесильный Отпечаток Пальца! Но вот уже сколько месяцев не удавалось получить ни одного нормального отпечатка — и немудрено. Сейчас люди насобачились стирать их тысячью разных способов. Стирать, а то и изменять на чужие. Получилось, ни одна примета не могла сразу же указать на конкретного человека. Полиция нуждалась в комплексном подходе, поэтому машины обрабатывали большие массивы данных.

— группа крови (I) 6 139 481 601

— размер обуви (11 с половиной) 1 268 303 431

— курящий 791 992 386

3а) курящий (трубку) 52 774 853

— пол (мужской) 26 449 094

— возраст (30–40 лет) 9 221 397

— вес (200 фунтов) 488 290

— ткань одежды 17 459

— тип волос 866

— собственник использованного оружия 40

Данные отрисовывали вполне очевидный портрет преступника. Эккерс практически видел его, наяву, напротив стола. Достаточно молодой, плотного телосложения, курит трубку и носит невероятно дорогой твидовый костюм. Портрет основывался на девяти приметах. Десятая никак не отыскивалась — остальные данные никак не желали соответствовать нужному уровню конкретики.

Однако Эккерсу доложили, что квартиру осмотрели, дюйм за дюймом. Поисковые роботы продолжили работу в здании и на улице.

— Еще одна примета, и дело в шляпе, — пробормотал Эккерс, возвращая отчет сотруднику.

Интересно, найдут ли они ее, эту десятую зацепку? И как долго будут искать, если все-таки найдут?

Чтобы убить время, он позвонил жене. Однако ответила не Эллен, в трубке послышался механический голос автоответчика:

— Доброй ночи, сэр. Миссис Эккерс уже легла спать. Вы можете оставить тридцать первое сообщение, все они будут представлены ее вниманию завтра утром. Большое спасибо.

Эккерс в бессильной злобе выругался и повесил трубку. Впрочем, машина ни в чем не виновата. Интересно, где Эллен? Правда ли спит? Или, как это с ней часто бывало в последнее время, потихоньку выбралась из квартиры? С другой стороны, на часах три утра. Все нормальные люди давно спят. Только вот они с Гартом сидят каждый на своем месте. И руководствуются непреложным чувством долга.

Кстати, а что Гарт имел в виду, когда сказал — «роковая красавица»?

— Мистер Эккерс, — послышался голос сотрудника из вычислительного зала. — Тут нам десятую примету передали.

Эккерс подхватился и оглядел базу данных. Точнее, он ничего не увидел и видеть не мог: вычислительная машина занимала все подземные этажи здания, а здесь стояли только машины для загрузки и выдачи данных. Однако сам вид сложных механизмов внушал уверенность. Прямо в данную секунду в банк данных подгружается десятая строчка. А еще через секунду он узнает, сколько граждан соответствуют этим десяти критериям. Во всяком случае, он будет знать, есть ли уже достаточно узкая выборка.

— А вот и результат, — сказал сотрудник и подвинул к нему распечатку.

— Тип использованного транспорта (цвет) 7

— Слава тебе господи, — тихо проговорил Эккерс. — Это же совсем ничего. Семь человек — да мы их мигом проверим…

— Хотите получить все семь перфокарт?

— Хочу, — кивнул Эккерс.

Через секунду из щели на поднос вылетели семь беленьких чистеньких карт. Малодой человек отдал их Эккерсу. Тот быстро перебрал карты. Следующий шаг в расследовании: выявление мотива преступления и близость к жертве. Все это требовалось выяснить непосредственно у подозреваемых.

Из семи имен шесть не говорили ему ничего. Двое жили на Венере, один в системе Центавра, другой где-то на Сириусе, один лежал в больнице, а шестой проживал и вовсе в Советском Союзе. А вот седьмой… седьмой жил поблизости. В пригороде Нью-Йорка.

— Лантано, Дэвид

Ну что ж, прямое попадание. Картинка в голове Эккерса окончательно сложилась, абстрактный образ обрел реальные черты. Он ждал, что выпадет это имя. Он даже молился — господи, пусть выпадет карта Лантано.

— Ну вот и тот, кто нам нужен, — дрожащим голосом сообщил он игравшим в лотерею полицейским. — Давайте собирайте людей. Этот так просто не сдастся. — И тут же добавил: — Мда, я тоже поеду, мало ли что.

Бим выбежал в вестибюль — и увидел, как старик выходит на улицу и сливается с ночной тенью. Женщина выбежала первой, впрыгнула в машину, быстро завелась и подъехала ко входу. В свете фар четко очертился силуэт Тайрола, он нырнул в авто — и их след простыл.

Тяжело дыша, Бим стоял на тротуаре и безуспешно пытался привести в порядок смятенные чувства. Прикидывавшийся телевизором аппарат выскользнул из его рук. Что у него теперь есть? Ничего. Он побежал вниз по улице — без смысла и цели. В холодной тишине ночи гулко отдавался стук ботинок. Никого. Ни беглецов не видно, ни прохожих. Пусто вокруг.

— Да разрази меня гром, — пробормотал он.

Теперь его переполнял благоговейный ужас, сродни тому, что верующие испытывают перед Вседержителем. Этот… аппарат — на самом деле, конечно, робот невероятного уровня сложности — совершенно точно принадлежал Полу Тайролу. Машинка опознала его и радостно бросилась навстречу. Чтобы Тайрол ее… защитил?

Однако факт оставался фактом. Эта штука убила Хайми. И она принадлежала Тайролу. Выходит, Тайрол таким изощренным и еще никем не опробованным способом убил собственного сотрудника. Причем не просто какого-то шестерку, а переговорщика, который сидел в офисе на Пятой авеню. По самым грубым прикидкам, робот такой сложности мог стоить где-то сто тысяч долларов.

Огромная сумма… А ведь, казалось бы, что проще убийства?.. Нанял бы залетного киллера, тот бы Хайми отоварил по башке фомкой…

Бим развернулся и поплелся в лабораторию. А потом вдруг передумал и пошел в сторону делового квартала. Показалось свободное такси, он поднял руку и сел в него.

— Куда едем, шеф? — донесся из динамика голос диспетчера.

Городские такси управлялись из единого центра.

Он назвал бар. А потом откинулся на сиденье и глубоко задумался. Нет, тут что-то не так. Убийство — дело плевое. Зачем для этого морочиться и покупать дорогую и сложную машину?

Нет, эта штука явно предназначалась для чего-то другого. А убийство Хайми Розенберга было ее случайным заданием.

Огромный каменный особняк четко вырисовывался на фоне ночного неба. Эккерс внимательно оглядел дом. Ни одного светящегося окна, все двери заперты. Перед зданием — лужайка, площадью примерно в акр. Дэвид Лантано совершенно точно был последним землянином, который бы решился заиметь лужайку площадью в акр. Дешевле было бы купить планету в какой-нибудь близлежащей звездной системе.

— Пошли, — скомандовал Эккерс.

Показная роскошь его раздражала, поэтому он специально протопал через клумбу с розами. Потом поднялся по ступенькам — широким, под стать особняку. За ним подтянулись спецназовцы.

— Исусе… — ахнул Лантано, когда его подняли с кровати.

Выглядел он совсем не как убийца — молодой, добродушный симпатяга в роскошном шелковом халате. Такие обычно заведуют летними лагерями скаутов. И выражение лица — мягкого, чуть обвислого, — было такое добродушное-добродушное, словно мистер Лантано готовился отпустить очень смешную шутку.

— В чем дело, офицер?

А вот Эккерсу очень не нравилось, когда его так называли.

— Вы арестованы, — четко выговорил он.

— Я? — пискнул Лантано. — Эй, офицер, вы, часом, не запамятовали, что у меня адвокаты есть?

И зверски зевнул.

— Кофе хотите?

И Лантано принялся бестолково шариться по гостиной в поисках джезвы.

Да уж, кофе. Эккерс уже несколько лет не позволял себе транжирить деньги — кофе, скажете тоже. На Терре все застроили заводами и жилищными комплексами, так что места для посадок не осталось. А кофе не принялся ни на одной из других планет. Так Лантано, скорее всего, выращивал зерна на какой-нибудь подпольной плантации в Латинской Америке, а сборщики пребывали в святой уверенности, что их перевезли куда-то в далекую-далекую колонию на далекой планете.

— Нет, спасибо, — сказал Эккерс. — Собирайтесь.

Лантано, похоже, все еще не проснулся. Он плюхнулся в кресло и одарил Эккерса тревожным взглядом:

— Я смотрю, тут все серьезно, ребята.

Черты лица неожиданно обмякли — неужели он собрался уснуть?

— Кто? — тихо-тихо пробормотал он.

— Хайми Розенберг.

— Шутите… — И Лантано безо всякого энтузиазма потряс головой — ему явно не хотелось просыпаться. — Хотел я его переманить, да. Хайми умеет с людьми разговаривать. Мгм… умел, я хотел сказать.

И вдруг Эккерсу стало не по себе в этом огромном роскошном особняке. Кофе закипал, и аромат его дразнил обоняние. А на столе — о господи! Спаси и сохрани! — абрикосы! На столе стояло блюдо с абрикосами!

— Персики, — поправил его Лантано, проследив жадный взгляд. — Угощайтесь.

— Вы… где вы их взяли?

Лантано пожал плечами:

— Оранжерею построили. Они гидропонные, естетственно. Я забыл, где это все выращивают… Я, увы, не технарь.

— А вы знаете, какой штраф положен за обладание естественно выращенными фруктами?

— Слушайте, — сказал Лантано и энергично сцепил свои дряблые руки, — расскажите мне все в подробностях, и я вам немедленно представлю доказательства, что я к этому делу не имею ровно никакого отношения. Давайте, офицер, не тяните.

— Эккерс, — поправил его Эккерс.

— Хорошо, пусть будет Эккерс. Я вас, конечно, узнал, но не был до конца уверен. Назову по фамилии, а это не вы — зачем такой конфуз? Итак. Когда убили Хайми?

Эккерс с большой неохотой ввел его в курс дела.

Некоторое время Лантано молчал. Потом очень медленно и очень мрачно проговориил:

— А вы бы внимательнее изучили эти семь карт. Один из этих ребят… он не в системе Сириуса сейчас. Он здесь, в Нью-Йорке.

Эккерс глубоко задумался. Какие у них шансы изгнать человека, подобного Дэвиду Лантано? Его компания — «Интерплэй-экспорт» — пустила щупальца едва ли не по всей галактике. Они повсюду рассылали поисковые экспедиции — аж воздух гудел. Но ни один из этих экипажей еще не добрался до планет, куда выкидывали ссыльных преступников. Приговоренных временно ионизировали, вводили в состояние заряженных энергочастиц — и вышвыривали прочь со скоростью света. Техника экспериментальная, от ее использования отказались в других случаях. Одним словом, преступникам выдавали билет в один конец.

— Сами подумайте, — хмурясь, проговорил Лантано. — Если бы я и впрямь захотел убить Хайми — пошел бы я на дело сам? Эккерс, это по меньшей мере нелогично. Конечно, вы прекрасно понимаете, что я бы послал на дело кого-то другого.

И он уставил на него толстый палец.

— Вы что ж думаете, я ради какого-то Розенберга жизнью рискну? Хотя я знаю, что вы тут беспристрастны, чья карта выпадет — к тому и приходите. И у вас достаточно примет для идентификации.

— На вас — десять из десяти, — четко выговорил Эккерс.

— Вы что ж, изгнать меня собрались?

— Если вы будете признаны виновным — изгоним. Ваше влияние в обществе в данном случае никого не интересует. — Эккерса все это очень рассердило, поэтому он добавил: — Конечно, вас оправдают. Времени, чтобы доказать свою невиновность, будет предостаточно. Вы имеете право оспорить каждую из десяти примет.

И он было принялся в подробностях описывать судебную процедуру, применяемую в двадцать первом веке, но вдруг осекся. Ему казалось, или Дэвид Лантано и его кресло прямо на глазах уходили в пол? Иллюзия это, что ли? Сморгнув, Эккерс протер глаза и всмотрелся внимательнее. В ту же секунду встревоженно заорал полицейский — да, сомнений не было, Дэвид Лантано собрался с ними попрощаться!

— А ну вернись! — рявкнул Эккерс.

Вскочил и ухватился за кресло. Один из полицейских метнулся к рубильнику и быстренько отключил электропитание во всем доме. Кресло натужно заскрипело и замерло. Над полом виднелась лишь голова Лантано. Он почти полностью погрузился в потайной ход.

— Что за жалкое, убогое… — начал было Эккерс.

— Да знаю я, знаю, — прервал его излияния Лантано.

Он даже не пытался вылезти — просто покорно сидел и ждал. Похоже, Дэвид опять погрузился в созерцание неких невидимых другим реалий.

— Надеюсь, вы во всем разберетесь. Меня подставили. Это ясно как божий день. Тайрол подыскал двойника, и этот человек зашел в квартиру и убил Хайми.

Эккерс с полицейскими вытащили его из ушедшего под пол кресла. Он не сопротивлялся и казался полностью погруженным в размышления.

Лерой Бим вышел из такси прямо напротив бара. Справа, буквально через улицу, высилось здание Департамента внутренних дел. А на тротуаре матово поблескивала будка Харви Гарта, неутомимого пропагандиста.

В баре Лерой уселся за столик у стены. Оттуда он хорошо различал тихое, прерывистое бульканье Гартовых мыслей. Пропагандист бормотал про себя, ни к кому особо не обращаясь — Бима он еще не засек. Слова текли, мысли расплывались.

— Изгоним изгонятелей, — говорил Гарт. — Всех, всех изгоним. Они жулики, воры, банда, банда…

Из будки истекали почти видимые глазу миазмы желчи, Гарт захлебывался злобой.

— Ну и как дела? — спросил Бим. — Есть новости?

Гарт резко оборвал свой безумный монолог и сосредоточился на Биме.

— А ты где? В баре?

— Я хочу разузнать о смерти Хайми.

— Ну да, — отозвался Гарт. — Он умер, твой Хайми, теперь они роются в базе, выдают карты с именами, да.

— Когда я выходил из квартиры Хайми, — сказал Бим, — у них было шесть примет.

Он нажал кнопку электронного меню и бросил жетон в щелку.

— Это когда было, — заметил Гарт. — Теперь у них больше улик.

— Сколько?

— Десять.

Десять. Этого обычно хватало для идентификации. И все десять улик подбросил робот. Тщательно выложил аккуратную дорожку из намеков — от бетонной стены дома до мертвого тела Хайми Розенберга.

— Надо же, какая удача Эккерсу привалила, — задумчиво проговорил он.

— Ты мне платишь, — сказал Гарт, — поэтому я тебе раскажу все как есть. Они уже поехали на задержание. Эккерс тоже поехал.

Значит, робот успешно справился с заданием. По крайней мере, с одной его частью. Потому что аппарат должен был покинуть квартиру. Тайрол ничего не знал о «Громе» в жилище Хайми, тот не стал афишировать установку прибора.

Если бы «Гром» не вызвал наряд полиции, робот преспокойно выкатился бы из квартиры и вернулся к Тайролу. А потом Тайрол, без сомнения, взорвал бы его — чтобы замести следы. Нельзя оставлять на виду машину, способную выложить целую цепочку синтезированных улик: кровь определенной группы, нитки ткани, крупинки трубочного табака, волосы… ну и все остальные фальшивки.

— А за кем поехали? — спросил Бим.

— За Дэвидом Лантано.

Бима передернуло:

— Ну конечно. Как я раньше не догадался… вот ради кого все это затеяли! Они подставили Лантано!

Гарт равнодушно промолчал — в конце концов он был всего лишь нанятым независимыми экспертами шпионом. Ему платили, а он вытягивал информацию из служащих Департамента. Политикой Гарт не интересовался: шоу «Изгоним изгонятелей!» он устраивал ради отвода глаз.

— Я знаю, что это подстава, — проговорил Бим. — И Лантано знает. Но никто из нас не в состоянии это доказать. Если только у Лантано нет железного алиби, конечно.

— Изгоним изгонятелей, — снова забормотал Гарт, поддерживая маскировку.

Мимо будки шла стайка ночных гуляк, и он не хотел рисковать: направленный разговор с одним человеком нельзя подслушать, но иногда сигнал фонил в непосредственной близости от будки.

Лерой Бим неспешно отпил из бокала и задумался. Что делать? В принципе можно попробовать следующее…

Во-первых, можно известить о случившемся работавших на Лантано людей — их пока никто не тронул. Но это выльется в полномасштабную гражданскую войну… А кроме того, ему, в сущности, плевать было, подставили Лантано или нет. И вообще на Лантано плевать. Рано или поздно одна работорговая мегакорпорация поглотила бы другую. Картель — естественный финал эволюции большого бизнеса. Лантано уйдет со сцены, Тайрол безболезненно поглотит его организацию, и все пойдет по-прежнему.

С другой стороны, в недалеком будущем может появиться робот — возможно, уже наполовину собранный в подпольной лаборатории в подвале тайроловского особняка, — который выложит безукоризненную цепочку улик, обличающих Лероя Бима. А что? Один раз получилось, получится и другой, и неизвестно, когда и на ком остановится удачливый изобретатель.

— А ведь чертова штука была у меня в руках! — с бессильной злобой пробормотал он. — Пять часов над ней бились, все вскрыть хотели. Выглядело как телевизор, а на самом деле эта штука убила Хайми.

— А ты уверен, что ее забрали?

— Более того, я уверен, что ее уничтожили. Если, конечно, она не попала в аварию по дороге к Тайролу домой.

— Кто это — она? — поитересовался Гарт.

— Женщина, — задумчиво проговорил Бим. — Она все видела. И знала, что это за робот. Она была с Тайролом.

К несчастью, незнакомка так и осталась незнакомкой — ни единой зацепки.

— А как она выглядела? — спросил Гарт.

— Высокая, волосы каштановые. Очень нервный рот.

— Хм, подумать только. А я думал, она в открытую на него не работает… Видно, им до смерти занадобился аппаратик… — И Гарт добавил: — А ты не узнал ее? Хотя откуда тебе ее знать, она ж в тени держалась…

— Так кто это?

— Ну как кто. Эллен Эккерс, кто.

Бим ахнул и расхохотался:

— Подумать только, миссис Эккерс немножко возит Пола Тайрола по городу!

— Ну да. Она… мгм… да, немножко возит Пола Тайрола по городу. Можно и так это назвать, ага.

— И как долго?

— Да я думал, ты в курсе. Они с Эккерсом на ножах — еще с прошлого года. Но он не дает ей развода. Не дает уйти. Боится, что на репутации плохо скажется. Им же нужно поддерживать видимость респектабельности… Сверкать незапятнанной белизной одежд, и все такое.

— Так он знает, что его жена спит с Тайролом?

— Нет, конечно. То есть он знает, что у нее есть привязанности на стороне. Но ему не мешает — пока она не выставляет свои амурные дела напоказ. Его больше собственные дела и репутация беспокоят.

— А вот если Эккерс все узнает, — пробормотал Бим. — Если поймет, что его супруга работает — мгм, во всех смыслах — на Тайрола… О, ему станет не до улик, и не до субординации, и не до указиков начальства… Ох как ему захочется заарканить Тайрола! Эккерс пошлет к черту улики — ими он озаботится впоследствии.

И Бим отпихнул пустой стакан.

— А где Эккерс?

— Я же тебе сказал. Поехал Лантано арестовывать.

— А он сюда вернется? Домой не поедет?

— Естественно, он вернется сюда.

Тут Гарт на мгновение примолк.

— Так, на подземную стоянку Департамента пара мини-вэнов заворачивает. Видно, вернулась бригада.

Бим напряженно прислушивался.

— Ну? Эккерс с ними?

— Да. С ними. Изгоо-оним изгонятелей! — громогласно заверещал Гарт. — Изничтожим систему, изгоняющую граждан! Покончим с жуликами и пиратами!

Бим легко поднялся на ноги и быстро вышел из бара.

Последнее по счету окно Эккерсовой квартиры тускло светилось: возможно, в кухне свет горел. Входная дверь оказалась заперта. Бим топтался на покрытом ковролином полу коридора и умело работал с замком. Такие замки отзывались на специфические нейроновые реакции: их программировали открывать хозяевам и узкому кругу их друзей. На Лероя замок не реагировал.

Бим опустился на колени, включил карманный осциллятор, тот принялся испускать синусоидальные волны. Лерой постепенно увеличивал частоту. На 150 000 гц/с замок виновато щелкнул — то, что нужно. Выключив осциллятор, Бим стал перебирать заготовки, имитирующие нейронную деятельность. Нашел самую подходящую, сунул цилиндр с ней в суппорт осциллятора, и цилиндр тут же выдал синтезированный сигнал, очень похожий на реальный.

Дверь распахнулась. Бим вошел в квартиру.

Погруженная в полутьму гостиная выглядела очень симпатично — обстановка подобрана со вкусом, ничего не скажешь. Хорошая домашняя хозяйка вышла из Эллен Эккерс. Бим прислушался. Она дома или нет? А если дома, то в какой комнате? Она спит? Или нет?

Он осторожно заглянул в спальню. В спальне, как и ожидалось, стояла кровать. Пустая.

А если ее нет дома, значит, она у Тайрола. Но Бим не собирался ехать туда — слишком рискованно.

Он осмотрел столовую. Тоже пусто. И в кухне никого. Далее шла звукоизолированная комнатка для приема гостей — у одной стены переливался веселенькими цветами бар, с другой стоял длиннющий диван. На нем валялись плащ, сумочка, перчатки. Очень знакомые — Эллен Эккерс именно в них приходила в лабораторию. Видимо, сняла по возвращении и здесь бросила.

Что еще не осмотрено? Ну да, ванная. Он пошевелил ручку — заперто изнутри. Оттуда не доносилаось ни звука, но за дверью точно кто-то стоял. Он чувствовал, что женщина — там, внутри.

— Эллен, — сказал он, прислонившись к двери. — Миссис Эллен Эккерс, вы там?

Тишина. Он чувствовал, как напряженно, испуганно она молчит, боясь выдать себя малейшим шорохом.

Он встал на колени и стал перебирать магнитные отмычки. И тут в дверь выстрелили. Пуля продырявила дерево на уровне глаз и разнесла штукатурку в стене напротив.

Дверь тут же распахнулась, на пороге стояла Эллен Эккерс с перекошенным от ужаса лицом. В худенькой костлявой ручке она сжимала мужнин служебный пистолет. Их разделяло не более фута. Бим, оставаясь на коленях, схватил ее за запястье, она снова выстрелила — поверх его головы, а потом оба вступили в молчаливую схватку. И он, и она загнанно дышали, но не сдавались.

— Ну же, — выдавил наконец Бим.

Дуло пистолета буквально упелось ему в макушку. Если она дернет оружие на себя — ему конец. Но нет, Лерой так просто не сдается! И он сжимал ее запястье до тех пор, пока женщина не выдержала и не выронила пистолет. Оружие шумно брякнулось об пол, и Лерой, пошатываясь, поднялся на ноги.

— Так вы на коленях стояли, — в ее горьком шепоте прозвучали обвиняющие нотки.

— Ну да, стоял на коленях. Пытался вскрыть замок. Очень удачно получилось, что вы целились в голову.

И он поднял пистолет и даже сумел запихнуть его в карман плаща — руки дрожали.

Эллен Эккерс не двинулась с места — просто смотрела на него расширенными от страха глазами, очень темными на болезненно бледном лице. Выглядела она отвратительно: кожа мертвенно-белая, словно искусственная, пересохшая, засыпанная тальком. Казалось, женщина вот-вот сорвется в истерический припадок, ее трясло, а она не давала дрожи стать криком, и в конце концов сдавленно, хрипло выдохнула. Попыталсь заговорить — но из горла вырвалось лишь сипение.

— Ну-ну, милочка, — пробормотал Бим, разом почувствовав себя по-дурацки. — Пойдемте-ка на кухне присядем.

Она вытаращилась на него, словно он сказал что-то невозможное. Или дико неприличное. Или невозможно замечательное. Не понять было по выражению лица.

— Ну же.

Он попытался потянуть ее за руку, но она отшатнулась. Простенький зеленый костюм очень ей шел: худовата, напряжена — но все равно красавица. В ушах посверкивали очень дорогие серьги из привозных драгоценных камней, которые, казалось, жили собственной жизнью. Ну а кроме них — ни единой намекающей на роскошь детали в костюме.

— Вы… вы тот человек… из лаборатории, — наконец сумела выговорить она — ломким, грудным голосом.

— Меня зовут Лерой, Лерой Бим. Независимый эксперт.

Он неуклюже подхватил ее под руку и повел на кухню. Усадил за стол. Она положила руки перед собой и принялась рассматривать его. Румянец на щеки так и не вернулся, казалось, женщина еще больше побледнела и спала с лица. Ему стало как-то не по себе.

— Вы себя хорошо чувствуете? — спросил он.

Она лишь кивнула.

— Может, кофе?

И он принялся открывать шкафчики в поисках бутылки с венерианским эрцаз-кофе. Он шарил по кухне, а Эллен вдруг выговорила — мрачным и жестким голосом:

— А вы бы сходили туда. В ванную. Вряд ли он умер. Хотя кто знает…

Бим кинулся в ванную. За непрозрачной клеенкой занавески явственно различалось что-то темное. Оказалось, это Пол Тайрол собственной персоной — полностью одетый, неловко скорчившийся в маленькой ванной. Живой. Но след от удара за левым ухом сочился тоненькой красной струйкой крови. Бим пощупал пульс, прислушался к дыханию и встал на ноги.

В дверном проеме возникла Эллен Эккерс, все такая же бледная и испуганная.

— Он мертв? Я его убила?

— Нет. Жив.

Ей заметно полегчало.

— Слава богу. Все случилось так быстро… Он пошел вперед. Хотел забрать «М» к себе домой. А я… ударила. Старалась бить несильно. Он был поглощен… ей. А обо мне и не думал.

Она словно сплевывала короткие, неуклюжие фразы, а руки нервно дрожали.

— Я затащила его в машину и приехала сюда. Мне показалось, так будет лучше.

— Какова ваша роль во всем этом?

Тело женщины сотрясали истерические спазмы, она дергалась и дрожала.

— Все шло по плану… Я все, все предусмотрела! Хотела найти эту штуку и… — Тут она осеклась.

— Шантажировать Тайрола? — спросил он, не веря своим ушам.

Она слабо улыбнулась:

— Нет, не Пола, что вы. Пол мне как раз подал идею… Он сразу об этом подумал — как только ученые показали ему эту штуку. Ну… неперестроенная М, так он ее называет. «М» — значит машина. А неперестроенная — что ее нельзя воспитать. И как-то повлиять на нее.

Бим неверяще протянул:

— Выходит… вы своего мужа хотели шантажировать?

Эллен Эккерс кивнула:

— Я хотела, чтобы он наконец дал мне развод.

И вдруг Бим почувствовал к ней искреннее уважение:

— О боже… «Гром»… Хайми его не устанавливал. Это сделали вы. Чтобы аппарат застукали за работой.

— Да, — кивнула она. — Я бы его потом забрала. Но у Пола появились на него другие планы…

— Так почему все пошло наперекосяк? Робот ведь у вас, не правда ли?

Она молча показала на шкафчик с полотенцами:

— Я его туда запихнула, когда услышала, что кто-то вошел.

Бим открыл дверцу. Так и есть. На аккуратно свернутых полотенцах стоял маленький безобидный и такой знакомый телевизорчик.

— Он замаскировался, — сказала Эллен из-за спины.

В голосе слышалось усталое отчаяние.

— Я ударила Пола по голове, и он изменил облик. Я полчаса пыталась вернуть его к прежнему виду. Но он не хочет слушаться. Уперся и ни в какую. Теперь уж все, таким и останется.

III

Бим позвонил и вызвал доктора. В ванне застонал и попытался пошевелиться Тайрол. Похоже, он уже приходил в сознание.

— Зачем вы это сделали? — сердито спросила Эллен Эккерс. — Зачем вы вызвали доктора, неужели нельзя обойтись без него?

Бим не обратил на нее ровно никакого внимания. Нагнувшись, он поднял переносной телевизор. Тот наливался свинцовой медленной тяжестью у него в руках. Идеальный противник, подумал он. Такой тупой, что не переиграешь. Хуже, чем животное. Это камень, твердый, плотный, лишенный свойств. Хотя нет, одно есть. Решимость. Аппарат решительно сопротивлялся судьбе, он хотел выжить любой ценой. Камень, наделенный силой воли. Лерою вдруг стало не по себе — между ладонями зависла целая вселенная, чужая и непонятная. И он поставил неперестроенную М на место.

За спиной Эллен проговорила:

— Страшная штука. Она меня бесит.

Голос ее окреп. Эллен прикурила сигарету от изящной серебряной зажигалки и сунула руки в карманы костюма.

— Да, — задумчиво отозвался он.

— Но вы тут беспомощны, не правда ли? Вы же пытались ее вскрыть — и что? Пола заштопают, он опять примется за свое, Лантано изгонят… — Тут она глубоко вздохнула и поежилась. — А Департамент продолжит работать как работал.

— Да, — снова сказал он.

Лерой так и стоял на коленях и внимательно смотрел на М. Теперь он знал, с чем имеет дело, и даже не пытался применить силу. Он осматривал ее совершенно бесстрастно. Даже не притрагивался — зачем?

В ванной Пол Тайрол попытался выползти из ванны. Съехал обратно, выругался и застонал. Потом упрямо полез снова.

— Эллен? — жалобно позвал он.

Тихий приглушенный голос доносился словно бы издалека, через шум сухих трущихся проводов.

— Ты, главное, ни о чем не беспокойся, — процедила Эллен.

Она не двинулась с места. Стояла и курила — быстро, делая затяжку за затяжкой.

— Помоги мне, Эллен, — пролепетал Тайрол. — Что-то со мной случилось… Не помню что. Я… ударился, похоже.

— Но он же вспомнит, правда? — тихо сказала Эллен.

Бим ответил:

— Я могу рассказать Эккерсу все как есть. Вы можете объяснить, что это за аппарат — и что он сделал. Этого будет вполне достаточно, чтобы закрыть следствие по делу Лантано.

Но он сам в это не верил. Эккерсу придется признать, что он совершил ошибку — и какую! И если Лантано арестован по ложному обвинению, карьере Эккерса конец. Системе опознавания по приметам — тоже конец. Ее можно обмануть, ее уже обманули — значит, она не нужна. Эккерс упрется и пойдет напролом. Ему плевать, виновен Лантано или не виновен. И на абстрактную справедливость — тоже плевать. Главное — это культурная преемственность. Не надо раскачивать лодку, социуму не нужны потрясения.

— Оборудование, — проговорил Бим. — Вы знаете, где оно?

Она изумленно пожала плечами:

— Оборудование? Вы о чем?

— Эту штуку… — и он ткнул пальцем в М, — где-то сделали. Где?

— Точно не здесь. Тайрол к ее изготовлению непричастен.

— Ну ладно, — не стал спорить он.

В конце концов до приезда доктора и прибытия скоропомощного летательного аппарата оставалось чуть меньше шести минут.

— А кто его изготовил?

— На Беллатрикс разработали… сплав, — резко, отрывисто выговаривая слова, стала рассказывать Эллен. — Внешняя поверхность… она как кожа. Как пузырь, который втягивается и выдувается из емкости. Кожа — облик телевизора. Она втягивается внутрь, проявляется настоящая М. Готовая к действию.

— Кто производитель? — повторил он вопрос.

— Машиностроительный синдикат на Беллатрикс. Филиал Тайроловой компании. Разрабатывались как сторожевые роботы. Их на больших плантациях на дальних планетах используют. Для патрулирования. Они с браконьерами разбираются.

Бим проговорил:

— Значит, изначально их не программировали на задание убить конкретного человека?

— Нет.

— Тогда кто же его натравил на Хайми? Не машиностроительный завод ведь, правда?

— Это уже здесь сделали.

Он выпрямился и поднял телевизорчик.

— Поехали. Туда, где Тайрол перепрограммировал робота.

Она не ответила — просто застыла на месте. Он ухватил ее за руку и твердо повел к двери. Она ахнула и молча уставилась на него.

— Пошли, пошли, — сказал он, выталкивая ее в коридор.

Телевизор треснулся об захлопывающуюся дверь. Лерой ухватил его покрепче и вышел вслед за Эллен.

Городишко выглядел не ахти — грязный, неопрятный. Пара магазинчиков, заправка, несколько баров и дискотек — вот и все достопримечательности. От Большого Нью-Йорка два часа лету. А назывался городок Олам.

— Направо, — рассеянно проговорила Эллен.

Она разглядывала проплывающие внизу неоновые вывески, облокотившись на подоконник иллюминатора.

Они летели над складами и безлюдными улицами. Редко где горели фонари. На одном из перекрестков Эллен кивнула, и они приземлились на крыше.

Катер сел на проседающее деревянное здание. Облупившаяся вывеска в засиженном мухами окне гласила: «Слесарные работы. Братья Фултон». Рядом с вывеской в убогой витрине лежали дверные ручки, замки, ключи, пилы и будильники с ручным заводом. Где-то в глубине здания, как ни странно, горела желтоватая лампочка ночного света.

— Сюда, — сказала Эллен.

Она выбралась из катера и пошла вниз по скрипучей и хлипкой деревянной лестнице. Бим положил телевизор на пол, задраил двери катера, потом пошел вслед за женщиной, держась за перила, — мало ли что. Так они вышли на заднее крыльцо, заставленное мусорными баками. Там же лежала перетянутая бечевкой кипа промокших газет. Эллен отперла дверь и на ощупь пошла внутрь.

Лерой зашел следом и оказался в пахнущей плесенью, забитой хламом кладовой. Кругом валялись обрезки труб, мотки проволоки и металлические листы — ни дать ни взять свалка металлолома. Потом они выбрались в узкий коридор, который вывел их в собственно мастерскую. Эллен дернула за шнур, зажегся свет. Справа стоял длинный и заваленный мусором верстак с ручным точилом, тисками и ножовкой. Перед верстаком — два высоких деревянных табурета. По полу разбросаны какие-то полусобранные (или полуразобранные?) аппараты. Кругом беспорядок, пыль — и ни следа высоких технологий. С гвоздя на стене свисал поношенный синий халат слесаря.

— Вот здесь все и произошло, — горько проговорила Эллен. — Сюда Пол привез М. Мастерская принадлежит синдикату Тайрола, а трущобы вокруг — тоже их собственность.

Бим подошел к верстаку.

— Чтобы перепрограммировать аппарат, — заметил он, — нужна плата с образцом нейронных реакций Хайми.

Он толкнул кучу стеклянных бутылок, на выщербленный верстак посыпались пробки и шайбочки.

— У них была плата. Они покопались в замке на двери квартиры Хайми, — сказала Эллен. — Тайрол снял с тумблеров механизма образец, на который замок реагировал.

— И он сумел вскрыть М?

— Есть тут старый механик, — сказала Эллен. — Низенький такой, сухонький человечек. Он заведует мастерской. Патрик Фултон его зовут. Он и перепрограммировал М определенным образом.

— Определенным, значит, — покивал сам себе Бим.

— Чтобы она людей не убивала. Хайми — исключение, а перед всеми остальными она перекидывалась в защитный облик. Ну, в дикой местности они бы ей другую личину придумали, не телевизор. — И она вдруг расхохоталась — резко, на грани истерики. — Да уж, странно было бы: идешь по лесу, глядь — а перед тобой телевизор. Они бы ее замаскировали под камень. Или сучок.

— Камень, — пробормотал Бим.

А что? Почему бы и нет. Лежит себе такая М неподвижно и ждет. Покрывается мхом, ржавеет помаленьку, дождик ее поливает. Так идут месяцы, годы. И вдруг — раз, человек показался. И М тут же оживает, она уж не камень, а металлическая штучка в фут шириной и два длиной, и мчится так быстро, что в глазах рябит. Лерой такое уже видел — по полу лаборатории на него бежала жестянка из под печенья, переросшая свой нормальный размер…

Однако что-то он упустил. Что-то еще нужно выяснить…

— А подложные улики? — спросил он. — Все эти кусочки краски, волосинки и крупинки табака. Как это вам пришло в голову?

Эллен ответила тонким ломким голосом:

— Один землевладелец убил браконьера — не по закону. Так что М оставила нужные приметы. Следы когтей, звериную кровь, клочки шерсти.

— Бог ты мой, — содрогнувшись от отвращения, пробормотал он. — Они сымитировали смерть от нападения дикого животного…

— Медведя, дикой кошки — тут все зависит, какая живность на планете водится. Чтобы все выглядело как естественная смерть от когтей и зубов местного хищника.

Она потыкала носком туфли в картонную коробку под верстаком.

— Все лежит здесь. Во всяком случае, лежало. Плата, передатчик, непонадобившиеся части М, микросхемы.

Судя по надписям, это была коробка из-под блоков питания. Теперь вместо блоков питания там лежала еще одна коробка. Тщательно обернутая в водонепроницаемую фольгу — такую и влажность не возьмет, и муравьи не объедят. Бим отодрал ее и понял, что нашел то, что искал. Он быстро вытряхнул из коробки содержимое и разложил все на верстаке прямо среди запаек и сверл.

— Все здесь, — бесстрастно проговорила Эллен.

— Возможно, — сказал он, — не стану я тебя во все это впутывать. Просто заберу это — ну и телевизор — и отдам Эккерсу. Как-нибудь обойдемся без тебя как свидетеля.

— Отлично, — устало отозвалась она.

— А что ты будешь делать?

— Ну, — пожала она плечами. — К Полу точно не вернусь. Так что выбор у меня ограниченный.

— А вот шантажом ты зря занялась, — мрачно сказал он.

Ее глаза вспыхнули:

— Конечно.

— Если он отпустит Лантано, — проговорил Бим, — ему придется уйти в отставку. Тогда он скорее всего даст тебе развод. Потому что игра уже не будет стоить свеч.

— Я… — начала было она.

И тут же осеклась. Лицо начало стремительно бледнеть, словно истаивая, будто цвета и самую плоть высасывали изнутри. Эллен подняла руку и попыталась развернуться, но так и не договорила, рот оставался беспомощно открытым.

Бим резко дернул за шнурок выключателя, и мастерская тут же погрузилась в темноту. Он тоже это услышал — одновременно с Эллен Эккерс. Хлипкое крыльцо заскрипело под чьей-то тяжкой поступью. И теперь этот кто-то медленно, но верно продвигался через склад. Потом шаги послышались в коридоре.

Крепкий мужчина, не иначе. Идет неторопливо, словно спит на ходу. Шаг за шагом, глаза полуоткрыты, плечи обвисли под дорогим костюмом. Дорогим, твидовым. В темноте сгустился силуэт незнакомца. Бим его не видел, но чувствовал — он здесь, на пороге, и тень пришельца занимает весь дверной проем. Доски скрипели под его весом. В голове пронеслась дикая мысль: а вдруг Эккерс уже в курсе, вдруг он уже отозвал ордер на арест? Или он выбрался сам благодаря богатству и связям?

Мужчина двинулся вперед, а потом послышался его низкий, хрипловатый голос:

— Экхем…

Точно. Это Лантано.

— Черт подери!..

Эллен завизжала. Бим сначала не понял, что это. Он безуспешно цапал в темноте в поисках шнурка выключателя, дергал и тупо удивлялся, почему это свет не зажигается. А потом понял, что буквально минутой раньше разбил лампочку. Он чиркнул спичкой. Та мгновенно потухла, и он кинулся за зажигалкой Эллен. Зажигалка лежала в сумочке, и еще одна мучительная, страшная секунда ушла на поиски. Наконец, он сумел осветить помещение.

К ним медленно приближалась нереконструированная М, наставив антенну. Затихла, потом развернулась влево, к верстаку. Она сменила облик телевизора на настоящий — жестянки-переростка.

— Плата, — прошептала Эллен. — Ее привлек сигнал нейронов.

М пришла к Хайми Розенбергу. Но Бим все еще чувствовал присутствие Дэвида Лантано. Здоровяк все еще был здесь, в мастерской: тяжелый шаг, скрип досок под немалым весом, — все это машина сумела прекрасно воспроизвести. Полный эффект присутствия Лантано.

Лерой пристально наблюдал за роботом. Вот он выплюнул крошечный лоскуток ткани и сунул его в свернутый рулон металлической сетки. Потом М выложила каплю крови, табачные крупинки и волосы — но где, он уже не видел из-за их малого размера. Следующий шаг — машина аккуратно выдавила в пыли отпечаток каблука. А потом сзади из панциря выдвинулось сопло.

Эллен залепила лицо ладонями и кинулась прочь. Но машина не обратила на нее ровно никакого внимания. Она развернулась к верстаку, приподнялась и выстрелила. Разрывная пуля вылетела из сопла, перелетела через верстак и ударила в наваленную там кучу мусора. И взорвалась. Кругом полетели гвозди и обрывки проволоки.

«Хайми убит», — подумал Бим. Он не мог оторвать глаза от аппарата. А тот сосредоточенно искал плату — он хотел уничтожить нейронный сигнал. Покрутился, подвигал соплом — и выстрелил снова. Стена за верстаком взорвалась и развалилась.

Бим, высоко держа зажигалку, подошел к М. Приемная антенна развернулась к нему, машинка попятилась. Ее облик потек, замерцал — аппарат явно сомневался в том, что делает. После нескольких секунд мучительной борьбы с самой собой М снова стала натягивать на себя облик телевизора. И тут же жалобно, тревожно запищала — ее крохотные мозги разрывались под воздействием конфликтующих стимулов, и бедняга никак не могла принять решение.

Машина явно страдала от ситуативного невроза, попытка совершить две взаимоисключающие вещи уничтожала ее изнутри. Ее страдание казалось вполне человеческим, однако Лерой не мог найти в себе сил для сочувствия. Эта хитроумная штука пыталась одновременно замаскироваться и атаковать, но в ней не страдал живой мозг, просто сбоили реле. А первая выпущенная ею пуля как раз угодила в мозг живого человека. Хайми Розенберг погиб, и он был единственным в своем роде, уникальным организмом. Его нельзя пересобрать заново. Лерой подошел к машине и наступил ей на спину.

Та зашипела, как змея, вывернулась и отъехала. И вдруг выдала: «Экхем, черт побери!» М катилась по полу и рассыпала табачные крошки, из нее веером летели капельки крови и чешуйки голубой краски. Потом машина исчезла в темноте коридора. Бим слышал, как она продвигается вперед, то и дело врезаясь в стены — ни дать ни взять слепое раненое животное. Поколебавшись с мгновение, он пошел за ней.

В коридоре он увидел, что машина медленно описывает круг за кругом, выстраивая вокруг себя стену из мельчайших частиц: обрывков ткани, волосинок, обгоревших спичек и табачных крошек — и скрепляет все это кровью.

— Экхем, черт побери! — снова раздался низкий мужской голос.

И аппарат возобновил свое кружение.

Бим вернулся в мастерскую.

— А где здесь телефон? — спросил он Эллен.

Та уставилась на него непонимающими, пустыми глазами.

— Она тебя не тронет, — сказал он. На Лероя вдруг навалилась страшная усталость. Он чувствовал себя опустошенным. — Ее замкнуло на циклическое действие. Так и будет теперь кружить, пока зарядка не кончится.

— М рехнулась, — проговорила Эллен, и ее передернуло.

— Нет, — ответил Лерой. — Это поведенческая регрессия. Она пытается спрятаться.

Из коридора донесся голос аппарата: «Экхем. Черт побери!» Бим наконец-то нашел телефонный аппарат и набрал номер Эдварда Эккерса.

Процесс изгнания для Пола Тайрола выглядел как полет через сгустки тьмы — а потом невыносимо длинный, выбешивающий пустотой период времени, в течение которого материя хаотически перемещалась вокруг него, сцепляясь то в один узор, то в другой.

Он не очень хорошо помнил, что произошло между моментом, когда Эллен на него напала, и моментом, когда зачитали приговор. Воспоминания отказывались соединяться во внятные образы — прямо как материя вокруг.

Он очнулся в квартире Эллен — во всяком случае, ему так показалось. Да, конечно, там он и очнулся. Еще он запомнил Лероя Бима. Некий трансцендентальный Лерой нависал над ним с угрожающей определенностью, и реальность послушно принимала выбранные им формы. А потом пришел доктор. И Эдвард Эккерс — он тоже явился. Чтобы окончательно разобраться с супругой и сложившейся ситуацией.

Его, перевязанного и еле держащегося на ногах, конвоировали в здание Департамента. И он заметил, как какой-то человек выходит из здания. Крупный объемистый силуэт Дэвида Лантано сложно перепутать с другим. Конкурент направлялся домой — к привычной роскоши огромного особняка, на зеленую лужайку площадью в целый акр.

Увидев его, Тайрол почувствовал укол ужаса. Лантано его даже не заметил — он выглядел полностью погруженным в собственные мысли. Залез в ожидавшую его машину — и уехал.

— У вас есть тысяча долларов, — устало выговаривал Эдвард Эккерс формальные слова, предшествующие изгнанию.

Лицо Эккерса то всплывало, то тонуло в окутывающих Тайрола тенях. Он видит Эккерса последний раз и запомнит его именно таким. Эккерса тоже не ждало ничего хорошего, правда, его судьба будет иной.

— Согласно закону, вы имеете право распоряжаться суммой в одну тысячу долларов, которая должна покрыть неотложные расходы. Кроме того, вам предоставят карманный словарь диалекта соответствующей звездной системы.

Ионизация сама по себе оказалась совершенно безболезненной. Он не запомнил ее, только вокруг все стемнело — а до того просто смутные тени скользили.

— Вы меня ненавидите, — обвиняюще указал он Эккерсу в последнем слове. — Я разрушил вашу карьеру. Но… я метил не в вас. — Он почувствовал, что запутался. — А в Лантано. Я его… а он нет. Как так?..

Но Лантано не имел к этому ровно никакого отношения. Лантано укатил к себе домой и всю дорогу исполнял роль безучастного зрителя. К черту Лантано. К черту Эккерса и Лероя Бима и — увы — миссис Эллен Эккерс.

— Ух ты… — пробормотал Тайрол, когда его плывущее через пространство тело наконец-то сгустилось в физическое. — А ведь нам было хорошо вместе… разве нет, Эллен?

А потом на него обрушилась волна яростного солнечного жара. Настолько неожиданно, что Тайрол споткнулся и упал, безвольно растянувшись на земле. Вокруг не осталось ничего, кроме пляшущего зноя, слепящего, пригибающего голову, требующего безоговорочного подчинения.

Он растянулся посреди желтой глинистой дороги. Справа умирало под отвесными солнечными лучами кукурузное поле. В небе кружила пара здоровенных и очень неприятно выглядящих птиц. Вдалеке протянулась линия пологих холмов: оскаленные пики и глубокие котловины отсюда казались горками пыли. А у их подножия жалко лепились здания, построенные руками человека.

Ну, по крайней мере он надеялся, что их именно люди построили.

Он с трудом поднялся на ноги, и до слуха донесся слабый шум. По раскаленной дороге ехало что-то вроде машины. Тайролу стало страшно, но он осторожно и медленно пошел навстречу агрегату.

За рулем сидел человек — худой, истощенного вида юноша, рябой и чернокожий. Ярко-зеленые волосы пышно курчавились. Парусиновую рубашку украшало множество пятен, комбинезон тоже не отличался чистотой. С нижней губы свисала так и не зажженная сигарета. Машина явно выкатилась из двадцатого века — двигатели внутреннего сгорания использовались именно в это время и остались далеко в прошлом. Авто выглядело непрезентабельно: помятое, побитое, дребезжащее. Машина со скрежетом остановилась, водитель одарил Тайрола весьма циничным взглядом. Из машины лилась разухабистая и ритмичная танцевальная музыка.

— Ты сборщик налогов? — спросил водитель.

— Нет, конечно, — сказал Тайрол — деревенские очень не любят сборщиков налогов.

Но… тут он задумался. Не говорить же, что он — изгнанный с Земли преступник. Его тут же убьют, причем весьма затейливым способом.

— Но я инспектор, — заявил он. — Только из Департамента здравоохранения.

Водитель удовлетворенно кивнул.

— У нас тут злорадский жук активничает. Вы бы, ребята, спрыснули его чем, а? А то ведь урожай за урожаем теряем.

Тайрол радостно залез в машину.

— А солнце-то припекает, я даже не ожидал, — пробормотал он.

— Выговор у тебя странный, — сказал парень, заводя машину. — Ты откуда?

— У меня это… логопедические проблемы с детства, — уклончиво ответил Тайрол. — Далеко до города?

— Где-то с час, — ответил паренек, и машина неспешно тронулась.

Тайрол очень хотел, но не решался спросить, как называется эта планета. Это бы его выдало, без сомнения. Но его снедало желание узнать — наверняка. Его могло выбросить через две звездные системы — или через миллион. Это значило, что до Земли лететь два месяца — или семьдесят лет. Естественно, он хотел вернуться. Понятно, что Тайрол не испытывал никакого желания превратиться в фермера на забытой богом аграрной планете.

— А-фи-генно! — вдруг заметил паренек, тыкая пальцем в радио — оттуда так и лилось что-то джазообразное. — Это Фредди Каламин лабает, с «Креольским оркестром» в аккомпанементе. Офигенная импровизация, правда?

— Ой, я что-то мелодию не узнаю, — пробормотал Тайрол.

Сухо. И жарко. Голова шла кругом. «Где я, черт побери?»

Город оказался городком, притом донельзя жалким. Не дома, а развалюхи, грязные улицы. В пыли копались и поклевывали всякую дрянь какие-то пернатые, напоминающие куриц. Под крыльцом дремала голубоватого оттенка тварь, похожая на собаку. Пол Тайрол вспотел и чувствовал себя очень, очень несчастным. Он вошел в здание автобусного терминала и посмотрел на расписание. Там друг за другом перечислялись какие-то дикие слова — видимо, названия городков. А названия планеты, конечно, не было и в помине.

— А сколько стоит билет до ближайшего порта? — спросил он развалившегося в кресле кассира.

Тот глубоко задумался:

— Ну… а что за порт нужен-то? Куда собрались ехать?

— Как куда. В Центр, — твердо выговорил Тайрол.

«Центром» стабильно называли Солнечную систему на других планетах.

Кассир безучастно покачал головой:

— Нет, межсистемного космопорта тут поблизости нет.

Вот так вот. Похоже, он находился вдалеке от транспортных узлов.

— Ну, — пробормотал он, — тогда скажите, сколько до ближайшего межпланетника.

Кассир долго листал каталог.

— А вы на планету какой системы желаете попасть?

— На такую планету, на которой есть межсистемный космопорт, — бесконечно терпеливо ответил Тайрол.

Он улетит отсюда. Чего бы это ни стоило.

— Тогда вам нужен билет до Венеры.

Вот это да! Тайрол подумал и сказал:

— Тогда это система…

А потом запнулся и понял, что жестоко ошибся. Ну что за местечковое обыкновение называть планетки в честь изначальных девяти… Эту тоже наверняка назвали Марсом. Или Юпитером. Или даже Землей — в зависимости от орбиты.

— Отлично, — пробормотал Тайрол. — Билет в один конец. До… Венеры.

Венера, или как там ее, оказалась мелкой планеткой размером чуть больше астероида.

Над ней висело бледное, металлизированное облако. Местное солнце полностью скрывали блескучие тучи. На планете добывали и плавили руду. Все. Пустыня, в пустыне стоят убогие бараки. Над ними дул беспощадный ветер, ветер гнал мусор и отбросы.

Но межсистемный космопорт там был: пустое поле, соединяющее планету с ближайшей звездой. И в конечном счете с остальной вселенной. В данный момент там как раз загружался рудой гигантских размеров транспортник.

Тайрол вошел в кассу. Разложив перед собой купюры — жалкие остатки прежнего запаса, — он сказал:

— Мне нужен билет в один конец до Центра. Как далеко я могу улететь?

Клерк задумался.

— Каким классом вы хотели бы лететь?

— Мне все равно, — ответил он, промакивая лоб.

— Скорость перемещения?

— Тоже не интересует.

Клерк ответил:

— На эти деньги вы сможете купить билет до Бетельгейзе.

— Отлично, — пробормотал Тайрол.

А потом подумал: а не переплатил ли? С другой стороны, с планеты системы Бетельгейзе он бы смог связаться с представителями своего синдиката. В конце концов, Бетельгейзе — это уже обитаемый мир, а не его задворки. Правда, деньги подходят к концу. И, несмотря на адскую жару, он почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Планета, на которой находился межсистемный космопорт, называлась Плантегенет III. Оттуда то и дело вылетали транспортники, набитые желающими заселить дикие необитаемые планеты. Корабль сел, и Тайрол тут же направился к стоянке такси.

— Отвезите меня в офис «Тайрол Интерпрайзис», — приказал он.

Только бы здесь было представительство, только бы… Но нет, обязательно должно быть, правда, название могли поменять. Он уже много лет назад потерял счет множащимся филиалам огромной корпорации.

— «Тайрол Интерпрайзис», — задумчиво повторил таксист. — Хм, а нет таких, мистер.

В холодном ужасе Тайрол спросил:

— А кто работорговлей-то в округе занимается?

Таксист сурово оглядел его. Он походил на черепаху: сухонький, очкастый, с умненькими глазками.

— Ну, — наконец сообщил он, — мне как-то говорили, что есть возможность вылететь с планеты без надлежащих бумаг. Есть тут один… перевозчик… как его…

Тут он красноречиво замолк. Весь дрожа, Тайрол передал ему последнюю оставшуююся банкноту.

— Вспомнил! Называется «Ваш надежный партнер»! — обрадовался таксист.

«Партнер» принадлежал Лантано. Цепенея от страха, Тайрол выдавил:

— И все?

Таксист важно кивнул в ответ — да, мол.

Ошалевший Тайрол вылез из такси. Вокруг все плыло, ему пришлось присесть, чтобы перевести дыхание. Сердце бешено колотилось. Он пытался дышать ровно, но каждый вздох застревал в горле. Синяк за ухом — подарок от Эллен Эккерс — начал саднить. А ведь это правда. Просто он только что понял, что ему не врали. Он не вернется обратно на Землю. Он на всю оставшуюся жизнь застрянет в этом аграрном отсталом мирке, отрезанный от собственной корпорации. И вообще от всего, что создавал своими руками в течение долгих лет.

И тут же осознал — а дыхание все не восстанавливалось, — что «вся оставшаяся жизнь» вряд ли продлится долго.

И он подумал о Хайми Розенберге.

— Ты меня предал, — отчаянно закашлялся он. — Предал меня. Слышишь, сволочь? Это из-за тебя я здесь оказался. Ты, ты во всем виноват. Зря я тебя на работу взял, ох зря.

И тут же его мысли обратились к Эллен.

— И ты, — заперхал он, с трудом переводя дыхание, — и ты, Эллен.

Он сидел на скамейке, кашлял, шумно дышал и думал о людях, которые его предали. Их уже набралось несколько сотен.

Гостиную в особняке Дэвида Лантано обставили с исключительным вкусом. Бесценные тарелки фарфора девятнадцатого века («Голубая ива», между прочим), выставленные на полочках кованого металла, украшали стены. За антикварным желтым столом из пластика и хрома сидел сам Лантано и с аппетитом поедал ужин. Продукты и блюда изумили Бима даже больше, чем обстановка дома.

Лантано пребывал в хорошем настроении и ел с аппетитом. За ворот он заткнул полотняную салфетку, и кофе капал прямо на нее, пятная белизну. Лантано довольно отдувался и сыто икал. Его выпустили из тюрьмы после непродолжительного заточения, и теперь бедняга гурманствовал, дабы компенсировать жуткие переживания.

Ему уже доложили — сначала собственные служащие, а теперь и Бим, — что Тайрола выбросило далеко за точкой невозврата. Тайрол никогда не вернется — и за это Лантано был искренне благодарен. Он хотел щедро одарить Бима — ну, к примеру, угостить чем-нибудь со стола.

Тот очень мрачно заметил:

— Симпатично у вас тут.

— Хочешь, такой же дом тебе построю? — радостно предложил Лантано.

На стене висел забранный в рамку лист старинной газеты — конечно, защищенный наполненным гелием стеклом. То была первая публикация стихотворения Огдена Нэша — коллекционный экземпляр, заслуживающий места в музее. Бим смотрел на недосягаемое сокровище и испытывал смешанные чувства тоски по несбыточному и отвращения.

— Да, — проговорил он. — Почему бы нет.

А что? Такой особняк. Эллен Эккерс. Ну и работа в Департаменте. Или все сразу. Почему бы и нет? Эдвард Эккерс ушел на пенсию. Дал жене — наконец-то — развод. Лантано ничего более не угрожало. Тайрола изгнали. И Бим подумал: а что, в самом деле, ему нужно?

— Давай, не стесняйся. Проси чего хошь! — сонно пробурчал Лантано.

— Тайрол бы желал оказаться на моем месте, правда?

Лантано хихикнул и зевнул.

— Интересно, а он был женат? — проговорил Бим. — Дети у него были, а?

На самом деле он думал о Хайми.

Лантано потянулся через стол к вазе с фруктами. Выбрал персик и осторожно обтер его о рукав халата.

— Попробуй. Это персик, ага.

— Нет уж, спасибо, — сердито отозвался Бим.

Лантано оглядел фрукт, но есть не стал. На самом деле персик был сделан из воска. Как и остальные фрукты в вазе. На самом-то деле он вовсе не мог похвастаться гигантским состоянием, и большая часть предметов роскоши в гостиной были подделками. Каждый раз, предлагая фрукт гостю, он рисковал — но знал, на что идет. Положив персик в вазу, он откинулся обратно в кресле и отхлебнул кофе.

Что ж, у Бима нет далеко идущих планов. А вот у него, Дэвида Лантано, есть, и премного. Теперь Тайрол не сможет помешать их осуществлению. Он чувствовал себя довольным и умиротворенным. Когда-нибудь — нет, не когда-нибудь, а очень скоро — восковые фрукты в вазе заменят настоящими. Вот так.

1957

Исследователи

(Explorers We)

— Господи всемогущий! — Лицо Пархурста пылало от возбуждения. — Ребята, быстрее сюда! Вы только взгляните.

Перед экраном переднего обзора столпились шестеро бородатых, одетых в лохмотья мужчин.

— Это она! — Сердце Бартона, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. — Глаз не оторвать, до чего хороша!

— А с чего бы ей, черт возьми, выглядеть иначе?! — Голос Леона дрожал. — Ты, наверное, думал, что пока мы… Ребята, вон Нью-Йорк!

— Где ты, голова садовая, Нью-Йорк углядел?

— Да вон же, вон, у кромки воды.

— Не мели чепухи. Мы сейчас вообще над другим полушарием. А то, во что ты тычешь пальцем, — огни Бангкока на берегу Сиамского залива.

Зелено-голубой с белыми пятнами облаков шар заполнил уже почти треть экрана и увеличивался с каждой секундой.

Они примолкли, очарованные красотой родной планеты.

— Даже не верится, что вижу ее снова, — нарушил молчание Мерривитер. — Думал, так там и загнемся. — Его лицо перекосила гримаса презрения. — Марс! Проклятая помойная яма! Тускленькое пятнышко солнца, бесконечные пыльные бури, рыжий песок, мохнатые мухи и руины, руины, руины… Как мы только там не рехнулись за год с лишним!

— Спасибо Бартону. — Капитан Стоун кивнул на механика. — Второго такого спеца по ремонту ракетных двигателей вряд ли сыщешь во всей Солнечной системе!

— Знаете, куда я первым делом подамся, когда вернусь?

— Пархурст мечтательно закатил глаза.

— Куда?

— В Кони Айленд, вот куда.

— Почему именно туда?

— Люди! Ребята, вы только представьте: толпы людей, и все разговаривают, кричат, напевают, жуют. А в ларьках торгуют мороженым, и газировкой, и пивом и молоком, и бумажными носовыми платками, и… А рядом плещется океан.

— А чайки? Ты забыл о чайках! — Глаза Векши блестели. — Давненько я не видел чаек. Подумать страшно, какая прорва времени, целых восемнадцать месяцев. Пархурст, я с тобой. Сядем на песок поближе к воде, чтобы бриз с океана бросал соленые брызги нам в лица, а над нашими головами будут кружить и кружить чайки.

— Интересно, какие купальники носят в этом сезоне дамы?

— Не удивлюсь, если они и вовсе загорают нагишом!

— До чего обидно, ребята, что меня с вами не будет! — воскликнул Мерривитер. — Сами понимаете — жена. Как приземлимся, сразу начнутся супружеские объятья, поцелуи и все такое. — Он уставился в пустоту, его голос упал до шепота. — Я целых полтора года не видел свою женушку. Как-то она там без меня?

— Скоро я увижу дом, жену… — С лица Стоуна не сходила улыбка. — Скажу — не поверите, сколько лет я уже женат.

— А сколько ты уже женат?

— Иногда кажется, будто целую вечность. — Стоун мысленно перенесся к Рату и Джин, в горле сразу возник комок. — Они, наверное, выросли за это время, сразу и не узнаешь.

— Кто вырос, капитан?

— Мои дети.

Астронавты переглянулись. В глазах каждого читалось нетерпение.

— Когда же, наконец? — прошептал Векши.

— Через час, — ответил Стоун. — Еще час, и мы дома!

Тормозные дюзы пронзительно взвыли. Корабль подпрыгнул, завалился на бок, пропахал по земле добрую сотню футов и, наконец, зарывшись носом в холм, замер.

В наступившей тишине гулко капала вода.

Первым, держась за спинку пилотского кресла, на ноги поднялся Пархурст.

— Приехали, — сообщил он, вытирая ладонью кровь с левой щеки.

Бартон застонал, пошевелился и, опираясь о руку Пархурста, встал на колени.

— Спасибо. Мы…

— Мы приземлились. Мы дома.

В рубке был полный кавардак — в измятом, покореженном корпусе зияли три широченные трещины, внутренняя мягкая обшивка местами отвалилась и теперь свисала лохматыми клочьями, повсюду валялись обрывки бумаг и куски искалеченной аппаратуры.

Один за другим, пошатываясь, поднялись Векши и Стоун.

— Все живы? — ощупывая ушибленное плечо, поинтересовался Стоун.

— Дайте руку, — попросил Леон. — У-у-у, проклятье! До чего коленка болит.

Векши помог ему встать. Мерривитер был без сознания. Его усадили в кресло и шлепками по щекам привели в чувство.

— Мы сели, сели… — будто не веря, снова и снова повторял Пархурст. — Сели… Мы на старушке Земле! И мы живы!

— Надеюсь, образцы не пострадали, — забеспокоился Леон.

— Плевать на образцы! Главное — мы живы и здоровы! — Во все горло закричал Векши. Разыскав в ящике с инструментами гаечный ключ, он начал лихорадочно отворачивать болты наружнего люка. — Вот сейчас выберемся на солнышко и разомнем ноги.

— Где мы? — спросил Бартон у Стоуна.

— К югу от Сан-Франциско.

— Сан-Франциско! Грандиозно! — Пархурст схватил второй гаечный ключ, подскочил к Векши и тоже принялся откручивать болты. — Сан-Франциско! Подумать только! Я прежде бывал в этих краях. Во Фриско отличный парк. Парк Золотых Ворот называется. Тенистые аллеи, фонтаны, зеленая травка… В общем, все как полагается! Да, там еще лучшая на всем западном побережье комната смеха. Завернем туда и повеселимся от души.

Упал последний болт, люк с жалобным скрипом распахнулся. Разговоры разом оборвались. Щурясь от полуденного солнца, астронавты выглянули наружу.

Вокруг среди зеленых холмов простирались возделанные поля. Слабый ветерок шевелил травинки, от цветка к цветку порхали бабочки. Вдалеке виднелась скоростная автострада, по ней ползли крошечные букашки-автомобили.

— Слышите? — спросил Леон. — Что это?

— Поезд.

Постукивая на стыках рельсов, к городу приближался поезд.

Город!

Дома и деревья. Цирк «шапито» на окраине. Рядом — бензоколонка. За ней — автостоянка. Напротив — мотель.

— Как думаете, кто-нибудь видел нашу славную посадку?

— Наверняка.

— А уж слышали-то непременно, — заявил Пархурст. — Когда мы свалились, громыхнуло почище, чем в грозу.

Векши шагнул в открытый люк, пролетел около фута до земли, упал на колени. Поднялся, широко расставив руки. Его пошатывало.

— Ноги, точно чугунные, того и гляди, упаду.

Стоун улыбнулся.

— Немудрено. Уж больно долго мы болтались в космосе. — Он спрыгнул на землю рядом с Векши. — За мной, ребята! Прогуляемся малость.

Рядом мешком свалился Пархурст.

— Пойдем к городу. Наверняка нас бесплатно накормят по случаю прибытия… Черт возьми, все бы, кажется, отдал за глоток шампанского! — Придерживаясь за корпус корабля, он поднялся на ноги и гордо выпятил грудь. — Возвращение героев космоса. Нам вручат ключи от города. Затем парад. Военный оркестр играет марш, тум-турум-турум… А вокруг море прелестных девичьих лиц, и цветы, цветы…

— Гм, — хмыкнул Леон. — И девицы, непременно, берут тебя в плен?

— А то как же! — Пархурст зашагал через поле к городу. — Поторапливайтесь, а то пропустите самое интересное. Потом локти себе кусать будете.

Остальные последовали за ним.

— Смотрите! — воскликнул Стоун. — Вон с того холма за нами наблюдают.

— Ребятишки. Да их целая орава. — Бартон засмеялся. — Пойдем, поздороваемся с ними.

Они побрели по высокой, мокрой от утренней росы траве к стайке детей.

— Похоже, сейчас весна. Чувствуете, какая свежесть в воздухе? — Леон вздохнул полной грудью. — Весной пахнет. И трава, молодая зеленая трева. Ее еще не высушило летнее солнце.

Стоун посчитал в уме.

— Сегодня — девятое апреля.

Они заспешили дальше. Дети стояли и молча разглядывали их.

— Эй, ребятки! — Пархурст замахал рукой. — Мы вернулись!

Дети во все глаза таращились на них.

— Что-то не так, — пробормотал Леон.

— Ну, конечно! Как мы сразу не догадались? Наши бороды! — Стоун сложил ладони рупором у рта. — Не бойтесь! Мы вернулись из космоса! Мы — астронавты!

Дети переглянулись и во все лопатки припустили к городу.

Шесть астронавтов озадаченно уставились на опустевшую вершину холма.

— Какого черта?! — вырвалось у Пархурста. — Что это с ними?

— Наши бороды! — повторил Стоун. — Их напугали наши бороды.

— Что-то здесь не так, — хрипло заявил Бартон. — Случилось что-то непоправимое, нутром чую!

— Еще бы им нас не бояться! Посмотрите на себя! — Леон оторвал рукав рубашки. — Заросшие, грязные! Одно слово — бродяги! — Он направился за детьми к городу. — Пойдем. Чего встали? На полпути нас наверняка встретит специальная машина.

Стоун и Бартон посмотрели друг другу в глаза и зашагали следом. За ними молча побрели остальные.

Кативший им навстречу паренек развернул велосипед и что было сил налег на педали. Дорожные рабочие, завидев их, побросали лопаты и с криками разбежались.

Астронавты в недоумении смотрели им вслед.

— Хотел бы я знать, в чем тут дело? — обронил Пархурст.

Стоун в ответ лишь пожал плечами.

Астронавты перешли через железнодорожные пути и оказались в рощице эвкалиптов. За деревьями начинался город.

— Барлиндейм, — прочитал Леон вслух надпись на дорожном указателе.

Астронавты оглядели окраину городка. Отель, кафе, заправочная станция, магазинчики, едва ползущие автомобили, немногочисленные прохожие — заштатный городишко, каких в Америке сотни.

Они, не торопясь, вышли из-за деревьев.

Служащий заправочной станции поднял на них глаза и замер, разинув рот. Через минуту он опомнился, бросил шланг и понесся по главной улице, вопя во всю глотку.

Остановились автомобили, из них повыскакивали водители и побежали прочь. Из магазинов и кафе высыпали домохозяйки, бизнесмены, дети и бросились со всех ног в разные стороны.

Через полторы-две минуты улица опустела.

— Господи! — пробормотал Стоун., — Что творится на белом свете?

Шесть астронавтов понуро зашагали к центру городка. Вокруг городка — ни души. Вдалеке жалобно завыла сирена, из боковой улочки выехал автомобиль с мигалкой на крыше, увидев их, полицейский за рулем дал задний ход.

В окне ближайшего дома Бартон приметил бледное от страха лицо. Секунда, и лицо скрылось за занавеской.

— Уму непостижимо! Что происходит?

— Они здесь, что, рехнулись все разом? — обратился Мерривитер к Стоуну.

Стоун молча сел на бордюр. Остальные столпились вокруг.

— Моя коленка. — Леон застонал и привалился спиной к телеграфному столбу. — Болит ужасно. — Он закусил губу.

— Капитан, — бросил Бартон. — Ты понимаешь, в чем тут дело?

— Нет.

Стоун покопался в карманах, достал сигарету. Закурив, посмотрел на кафе напротив. Посетители в панике разбежались оттуда, оставив все как есть: тарелки с едой на буфетной стойке, стаканы с недопитой кока-колой, возле самого входа — потрепанный портфель. Гамбургеры в духовке чадили; кофейник натужно пыхтел.

На тротуаре перед кафе валялись разноцветные пакетики, выпавшие из чьей-то сумки. Автомобиль с открытой дверцей тарахтел незаглушенным двигателем.

— Ну, а дальше что? — спросил Леон.

— Не знаю.

— Нельзя же просто сидеть и…

— Не знаю.

Стоун поднялся, пересек улицу, вошел в покинутое кафе и уселся на табурет перед стойкой.

— Что он делает?

— Кто его знает. — Пархурст тоже вошел в кафе и сел рядом со Стоуном. — Что ты делаешь?

— Разве не ясно? Жду, когда меня, наконец, обслужат.

Из-под стола выползла пятнистая собака, втянула носом воздух, опасливо косясь на них, прошмыгнула вдоль стены к выходу и припустилась по улице.

— Да ты что, капитан? — Пархурст положил руку Стоуну на плечо. — Все же разбежались.

Стоун молча изучал поверхность буфетной стойки.

Так и не дождавшись ответа, Пархурст вышел на улицу.

— Какого черта они все разбежались? — обратился он к Бартону. — Что с ними стряслось?

— Глаза, — воскликнул Бартон.

— Какие еще глаза?

— Люди смотрят на нас. — Бартон махнул рукой на окна соседнего дома. — Спрятались. Но почему? Почему они прячутся от нас?

Мерривитер внезапно напрягся.

— Сюда кто-то едет.

Астронавты, как по команде, повернули головы на звук.

Из-за поворота появились два черных лимузина и покатили в их сторону.

— Слава Богу! — Леон отошел от столба. — Наконец-то за нами приехали!

Автомобили замерли возле кафе. Хлопнули дверцы, и астронавтов окружили мужчины в одинаковых серых плащах до пят, дорогих галстуках и шляпах.

— Я — Сканлен, — представился один из них — высокий, седовласый. — Офицер ФБР. — Он оглядел с ног до головы каждого астронавта. — Вас только пятеро. Где еще один?

— Капитан Стоун? Он там. — Бартон махнул рукой на кафе.

— Приведите его.

Бартон вошел в кафе.

— Капитан, за нами приехали.

Стоун поднялся, и они вместе вышли на улицу.

— Шесть. Все на месте. — Сканлен махнул своим людям. — Действуйте.

Одетые в длиннополые плащи мужчины оттеснили астронавтов к витрине кафе.

— Эй! — крикнул Бартон. — Что происходит?

— В чем дело? — По щекам Пархурста катились слезы. — Ради Бога, объясните…

В руках у людей в серых плащах появилось оружие — крошечные огнеметы.

— Ради Бога!.. — взмолился Векши, отступая на шаг и поднимая руки. — Мы же не совершили ничего противозаконного!

В глазах Леона блеснула надежда.

— Они не знают, кто мы такие. Наверное, приняли нас за русских шпионов. — Он обратился к Сканлену. — Мы — астронавты. Я — Леон. Помните? Мы улетели на Марс полтора года назад. Теперь вернулись. — Голос Леона звучал все тише и тише. — Мы…

Люди в серых плащах прицелились.

— Мы вернулись, — прохрипел Мерривитер. — Мы были на Марсе…

Лицо Сканлена оставалось безучастным.

— Красиво звучит, — сказал он. — Вот только одна неувязочка: при посадке на Марс корабль потерял управление, врезался в скалу и взорвался. Погибли все члены экипажа. Посланный нами через полгода автоматический корабль доставил на Землю трупы — изуродованные до неузнаваемости, обугленные тела шестерых астронавтов. — Он повернулся к своим подчиненным. — Действуйте по инструкции.

Люди в серых плащах открыли огонь. Шесть бородатых астронавтов попытались бежать, но, облитые напалмом, вспыхнули. Через секунду клубы зловонного дыма скрыли из глаз агентов ФБР корчащиеся на асфальте фигуры, но стоны и вопли раздавались еще долго.

Сканлен поддел ногой кусок обугленной плоти.

— Трудно сказать с уверенностью, — пробормотал он. — Вроде бы только пять, но… я не заметил, чтобы кто-нибудь сбежал.

Молодой сотрудник Вилкс отрешенно уставился себе под ноги. Ему не хотелось видеть, во что напалм превратил живые тела.

— Я… Я посижу в машине, — промямлил он.

— Дело еще не закончено, — буркнул Сканлен, но, увидев белое, как полотно, лицо юноши, добавил: — Ладно уж, отдохни.

В оках и дверных проемах показались люди, из домов, опасливо косясь по сторонам, выходили самые смелые из них.

— Они прикончили их! — закричал мальчонка лет семи. — Они прикончили шпионов из космоса!

Обыватели окружили пятачок перед кафе. Замерцали фотовспышки, зажужжали кинокамеры. Куда ни глянь — бледные лица, округлившиеся глаза, перекошенные злобой рты.

Вилкс, морщась, залез на переднее сиденье, хлопнул дверцей. Про себя отметил, что руки дрожат. Истошно вопило радио, и он поспешно щелкнул выключателем, желая только одного — покоя.

Его коллеги из бюро что-то вполголоса обсуждали со Сканленом перед кафе, затем разделились на две группы — трое обогнули здание, четверо направились по главной улице к аллее. Вилкс тупо смотрел им в спину. Происходящее казалось кошмаром.

В машину заглянул Сканлен.

— Как, отдышался малость?

— Да, спасибо… Какой это уже раз, двадцать второй?

— Двадцать первый. Прилетают каждые два месяца, и всякий раз те же имена, те же лица.

— Они такие же, как мы… Совершенно никакой разницы. — Вилксс трудом ворочал языком. — Это все равно, что… все равно, что сжечь шестерых безоружных людей.

— Вовсе нет. — Сканлен открыл дверцу и сел на заднее сиденье. — Они только выглядят, как люди. Кто-то хочет, чтобы мы приняли их за своих. Но они не люди. А ведь я их знал: Бартона, Стоуна, Леона…

— Понимаю. Кто-то там в глубинах космоса видел, как взорвался корабль, видел, как они погибли. Пока наш автоматический корабль добрался туда, они успели изучить останки и… — Вилкс махнул рукой. — Неужели их обязательно убивать?

— Эти твари из космоса вновь и вновь засылают к нам имитации, а мы почти ничего не знаем о них. — На лице Сканлена вздулись желваки. — Похоже, они настолько отличаются от нас, что ни о каком взаимопонимании не может быть и речи. Они, вероятно, думают, что все мы зовемся Леонами, Мерривитерами, Пархурстами и Стоунами. От их логики свихнуться можно… Наверно, нам крупно повезло, что судьба свела нас с такими непонятливыми существами. Хотя… победу праздновать пока рано. Не исключено, что в один прекрасный день они зашлют к нам вместо кучки несчастных астронавтов с Марса настоящую подделку, которую мы не сумеем вовремя распознать…

— Для этого им не обойтись без модели, образца. Сейчас, когда свернуты все космические программы с участием человека, нам беспокоиться не о чем.

— Гм… Мне бы твою уверенность. По-моему, с их техническими возможностями добраться до Земли — плевое дело. И тогда… Тогда следующим образцом для их творчества может оказаться любой из нас. Так что, не зевай, сынок.

Один из сотрудников ФБР махнул рукой, и Сканлен вылез из автомобиля. Спустя две-три минуты он вернулся.

— Трупов в самом деле только пять, — обратился он к Вилксу. — Один чужак сбежал, кто-то из местных его уже видел. Он ранен и едва передвигается, так что далеко ему не уйти. Мы прочешем округу, а ты оставайся здесь, да держи нос по ветру.

Сканлен размашисто зашагал вместе с другими сотрудниками ФБР к аллее.

Вилкс достал сигарету, откинувшись на спинку кресла, закурил.

«Мимикрия… Черт бы их побрал! Но зачем…»

Появились двое полицейских и оттеснили зевак от кафе. Подкатил еще один черный автомобиль, из него выбрались мужчины спортивного сложения в одинаковых серых плащах.

Один из них подошел к автомобилю, в котором сидел Вилкс.

— У тебя рация включена?

— Нет. — Вилкс поспешно повернул выключатель, и в салон ворвались атмосферные шумы.

— Если увидишь его, знаешь, что делать?

— Разумеется.

Агент ФБР отошел от автомобиля.

«Если бы мне решать, — думал Вилкс, — как бы я поступил? Попытался бы выяснить, чего они добиваются? Существа, которые выглядят людьми… Но будут ли они людьми всегда? Не превратятся ли они в один прекрасный день в чудовищ, космических захватчиков, которых полным-полно в фильмах ужасов? Кто их знает, может, они оборотни?»

От толпы отделился человек. Сделал несколько шагов в сторону Вилкса, остановился в нерешительности, помотал головой. Костюм на незнакомце был странного покроя, пуговицы на сорочке застегнуты на левую сторону, на ногах — только носки, да и сами ноги при ходьбе не сгибались в коленях.

«Захватчик из космоса!»

Похоже, ему крепко досталось.

Вилкс достал из кобуры под мышкой пистолет, тщательно, как в тире, прицелился незнакомцу в живот и плавно нажал на спуск. Всему этому его учили последние месяцы.

Пришельца швырнуло назад, но он устоял на ногах, замер, даже не пытаясь бежать, удивление на его лице сменилось гримасой боли. Вилкс вдруг заметил, что одежда существа во многих местах прожжена, сквозь дыры проглядывает вздувшееся пузырями, ярко красное тело, с пальцев свисают лоскуты кожи.

«Скорее всего, он бы и так загнулся. Но я сделал то, что должен был сделать».

Взгляды убийцы и жертвы встретились, в широко раскрытых глазах пришельца застыл страх, рот судорожно открывался и закрывался, будто существо силилось что-то вымолвить.

Вилкс выстрелил еще раз.

Пришелец замертво свалился в двух шагах от автомобиля, так и не издав ни звука.

Вилкс вышел на тротуар и склонился над телом.

«Не надо было его убивать. Я выстрелил, потому что испугался… Но, убив его, я выполнил свой долг. Он явился на Землю под чужой личиной, хотел затеряться среди людей… Наверняка его создатели настроены против нас. Возможно, даже хотят покорить Землю. А тот, кого я прикончил, был их разведчиком, соглядатаем.

Но, слава Богу, с ним и его дружками покончено раз и навсегда!»

И тут Вилкс вспомнил, что это не так…

Был жаркий июньский день.

Корабль с грохотом опустился на Землю, завалился на бок, подмяв под себя изгородь, и замер.

Тишина.

Опираясь на спинку пилотского кресла, Пархурст поднялся на ноги. Нестерпимо болело плечо, перед глазами висела пелена. Пархурст потряс головой, стараясь привести мысли в порядок.

— Мы сели. — От переполнявших его чувств Пархурст никак не мог совладать со своим голосом. — Мы приземлились!

— Помоги, — едва слышно попросил капитан Стоун.

Бартон подал ему руку и помог подняться.

Леон сидел на полу, вытирая с шеи кровь.

В рубке царил разгром: покореженные приборы валялись в углу, обшивка полопалась.

— Да, — подтвердил Бартон, — мы вернулись.

Поднялся Векши, нетвердым шагом направился к люку, трясущимися пальцами принялся отворачивать крепежные болты.

— В голове не укладывается, — пробормотал с пола Мерривитер, — мы снова на Земле!

Со стуком отвалился последний болт, Векши и Пархурст уперлись ногами в пол, и тяжелая крышка люка со скрипом открылась.

— Эй, там, на посудине! — крикнул, спрыгнув на землю, Леон. — Кто из вас хвастал своей кинокамерой?

— Векши, камера ведь твоя, — сказал Стоун. — Прихвати ее с собой.

— Конечно. Снимемся рядом с кораблем, как задумали. Эти кадры войдут в историю, будут напечатаны во всех учебниках!

Векши покопался среди обломков аппаратуры.

— Вот она, голубушка! Крепко же ей досталось при посадке, но вроде еще работает.

— Как бы нам попасть в кадр всем шестерым? — сказал Пархурст и спрыгнул вниз. — Кто-то ведь должен нажать на спуск.

— В камере есть автоспуск. — Стоун взял из рук Векши камеру, прикрепил к изуродованному стабилизатору и навел на резкость. — Становитесь в ряд, — скомандовал он, нажал на кнопку и присоединился к остальным.

Пока жужжала камера, шесть бородатых оборванных астронавтов неподвижно стояли у изувеченного корабля, устремив взгляды на безбрежные поля. Щелкнув напоследок, моторчик в камере замолк. Астронавты переглянулись, широко улыбаясь.

— Мы вернулись! — во все горло закричал Стоун. — Земля, твои дети снова с тобой!

1959

Перевод А.Жаворонков

Военная игра

(War Game)

В одном из кабинетов Земного Бюро Сертификации Импорта высокий мужчина взял из корзины для входящих утреннюю почту, сел за стол и аккуратно разложил бумаги. Потом он надел контактные линзы и закурил.

— Доброе утро, — сказало первое письмо, когда Уайзман провел пальцем по приклеенной к бланку ленте.

С тоской глядя в открытое окно, словно школьник на скучном уроке, он вполуха слушал жестяной, дребезжащий голосок.

— Вы что там, ребята, совсем уснули? Мы послали вам эту самую партию… — Голос смолк; судя по всему, кипящий негодованием коммерческий директор какой-то там нью-йоркской розничной сети копался в своих бумагах. — Этих самых ганимедских игрушек. Нам же нужно включить их в план закупок, купить, распространить по магазинам — и все к Рождеству. А вы там тянете с разрешением. В этом году, — ворчливо добавил голос, — военные игрушки снова будут хорошим товаром. Мы хотим сделать большие закупки. Уайзман перевел палец на ленточку с фамилией и должностью корреспондента.

— Джо Хок, — продребезжало письмо. — Детские магазины Аппели.

«А-а», — сказал про себя Уайзман. Отложив письмо, он взял служебный бланк и приготовился отвечать. А затем задумчиво пробормотал:

— И верно, что же там такое с этими ганимедскими цацками? Ведь их давно передали в испытательную лабораторию. Недели две, не меньше.

Ясно, ко всем ганимедским товарам сейчас приглядываются с большим подозрением; в экономических вопросах Спутники[2] всегда отличались жадностью и агрессивностью, но за последний год они — по разведданным — поднялись в этом деле на новую ступеньку и начали замышлять прямые военные действия против конкурентов.

А кто их главные конкуренты? Три Внутренние Планеты[3]. Однако пока все было тихо. Качество товаров вполне пристойное, никаких хитрых фокусов, никакой там ядовитой краски или капсул с бациллами.

И все-таки…

Ганимедцы — народец до крайности ушлый; они просто обязаны блеснуть своей изобретательностью в любом деле, за которое возьмутся. К подрывной работе они подойдут ровно так же, как и к любому деловому предприятию, — изобретательно и осторожно.

Уайзман поднялся, вышел из кабинета и направился в лабораторный корпус.

Окруженный грудами каких-то полуразобранных устройств, Пинарио поднял глаза и увидел, что в лабораторию вошел не кто иной, как его непосредственный начальник Леон Уайзман.

— Очень рад, что ты заглянул, — соврал Пинарио; он знал, что отстает от графика по крайней мере на пять дней и ничего хорошего от предстоящей беседы ждать не приходится. — Только надень защитный костюм — чего не бывает…

Показное радушие не сработало, лицо начальника сохраняло недоброе выражение.

— Я насчет этих ударных отрядов, штурмующих крепость, по шесть долларов за пучок, — сказал Уайзман, осторожно пробираясь среди сложенных штабелями нераспечатанных коробок, дожидавшихся своей очереди на проверку.

— А, — облегченно вздохнул Пинарио, — эти ганимедские игрушечные солдатики.

Тут его совесть была чиста. Каждый испытатель знал специальную инструкцию Шайенского[4] правительства «Об Опасностях Загрязнения Мирного Городского Населения Вкраплениями Враждебной Культуры» — абсолютно неудобоваримый бюрократический «указ», как выражаются русские «товарищи». Теперь при задержках в работе всегда можно было сослаться на номер этого бюрократического шедевра.

— С ними работают особо, — пояснил он. — В связи с особой опасностью.

— Давай взглянем, — предложил Уайзман. — Кстати, ты как считаешь, есть что-нибудь во всех этих предосторожностях или просто очередной психоз насчет «враждебной среды»?

— Думаю, лучше уж перестраховаться, — пожал плечами Пинарио. — Особенно когда дело касается детей.

Несколько движений рукой — и массивный блок стены, отгораживавшей соседнее помещение, отъехал в сторону.

От зрелища, открывшегося их глазам, Уайзман немного опешил. Посреди комнаты в окружении игрушек сидел пластиковый манекен ребенка лет пяти в самой обычной детской одежде.

— Мне надоело, — проговорил манекен. — Сделайте что-нибудь еще.

По всей видимости, игрушки, разложенные на полу, управлялись голосом; бросив прежние свои занятия, они начали все заново.

— Экономим лабораторные расходы, — объяснил Пинарио. — Тут у нас — хлам самой новейшей модели, покупатель получает за свои денежки целый репертуар различных представлений. Если бы мы приводили их в действие сами, пришлось бы торчать здесь днем и ночью. Прямо перед говорящим пупсом располагалась группа ганимедских солдатиков и предмет их воинственного пыла — крепость. Солдатики подбирались к ней — осторожно, какими-то хитрыми путями; произнесенная капризным голосом команда прервала намечавшийся штурм, теперь они перегруппировывались.

— А вы снимаете все это? — спросил Уайзман.

— Само собой.

Изготовленные из практически неразрушимых термопластиков — гордости ганимедской индустрии — солдатики имели рост дюймов шесть или около того. Их чисто вымышленная форма представляла собой дикую мешанину военного обмундирования Спутников и внутренних планет. Сама крепость, мрачное угловатое сооружение из чего-то вроде металла, напоминала форт — древнее, известное из книжек военное укрепление; по верхнему краю стен — многочисленные смотровые щели, подъемный мост убран, на верхней башенке — яркий, аляповатый флажок.

Резкий хлопок и свист, это крепость выстрелила в своих противников; снаряд громко, но безвредно взорвался посреди группы солдатиков, взметнулся клуб дыма.

— Сопротивляется, — заметил Уайзман.

Но все равно в конце концов сдается, — сказал Пинарио. — Так надо. Психологически она символизирует внешний мир. Ну а солдатики, само собой должны олицетворять старания ребенка совладать с этим самым миром. Участвуя в штурме, ребенок начинает чувствовать, что способен вступать во взаимоотношения с грубой действительностью. В конце концов он побеждает, но лишь ценой долгих, терпеливых усилий. Во всяком случае, так говорится в инструкции, — добавил он, передавая Уайзману яркий буклет.

— Так что же, схема атаки каждый раз меняется? — спросил Уайзман, бегло пролистав брошюрку.

— Они у нас воюют уже восемь дней подряд, и схема ни разу не повторилась. В общем-то неудивительно, в этой игре очень много элементов.

Теперь солдатики двигались по комнате перебежками, постепенно приближаясь к крепости. Какие-то устройства, появившиеся на темных, мрачных стенах, начали выслеживать противников, однако те ловко прятались за другими игрушками, в изобилии разбросанными по полу.

— Эти заразы умеют использовать случайные детали рельефа местности, — объяснил Пинарио. — И их притягивают некоторые предметы; увидев, к примеру, испытываемый здесь кукольный домик, они залезают в него, прямо как мыши. Ни один не пройдет мимо.

Для доказательства своих слов он поднял с полу большой космический корабль, изготовленный на Уране, и встряхнул его; на пол вывалились две пластиковые фигурки.

— А как часто им удается взять крепость? — поинтересовался Уайзман. — В процентах.

— Пока что они брали ее в одной из каждых девяти попыток. На задней стенке крепости есть регулировка, можно поставить, чтобы им везло почаще. Пинарио начал осторожно пробираться через боевые порядки атакующих войск, Уайзман последовал за ним. Они склонились над крепостью.

— Там же сидит и источник питания, — сказал испытатель. — Оригинально придумано. Солдатики получают от нее и энергию, и управляющие сигналы. Формируются сигналы в дробовой ячейке, а передаются по радио на УКВ.

Сняв заднюю стену крепости, он показал своему начальнику коробочку с дробью; каждая из дробинок содержала какой-то элемент управляющей инструкции. Для создания плана атаки дробь встряхивалась и укладывалась каждый раз в новой последовательности, таким образом вводился фактор случайности. Однако так как число дробинок в коробке конечно, конечным оказывалось и число тактических планов.

— Хотим проверить все варианты, — сказал Пинарио.

— Поскорее никак нельзя?

— Нет, надо просто запастись терпением. Как знать, может, тысячу раз все будет хорошо, а потом…

— А потом, — закончил Уайзман, — они развернутся и бросятся на ближайшего человека.

— Или даже хуже того, — мрачно добавил Пинарио. — В этом источнике уйма энергии. Он рассчитан на пять лет работы, но если вся энергия выделится мгновенно…

— Проверяйте дальше, — пожал плечами Уайзман. Они посмотрели друг на друга, а затем снова на крепость. Солдатики подобрались к ней почти вплотную. Неожиданно одна из стен крепости откинулась, в отверстии появился орудийный ствол, на чем сражение и закончилось — вскоре все отважные воины валялись на полу.

— А вот такое я в первый раз вижу, — удивленно пробормотал Пинарио.

Несколько секунд в комнате царила полная тишина, а затем прозвучал капризный голос пластикового пупса:

— Мне надоело. Сделайте что-нибудь еще.

Сейчас картина того, как игрушечные солдатики поднимаются с полу и строятся заново, вызывала какое-то странное, жутковатое чувство.

Через два дня в кабинете Уайзмана появился его начальник.

Фаулер — человек невысокий, коренастый и несколько лупоглазый.

— Послушайте, — сказал он с плохо скрываемой яростью. — Сколько можно возиться с этими проклятыми игрушками? Чтобы к завтрашнему дню все было кончено.

Считая, по-видимому, предмет разговора исчерпанным, он повернулся и направился к двери.

— Тут все не так просто, — остановил его Уайзман. — Пойдемте в лабораторию, я покажу.

По пути Фаулер не утихал ни на секунду.

— Да вы хоть представляете себе, — говорил он, входя в лабораторию, — сколько денег угрохали некоторые фирмы на эту дребедень? Ведь за каждой из этих игрушек, с которыми вы тут возитесь, — набитый под завязку склад на Луне, а то и корабль, болтающийся в космосе, и все они ждут вашего милостивого разрешения на ввоз!

Пинарио куда-то запропастился, так что Фаулеру пришлось обойтись без сигналов рукой, открывавших вход соседнего помещения, и воспользоваться вместо этого своим ключом.

Неутомимый ребенок сидел на прежнем месте, многочисленные игрушки, окружавшие его, все так же занимались своими делами. Шум, стоявший в комнате, заставил Фаулера болезненно сморщиться.

— Я имел в виду вот эту модель. — Уайзман склонился над крепостью; одна из пластиковых фигурок подползала к ней на животе. — Как вы видите, всего солдатиков двенадцать. Если принять во внимание их количество, значительный запас энергии и сложность инструкции…

— А я вижу только одиннадцать, — прервал его Фаулер.

— Наверное, один куда-нибудь спрятался, — отмахнулся Уайзман.

— Нет, он прав. — Откуда-то сзади появился Пинарио, на его лице застыла тревога. — Я только что все обыскал. Один куда-то делся.

Никому не хотелось говорить. Первым нарушил молчание Уайзман.

— А может, его уничтожила крепость?

— Но ведь есть еще законы сохранения, — возразил Пинарио. — Пусть «уничтожила», но что она сделала с останками?

— Ну, может, преобразовала в энергию, — не очень уверенно предположил Фаулер, разглядывая крепость и уцелевших солдатиков.

— Заметив, что один исчез, — сказал Пинарио, — мы кое-что придумали. Взвесили оставшихся и крепость. Их общий вес в точности совпадает с начальным весом набора — двенадцати солдатиков и крепости. Так что искать надо где-то здесь. — Он указал на крепость, как раз в этот момент сумевшую точным огнем накрыть группу атакующих.

Изучавший тем временем крепость Уайзман не мог избавиться от ощущения — что-то здесь не так. Она изменилась. Какая-то она не такая.

— Прогоните пленки, — сказал он.

— Что? — недоуменно повернулся Пинарио и тут же покраснел. — Конечно.

Подойдя к манекену, он выключил его и открыл какую-то дверку. Когда Пинарио нес видеокассету к проектору, было видно, как дрожат его ноги.

На экране мелькали ускоренные воспроизведения записей, Фаулер, Уайзман и Пинарио сидели и смотрели одну атаку за другой, смотрели, пока у всех троих не покраснели от усталости глаза. Солдаты наступали, отступали, падали, прижатые к земле огнем, поднимались, снова шли в атаку.

— Останови-ка, — неожиданно сказал Уайзман. Последний эпизод прогнали наново.

Один из атакующих медленно, неуклонно подбирался к основанию крепости. Близкий разрыв снаряда на какое-то время скрыл его из виду; тем временем остальные одиннадцать бросились вперед, отчаянно пытаясь взобраться на стены. Облако дыма рассеялось, солдатик двинулся дальше. Он подобрался к стене. Перед ним открылся проход.

Почти неразличимый на тусклом фоне стены солдатик отвинтил свою голову, затем одну из рук, затем обе ноги; в качестве отвертки он использовал приклад винтовки. Все снятые части передавались в крепость. Когда от недавнего бесстрашного воина осталась только одна рука с винтовкой, эта рука тоже заползла, слепо извиваясь, внутрь и исчезла.

Проход закрылся, будто его и не было. Наступило долгое молчание.

— Родители, — хрипло сказал наконец Фаулер, — решат, конечно же, что это ребенок потерял либо поломал игрушку. Потихоньку набор будет уменьшаться — и виноват будет исключительно ребенок.

— Ну и что же вы рекомендуете? — спросил Пинарио.

— Гоняйте их дальше, — ответил Фаулер; Уайзман выразил свое согласие кивком. — Пусть отработают весь цикл. Но ни на секунду не оставляйте их без присмотра.

— Посажу здесь кого-нибудь, — согласился Пинарио.

— А лучше — посидите с этими игрушками сами, — посоветовал Фаулер.

«А еще бы лучше, — подумал Уайзман, — посидеть нам тут всем. Или хотя бы двоим — мне и Пинарио. И что она сделала с этими кусками? — думал он. — Что она из них такое смастерила?»

К концу недели крепость поглотила еще четверых солдатиков. Наблюдая ее на экране, Уайзман не замечал никаких видимых изменений. Мало удивительного. Все изменения должны быть сугубо внутренними, укрытыми от глаз.

Раз за разом все те же вечные штурмы; солдаты рвутся вперед, крепость отстреливается. А тем временем на него свалились новые партии ганимедских товаров. Новые игрушки, тоже нуждавшиеся в проверке.

«Ну и что там еще?» — спросил он себя.

Первой шла относительно простая модель — ковбойский костюм в стиле древнего Американского Запада. Во всяком случае, так он назывался; но теперь Уайзман уделял очень мало внимания инструкции — написать можно что угодно.

Открыв коробку, он разложил костюм на столе. Ткань серая, рыхлая, очень скверная. Вот уж барахло так барахло. На ковбойский костюм эта тряпка походила слабо; линии покроя какие-то вялые, неопределенные. К тому же ткань растягивалась при малейшем прикосновении. Один из боков костюма, за который неосторожно взялся Уайзман, свисал теперь длинной неопрятной кишкой.

— Что-то я не понимаю, — повернулся он к Пинарио. — Кто же такое купит?

— А ты надень, — посоветовал испытатель. — Вот тогда посмотришь.

После некоторых усилий Уайзман сумел-таки втиснуться в детский костюмчик.

— А он ничего со мной не сделает?

— Не укусит, не бойся, — успокоил его Пинарио. — Я уже надевал. Тут подход не такой грубый. Но при соответствующих обстоятельствах тоже вполне эффективный. Чтобы запустить эту штуку, надо что-нибудь себе представить.

— Что представить?

— А что угодно.

Костюм напоминал о ковбоях, так что Уайзман оказался мыслями в детстве, на ранчо. Он шел не спеша по проселку, мимо поля. В поле паслись овцы, белые с черным; они делали эти свои быстрые характерные движения нижней челюстью, словно не жевали траву, а перетирали ее на терке. Он остановился у забора — колючая проволока, натянутая на редкие столбики, — и начал смотреть на овец. Затем без всякого предупреждения овцы выстроились в неровную шеренгу и двинулись прочь, к далеким туманным холмам.

Где-то у горизонта на фоне неба четко рисовались деревья, кипарисы. Высоко над ними мощными, глубокими движениями крыльев взбивает воздух ястреб. «Словно, — думал Уайзман, — накачивает себя воздухом, чтобы взлететь повыше». Широко расправив крылья, ястреб быстро скользнул вниз, а затем полетел дальше медленно, неторопливо. Уайзман попытался увидеть, на что он там охотится. Ничего, кроме выжженного солнцем, дочиста объеденного овцами поля. Уйма кузнечиков. А рядом на дороге — жаба. Жаба глубоко закопалась в рыхлую, сыпучую землю, наверху осталась одна голова.

Нагнувшись, он осторожно протянул руку, чтобы потрогать усеянную бородавками лупоглазую голову, но не мог набраться смелости.

— Ну и как впечатления? Голос был мужской и звучал где-то совсем рядом.

— Здорово, — сказал Уайзман. Он глубоко вдохнул воздух, напитанный запахами жухлой травы. — Слышь, а как отличить жабу от жаба? По пятнам или как?

— А что?

Мужчина стоял где-то сзади, чуть-чуть не попадая в поле зрения Уайзмана.

— А тут вот жаба.

— Кстати, — сказал мужчина, — можно задать тебе пару вопросов?

— Конечно.

— Сколько тебе лет?

«Мог бы придумать что потруднее».

— Десять лет и четыре месяца, — гордо сообщил Уайзман.

— Где ты находишься, вот сейчас, в этот момент?

— В деревне, на ранчо мистера Гэйлорда. Папа возит нас с мамой сюда каждые выходные, ну, если ничто не мешает.

— Повернись и посмотри на меня, — сказал мужчина. — И скажи, знаешь ли ты меня.

С крайней неохотой он оставил полупогребенную жабу и посмотрел на мужчину. Взрослый, с узким лицом и чуть кривоватым носом.

— Вы — тот человек, который развозит газ в баллонах, — сказал Уайзман. — Из газовой компании.

Он оглянулся — ну конечно же, так и есть. У ворот, где всегда сгружают газовые баллоны, стоял грузовик.

— Папа говорит, готовить на газе очень дорого, но все равно приходится, потому что…

— А просто вот так, из любопытства, — прервал его мужчина, — как называется газовая компания?

— Да вон же, на грузовике написано, — сказал Уайзман и указал на большие, изображенные по трафарету буквы. — Пинарио, доставка газа. Петалума, Калифорния. А вы — мистер Пинарио.

— Ты мог бы поклясться, что тебе десять лет и что стоишь ты сейчас в поле, в окрестностях Петалумы? — не унимался мистер Пинарио.

— Конечно.

Вдалеке, за полем, виднелись вершины поросших деревьями холмов. Ему хотелось посмотреть на них поближе, да и вообще надоело так вот торчать на одном месте и чесать зазря языком.

— До свидания, — сказал он и двинулся прочь. — Мне тут надо в одно место.

Он бросился бежать по дороге, подальше от надоедливого мистера Пинарио. Из-под ног во все стороны разлетались кузнечики. Задыхаясь, он бежал все быстрее и быстрее.

— Леон, — крикнул вслед ему мистер Пинарио. — Пора это кончать! Перестань бегать!

— Мне надо вон на ту гору, — крикнул Уайзман, не останавливаясь. И тут вдруг что-то ударило его спереди и бросило на землю. Оказавшись на четвереньках, Уайзман попытался встать, но сквозь сухой полуденный воздух смутно проглядывало нечто непонятное, и он испуганно отшатнулся. Непонятный предмет оказался плоской поверхностью стены.

— Не добраться тебе до той горы, — произнес сзади голос мистера Пинарио. — Стой лучше на месте. А то ты на все натыкаешься.

Руки Уайзмана оказались почему-то мокрыми. Поглядев на них, он с удивлением обнаружил кровь, текущую из глубоких ссадин.

— Самая кошмарная игрушка, какую только можно придумать, — говорил Пинарио, помогая ему выбраться из серого неопрятного костюма. — Несколько минут в нем — и ребенок потеряет всякое представление о реальности. Посмотрел бы ты сейчас на себя.

С трудом держась на ногах, Уайзман рассматривал костюм; Пинарио силой отнял у своего начальника опасную игрушку.

— Неплохо, — выдавил он дрожащим голосом. — По всей видимости, он усиливает уже имевшиеся тенденции к уходу от действительности. Я всегда знал за собой склонность к фантазиям, связанным с детством, и даже конкретнее — с тем периодом детства, когда мы жили в деревне.

— Обрати внимание, как легко в иллюзию вплетались элементы действительности — для того чтобы продлить эту иллюзию как можно дольше, — сказал Пинарио. — Будь у тебя время, ты и стену лаборатории сделал бы частью своего воображаемого мира — ну, скажем, стенкой амбара.

— Да, — признал Уайзман, — я и вправду начал уже видеть здание старого молочного заводика, куда фермеры свозили свое молоко.

— Еще немного, и тебя было бы просто не вытащить из этого милого костюмчика.

— «Если он так действует на взрослого, — думал Уайзман, — даже подумать страшно, что может случиться с ребенком». А последняя штука, которая осталась, — сказал Пинарио, — какая-то там настольная игра, это просто чушь. Сейчас посмотришь или как? Если устал, можно отложить.

— Я уже вполне очухался.

Уайзман взял коробку и начал ее открывать.

— Очень похоже на старинную «Монополию», — продолжал Пинарио. — Только называется «Синдром».

В коробке оказались: складное поле, игрушечные деньги, фишки, игральные кости и акции.

— Нужно набрать побольше акций, — объяснил Пинарио, даже не заглядывая в инструкцию. — То же самое, что и во всех подобных играх. Позовем сюда Фаулера и сыграем партию, меньше трех нельзя.

Вскоре все они, включая начальника отдела, сидели вокруг стола, изучая новую игру.

— Все как всегда, — объяснил Пинарио. — Сперва участники игры находятся в равном положении, но в ходе игры они приобретают акции различных экономических синдромов[5]; в соответствии со стоимостью этих акций меняется и статус играющих.

«Синдромы» представлялись маленькими яркими пластиковыми фишками, на манер «домов» и «гостиниц» древней «Монополии».

Игра началась; они с азартом бросали кости, двигали по доске фишки, торговались и получали акции, платили штрафы, получали вознаграждение, отправлялись в «карантин», а тем временем за их спинами семеро солдатиков все с той же мрачной решимостью раз за разом штурмовали вражескую цитадель.

— Мне надоело, — сказал неутомимый пластиковый ребенок. — Сделайте что-нибудь еще.

Солдатики перестроились и снова бросились в атаку, подбираясь все ближе и ближе к желанной цели. Уайзман чувствовал раздражение; он буквально не находил себе места.

— Интересно, — спросил он, — скоро мы наконец поймем, в чем фокус этой хреновины? Долго нам еще на нее любоваться?

— Кто его знает, — не оборачиваясь, ответил Пинарио. Его глаза приковывала только что полученная Фаулером пурпурно-золотая акция. — А вот это мне пригодилось бы. Это же урановая шахта на Плутоне. Сколько вы за нее хотите?

— Ценная акция, очень ценная, — пробормотал Фаулер, любовно перебирая свои сокровища. — Продавать не буду, а вот поменять могу.

«Ну как тут сосредоточишься на игре, — думал Уайзман, — когда эта штука все приближается и приближается… к чему? А черт его знает к чему. К тому, к чему она должна приближаться. К некоей критической массе…»

— Минуточку, — сказал он негромко и положил свои карточки на стол. — А может, это сборка?

— Чего еще сборка? — рассеянно спросил Фаулер, с головой ушедший в изучение своего финансового положения.

— Послушайте, — сказал Уайзман, на этот раз громче. — Бросьте эту дурацкую игру.

— Мысль интересная, — заметил Пинарио, также отложивший свои карточки. — Там внутри создается атомная бомба, кусочек за кусочком. Она становится все больше и больше, пока… Нет, — прервал он себя. — Мы об этом думали. Тут нет никаких сверхтяжелых элементов. Только батарея с запасом энергии на пять лет и некоторое количество мелких механизмов, управляемых по радио. Из такого материала атомную бомбу не сделаешь.

— А вот я бы, — возразил Уайзман, — убрал это хозяйство отсюда, и подальше. На всякий случай.

После личного знакомства с ковбойским костюмом он проникся большим уважением к ганимедским искусникам. И если костюм вел себя относительно тихо, то здесь…

— А солдатиков уже только шесть, — заметил глядевший через его плечо Фаулер.

Уайзман и Пинарио вскочили как подброшенные. Фаулер оказался прав. Теперь оставалась ровно половина первоначального набора, еще один пластиковый воин добрался до крепости и был ею проглочен.

— Позвоним-ка мы военным, — предложил Уайзман, — и попросим прислать сюда сапера, эксперта по хитрым бомбам. Пусть он посмотрит, это уже не по нашей части. Вы согласны? — повернулся он к своему начальнику. Закончим сперва игру, — сказал Фаулер.

— Зачем?

— Нужно проверить ее до конца. — Фаулер немного кривил душой; было видно, что он вошел в азарт и просто хочет доиграть. — Ну так что вы можете дать за эту урановую акцию? Готов выслушать ваши предложения.

Непродолжительная торговля окончилась полюбовно — они с Пинарио обменялись акциями. Игра продолжалась еще час. В конце концов стало ясно, что Фаулер захватывает контроль над самыми различными областями игровой экономики. У него скопилось пять горнодобывающих синдромов, две фабрики по производству пластмасс, монополия на добычу водорослей и все семь синдромов розничной торговли. Благодаря контролю над таким количеством предприятий он получил — в качестве побочного продукта — и большую часть имевшихся в игре денег.

— Я вылетаю, — сказал Пинарио. У него осталось только несколько мелких акций, ровно ничего не контролировавших. — Вот эти кто-нибудь купит?

Истратив все свои последние деньги, Уайзман переторговал Фаулера и купил акции; теперь они играли вдвоем.

— Совершенно ясно, — сказал Уайзман, — что эта игра схематически изображает основные черты экономических взаимоотношений между различными цивилизациями. Вот, к примеру, розничные синдромы — это ганимедские торговые предприятия на других планетах.

В нем тоже шевельнулся азарт; после нескольких удачных бросков костей появился шанс немного увеличить свой жалкий портфель акций.

— Играя в эту игру, дети будут приобретать здравый подход к экономической реальности. Игра подготовит их к вхождению во взрослый мир.

Но еще через несколько минут фишка Уайзмана нарвалась на сплошную полосу владений Фаулера, штрафы не только поглотили все его деньги, но и заставили расстаться с двумя акциями; исход игры становился очевиден.

— А знаешь, Леон, — сказал Пинарио, наблюдавший тем временем за продвижением атакующих войск, — я уже склонен с тобой согласиться. Эта штука вполне может быть чем-то вроде бомбы-терминала. Таким себе принимающим устройством. Когда она будет окончательно собрана, с Ганимеда пошлют мощный импульс энергии.

— А что, такое бывает? — спросил Фаулер, аккуратно раскладывая свои игрушечные деньги пачками по достоинству купюр.

— Знал бы кто, что они там научились делать, — сказал Пинарио, задумчиво бродивший по комнате. — Так вы кончили баловаться или нет?

— Почти, — мрачно ответил Уайзман.

— А говорю я это потому, — продолжал Пинарио, — что их уже осталось только пять. Процесс ускоряется. На первого ушла целая неделя, а на седьмого — какой-то час. Не удивлюсь, если оставшиеся исчезнут часа за два, все пятеро.

— Ну вот и кончили, — провозгласил Фаулер. Он получил последнюю акцию и последний доллар. Позвоню я все-таки военным, пусть проверят эту крепость. — Уайзман поднялся из-за стола, оставив Фаулера упиваться своими сокровищами. — А эта игра просто до последней запятой содрана с нашей же родной земной «Монополии».

— А может, они просто не знают, — вступился за ганимедцев Фаулер, — что у нас уже есть такая игра, правда под другим названием.

По всеобщему согласию «Синдром» разрешили к ввозу, о чем и были поставлены в известность импортеры. Уайзман позвонил из своего кабинета в Министерство обороны и объяснил дежурному, что ему нужно.

— Эксперт будет у вас в самое ближайшее время, — сообщил невозмутимый голос с другого конца провода. — А вам стоило бы до его приезда оставить объект в покое.

Остро чувствуя свою никчемность, Уайзман поблагодарил дежурного и повесил трубку. Они так и не сумели разобраться в этой игре в солдатики и свалили свою работу на других.

Долгожданным специалистом по бомбам оказался совсем еще молодой, коротко стриженный парень в самом обыкновенном комбинезоне, без всякой там непробиваемой брони; расставляя свою аппаратуру, он дружелюбно улыбался окружающим.

— Первым делом, — сказал он, осмотрев крепость, — нужно бы отсоединить выводы батареи. Или, если вас такое больше устраивает, позволим этой штуке закончить свой цикл, а затем отсоединим выводы, пока ничего не случилось. Другими словами, дадим последним подвижным элементам проникнуть в крепость и сразу вырвем провода. А тогда уже, в спокойной обстановке, вскроем эту штуку и посмотрим, что у нее там внутри делается.

— А это вполне безопасно? — с сомнением поинтересовался Уайзман.

— Думаю, да, — улыбнулся бомбовед. — Я не обнаружил ни малейших признаков радиоактивности.

Вооружившись самыми обыкновенными кусачками, он сел на пол рядом с задней стеной неприступной цитадели.

Солдатиков оставалось только трое.

— Теперь уже скоро, — самым веселым голосом обрадовал их юный эксперт.

Через пятнадцать минут один из троих подполз к основанию крепости, отвинтил себе голову, руку, ноги, тело и по кусочку исчез в гостеприимно открывшемся проеме.

— Осталось два, — констатировал Фаулер. Через десять минут та же судьба постигла еще одного пластикового героя.

Четверо живых людей переглянулись.

— Уже совсем скоро, — сказал Пинарио с нервной хрипотцой в голосе.

Последний воин погибшей армии пробирался к крепости. Вокруг него сыпались снаряды, но он неустрашимо двигался к цели.

— Из статистических соображений, — прервал становившееся невыносимым молчание Уайзман, — можно было бы ожидать, что промежуток времени будет увеличиваться — ведь противников становится меньше и ей все легче и легче наблюдать за ними, отгонять их или убивать. Все должно было начаться быстро, потом пойти медленнее, и в конце концов последний солдатик должен бы потратить по крайней мере месяц на попытки…

— Стихните, пожалуйста, — тихим рассудительным голосом сказал сапер. И добавил вежливо: — Если не возражаете.

Последний солдатик подобрался к основанию крепости. Он начал разбирать себя на части — в точности, как и все предыдущие.

— Вы там кусачки свои приготовьте, — почти проскрипел Пинарио.

Части солдатского тела одна за другой исчезали в крепости. Проем начал закрываться. Послышалось гудение, глухое сперва, но быстро нараставшее, становившееся все пронзительнее; внутри что-то происходило.

— Скорее, ради бога, — закричал Фаулер.

Юный эксперт сомкнул кусачки на положительном выводе батареи. Сверкнула ослепительная вспышка, и сапера отбросило в сторону.

— Ни хрена себе, — с уважением пробормотал сапер, ошалело ощупывая пол в поисках вылетевшего из руки инструмента. — Заземлился, похоже.

— Да вы же держались за корпус! — Пинарио торопливо выхватил у него из-под рук кусачки и присел на корточки. — Может, носовым платком обернуть, — сказал он через мгновение, отдернув руку от батареи и судорожно ощупывая карманы. — Есть у кого-нибудь чем обернуть эту штуку? А то ведь зашибет насмерть. Кто его знает, сколько там…

— Дай мне, — решительно вмешался Уайзман. Оттолкнув Пинарио в сторону, он вырвал у него кусачки и сомкнул их на проводе.

— Поздно, — невозмутимо произнес Фаулер.

Уайзман еле расслышал голос начальника, его голову пронизало надсадное, монотонное гудение. Попытка заткнуть уши оказалась тщетной — исходящее от крепости гудение даже не стало тише, оно словно проникало сквозь кости черепа. «Слишком долго мы тянули, — подумал он. — И теперь эта штука сделает с нами что захочет. Она выиграла потому, что нас было слишком много, мы мешали друг другу…»

— Поздравляю, — сказал появившийся прямо внутри его головы голос. — Упорством и силой духа ты победил.

Уайзмана охватило умиротворяющее чувство достигнутого успеха.

— Трудности были огромны, — продолжал голос. — Любой другой сдался бы перед ними.

Теперь он знал, что все в порядке, они ошибались.

— Сделанное тобой сегодня — только начало, — пообещал голос. — Ты можешь делать такое и дальше, всю свою жизнь. Ты можешь справиться с любыми трудностями и любыми противниками. Ведь мир, если разобраться, совсем не такое уж страшное место…

«Это точно, — усмехнулся он про себя. — И нечего было так суетиться».

— Ведь все они — самые обыкновенные люди. — Голос убаюкивал, обволакивал, буквально лез в душу. — Так что хотя ты и один, личность против толпы, бояться тебе нечего. Просто выжди время и не беспокойся.

— Не буду, — сказал он вслух. Гудение смолкло, а вместе с ним и голос.

— Вот и все, — сказал Фаулер после долгого молчания.

— Я что-то не понимаю, — откликнулся Пинарио.

— Именно это она и должна была делать, — объяснил Уайзман. — Ведь это — психотерапевтическая игрушка. Она помогает ребенку обрести уверенность в своих силах. Отрывание рук и ног у солдатиков, — ухмыльнулся он, — устраняет барьер между ним и внешним миром. Он становится частью этого мира. И таким вот образом покоряет его.

— Так, значит, она безвредна, — подытожил Фаулер.

— А вся эта суета была ни к чему, — проворчал Пинарио. — Простите, что устроили вам лишнюю работу, — повернулся он к саперу.

Крепость тем временем распахнула ворота, и оттуда бодро вышли все двенадцать пропавших было без вести воинов — живые и невредимые. Цикл окончился, можно было снова приниматься за нелегкий ратный труд.

— А все-таки я ее не разрешу, — неожиданно сказал Уайзман.

— Чего? — удивился Пинарио. — Почему?

— Не верю я этой штуке. Слишком она хитрая для такой простой задачи.

— Объясните, — нахмурился Фаулер.

— А нечего тут и объяснять, — сказал У айзман. — Перед нами на редкость хитроумное устройство. И — нате вам, оно всего-то и умеет, что разбирать себя и собирать. Должно быть что-то еще, хотя мы пока и не сумели…

— Она же психотерапевтическая, — вставил Пинарио.

— Знаете, Леон, делайте, как считаете нужным, — решил Фаулер. — Есть у вас сомнения — не разрешайте. Лишняя осторожность не помешает.

— Может, я и не прав, — объяснил Уайзман, — но из головы не идет мысль: для чего же ее придумали? И я чувствую, что мы этого так и не узнали.

— И этот самый ковбойский костюм, — добавил Пинарио. — Его тоже нельзя разрешать.

— Только настольную игру, — сказал Уайзман. — «Синдром» или как ее там.

Наклонившись, он следил за солдатиками, упорно продвигавшимися к крепости. Облачко дыма, еще и еще… перебежками, ложные атаки, осторожные упорядоченные отступления…

— О чем ты думаешь? — спросил Пинарио, следивший за Уайзманом с тем же вниманием, как тот — за игрушечными солдатиками.

— А может, это — отвлекающий маневр, — поднял голову Уайзман. — Чтобы занять наши мысли. Чтобы мы не заметили чего-то другого.

Интуиция что-то подсказывала ему, какая-то мысль крутилась в голове, но он никак не мог ее ухватить.

— Ложный след, — размышлял он вслух. — А тем временем происходит что-то другое. И именно поэтому она такая сложная. Чтобы мы ее заподозрили. Для того ее и придумали.

Растерянный, злой на самого себя за неспособность что-либо понять, он поставил ногу перед солдатиком. Тот не преминул сразу же использовать столь удачную возможность укрыться от наблюдательной аппаратуры крепости.

— Ведь что-то такое должно быть прямо у нас под носом, — сказал Фаулер. — А мы ничего не видим.

— Да.

«А может, — подумал Уайзман, — и никогда не увидим».

— Как бы там ни было, — сказал он, — эта штука останется здесь, где за ней можно наблюдать.

Он сел неподалеку от осажденной крепости, устроился поудобнее и приготовился к долгому, долгому ожиданию.

В шесть часов вечера Джо Хок, коммерческий директор «Детского мира» Аппели, остановил машину перед своим домом, вышел из нее и бодро зашагал по лестнице.

Под мышкой он нес большую плоскую коробку — безвозмездно позаимствованный на работе «образец».

— Папочка! — радостно завизжали Бобби и Лора. — Ты это для нас?

От восторга они буквально сшибали его с ног, не давали пройти. На кухне жена подняла голову и отложила журнал.

— Я подобрал вам новую игру, — сказал Хок.

Он развернул коробку, купаясь в детской благодарности. И не чувствуя ни малейших угрызений совести — почему бы, собственно, не прихватить с собой новую игру, ведь он неделями висел на телефоне, пробивая товар через импортный контроль. И после такой-то нервотрепки разрешение выдали всего на один образец из трех.

— Еще один случай коррупции в высших эшелонах власти, — негромко сказала его жена, когда дети убежали знакомиться с содержимым коробки. Она не любила таких вот заимствований из магазина.

— Да у нас их там тысячи, — немного сник Хок. — Склад забит под потолок. Никто и не заметит.

За обедом дети не столько ели, сколько изучали приложенную к игре инструкцию — они вчитывались в каждое ее слово.

— За столом не читают, — укоризненно сказала миссис Хок.

Откинувшись на спинку стула, Джо Хок продолжил свой рассказ о событиях дня.

— И что же они в конце концов пропустили? Один какой-то вшивый образец. Нам сильно повезет, если удастся продать достаточно много, чтобы получить хоть самую мизерную прибыль. Вот «Штурмовой отряд» — он бы дал настоящие деньги. Но тут дело глухо, и, похоже, надолго.

«Все-таки как это хорошо, — думал он, закуривая, — иметь дом, куда можно прийти после работы, жену и детей, которые любят тебя и ждут».

— Пап, а ты сыграешь? — спросила Лора. — Тут написано: чем больше участников, тем лучше.

— Конечно сыграю, — умиротворенно пообещал Хок.

Пока жена убирала со стола, они развернули поле, аккуратно разложили фишки, кости, деньги и акции. Игра захватила Хока почти сразу, нахлынули детские воспоминания о «Монополии», и он начал играть азартно, с выдумкой, набирая акции всеми возможными и невозможными способами. В конце концов почти все синдромы оказались в его руках.

— Ну вот, собственно, и все, — удовлетворенно объявил он. — Боюсь, ребята, что иначе и быть не могло. Это вы впервые увидели такую игру, а я знаком с ней давным-давно.

Пачки разноцветных акций и денег, лежавшие перед ним, переполняли Хока прямо-таки детской гордостью.

— Простите, что я обыграл вас, ребята.

— Но ведь ты нас не обыграл, — сказала Лора.

— Ты проиграл, — уточнил Бобби.

— Что? — пораженно воскликнул Джо Хок.

— Игрок, имеющий в конце игры наибольшее количество акций, проигрывает, — объяснила Лора. Для доказательства она продемонстрировала отцу инструкцию. — Видишь? Вся идея игры в том, чтобы избавиться от своих акций. Так что, папа, ты вылетел.

— Ну и шут с ним, — сказал все еще недоумевавший Хок. — Дурацкая какая-то игра. Никакого интереса.

Недавние радость и гордость куда-то улетучились.

— А теперь играть должны мы вдвоем, оставшиеся, — сказал Бобби. — Чтобы окончательно определить победителя.

— Не понимаю я этого, — проворчал Джо Хок, вставая из-за стола. — Какой интерес в игре, где победитель остается с пустыми руками?

А за его спиной продолжалась игра. Деньги и акции переходили из рук в руки, детей охватывал все больший и больший азарт. Под конец игры они впали в настоящий транс и не замечали уже ничего вокруг.

«Они не знакомы с „Монополией“, — сказал себе Джо Хок. — Вот и не видят ничего странного в этой дурацкой игре».

Как бы там ни было, дети играли в «Синдром», и играли с удовольствием; значит, ее будут покупать, а это — самое главное.

Тем временем двое детей учились расставаться со своей собственностью. Они отдавали деньги и акции легко, охотно, даже, как это ни странно, жадно.

— Это самая лучшая учебная игра, какую ты когда-нибудь приносил, папочка!

Глаза Лоры сияли восторгом.

1959

Перевод М.Пчелинцев

Если бы Бенни Цемоли не было…

(If There Were No Benny Cemoli)

Увидев появившуюся в небе махину, мальчишки, мчавшиеся по непаханому полю, заорали от восторга; все тип-топ, корабль опускается точно там, где и ожидалось, и они добрались к нему первыми.

— Ну и здоровый же, в жизни таких не видел! — задыхаясь, остановился первый из троих. — Это издалека, не с Марса. Совсем-совсем издалека, уж я-то знаю.

Только теперь разобравший истинные размеры корабля мальчик испуганно смолк. Подняв глаза к небу, он увидел, что опускается целая армада — все, как и ожидалось.

— Бежим, расскажем, — повернулся он к своим приятелям.

А тем временем на одном из ближних холмов Джон Леконт нетерпеливо ожидал, когда наконец шофер разогреет котел его парового лимузина.

«Это же надо, — с плохо сдерживаемой яростью сказал он себе, — чтобы какие-то шпанята добрались туда первыми. А должен бы я. Да и дети-то какие — все в лохмотьях, обычные крестьянские мальчишки».

— Ну а сегодня-то у вас телефон работает? — спросил он, не поворачиваясь.

Его секретарь мистер Фолл взглянул на переносной столик.

— Да, сэр. Связать вас с Оклахома-Сити?

Уже вид мистера Фолла — самого тощего сотрудника ведомства Леконта за все время существования этого ведомства — показывал, что себе он не берет ничего; этот человек просто не интересовался пищей. И на него всегда можно было положиться.

— Просто возмутительно, — пробормотал Леконт. — Надо сообщить в иммиграционную службу.

Он вздохнул. Все не так, все не так. Прошло десять лет, с Проксимы Центавра прилетела целая армада, и хоть бы одна из систем раннего предупреждения обнаружила ее вовремя. И вот теперь Оклахома-Сити придется иметь дело с чужаками здесь, на своем поле, — ситуация получалась крайне невыгодная психологически, и Леконт ощущал это очень остро.

«И какая у этих поганцев техника, — думал он, глядя, как транспортники флотилии начинают разгружаться. — Рядом с ними мы все равно что сельские лопухи».

Если бы этому автомобилю не требовалось двадцать минут разогреваться, если бы…

А самое главное — если бы не существовало никакого ЦКОГа. Центаврианский Комитет Обновления Городов, обладавший, в дополнение к своим самым лучшим намерениям, еще и колоссальной, межзвездного масштаба властью, узнал о случившемся в 2170 году Несчастье и мгновенно рванулся в космос, словно некий фототропный организм, привлеченный вспышками водородных бомб. Однако Леконт прекрасно знал, что все тут значительно сложнее, что правительства Центаврианской системы поддерживали радиосвязь с планетами Солнечной системы и поэтому довольно подробно знают обстоятельства постигшей Землю трагедии. Из здешних форм жизни уцелело очень немногое. Сам Леконт происходил с Марса, семь лет назад он возглавил спасательную экспедицию, да так и остался на Земле — тут было очень много условий для роста, хотя, конечно, прочие условия…

«Сложно это, — сказал он себе, все еще ожидая, пока прогреется машина. — Конечно же, мы прилетели сюда первыми, но власти у ЦКОГа больше, нравится это нам или не нравится. Поработали мы хорошо, в этом я уверен. Конечно же, пока здесь совсем не то, что было раньше, но ведь десять лет — срок совсем небольшой. Дайте нам еще двадцать, и по рельсам побегут поезда. А облигации последнего займа на восстановление дорог продавались просто великолепно, можно было выпустить их и побольше, а так не всем желающим хватило».

— Вас вызывает Оклахома-Сити, сэр, — сказал мистер Фолл, протягивая трубку полевого телефона.

— Верховный уполномоченный Джо Леконт слушает, — громко произнес в нее Леконт. — Давайте, я вас слушаю.

— С вами говорят из Комитета партии. — Сухой, официальный голос, доносившийся с другого конца провода, был еле слышен за треском помех. — Многие десятки бдительных граждан Западной Оклахомы и Техаса сообщают нам о широкомасштабном…

— Они здесь, — прервал его Леконт. — Я их вижу. Я как раз собираюсь ехать, чтобы провести переговоры с их руководителями. Полный доклад вы получите в обычное время, так что не было никакой необходимости меня проверять.

Он был крайне раздражен.

— Армада сильно вооружена?

— Нет. — Хотя собеседник не мог его видеть, Леконт отрицательно покачал головой. — Насколько я понимаю, прилетели бюрократы да коммерсанты, одним словом — стервятники.

— Хорошо, — сказал партийный чиновник. — Поезжайте, и пусть они поймут, насколько нежелательно здесь их присутствие, как для местного населения, так и для Административного Совета по оказанию помощи пострадавшим от войны районам. Скажите им, что будет созвано законодательное собрание и что оно издаст специальный декрет, выражающий возмущение этим вмешательством межзвездной организации в наши внутренние дела.

— Знаю, знаю, — устало ответил Леконт. — Все это давно обсуждено, я все знаю.

— Сэр, — окликнул его шофер, — ваша машина уже готова.

— И доведите до их понимания, — заключил прерываемый тресками голос партийного чиновника, — что вы не уполномочены на ведение переговоров, что не в вашей власти допустить их на Землю. Это может сделать только Совет, а он, конечно же, твердо стоит против.

Повесив трубку, Леконт торопливо направился к машине.

Несмотря на противодействие местных властей, представитель ЦКОГа Питер Худ решил расположить свою штаб-квартиру прямо на развалинах Нью-Йорка, прежней столицы Терры. Это должно придать дополнительный авторитет сотрудникам ЦКОГа, постепенно расширяющим область влияния своей организации. В конце концов эта область должна охватить всю планету, но на это могут потребоваться десятилетия.

А ко времени завершения этой задачи, думал Питер Худ, шагая среди развалин главного железнодорожного депо Нью-Йорка, сам он давным-давно уйдет на пенсию. От прежней цивилизации здесь осталось совсем немного, а местные руководители — все эти политические ничтожества, слетевшиеся сюда с Марса и Венеры (так вроде называются ближайшие к Терре планеты) — сделали крайне мало. И все же их усилия вызывают восхищение.

— А знаете, — обратился Худ к группе почтительно следовавших за ним подчиненных, — ведь они выполнили за нас всю самую трудную, черновую работу, мы должны в ножки им кланяться. Вы только подумайте, каково это — прийти на пустое место в полностью уничтоженную зону.

— Ну, они неплохо на этом поживились, — заметил один из сотрудников, Флетчер.

— Не важно, чем они руководствовались, — возразил Худ. — Результаты есть, и это самое главное.

Он вспомнил чиновника, встретившего их в своем паровом автомобиле. Изукрашенная какими-то сложными орнаментами и эмблемами, машина выглядела весьма импозантно и официально. А вот их, этих местных, их-то никто не встречал сколько-то там лет назад, когда они прилетели сюда, — разве что повываливались из подвалов какие-нибудь почерневшие, опаленные радиацией бедолаги и поразевали рты в немом изумлении. Стоит только подумать — мурашки по коже.

— Сэр, — четким военным салютом прервал размышления своего начальника один из младших чинов ЦКОГа. — Нам удалось обнаружить неповрежденное сооружение, в котором могли бы временно разместиться вы и ваш штаб. Оно расположено под землей. — На лице говорившего появилось смущение. — Это совсем не то, на что мы надеялись… но все более приличное уже занято местными.

— Да, — согласился Худ, — у них было более чем достаточно времени на осмотр этих развалин. Но я не возражаю, вполне сойдет и приведенный в порядок подвал.

— В этом сооружении, — продолжил его подчиненный, — прежде располагалась одна из главных гомеостатических газет, «Нью-Йорк Таймс». Она печатала себя прямо здесь, под нами. Во всяком случае — если верить картам. Пока что мы не нашли саму газету, гомеогазеты чаще всего закапывались под землю на целую милю, даже глубже. Поэтому мы пока не знаем, что там уцелело.

— Если она жива, — сказал Худ, — это было бы бесценным подарком.

— Да. Ее терминалы разбросаны по всей планете; она, как я понимаю, ежедневно выпускала тысячи различных изданий. Какая часть из этих терминалов функционирует?.. Трудно поверить, — перебил он сам себя, — что местные политики даже не пытались восстановить хотя бы одну из десяти или одиннадцати всемирных гомеогазет, однако так оно, видимо, и есть.

— Странно, — согласился Худ. — Ведь это так облегчило бы их задачу.

Радиация в атмосфере затрудняла, делала почти невозможным прием радио- и телевизионных программ, так что работа по собиранию в клочья разбитой водородными взрывами цивилизации полностью ложилась на газеты.

— И это настораживает, — обернулся он к своим спутникам. — Может, они не очень-то и стараются? И вся их работа — чистое притворство?

— А что, если, — ответила Худу собственная его жена Джоан, — им попросту не хватает умения? Ведь запустить гомеогазету не так-то легко.

«Ты совершенно права, — подумал Худ. — Сомнение должно толковаться в пользу обвиняемого».

— Так что последние выпуски «Таймс» вышли как раз в день Несчастья, — сказал Флетчер. — И с того самого момента вся огромная сеть, собиравшая новости и передававшая их в газету, простаивает. И никто не заставит меня с уважением относиться к этим политиканам; совершенно очевидно, что даже основные, первичные принципы культуры — для них темный лес. Возродив гомеогазеты, мы сделаем для восстановления довоенной цивилизации больше, чем они десятком тысяч жалких своих проектиков. И лицо его, и голос были полны презрения.

— Не знаю, возможно, вы и ошибаетесь, — сказал Худ, — но пока оставим это. Хотелось бы найти цефалон газеты в сохранности, его нам сейчас не заменить.

Впереди уже зиял чернотой вход, расчищенный бригадой ЦКОГа. Вот это, решил эмиссар Центавра, и будет его первым шагом на опустошенной войной планете — надо вернуть прежние мощь и влияние этому огромному самообеспечивающемуся механическому организму. Возобновив свою деятельность, гомеогазета снимет с плеч Хуга часть бремени, освободит ему руки для другой работы.

— Господи Исусе, — пробормотал один из продолжавших расчистку рабочих, — в жизни не видал столько хлама Они его что, нарочно сюда натолкали?

От тяжело колотившейся в его руках всасывающей печи исходил тусклый красноватый свет. Весь попадающий в нее мусор печь преобразовывала в энергию, проход становился все шире и шире.

— Я хочу как можно скорее получить доклад о ее состоянии, — обратился Худ к группе техников, ждавших возможности начать спуск под землю. — Сколько времени потребуется на восстановление, как много… — Он смолк, увидев две фигуры в черном. Служба безопасности, полицейские, прилетевшие на своем собственном корабле. В одном из подошедших Худ узнал Отто Дитриха, высокопоставленного следователя, сопровождавшего Центаврианскую армаду. Узнал и непроизвольно напрягся; это давно стало безусловным рефлексом — было видно, как все рабочие и техники мгновенно замерли, а затем понемногу вернулись к своим прерванным делам.

— Да, — сказал он Дитриху. — Очень рад вас видеть. Давайте пройдем сюда и поговорим.

Худ прекрасно знал, что нужно следователю, ожидал его прихода.

— Я не стану отнимать у вас много времени, — сказал Дитрих. — Я понимаю, насколько вы заняты. А что это здесь такое? — Он огляделся. Круглое, до блеска выбритое лицо светилось живым, настороженным интересом.

В небольшом боковом помещении, превращенном во временный кабинет, Худ обернулся к полицейским.

— Я против каких бы то ни было преследований, — сказал он тихо и спокойно. — Все произошло очень давно, не надо их трогать.

— Но что ни говори, военные преступления — это военные преступления, — задумчиво подергал себя за мочку уха Дитрих. — И тут не имеет значения — десять лет прошло, тридцать или сорок. Да и вообще — о чем тут можно спорить? Закон требует, чтобы мы нашли и наказали виновных. Ведь кто-то начал эту войну. Не исключено, что те же самые деятели и сейчас занимают ответственные посты, но это не имеет никакого значения.

— Сколько у вас людей? — спросил Худ.

— Двести.

— Значит, вы готовы к действиям.

— Мы готовы начать следствие. Наложить секвестр на относящиеся к делу документы и возбудить дело в местном суде и — да, мы готовы силой обеспечить сотрудничество местного населения, если вы именно это имели в виду. Во многих ключевых точках размещены наши опытные сотрудники. — Сделав паузу, Дитрих внимательно посмотрел на Худа. — Все это — необходимые меры, и я не понимаю, в чем тут, собственно, проблема. Ведь вы же не намерены укрывать виновных — использовать в своих целях их так называемые способности?

— Нет, — бесстрастно ответил Худ.

— Почти восемьдесят миллионов погибших, вот что такое Несчастье, — начал раздражаться Дитрих. — Разве можно забыть об этом? Или вы думаете, что если они — обычные аборигены, не знакомые нам с вами лично…

— Дело совсем не в этом, — сказал Худ. Он знал, что все эти разговоры бесполезны, у полицейских просто иначе устроена голова, общаться с ними практически невозможно. — Мои возражения были неоднократно изложены, я считаю, что организованные по прошествии столь долгого времени суды и казни не послужат никакой разумной цели. И не просите у меня для этих дел людей, я откажу на том основании, что все мои сотрудники заняты сверх головы — до самого последнего уборщика. Вы меня поняли?

— Ох уж эти идеалисты, — вздохнул Дитрих. — «Перед нами стоит сугубо благородная задача…» Восстановление, так? Вы либо действительно не понимаете, либо намеренно закрываете глаза на то, что однажды эти люди начнут все снова — если не принять нужных мер сегодня. На нас лежит ответственность перед грядущими поколениями, быть суровыми сейчас — это самое гуманное, если судить по большому счету. Скажите, Худ, что это за раскопки? Что пытаетесь вы возродить со столь похвальным рвением?

— «Нью-Йорк Таймс», — ответил Худ.

— Насколько я понимаю, у них должен быть архив. Мы сможем наводить в нем справки? Это неимоверно облегчит возбуждение судебных преследований.

— Я не имею права отказывать вам в доступе к материалам, которые мы обнаружим, — пожал плечами Худ.

— Подробное, день за днем описание политических событий, приведших в конце концов к войне, будет крайне любопытным чтением, — улыбнулся Дитрих. — Кто, к примеру, был носителем верховной власти в Соединенных Штатах к моменту Несчастья? У меня создалось впечатление, что ни один человек из тех, с кем мы беседовали, как-то не может этого припомнить. — Его улыбка стала еще шире.

На следующий день рано утром во временный кабинет Худа поступил отчет инженерного корпуса. Силовое снабжение газеты оказалось полностью уничтоженным. Однако цефалон, центральный кибернетический мозг, управлявший всей гомеостатической системой, остался, по всей видимости, неповрежденным. Если подвести один из кораблей поближе, можно будет попробовать присоединить его силовую установку к линиям питания газеты. Если это удастся, то выяснится гораздо больше.

— Говоря попросту, — сказал Флетчер, — то ли выйдет, то ли нет. — Втроем, вместе с Джоан, они завтракали прямо за письменным столом Худа. — Весьма прагматично. Подключим, попробуем; заработает — значит, мы выполнили свою работу. А если нет? Что тогда? Техники так все и бросят?

— По вкусу самый настоящий кофе, — задумчиво сказал Худ, рассматривая свою чашку. — Скажите им, чтобы подвели корабль и запустили эту гомеогазету. А если она и вправду заработает, принесите мне экземпляр, сразу.

Он снова отпил из чашки.

Часом позднее по соседству приземлился один из кораблей. Техники быстро сделали отводы от его энергетической установки, протянули кабели к гомеогазете, тщательно заизолировали все цепи.

Сидя в своем кабинете, Питер Худ услышал откуда-то снизу, из чрева земли, глухой низкий грохот. Там что-то зашевелилось — неуверенно, запинаясь, но — зашевелилось. Попытка оказалась удачной, газета возвращалась к жизни. Оттиск, принесенный вбежавшим в его кабинет рядовым, поразил Худа точностью описания событий. Даже пребывая в бездействии, газета каким-то образом сумела не отстать от жизни. Ее рецепторы продолжали функционировать.

ЦКОГ ПРИЗЕМЛИЛСЯ

ПОСЛЕ ДЕСЯТИЛЕТНЕГО ПОЛЕТА С ЦЕНТАВРА:

ПЛАНЫ ВОССТАНОВЛЕНИЯ, ЦЕНТРАЛЬНАЯ ВЛАСТЬ

Через десять лет после постигшего нас Несчастья ядерной войны межзвездный спасательный орган, ЦКОГ, произвел историческую высадку на поверхность Земли. Свидетели описывают эту высадку, производившуюся целой армадой кораблей, как зрелище, «потрясающее как своим масштабом, так и своим значением». Назначенный Центаврианскими властями верховный координатор, сотрудник ЦКОГа Питер Худ незамедлительно разместил свою штаб-квартиру в развалинах Нью-Йорка. После совещания с ближайшими помощниками он сделал заявление: «Я прибыл не для того, чтобы наказать виновных, а чтобы всеми доступными методами возродить планетную цивилизацию, а также восстановить…»

«Жутковато как-то», — думал Худ, читая передовицу. Разнообразные информационные рецепторы гомеогазеты проникли в его собственную жизнь, восприняли, переварили и использовали в передовой статье его беседу с Отто Дитрихом. Газета выполнила — выполняла — свою работу; ее внимания не избегло ничто, достойное какого-либо интереса в качестве новости, даже приватный, без единого свидетеля разговор. Надо быть осторожнее.

Ну и, само собой, была другая статья, зловещая по своим интонациям, повествующая о прибытии карателей, полиции.

СЛУЖБА БЕЗОПАСНОСТИ ОБЕЩАЕТ НАЙТИ «ВОЕННЫХ ПРЕСТУПНИКОВ»

Следователь по особо важным делам капитан полиции Отто Дитрих, прибывший с Проксимы Центавра на одном из кораблей армады ЦКОГа, заявил сегодня, что лица, повинные в происшедшем десять лет назад Несчастье, «ответят за свои преступления» перед Центаврианским судом. Как стало известно «Таймс», две сотни одетых в черное полицейских уже занялись расследованиями, целью которых…

Газета предостерегала Землю в отношении Дитриха, и Худ невольно почувствовал некое мрачное удовлетворение. «Таймс» не собиралась служить оккупационному командованию. Она служила всем, в том числе и тем, кого Дитрих собирался судить. Каждый шаг полиции будет — без всякого сомнения — замечен и описан в мельчайших подробностях, что вряд ли приведет в восторг Дитриха, привыкшего работать в условиях полной тайны и анонимности. Но право решать, будет ли выходить газета, принадлежит Худу, и только ему.

А он не собирался ее закрывать.

И тут его взгляд остановила еще одна статья, помещенная на первой полосе. Прочитав ее, Худ нахмурился. Ему стало как-то не по себе.

СТОРОННИКИ ЦЕМОЛИ БУНТУЮТ В СЕВЕРНЫХ ПРИГОРОДАХ НЬЮ-ЙОРКА

Сторонники Бенни Цемоли, собравшиеся в уже знакомых нам палаточных городках, постоянно ассоциируемых с этой колоритной политической фигурой, имели стычку с местными жителями, вооруженными молотками, лопатами и кольями. Каждая из сторон заявляет, что именно она победила в этом двухчасовом сражении, после которого двенадцать человек были госпитализированы срочно организованными пунктами скорой помощи, а еще двадцать получили более легкие повреждения. Цемоли, одетый, как и обычно, в похожий на тогу красный балахон, посетил пострадавших. Он пребывал в хорошем настроении, шутил и говорил своим сторонникам, что «теперь уже скоро» — явный намек на обещание организации устроить в ближайшее время марш на Нью-Йорк, чтобы установить, как выражается Цемоли, «социальную справедливость и истинное равноправие впервые в мировой истории». Нужно напомнить, что до своего заключения в Сан-Квентине…

— Флетчер, — сказал Худ, щелкнув тумблером интеркома, — проверьте, что происходит на севере округа. Там собралась какая-то политическая шайка, разузнайте о ней.

— Сэр, — донесся из динамика голос Флетчера, — у меня тоже есть эта газета. И я прочитал материал про Цемоли. Туда уже отправлен корабль, он в пути, и вы получите доклад не позже чем через десять минут. — Динамик смолк.

— А как вы думаете, — неуверенно спросил Флетчер после долгой паузы, — нужно будет привлекать людей Дитриха?

— Надеюсь, что нет, — коротко ответил Худ.

Получасом позднее Флетчер зачитал поступившее с корабля сообщение. Не веря своим ушам, Худ попросил повторить. Однако все так и было. Экспедиционная группа ЦКОГа тщательно обследовала местность. Не обнаружилось ни палаточного городка, ни каких-либо иных признаков большого сборища людей. И ни один из допрошенных местных жителей никогда не слыхал фамилию Цемоли. Не оказалось также ни следов недавней стычки, ни станций скорой помощи, ни госпитализированных в них раненых. Только мирная, почти что сельская местность.

В полном недоумении Худ перечитал статью. Вот она, здесь, на первой полосе «Таймс», черным по белому, рядом с передовицей о приземлении Центаврианской армады. Ну и что бы это значило?

Странная ситуация не нравилась Худу, совсем не нравилась. А может быть, не надо было оживлять эту огромную старую гомеостатическую газету?

Ночью крепко спавшего Худа разбудил шум, исходивший, казалось, из самых недр земли, нетерпеливый лязг, становившийся все громче и громче, пока уполномоченный Центавра сидел на кровати, сонно моргал и пытался понять, что же, собственно, происходит. Машины ревели, время от времени раздавался глухой грохот — это автоматические цепи становились на нужное место, повинуясь указаниям самой же замкнутой, не подвластной никому системы.

— Сэр, — прозвучал в темноте голос Флетчера. Через мгновение помощник Худа нашел наконец выключатель, и под потолком вспыхнула лампочка. — Я подумал, что стоит вас разбудить. Извините, мистер Худ.

— Я и сам проснулся, — пробормотал Худ. Поднявшись с кровати, он надел халат и шлепанцы. — Что это она задумала?

— Она печатает специальный выпуск.

— Господи боже, — широко зевнула Джоан. — Что там могло случиться такого экстренного?

Сидя на кровати, она пыталась пригладить свои всклокоченные белокурые волосы.

— Нам придется привлечь местных руководителей, — сказал Худ. — Проконсультироваться с ними. — Он уже догадывался, о чем сообщит специальный выпуск, который с ревом выбрасывали печатные машины. — Доставьте сюда Леконта, этого самого политика, который встретил нас при посадке. Разбудите его и притащите, он нам нужен.

Потребовался чуть ли не целый час, чтобы обеспечить присутствие высокомерного, церемонного местного князька; он и один из его помощников, оба в своей сложной опереточной форме и оба — кипящие от возмущения, были наконец доставлены в кабинет Худа. Они молчали, ожидая услышать, для чего их сюда привели.

Худ так и не сменил халат и шлепанцы на что-нибудь более пристойное; стоя перед письменным столом, он в который уже раз перечитывал специальный выпуск «Таймс»:

ПО СВЕДЕНИЯМ НЬЮ-ЙОРКСКОЙ ПОЛИЦИИ, ЛЕГИОНЫ ЦЕМОЛИ ПРИБЛИЖАЮТСЯ К ГОРОДУ, ВОЗВОДЯТСЯ ЗАГРАЖДЕНИЯ, НАЦИОНАЛЬНАЯ ГВАРДИЯ ПОДНЯТА ПО ТРЕВОГЕ.

— Кто этот человек? — Повернув газету, он показал заголовки молча стоявшим землянам.

— Я… я не знаю, — чуть запнулся Леконт.

— Бросьте, мистер Леконт, — сказал Худ.

— Дайте я посмотрю, — нервно попросил Леконт. Он торопливо пробежал глазами статью; руки, державшие газету, заметно дрожали.

— Интересно, — сказал он в конце концов. — Но я могу сказать только одно: для меня это такая же новость, как и для вас. Вы должны понять, что после Несчастья у нас очень мало каналов получения информации, поэтому вполне возможно появление политического движения, о котором мы ровно ничего…

— Прошу вас, — прервал его Худ. — Не стройте из себя дурачка.

Леконт густо покраснел.

— Вы меня вытащили из постели посреди ночи, — сказал он, заикаясь от возмущения (или страха?). — И я пытаюсь помочь вам, чем только могу.

Послышались шаги, и через открытую дверь кабинета вошел, скорее влетел, Отто Дитрих. Выглядел он крайне мрачно.

— Худ, — торопливо, ни с кем не здороваясь, сказал полицейский. — Рядом с моим штабом есть киоск «Нью-Йорк Таймс», и в нем только что появилось вот это.

Его рука сжимала тот же самый специальный выпуск.

— Чертова машина вовсю печатает эту бумажку и распространяет ее по всему свету, так ведь? И в то же самое время наши ударные отряды, находящиеся на месте, не видят ровно ничего — ни перекрытых шоссе, ни передвижения военизированных частей, да и вообще — никакой активности, заслуживающей внимания.

— Знаю, — отозвался Худ; он чувствовал себя очень усталым. А снизу, из-под земли, все так же доносился глухой рокот; газета печатала свой специальный выпуск, информируя весь мир о походе сторонников Бенни Цемоли на Нью-Йорк — призрачном, иллюзорном походе, возникшем, по всей видимости, прямо в цефалоне, мозге газеты.

— Выключите ее, — сказал Дитрих.

— Нет, — покачал головой Худ. — Нет. Я хочу узнать больше.

— Это не причина, — возразил Дитрих. — Совершенно очевидно, что она неисправна. Серьезно повреждена, плохо функционирует. Придется вам подыскать что-нибудь другое для организации всемирной пропагандистской системы. — Он бросил газету на стол.

— А до войны, — повернулся Худ к Леконту, — известно вам что-нибудь о деятельности Бенни Цемоли до войны?

Наступила напряженная тишина. Леконт молчал, молчал и его помощник, мистер Фолл. Бледные, с плотно сжатыми губами, они искоса переглядывались.

— Я не самый большой сторонник полицейских методов, — сказал Худ, обращаясь к Дитриху, — но в данном случае вам стоило бы вмешаться.

— Вполне с вами согласен, — мгновенно оценил ситуацию Дитрих. — Вы двое находитесь под арестом. Если, конечно, у вас не появилось еще желания поговорить немного откровеннее об этом агитаторе, этом фантоме в красной тоге. — Он подал знак двум полицейским, стоявшим около двери кабинета.

— Если подумать, — сказал Леконт, не ожидая, пока полицейские подойдут к нему, — такой человек существовал. Однако он был крайне непримечательной личностью.

— До войны? — спросил Худ.

— Да, — медленно кивнул Леконт. — Это был клоун, всеобщее посмешище. Насколько я помню, а вспоминается уже с трудом, толстый безграмотный шут из какого-то захолустья. Было у него что-то вроде маленькой радиостанции, откуда он вел передачи. А еще он торговал какой-то такой антирадиационной коробочкой — устанавливаешь ее у себя дома, и она якобы защищает тебя от радиоактивных осадков, — ну тех, которые появляются при ядерных испытаниях.

— Теперь и я вспомнил, — заговорил молчавший до того мистер Фолл. — Он ведь даже баллотировался в сенат ООН. Провалился, само собой.

— И это было последнее, что вы о нем слышали? — спросил Худ.

— Да, — ответил Леконт. — Вскоре он умер от азиатского гриппа. Он мертв уже пятнадцать лет.

Вертолет медленно кружил над местностью, упоминавшейся в статьях «Таймс». Худ хотел лично, собственными глазами убедиться, что здесь нет никаких признаков политической активности. Не сделав этого, он не мог до конца поверить, что газета и вправду утратила всякое представление о действительности. Реальная ситуация ровно ничем не напоминала ситуацию, описываемую в статьях «Таймс», это было очевидно, и в то же время гомеостатическая газета продолжала стоять на своем.

— У меня тут с собой третья статья, — сказала сидевшая рядом с мужем Джоан. — Почитай, если хочешь. Она держала в руках последний выпуск газеты.

— Нет, — отвернулся Худ. — Не хочу.

— Тут написано, они уже на окраинах города, — продолжала Джоан. — Они прорвали полицейские заграждения, и губернатор обратился за помощью в ООН.

— А вот у меня появилась мысль, — задумчиво сказал Флетчер. — Один из нас напишет письмо в «Таймс», лучше всего вы сами, Худ.

Худ вопросительно посмотрел на своего помощника.

— И я могу точно сказать, — объяснил Флетчер, — как оно должно выглядеть. Пусть это будет обычный запрос. Вы следили за публикациями о движении Цемоли. И вот вы пишете редактору, — он сделал паузу, — что прониклись сочувствием и хотите присоединиться к этому движению. И хотите узнать, как это сделать.

«Другими словами, — подумал Худ, — попросить газету связать меня с Цемоли. Да, в уме ему не откажешь, мысль блестящая, при всей своей дикости. В каком-то смысле Флетчер сумел ответить на сдвиг в мозгах газеты аналогичным — хотя на этот раз намеренным, хорошо продуманным — уходом от здравого смысла. Принять участие в этом бреде газеты. Если предположить, что Цемоли жив, здоров и руководит происходящим прямо сию минуту движением на Нью-Йорк, такой запрос будет вполне разумным».

— Простите мое невежество, — прервала его размышления Джоан, — но каким образом посылают письма в гомеогазету?

— Это я уже выяснил, — ответил Флетчер. — Каждый газетный киоск имеет щель для писем, она рядом с отверстием, куда кладешь монету при покупке газеты. Так было установлено законом, десятилетия назад, когда гомеогазеты только организовывались. От вашего мужа не нужно ничего, кроме подписи, письмо уже готово.

Засунув руку в карман куртки, он вытащил оттуда конверт.

Худ прочитал письмо. «Интересно, — мелькнула у него мысль, — значит, мы хотим присоединиться к восторженной толпе поклонников толстого шута».

— А не появится ли завтра заголовок «ГЛАВА МИССИИ ЦКОГ ПРИСОЕДИНЯЕТСЯ К ПОХОДУ НА СТОЛИЦУ ЗЕМЛИ?» — спросил он Флетчера. Черный юмор ситуации начинал доставлять ему какое-то странное удовольствие. — Ведь предприимчивая, знающая свое дело газета просто обязана вынести такое письмо на первую полосу.

Флетчер был озадачен. О таком повороте он, по всей видимости, не подумал.

— Пусть это письмо подпишет кто-нибудь другой, так, пожалуй, будет лучше, — неохотно признал он, немного помолчал и добавил: — Кто-нибудь из ваших сотрудников. Ну, например, я.

— Вот так и сделайте, — согласился Худ, возвращая Флетчеру письмо. — Интересно, какая будет реакция, если она вообще последует.

«Письма редактору, — думал он. — Письма огромному, неимоверно сложному электронному организму, погребенному где-то в недрах земли, не ответственному ни перед кем, руководствующемуся исключительно указаниями собственных же управляющих цепей. Как этот механизм прореагирует на такое вот внешнее подтверждение его горячечного бреда? Вернется ли газета к действительности?»

Словно все эти годы вынужденного своего молчания газета спала и видела сны, а теперь, пробудившись, материализовала часть этих снов на своих страницах рядом с точными, продуманными описаниями действительного положения вещей. Какая-то дикая смесь беспочвенных фантазий и сухого, ни на йоту не отходящего от фактов репортажа. Какая часть этой смеси одержит верх, вытеснит другую? Без всяких сомнений, в ближайшее время сага о Бенни Цемоли доставит этого облаченного в красную тогу чародея, словом своим околдовывающего тысячные толпы, в Нью-Йорк — ведь заранее ясно, что героический поход увенчается успехом. Ну и что тогда? Как согласовать это с прибытием ЦКОГа, со всей его мощью и межзвездной властью? Как ни крутись, газете придется выбираться из этих противоречий.

Одному из двух отчетов о текущих событиях суждено исчезнуть… Только у Худа было неуютное предчувствие, что гомеогазета, десять лет питавшаяся одними снами, вряд ли захочет так вот просто расстаться со своими фантазиями. «Возможно, — думал он, — информация о нас, о ЦКОГе и его проектах возрождения Земли постепенно исчезнет со страниц „Таймс“. День ото дня нам будет уделяться все меньше внимания, мы будем отодвигаться на последние страницы газеты, а в конечном счете останутся одни подвиги и приключения Бенни Цемоли». По не совсем понятной причине такая перспектива очень тревожила Худа. «Словно, — думал он, — мы реальны только тогда, когда „Таймс“ о нас пишет, словно от нее зависит само наше существование».

Через двадцать четыре часа регулярный выпуск «Таймс» напечатал письмо Флетчера. На газетной странице письмо это выглядело довольно странно. Худу оно показалось до крайности натянутым и искусственным, трудно было поверить, что гомеогазета попалась на такую неуклюжую подделку — однако вот оно, черным по белому, непостижимым образом умудрившееся пройти все стадии подготовки газеты:

«Уважаемый Редактор.

Ваше освещение героического похода на твердыню насквозь прогнившей плутократии Нью-Йорк зажгло в моем сердце энтузиазм. Каким образом может обычный, рядовой гражданин стать частью этой у нас на глазах вершащейся истории? Сообщите мне, пожалуйста, ибо я горю желанием присоединиться к Цемоли, чтобы делить с его сторонниками и их невзгоды, и их победы.

С наилучшими пожеланиями,

Рудольф Флетчер»

Чуть пониже письма следовал ответ гомеогазеты; Худ буквально впился в него глазами.

«Вербовочный пункт сторонников Цемоли расположен в нижнем Нью-Йорке по адресу: Нью-Йорк 32, Бликмен-стрит, 460. Обратитесь туда — если, конечно, полиция не успела еще запретить, ввиду текущего кризиса, балансирующую на самой грани закона деятельность этого пункта».

Нажав кнопку, Худ напрямую соединился со штаб-квартирой полиции.

— Дитрих, — сказал он, услышав голос следователя, — мне нужна группа ваших людей; нам предстоит небольшая поездка, в ходе которой могут возникнуть осложнения.

Последовала напряженная пауза.

— Так, значит, благородная задача восстановления цивилизации — это еще далеко не все, — сухо сказал в конце концов Дитрих. — Ну что же, мы уже послали человека присматривать за этим домом по Бликмен-стрит. Правду говоря, я восхищен вашей последней выдумкой, вполне возможно, что она достигла цели. — Полицейский коротко хохотнул.

Примерно через час вертолет с Худом и четырьмя одетыми в черную форму центаврианскими полицейскими на борту уже кружил над развалинами Нью-Йорка, пытаясь с помощью карты найти то, что было когда-то Бликмен-стрит. Еще через полчаса улицу нашли.

— Здесь, — указал вниз капитан полиции, командовавший патрулем. — Думаю, вам нужен вон тот дом, где овощная лавка.

Вертолет начал опускаться.

Это и вправду был магазин. Худ не заметил внизу никаких признаков политической активности, никаких неизвестно чем занятых личностей, никаких флагов и транспарантов. И все же — что-то зловещее было во всей этой заурядной обстановке. Ящики с овощами, сваленные на тротуаре, измученные, некрасивые женщины в длинных, потертых пальто, копающиеся в подгнившей картошке, немолодой хозяин в грязном белом переднике, шваброй подметающий тротуар. Все слишком уж просто и естественно. Слишком заурядно.

— Садиться? — спросил капитан.

— Да, — ответил Худ. — И будьте наготове. Увидев приземляющийся рядом вертолет, хозяин аккуратно прислонил швабру к стене и пошел навстречу выскакивавшим на землю полицейским. Усатый грек (так определил национальность хозяина Худ) с седыми, чуть волнистыми волосами смотрел на неожиданных гостей с какой-то врожденной опаской, словно знал заранее, что ничего хорошего ждать от них не приходится. И все же он решил встретить их со всей вежливостью, он их не боялся.

— Джентльмены, — слегка поклонился грек, — чем могу быть полезен?

Задержавшись взглядом на незнакомой черной форме центаврианских полицейских, он, однако, не выказал никакой реакции, выражение лица его осталось спокойным и доброжелательным.

— Мы пришли арестовать политического агитатора, — сказал Худ. — Вам не о чем беспокоиться.

Он направился к лавке; полицейские, с оружием на изготовку, двинулись следом.

— Политическая агитация? Здесь? — удивился грек. — Вы что-то перепутали, у нас такого не бывает.

Тяжело дыша, он забегал вперед, пытался поймать взгляд Худа.

— Что я такого сделал? — теперь в его голосе звучала тревога. — Я ни в чем не виноват, можете сами убедиться. Заходите. — Распахнув дверь, он пропустил Худа и полицейских в свою лавку. — Смотрите все сами.

— Вот это мы и намерены сделать, — сказал Худ. Двигаясь очень быстро, он не стал тратить время на торговое, доступное для всех помещение, а сразу прошел в подсобку.

Самый обычный склад, вдоль всех стен штабеля картонных коробок, скорее всего — с консервами, какой-то молодой парень пересчитывал запасы; подняв голову, он уставился на вошедших, на лице — удивление и испуг.

«И здесь ничего, — подумал Худ, — хозяйский сын занимается своей работой, а больше — ничего». Открыв одну из коробок, он заглянул в нее. Жестяные банки с персиками. Рядом — корзина салата. Худ рассеянно оторвал один листик, он остро ощущал бессмысленность происходящего — и разочарование.

— Ничего нет, сэр, — негромко, чуть не шепотом сообщил ему капитан.

— Вижу, — раздраженно откликнулся Худ.

Справа — дверь в чулан; открыв ее, он увидел швабры, метлу, оцинкованное ведро, коробки стирального порошка и…

На полу виднелись капли краски. Стенки чулана перекрашивались совсем недавно. Наклонившись, Худ поскреб ногтем одну из капель и почувствовал, что краска еще липкая.

— Поглядите сюда, — подозвал он капитана.

— В чем дело, джентльмены? — нервно заговорил грек. — Вы что, нашли какую-то грязь и хотите доложить об этом в санитарную инспекцию? Неужели покупатели нажаловались? Ну да, краска тут совсем свежая, мы стараемся держать все в полном порядке. Ведь это же в интересах общества, верно?

Протиснувшись в чулан, капитан ощупал его стенки.

— Мистер Худ, здесь была дверь. Она заделана, и совсем недавно. — Он вопросительно оглянулся на Худа, ожидая дальнейших указаний.

— Вскрывайте, — сказал Худ. — Сейчас же.

По приказу капитана полицейские притащили из вертолета инструменты, затем раздался надсадный вой — пила начала резать дерево и штукатурку.

— Это неслыханно, — сказал побледневший грек. — Я подам на вас в суд.

— Правильно, — согласился Худ. — Обязательно подайте на нас в суд.

Наконец послышался громкий треск, вырезанная часть стены обрушилась, на пол посыпались обломки и какой-то мусор, взметнулось и стало медленно оседать белое облако пыли.

Ручные фонарики полицейских осветили комнату, довольно небольшую. Ни одного окна, пыль, затхлый запах… «Ее никто не использует, — подумал Худ, осторожно проходя внутрь. — И очень давно».

Комната оказалась совершенно пустой. Стены деревянные, грязные, краска на них шелушится. Нечто вроде заброшенного склада.

Возможно, до Несчастья ассортимент в этом магазине был побогаче, ведь тогда было гораздо больше товаров, а теперь эта комната стала ненужной. Худ обошел ее, освещая фонариком то потолок, то стены, то пол. На полу — дохлые мухи… и несколько живых, неуверенно ползающих в пыли.

— Имейте в виду, — произнес капитан, — что ее замуровали совсем недавно, в течение последних трех дней. Во всяком случае, стенку красили никак не раньше.

— Мухи, — указал на пол Худ. — Они еще не успели сдохнуть.

Так что даже и не три дня. Вполне возможно, что эту перегородку сделали вчера.

«Интересно, чем они занимались в этой комнате? — Он посмотрел на грека, тоже вошедшего в комнатушку. Бледное, напряженное лицо, черные, озабоченно бегающие глаза. — А ведь это, — неожиданно для себя понял Худ, — очень умный человек. И вряд ли мы сумеем что-нибудь у него узнать». В дальнем конце комнаты полицейские фонари высветили стеллаж, пустые полки, сколоченные из грубых некрашеных досок.

Худ подошел к стеллажу.

— Хорошо, — хрипло сказал грек и судорожно сглотнул. — Я признаюсь, мы хранили здесь самогон. А потом мы испугались. Ведь вы, центаврианцы… — Во взгляде, которым он обвел их, стоял страх. — Вы совсем не такие, как наше местное начальство. Их мы знаем, и они нас понимают. Вы же — до вас разве доберешься. А на жизнь надо зарабатывать.

Грек раскинул руки в мольбе и отчаянии, но Худ смотрел не на него. Из-за стеллажа что-то торчало, высовывалось едва-едва, можно было и вообще не заметить. Какая-то бумага, завалившаяся туда, почти скрывшаяся из виду. Взяв бумагу за угол, Худ осторожно ее вытащил — и скорее почувствовал, чем увидел, что грек содрогнулся.

Это был портрет. Грузный мужчина средних лет, жирный, обвисший подбородок, покрытый черной многодневной щетиной, застывшие в наглой, вызывающей усмешке губы. Высокий, одетый в какую-то полувоенную форму. Когда-то этот портрет висел на стене, люди приходили сюда, смотрели на него, отдавали ему дань уважения. Худ знал, кто это. Бенни Цемоли в расцвете своей политической карьеры. Вождь, хмуро взиравший на своих собиравшихся здесь последователей. Вот он, значит, какой.

Неудивительно, что «Таймс» так переполошилась.

— Вы знаете, кто это такой? — спросил Худ хозяина лавки, повернув к нему портрет. — Отвечайте. — Нет, нет. — Большим красным платком грек вытер с лица неожиданно выступивший пот. — Не имею представления.

Он лгал, и довольно неумело.

— Вы последователь Цемоли, так ведь? — спросил Худ.

Грек молчал.

— Заберите его, — повернулся Худ к капитану. — И можно возвращаться.

С портретом в руке он вышел из комнаты.

«Значит, статьи „Таймс“ не фантазия, — думал Худ, глядя на лежащий перед ним портрет. — Теперь мы знаем правду, Бенни Цемоли — реальная личность, а двадцать четыре часа назад вот это его изображение висело на стене, у всех на виду. И висело бы до сих пор, не появись на сцене ЦКОГ. Мы их спугнули. Людям Земли есть что от нас скрывать, и они это понимают, они принимают свои меры, быстро и эффективно, и нам очень повезет, если мы сможем…»

— Так, значит, у них и вправду был сборный пункт на Бликмен-стрит, — прервала его мысли Джоан. — Газета не ошибалась.

— Да, — кивнул Худ.

— А где теперь этот человек?

«Хотел бы я знать», — подумал Худ.

— Дитрих уже видел эту картинку?

— Пока нет, — ответил Худ.

— Начало войны лежит на его совести, — сказала Джоан, — и Дитрих обязательно это узнает.

— Эта вина, — вздохнул Худ, — не может лежать ни на каком одном человеке.

— Но его роль была существенна, — настаивала Джоан. — Именно поэтому они прикладывают столько усилий, чтобы скрыть любые следы его существования.

Худ молча кивнул.

— Если бы не «Таймс», — продолжала Джоан, — разве могли бы мы догадаться, что была когда-то такая политическая фигура — Бенни Цемоли? Мы многим обязаны этой газете. Они забыли про нее, а может — не сумели до нее добраться. Возможно, так вышло из-за спешки, они никак не могли продумать абсолютно все, даже за десять лет. Трудно, вероятно, уничтожить все, связанное с политическим движением всепланетного масштаба, особенно если вождь этого движения сумел — в самом конце — захватить абсолютную власть.

— Не трудно, а невозможно, — возразил Худ.

«Спешное заколачивание пустого склада на задах продуктового магазина, принадлежащего какому-то греку… и этого хватило, чтобы мы узнали то, что хотели узнать. Теперь люди Дитриха сделают все остальное. Если Цемоли жив, они найдут его в конце концов. А если он умер — их будет очень трудно убедить в этом, насколько я знаю Дитриха. Тогда они никогда не оставят свои розыски».

— И хорошо, — сказала Джоан, — что невинные люди смогут чувствовать себя в безопасности. Дитрих не будет их преследовать, он будет искать Цемоли.

«Верно, — подумал Худ. — И это очень важный момент. Теперь Центаврианская полиция будет занята, полностью и надолго — к вящей радости всех, в том числе и ЦКОГа с его амбициозной программой возрождения планеты.

Если бы Бенни Цемоли не было, — думал он, — его нужно было бы выдумать, даже не просто нужно, а необходимо». Странная мысль… и как это она пришла ему в голову? Он снова вгляделся в портрет, пытаясь извлечь как можно больше из этого плоского изображения. Как звучал голос Цемоли? Что помогло ему пробиться к власти? То же самое красноречие на митингах, которое верно служило стольким прошлым демагогам? И его писания… возможно, что-нибудь из них удастся найти. Или даже магнитофонные записи его речей, настоящий его звук. А то и видеозаписи. В конце концов все это выплывет на свет, вопрос только во времени. «И вот тогда, — подумал Худ, — мы сможем сами познакомиться с ощущением — каково это, жить в тени подобного человека».

Загудел аппарат, связанный с ведомством Дитриха. Худ взял трубку.

— У нас тут этот грек, — начал Дитрих. — Под наркотиком он сделал целый ряд признаний, вам, наверное, будет интересно.

— Да, — согласился Худ.

— Он признал, — продолжал Дитрих, — что участвует в Движении уже семнадцать лет, такой себе старый закаленный борец. В самом начале, когда Движение было еще маленьким и слабосильным, они устраивали собрания на задах его лавки, два раза в неделю. Этот самый портрет, что у вас, — я его, конечно, не видел, но Ставрос, наш греческий приятель, рассказал мне о нем — так вот, этот портрет в действительности сильно устарел, в том смысле, что теперь верные и преданные сторонники Цемоли отдают предпочтение другим, сделанным позднее. Ставрос придерживается этого по причинам сугубо сентиментального свойства. Портрет напоминал ему о старых добрых днях. Потом, когда Движение выросло, Цемоли перестал появляться в лавчонке, и наш грек утратил с ним всякий личный контакт. Он продолжал платить взносы, остался лояльным членом Движения, но оно стало для него чем-то несколько абстрактным.

— А что насчет войны? — спросил Худ.

— Совсем незадолго до войны Цемоли осуществил государственный переворот и захватил власть здесь, в Северной Америке, — посредством похода на Нью-Йорк в условиях жесточайшей экономической депрессии… миллионы безработных, многие из которых поддержали этого демагога. Он попытался решить экономические проблемы, ударившись в агрессивную внешнюю политику — напал на несколько латиноамериканских республик, находившихся в сфере влияния Китая. С этого, похоже, все и началось, хотя Ставрос не слишком точно представляет себе, как разворачивались события. Придется поискать других охотников поделиться своими воспоминаниями — и помоложе, ведь этому, как ни говори, уже больше семидесяти.

— Вы не намерены, надеюсь, его привлекать? — спросил Худ.

— О, ни в коем случае. Этот грек — всего лишь источник информации; выложит нам все, что может, — и пусть возвращается к своему луку и картошке. Он абсолютно безвреден.

— А Цемоли, он пережил войну?

— Да, — ответил Дитрих. — Но с того времени прошло десять лет, и Ставрос не знает, жив сейчас этот человек или нет. Я лично считаю, что жив, и мы будем исходить из такого предположения, пока не докажем обратное. Это наша обязанность.

Худ поблагодарил Дитриха и положил трубку.

Отворачиваясь от телефона, он услышал возникший в глубине земли низкий глухой рокот. Гомеогазета снова вернулась к жизни.

— Это не обычный выпуск, — взглянула на свои часы Джоан. — Значит, снова специальный. Все это просто захватывает, мне уже не терпится посмотреть, что будет на первой странице.

«Что же еще такого сделал Бенни Цемоли? — думал Худ. — Согласно „Таймс“ и ее смещенной во времени эпической хронике жизни этого человека. Какой стадии достигли события, разворачивавшиеся в действительности много лет назад? Какой-то критически важной, судя по спецвыпуску, и интересной, тут уж сомневаться не приходится — „Таймс“ знает, что такое настоящие новости».

Ему тоже не терпелось развернуть газету.

На окраине Оклахома-Сити Джон Леконт опустил монету в щель киоска «Таймс», стоявшего здесь с незапамятных времен. Из другой щели выскользнула газета, он взял ее и пробежал глазами по заголовку — быстро, улавливая только самую суть. Затем он пересек тротуар и снова опустился на заднее сиденье парового автомобиля.

— Сэр, — осторожно сказал мистер Фолл, — здесь первичный материал, если вы захотите провести подробное, слово за словом, сравнение.

Леконт взял у него папку.

Машина тронулась с места; не дожидаясь указаний, шофер свернул в сторону Комитета партии. Откинувшись на сиденье, Леконт закурил сигару.

Газета лежала у него на коленях, огромные буквы заголовка буквально кричали:

ЦЕМОЛИ ВОШЕЛ В КОАЛИЦИОННОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО ООН.

ВРЕМЕННОЕ ПРЕКРАЩЕНИЕ ОГНЯ

— Мой телефон, пожалуйста, — повернулся к секретарю Леконт.

— Да, сэр. — Мистер Фолл протянул ему портативный полевой телефон. — Но мы уже почти приехали. И, если вы простите мне мою смелость, всегда остается возможность, что они нас подслушивают.

— У них хватает дел в Нью-Йорке, — сказал Леконт. — Среди развалин.

«В зоне, — добавил он про себя, — которая на моей памяти никогда не имела ровно никакого значения».

Однако совет мистера Фолла не был лишен смысла, Леконт решил не звонить.

— И что вы думаете об этом последнем материале? — спросил он секретаря, демонстрируя ему газету. — Заслуживает самого высокого одобрения, — кивнул мистер Фолл.

Открыв свой портфель, Леконт извлек потрепанную, лишенную переплета и титульного листа книжечку. Ее изготовили всего час назад, и ей предстояла роль следующего артефакта, который, к радости своей, обнаружат интервенты с Проксимы Центавра. Книжечка была его собственным детищем, и он заслуженно ею гордился. Подробнейшее изложение составленной Цемоли программы социальных реформ, революция, описанная доступным и школьнику языком.

— Позвольте поинтересоваться, — сказал мистер Фолл, — входит ли в намерение партийного руководства позволить им обнаружить труп?

— Со временем, — ответил Леконт. — Но не раньше, чем через несколько месяцев.

Он вынул из кармана карандаш и написал на потрепанной книжице — коряво, почерком малограмотного человека:

ДОЛОЙ ЦЕМОЛИ!

«А не перебор ли это? Нет, — решил он. — Обязательно будет сопротивление. И конечно же — детского, спонтанного рода». Подумав, он добавил:

ГДЕ АПЕЛЬСИНЫ?

— А что значит это? — заглянул через его плечо мистер Фолл.

— Цемоли обещал детям апельсины, — пояснил Леконт. — Еще одна пустая похвальба, из тех, которые ни одна революция никогда не выполняла. Это придумал Ставрос, как-никак, а он торговец овощами. Очень изящный штрих. «Который, — подумал он, — придает этому еще одну щепотку дополнительного правдоподобия. Вот такие-то мелкие штрихи и определяют успех».

— Вчера, — сказал мистер Фолл, — я слышал в Комитете пленку, которую только что сделали. Цемоли выступает в ООН. Жутковатое впечатление, а если не знать…

— Кто ее делал? — спросил Леконт, несколько удивившись, почему к такому делу не привлекли его.

— Какой-то здешний, из Оклахома-Сити, артист, весьма малоизвестный, конечно же. Выступает, насколько я понял, по ночным клубам и специализируется в пародийном жанре. Произнес свою речь в напыщенной, угрожающей манере — немного перестарался, по моему мнению, но впечатление производит. Крики из зала, шум толпы… я получил искреннее удовольствие.

«А тем временем, — думал Леконт, — не будет никаких судов над военными преступниками. И мы, бывшие во время войны руководителями, на Земле и на Марсе, мы, занимавшие самые ответственные посты, мы окажемся в безопасности, по крайней мере — на время. А возможно — и навсегда. Если наша стратегия сработает. И если никто не обнаружит тоннель к цефалону гомеогазеты, на который ушло пять лет труда. И если этот тоннель не обвалится». Паровой автомобиль остановился перед Комитетом партии, на специальной стоянке. Шофер обогнул машину, открыл дверь, и Леконт вышел наружу, под яркое дневное небо. Он не чувствовал ни малейшей тревоги. Выбросив сигару в канаву, он легким шагом пересек тротуар, направляясь в знакомое здание.

1963

Перевод М.Пчелинцев

Такого вы еще не видели

(Novelty Act)

Несмотря на поздний час, в огромном многоквартирном доме «Авраам Линкольн» горел свет. А все потому, что наступала Ночь Всех Святых, и всех обитателей здания, числом шестьсот человек, устав кондоминиума обязывал явиться в подземный зал для общих собраний. Они быстро проходили внутрь — мужчины, женщины, дети. В дверях стоял Брюс Корли — он ловко управлялся с новым и весьма недешевым сканером, проверяя удостоверения личности. Он прикладывал к прибору личную карточку каждого входящего — не дай бог в здание проникнет кто-то чужой. Например, жилец из другого многоквартирного дома. Обитатели «Линкольна» относились к процедуре проверки весьма добродушно, и все шло без заминок.

— Брюс, дружище! Ну-ка скажи, во сколько нам обошлось это чудо техники? — весело поинтересовался старый Джо Перд — старейший, кстати, из обитателей здания.

Он с женой и детьми поселился в «Линкольне» в тот самый день в мае 1980 года, когда здание сдали в эксплуатацию. Жена уж много лет как умерла, дети выросли, женились и разъехались, а Джо остался здесь.

— В кругленькую сумму, — согласно покивал Брюс Корли. — Зато он не сбоит — стопроцентная гарантия производителя.

До сего дня, будучи официальным ответственным за поддержание порядка во время собраний, он, пуская людей в зал, руководствовался лишь указаниями собственной памяти. И в результате на собрание однажды проникла пара болванов из «Усадьбы Ред Робин»: эти бесцеременные молодчики нарушили протокол, засыпая ораторов вопросами и подавая реплики с места. Нет уж, такое не должно повториться.

Мистер Веллз раздавал бумаги с отпечатанной повесткой заседания, профессионально улыбался и нараспев повторял:

— Пункт 3А, «О необходимости починки крыши», перенесен в пункт 4А! Пожалуйста, помните и не перепутайте!

Жильцы разбирали бумаги, а потом двумя организованными потоками — один по правую сторону, другой по левую — вливались в зал. Либералы традиционно сидели справа, консерваторы — слева. Члены партий, как всегда, делали вид, что не замечают присутствия оппозиционного крыла. Несколько воздержавшихся — чудики или недавно переехавшие — сели на задние ряды, сохраняя застенчивое молчание, в то время как зал гудел от множества оживленных разговоров. В целом обстановку следовало бы охарактеризовать как толерантную и благожелательную, однако жильцы знали, что сегодня вечером им предстоит нешуточная схватка. Скорее всего обе стороны хорошо подготовились заранее. Люди активно шушукались, зачитывали и передавали из рук в руки петиции, документы и вырезки из газет.

На сцене стоял стол президиума — за ним сидели четыре выборных представителя. Председатель Дональд Клюгман чувствовал, что его внутренности завязываются в тугой комок. Он был человеком миролюбивым и не выносил шумных споров. Ему и в зале-то становилось не по себе во время особо жарких дискуссий, а сегодня ему и вовсе придется принимать в них активное участие. Кресло председателя традиционно передавалось каждому жильцу по очереди, и надо же было такому случиться, что именно ему придется вести собрание, на котором вопрос со школой встанет во всей остроте.

Практически все сиденья в зале уже заняли, и Патрик Дойл, исполняющий в данный момент обязанности священника, с несчастным видом вышел вперед — а кто чувствовал бы себя счастливым в таком длинном белом одеянии — и поднял руки, призывая к тишине.

— Начнем заседание с молитвой на всякое доброе дело! — хрипловатым голосом провозгласил он, прочистил горло и вытащил маленькую карточку. — Пожалуйста, закройте глаза и склоните головы.

Он обернулся к Клюгману и президиуму, Клюгман кивнул — продолжайте, мол.

— Отец небесный, — проговорил Дойл. — Мы, жильцы многоквартирного дома «Авраам Линкольн», просим Тебя благословить это собрание. Эээ… Соблаговоли в милости Своей помочь нам собрать нужную сумму на починку крыши, ибо сие есть дело совершенно безотлагательное. Также молимся о здравии болящих, о том, чтобы безработные нашли работу, также молимся о ниспослании мудрости в деле различения анкет, дабы смогли мы отделить достойных кандидатов на звание жильца нашего здания от недостойных. Мы также молим Тебя о том, чтоб чужаки не проникли сюда и не нарушили течение наших жизней, в коих мы достойно являем пример законопослушания и благопристойности, и, наконец, ежели будет на то Твоя воля, молим избавить Николь Тибодо от гайморитных болей, из-за которых она не смогла выступить перед нами по телевидению, и также о том, чтобы эти боли не были вызваны тем несчастным случаем два года назад, когда рабочий сцены уронил ей на голову груз и ей пришлось лечь в больницу на несколько дней. В общем… эээ… аминь.

Зал единогласно ответил:

— Аминь.

Клюгман поднялся и сказал:

— А теперь, прежде чем мы приступим к делу, перед нами выступят энтузиасты нашей самодеятельности! Сначала три юные девицы Феттерсмоллер из квартиры номер 205 исполнят софт-степ на мелодию «Я построю лестницу в небеса».

Он снова опустился в кресло, и на сцену выбежали три маленькие светловолосые девочки, так хорошо известные залу по смотрам самодеятельности.

Девочки Феттерсмоллер, улыбаясь, отбивали ритм, мелькали ножки в полосатых брючках, блестели серебристые жакеты. И тут дверь в коридор отворилась, и вошел опоздавший к началу собрания Эдгар Стоун.

Он опоздал, потому что проверял контрольные задания своего соседа по лестничной площадке, мистера Иэна Дункана. И вот Эдгар стоял на пороге, мыслями все еще в заданиях. К сожалению, мистер Дункан — с которым он был едва знаком — выполнил их не лучшим образом. Да, уже по самым первым вопросам стало понятно, что мистер Дункан провалил все, что можно. На сцене девочки Феттерсмоллер запели визгливыми, царапающими слух голосами, и Стоун понял, что пришел сюда зря. С другой стороны, если не прийти — придется штраф платить. Присутствие на собрании считалось обязательным для всех жильцов… А ведь он помнил время, когда по телевизору показывали настоящие, сделанные профессионалами развлекательные передачи — а не эти вездесущие самодеятельные номера. Конечно, сейчас все приличные профессионалы работали на Белый дом, телевидение показывало лишь образовательные программы — какие уж там шоу и прочие излишества. Мистер Стоун вспомнил все эти замечательные, давно забытые фильмы с комическими актерами калибра Джека Леммона и Ширли МакЛейн, посмотрел на дрыгающихся на сцене девиц Феттерсмоллер и тихо застонал.

Случившийся рядом Корли смерил его суровым взглядом.

Хорошо, молитву удалось пропустить. Он приложил идентификационную карточку к новому сканеру Корли, и тот выдал ему зеленый свет. Стоун вяло поплелся к свободному месту в зале. Интересно, Николь смотрит все это сегодняшним вечером? Еще интереснее: а агент Белого дома, отыскивающий юные таланты, сидит в зале и смотрит представление? Но нет, кругом сплошные знакомые лица. Девочки Феттерсмоллер зря стараются. Он уселся, закрыл глаза и стал слушать — смотреть на это безобразие не достало сил. Куда им, подумал он… Когда-нибудь им придется смириться — и их излишне честолюбивым родителям тоже. У девочек нет таланта. Нет. Как нет его у остальных жильцов. Многоквартирный дом «Авраам Линкольн» мало что добавил в копилку талантов нации, и сколько бы вы, бедненькие, на сцене ни потели, все останется как есть.

Безнадежные усилия девочек из двести пятой квартиры живо напомнили ему, как бледный, словно покойник, Иэн Дункан дрожащими руками передавал ему бумаги со сделанным заданием. Увы, если Дункан провалит тест, его ждет участь несравнимо более горькая, чем у девочек Феттерсмоллер. Его выгонят из «Авррама Линкольна». Он просто исчезнет из виду и окажется в прежнем, крайне унизительном положении жильца в общежитии. Он будет заниматься ручным трудом — как все граждане в подростковом возрасте.

Конечно, ему вернут сумму, которую внес в качестве квартплаты — приличную, весьма приличную. На такой взнос люди копят всю жизнь. С одной стороны, Стоун ему завидовал. «Что бы я сделал с такими деньжищами, если бы мне их прямо сейчас вернули наличными? Наверное, эмигрировал. Купил бы одну из контрабандных дешевых колымаг, которыми торгуют на…»

От сладостных мечтаний его отвлекли бурные, продолжительные аплодисменты. Девочки оттанцевались, и он тоже принялся старательно хлопать. Со сцены махал ручками Клюгман — призывал к тишине.

— Отлично, ребята, я рад, что вам понравилось, кстати, это не последний приятный сюрприз нынешнего вечера. Кроме того, у нас весьма обширная повестка дня, не будем забывать об этом.

И он белозубо улыбнулся залу.

Ага-ага, подумал Стоун. Повестка у них. И он не на шутку напрягся — в конце концов, Эдвард Стоун принадлежал к радикальному крылу либеральной фракции жильцов здания и ратовал за то, чтобы начальную школу в здании закрыли, а дети бы ходили в городскую начальную школу. И там встречались с детьми из других зданий.

А вот эта идея пока не находила поддержки. Хотя в последние недели им удалось убедить часть жильцов, что это правильно. Почему бы не расширить опыт толерантности? Дети, в конце концов, узнают, что люди из других многоквартирных домов ничем не отличаются от тех, что живут в «Аврааме Линкольне». Нужно уничтожить барьеры между жителями многоквартирных домов, и тогда начнется новая эра взаимопонимания и толерантности.

По крайней мере Стоуну будущее представлялось именно в таком свете. А вот консерваторы видели его совсем иначе. Нет, возражали они, дети еще не готовы к такому опыту: как они отреагируют на чужаков? Все это кончится драками между мальчиками: каждый будет кричать, что его здание — самое лучшее. Так что, конечно, идея сама по себе неплоха, но надо повременить с такими радикальными мерами.

Иэн Дункан очень рисковал, когда не пошел на собрание, — за такое полагался серьезный штраф. Но вечером он остался у себя в квартире. Дункан штудировал правительственные брошюры по религиозно-политической подготовке. «История Соединенных Штатов» или «рел-полы», как их обычно называли. Увы, он не был отличником религиозно-политической подготовки. Действие экономических факторов, сменяющиеся и противоборствующие идеологии двадцатого века, как это все способствовало созданию нынешней религиозно-политической ситуации — ох, все это представлялось ему крайне сложным и запутанным. Вот, к примеру, история создания Демократическо-Республиканской партии. Некогда на ее месте действовали две разные партии — они соперничали почем зря в борьбе за власть. Прямо как нынешние многоквартирные дома. Но где-то к 1985 году две партии слились в одну. Теперь в Соединенных Штатах была одна партия, она правила сплоченным и мирным обществом — ибо все граждане вступили в нее. Все платили партвзносы, ходили на собрания и голосовали — каждые четыре года — за нового Президента. За мужчину, который, как они думали, понравится Николь.

А ведь здорово знать, что мы, американский народ, своим свободным волеизъявлением решаем, кто станет мужем Николь, каждые четыре года. К примеру, последний мужчина, Тофик Нигел. Отношения между Тофиком и Первой леди оставались прохладными — похоже, ей не очень-то понравилось прошлое решение избирателей. Однако леди на то и леди, чтобы вести себя сдержанно и прилично.

Когда статус Первой леди стал почетнее, чем должность Президента? Такой вопрос содержался в «рел-поле». Другими словами, они спрашивают, когда в нашем обществе установился матриархат, подумал про себя Иэн Дункан. А что тут думать, где-то ближе к 1990 году. Это и так понятно. Хотя все к тому шло и раньше. Перемены не были внезапными. С каждым годом Президент все больше уходил в тень, а вот Первая леди пользовалась все возрастающими симпатиями публики. Это избиратели сделали, не кто другой. Возможно, им нужна была фигура, замещающая мать, жену, любовницу — или все три женские ипостаси разом? И они получили, что хотели. Теперь в Белом доме сидит Николь — а уж она-то отлично сочетает в себе все три образа. И не только три, а еще кучу других.

В углу гостиной рявкнул телевизор — предупреждал, что сейчас включится. Со вздохом Иэн Дункан отложил официальный правительственный учебник и уставился в экран. Наверное, сейчас покажут специальный выпуск новостей, посвященный работе Белого дома. Очередная поездка по стране или подробный (регистрирующий каждую мелочь и деталь) репортаж о новом хобби или увлечении Николь. Неужели Первая леди решила коллекционировать костяной фарфор? Мда, если это так, покажут каждую чашечку «Ройял Алберт»…

И вправду, экран тут же заполонила довольная, круглая и бородатая физиономия Максвелла Джеймисона, пресс-секретаря Белого дома. Секретарь приветственно помахал ручкой телезрителям.

— Добрый вечер, добрые граждане великой страны! — торжественно произнес он. — Задавались ли вы вопросом, каково это — спуститься в глубины Тихого океана? А вот Николь задумалась над этой проблемой, и ради ответа на этот вопрос она собрала в Тюльпановом кабинете Белого дома лучших океанологов мира. Сегодня вечером она расспросит их, а вы услышите их рассказы — ибо они были записаны буквально некоторое время назад сотрудниками Объединения телеканалов «Триада» Бюро по связям с общественностью!

Что ж, посмотрим на жизнь Белого дома, подумал Дункан. Хоть вот так, опосредованно. Ибо у нас нет талантов, которые могли бы заинтересовать Первую леди, занять ее царственное внимание хотя бы на один вечер. Но мы все равно заглянем в эту заповедную даль — пусть и через тщательно отрегулированное по размеру окошко в виде экрана телевизора.

Сегодня у него не было настроения сидеть перед телевизором, однако просмотр обещал некоторую выгоду. В конце передачи могли запустить мгновенную викторину, а хороший балл в викторине мог отчасти искупить весьма неудачную контрольную по политической обстановке — ее как раз проверял сосед, мистер Стоун.

На экране показалось красивое, бледное лицо — спокойные черты, умные, темные глаза. Лицо мудрое и вместе с тем не лишенное некой хитринки. Лицо женщины, которая сумела привлечь и приковать взгляды нации — да что там нации, всей планеты. Едва завидев знакомые черты, Иэн Дункан почувствовал прилив удушливого страха. Он подвел ее. Плохо написал тест. Наверняка ее информируют, она ничего не скажет в ответ, но… будет разочарована.

— Добрый вечер, — послышался мягкий, слегка хрипловатый голос.

— Ну видите ли в чем дело, — Дункан с ужасом понял, что бормочет оправдания вслух, — я просто с абстракциями не того… ну плохо у меня с ними, понимаете, вся эта религиозно-политическая философия — для меня она совершенно бессмысленна. Может, мне на чем-то конкретном, на какой-то вполне ремесленной деятельности сосредоточиться? Кирпичи обжигать. Или там прибивать подметки.

И тут же подумал: на самом деле мне нужно на Марсе жить. Там фронтир, там мне самое место. А отсюда меня все равно вытурят, я неудачник, мне тридцать пять — и что? А ведь она знает это, знает.

Отпусти меня, Николь, в отчаянии подумал он. Пожалуйста, не надо заставлять меня писать тесты — я их все равно не пройду. Даже эта программа про окенское дно — даже она для меня запредельно сложна, она кончится — и я моментально забуду, что в ней говорилось. Нет во мне никакого проку для Демократическо-Республиканской партии.

И тут он подумал о своем брате. Эл наверняка сможет помочь — Эл работал на Безумного Люка, продавал подержанные корабли, развалюхи из жести и пластика — их могли себе позволить даже полные лузеры. На таком корабле, если повезет, можно долететь до Марса. Эл, подумал он, наверняка подыщет мне катер — по оптовой цене.

Николь в телевизоре говорила:

— На самом же деле это чудесный, завораживающий мир, в котором обитают невероятно разнообразные светящиеся существа, восхищающие даже тех, кто видел фауну других планет. Ученые подсчитали, что в океане обитает больше видов живых существ…

Тут ее лицо утонуло, на его месте всплыла странная, уродливая рыба. А ведь это чистой воды пропаганда, сообразил Дункан. Они пытаются отвлечь нас от мыслей о Марсе. Об эмиграции. Не хотят, чтобы мы сбежали от Партии — и от нее. С экрана на него таращилась вылупленными глазами рыбища, он против воли почувствовал, что ему интересно! Черт, подумал он, какой причудливый мир там, под водой… О, Николь, ты победила — я залип у экрана! Ах, если бы мы с Элом вытянули счастливый билет… Мы вполне могли бы сейчас играть для тебя в Тюльпановой комнате — и нашему счастью не было бы конца. Ты бы брала интервью у всемирно известных океанологов, а мы с Элом скромненько бы наигрывали какую-нибудь «Инвенцию № 6» Баха…

И он пошел в кладовку и осторожно вытащил на свет что-то завернутое в ткань. Ох, сколько надежд они возлагали на эту штуку… Дункан очень нежно развернул бутылку. А потом глубоко вдохнул и выдул пару гулких нот. Да уж, некогда они с Элом выступали как «Братья Дункан и их Двухбутылочный Оркестр», да. Играли на двух посудинах Баха, Моцарта и Стравинского. И все запорол агент по поиску талантов. Он их так толком и не прослушал. Опоздали, милые. Так он им с порога заявил. Джесси Пигг, мегазнаменитый игрун на бутылке из Алабамы, первым попал в Белый дом и был удостоен чести развлекать дюжину или сколько их там членов семьи Тибодо своими аранжировками «Джона Генри» и прочих песенок.

— Но, — запротестовал Иэн Дункан. — Мы же исполняем на горшке классику, понимаете, классику! Поздние сонаты Бетховена!

— Мы свяжемся с вами, — резко отозвался агент. — Если Ники проявит интерес к вашему творчеству.

Ники! Дункан тогда даже с лица сбледнул, как такое услышал… Надо же, этот человек настолько близок к Первому Семейству… Они с Элом выпятились со сцены со своими бутылками, освобождая место для следующего номера: дрессированные собаки в костюмах елизаветинской эпохи представляли героев «Гамлета». Псины тоже не прошли отбор, но это не слишком утешало.

— Мне сказали, — радостно вещала Николь, — что в глубине очень мало света, и поэтому… ох, вы только посмотрите на это…

Через экран поплыла рыбища с горящим фонариком на морде.

В дверь вдруг постучали, и Дункан подпрыгнул на месте от неожиданности. С тревожным чувством он двинулся открывать. На пороге стоял и явно нервничал сосед, мистер Стоун.

— Как, вы не ходили на собрание? — ужаснулся он. — Они же проверят зарегистрировавшихся и оштрафуют вас!

Он держал в руках бумаги — тест Дункана с уже внесенными исправлениями.

Иэн спокойно проговорил:

— Ну, справился я?

Он уже приготовился к отрицательному ответу.

Стоун прошел в квартиру и тщательно притворил за собой дверь. Посмотрел на экран телевизора — там Николь мирно беседовала с океанографами. Стоун послушал с мгновение, а потом хрипло выдавил:

— Справился.

И отдал бумаги Дункану.

Тот изумленно переспросил:

— Как справился?

Невозможно! Невероятно! Он осторожно принял распечатки и долго таращился на них, не веря своим глазам. А потом вдруг понял, что произошло. Стоун подделал результат. Завысил оценку. Наверное, пожалел соседа. Дункан поднял голову, и они долго смотрели друг на друга, не в силах вымолвить ни слова. Какой ужас… Что же теперь делать? Дункан стоял и сам удивлялся собственной реакции.

«Я же хотел провалить тест…» — вдруг понял он. А почему? Да чтобы выбраться отсюда. Чтобы получить предлог бросить вот это все — квартиру, работу. И смотаться куда-нибудь далеко-далеко. Эмигрировать в чем был, даже без сменной рубашки — и приземлиться среди диких неизведанных земель в космической колымаге, которая развалится на части, как только треснется о марсианскую красную землю.

— Спасибо, — мрачно пробормотал он.

Стоун протараторил:

— Вы когда-нибудь сможете оказать мне ответную услугу!

— О да, безусловно, буду рад прийти на помощь… — промямлил Дункан.

Стоун быстренько выбежал из квартиры, а Дункан остался наедине с бормочущим телевизором, бутылкой, тестом с подделанной оценкой и собственными невеселыми мыслями.

А потом подумал: «Мне нужна помощь, Эл. Помоги мне выбраться отсюда, я даже тест провалить не могу, такой я беспомощный криворукий дебил».

Эл Дункан заседал в маленьком офисе на задах космопарка № 3 положив ноги на стол, он курил и лениво разглядывал прохожих, тротуар, толпу и магазинчики в деловом центре Рино, штат Невада. Новые катера стояли рядами, над ними развевались знамена и транспаранты. Все это хлопало на ветру, сверкало, блестело и мельтешило. Однако Эл сумел разглядеть притаившуюся под вывеской «Безумный Люк» тень.

Похоже, тень заметил не только он: по тротуару шла пара, а впереди бежал их сын. Мальчик радостно запрыгал на месте и закричал:

— Папа! Смотри! Знаешь, что это? Это папула!

— Б-батюшки… — рассмеялся мужчина. — И впрямь — папула! Мэрион, посмотри, под вывеской прячется марсианин! Давай подойдем и пообщаемся!

И он свернул вслед за мальчиком. А вот женщина как ни в чем не бывало пошла дальше по тротуару.

— Мам, давай к нам! — позвал мальчик.

Наблюдавший за сценкой из офиса Эл легко дотронулся до пульта управления под рубашкой. Папула тут же вылезла из-под вывески «Безумный Люк», Эл направил ее к тротуару. Папула ковыляла на шести коротеньких ножках, над усиками моталась дурацкая шляпа, глазки скосились в сторону удаляющейся женщины. Настроившись на нее, папула пошлепала следом, к полному восторгу папы и мальчика.

— Пап, смотри, она за мамой пошла! Мам, обернись, посмотри, кто там!

Женщина посмотрела назад, увидела похожее на тарелку или жука оранжевое существо и весело рассмеялась. Эл подумал: конечно, разве можно не улыбнуться, глядя на папулу? Она же такая смешная, милая. Давайте, давайте, посмотрите на это чудо. А ты, папула, давай, начинай разговаривать. Скажи «здравствуйте» милой даме, которая так заливисто хохочет, глядя на тебя.

Тут до Эла долетели мысли папулы, обращенные к женщине. Животное приветствовало ее, рассыпалось в любезностях, заговаривало зубы и манило за собой, и вот женщина уже присоединилась к мужу и сыну, и теперь они, все трое, стояли и внимали, а марсианин облучал их ментальными импульсами: я хороший, добрый марсианин, у меня нет враждебных намерений, папула любит вас, а вы любите папулу, а папула — она вообще всех любит, без изъятия, таковы уж традиции гостеприимства на прекрасной красной планете!

А Марс — наверняка замечательное место, уже думали мужчина и женщина. И тут папула излила на них свои воспоминания, всю гамму светлых теплых чувств по отношению к родной планете: боже, а ведь там тепло, и люди не дерганые, как на Земле, не шпионят друг за другом и не проходят это бесконечное идиотское тестирование, эту религиозно-политическую подготовку, на них не стучат в службу безопасности зданий раз в две недели… Подумайте об этом, говорила папула — а они словно приросли к тротуару и не могли двинуться с места. Вы будете сами себе хозяева, станете свободно обрабатывать собственную землю, верить в то, что считаете нужным, станете наконец самими собой. Вы только посмотрите на себя, вы собственной тени боитесь — вы встали меня послушать, и вам уже страшно за себя. Вы боитесь…

Тут мужчина занервничал и дернул жену за руку:

— Пойдемте отсюда.

— Па-ааап, — затянул мальчик. — Ну па-ааап, я ж никогда с папулой не разговаривал, это так прикольно, давай еще поговорим, ну па-ааап… Она, наверное, из этого космопарка.

И мальчик ткнул пальцем в сторону Эла, и тот почувствовал на себе холодный, изучающий взгляд мужчины.

Тот проговорил:

— Ну конечно. Они расположились здесь, чтобы торговать подержанными кораблями. И сейчас эта многоножка нас обрабатывает.

Лицо мужчины на глазах становилось все более жестким и суровым, очарование папулы уже не действовало.

— А вон там сидит дяденька и этой штукой управляет.

И тут папула снова вклинилась со своими мыслями. Ну я же говорила вам чистую правду! Да, нам нужно продать товар, но вы все равно можете отправиться на Марс! И вы, и ваша семья можете убедиться в правдивости моих слов, увидеть все собственными глазами — если, конечно, у вас достанет храбрости вырваться из тисков здешней жизни. Вы способны на поступок? Только настоящий мужчина способен на такое! Купите катер Безумного Люка, купите, пока у вас есть шанс, потому что вы не хуже меня знаете: когда-нибудь, в один прекрасный день, они примут закон, запрещающий торговлю подержанными космокатерами. И не будет больше космопарков. Они замуруют щелку, через которую еще могли просочиться некоторые — весьма везучие — люди, спешащие расстаться с этим тоталитарным социумом!

Перебирая рычаги в районе солнечного сплетения, Эл вывернул усилитель на полную мощность. Папула атаковала разум мужчины с удвоенной силой, она буквально затаскивала его внутрь, полностью овладевая им. Она требовала: вы просто обязаны купить космокатер! Платите в рассрочку, безо всяких проблем, гарантия — вот она, плюс широкий выбор моделей. Мужчина сделал неуверенный шаг к космопарку. Скорее, настойчиво шептала папула. Неизвестно, что стукнет в голову властям завтра, смотрите, упустите свой шанс сегодня — не видать вам счастливого завтра.

— Вот так они и действуют, — с трудом выговорил мужчина. — Животное завлекает клиентов. Гипнотизирует. Нам надо уходить, срочно.

Но он не ушел. Было слишком поздно: он купит космокатер, купит как миленький. Эл сидел в своем офисе, нажимал на кнопчки пульта и затягивал клиента внутрь.

Потом он лениво поднялся на ноги. Ну что ж, пора идти заключать сделку. Он выключил папулу, открыл дверь офиса и вышел наружу — и тут же увидел некогда знакомый силуэт. Кто-то быстренько шел, лавируя между развалюхами, направляясь прямо к нему. Да это же братец Иэн! Давно не виделись. Черт, подумал Эл. Только его здесь не хватало. И что ему занадобилось? Да еще и в такой неподходящий момент…

— Эл! — громко позвал братец, приветственно размахивая руками. — Есть минутка? Ты не сильно занят, нет?

Потный, бледный братец подсеменил поближе, испуганно оглядываясь. Да уж, в последний раз, когда они виделись, Иэн выглядел получше…

— Слушай, — сердито начал Эл.

Но поздно, слишком поздно — пара и ребенок уже сбросили с себя чары папулы и стремительно удалялись.

— Я не хотел тебе мешать, — промямлил Иэн.

— Ты мне совсем не мешаешь, — мрачно проговорил Эл, провожая взглядом ускользающую добычу. — А что, собственно, случилось, Иэн? Выглядишь не ахти, кстати, ты, случаем, не приболел? Давай, заходи в офис.

И он завел братца внутрь и захлопнул дверь.

Тот вздохнул и сказал:

— А я тут перебирал вещи в кладовке, увидел бутылку. Помнишь, как мы хотели попасть в Белый дом? Эл, давай еще раз попытаемся, а? Богом клянусь, я не могу так жить дальше. Не могу предать свое предназначение. Помнишь, мы говорили, что музыка — это самое важное в жизни?

Он тяжело дышал и то и дело проводил по лбу платком. Руки жалко дрожали.

— Да у меня даже бутылки больше нет, — подумав, пробормотал Эл.

— Ты должен, обязан попытаться! Теперь можно записать наши партии по отдельности, свести в студии на одну кассету и послать ее в Белый дом! Я чувствую себя загнанным в угол, понимаешь, сил моих нет больше так жить! Я хочу играть, понимаешь? Давай начнем репетировать? Если примемся за «Вариации Голдберга» не откладывая, через два месяца…

Эл перебил его:

— Ты живешь там же? В «Аврааме Линкольне»?

Иэн кивнул.

— А с работой как? Ты по-прежнему техинспектор в Пало Альто?

Братец покивал. Черт, да что с ним такое?

— Слушай, ну если беда случится, всегда можно эмигрировать. Но о бутылке забудь — я не играл много лет. С тех пор как с тобой последний раз виделся, в руки не брал. Так, одну минутку подожди.

И он потыкал в кнопки пульта папулы. Тварюшка на тротуаре подобралась и медленно поплелась на место под вывеской.

Посмотрев в ее сторону, Иэн заметил:

— Хм, а я-то думал, они вымерли.

— Они и вымерли, — пожал плечами Эл.

— Но вот эта — она же ходит и…

— Да это чучело, — отмахнулся Эл. — Кукла с дистанционным управлением.

И он продемонстрировал братцу пульт.

— Она привлекает клиентов. На самом деле вроде бы как у Люка есть и настоящая — с какой-то они же эту штуку моделировали. Но доподлинно никто не знает, а кроме того, Люк теперь гражданин Марса и не подчиняется здешним законам, так что, если у него папула и есть, местным полицейским ее не выцарапать.

И он уселся и закурил.

— А ты попробуй тест по «рел-полу» провалить, — посоветовал он братцу. — Тебя выпрут из здания, получишь обратно взнос за жилье. Отдашь мне деньги, и я уж подыщу тебе катер так катер! Улетишь на Марс, и дело в шляпе! А?

— Я пыта-ааался провалить те-еест! — проблеял Иэн. — А они мне не дали! Взяли и завысили оценку! Они не хотят меня отпускать!

— Кто это — «они»?

— Сосед по лестничной клетке! Эд Стоун его зовут. Он специально это сделал! И смотрел так… знаешь, по-особому. Может, он решил, что одолжение мне сделал… В общем, не знаю.

И он огляделся по сторонам.

— Какой милый офис! Маленький, но симпатичный! Ты тут и спишь, правда? А когда парк переезжает, переселяешься вместе с ним…

— Ну да, — пожал плечами Эл. — Мы готовы сняться с места в любой момент.

Однажды полиция чуть не сцапала его — хотя почему однажды, несколько раз такая оказия с ними уже приключалась… Хотя в принципе космопарк оказывался на орбите через шесть минут после старта. Тогда папула засекла приближение стражей порядка, однако не слишком заранее. В результате бегство вышло неорганизованным и слишком поспешным — и часть катеров пришлось бросить. Увы.

— Каждый раз ты едва уносишь от них ноги, — задумчиво проговорил Иэн. — Но тебе все равно. Наверное, просто характер такой…

— Если они меня сцапают, Люк внесет залог, — пожал плечами Эл.

За ним всегда маячила мощная тень босса, так что о чем беспокоиться? Космомагнат выпутывался и не из таких ситуаций. Клан Тибодо не особо тревожил его — так, заказные статьи время от времени появлялись, да на телевидении пару раз его пинали в передачах, налегая все больше на вульгарность манер Люка и ужасающее состояние катеров, которыми он торговал. Они побаивались Безумца, в этом не приходилось сомневаться.

— Завидую я тебе, — вздохнул Иэн. — Держишься хорошо, на всех плюешь.

— Слушай, у вас что, в здании капеллана нет? Сходи поговори с ним.

Иэн горько отозвался:

— А толку? Сейчас капелланом у нас Патрик Дойл, и ему так же фигово, как и мне. А Дону Клюгману, председателю жилтоварищества, и того хуже — он прям как комок нервов. На самом деле тревожностью страдают все жильцы здания. Возможно, это связано с гайморитными болями Николь.

Посмотрев на брата, Эл вдруг понял: а ведь тот не шутит. Белый дом, семья Первой леди, правительство — все это много значило для Иэна. Идеология определяла его жизнь — прямо как в те времена, когда они были еще детьми.

— Ради тебя, — тихо сказал Эл, — я снова стану репетировать с бутылкой. Давай попробуем еще раз, если ты так настаиваешь.

Иэн охнул и молча вытаращился на него, задохнувшись от нахлынувшего чувства благодарности.

В кабинете председателя жилтоварищества «Авраама Линкольна» сидели двое — Дон Клюгман и Патрик Дойл. Сидели и изучали прошение, поданное мистером Иэном Дунканом из квартиры номер 304. Тот желал выступить на конкурсе самодеятельности, который проводился в здании каждые две недели. Причем в день, когда в зале будет присутствовать агент-отборщик Белого дома. Клюгман считал, что прошение следовало бы удовлетворить без проволочек, если бы… если не одна закавыка. Иэн сообщал, что намеревается выступать дуэтом с другим человеком. И этот человек не проживал в «Аврааме Линкольне».

Дойл проговорил:

— Это же его брат. Я припоминаю, что он как-то говорил: они с братом ставили этот номер несколько лет назад. Музыка барокко, исполняемая на двух бутылках из-под виски. Такого еще не видели, кстати.

— А в каком здании проживает его брат? — спросил Клюгман.

Решение зависело от того, в каких отношениях находились «Авраам Линкольн» и многоквартирный дом, в котором проживал брат подателя прошения.

— Да ни в каком. Он торгует космокатерами Безумного Люка — ну вы знаете, кто это. Эти развалюхи-дешевки, которые со скрипом долетают до Марса. Он живет в одном из космопарков, насколько я знаю. Они переезжают с места на место — словом, ведут кочевую жизнь. Я думал, вы в курсе.

— Да, — кивнул Клюгман. — Но теперь понятно, что ни о каком одобрении речи и быть не может! Мы не допустим на нашу сцену человека, вовлеченного в столь предосудительную деятельность! Естественно, самому Дункану мы отказать не можем — пусть играет на своей бутылке. Это его конституционное право, и я даже думаю, что выступление окажется весьма удачным. Но мы не станем нарушать традиции — чужаки в нашей самодеятельности не участвуют. Мы предоставляем сцену для выступлений исключительно наших жильцов. Так всегда было — и так всегда будет. Так что давайте даже не будем это обсуждать.

И он критически оглядел капеллана.

— Согласен, — покивал Дойл. — С другой стороны, это же близкий родственник одного из жильцов, не правда ли? У жильцов есть право пригласить родственника на представление — так почему бы не позволить ему участвовать? Это очень важно для Иэна, я думаю, вы в курсе: в последнее время он не очень хорошо справляется со своими гражданскими обязанностями. Не очень-то он умен. И вообще я думаю, что ручной труд ему подошел бы больше. Но у него есть талант, и вот эта идея, что можно приспособить бутылку из-под виски…

Проглядывая документы, Клюгман заметил, что отборщик Белого дома будет присутствовать на представлении «Авраама Линкольна» как раз через две недели. Естественно, лучшие самодеятельные номера жильцов приберегут для этого вечера. Так что «Братья Дункан и Бутылочный оркестр барочной музыки» должны и впрямь показать класс, дабы удостоиться такой чести. К тому же недостатка в музыкальных номерах не было — и Клюгман даже думал, что некоторые жильцы подготовили гораздо более занимательную программу. В конце концов, что там хотели показать эти братцы — бутылки? Даже без электронного резонатора? Впрочем…

— Ну ладно, — сказал он Дойлу. — Я согласен.

— С вашей стороны это высшее проявление человечности, — проговорил капеллан, причем с такой сентиментальной улыбкой, что Клюгману стало даже противно. — И я думаю, что мы все получим удовольствие от того, как братья Дункан исполняют на своих неподражаемых бутылках Баха и Вивальди.

Клюгман поморщился, но кивнул.

Настал долгожданный вечер. Они уже шли в актовый зал на первом этаже здания, и тут Иэн Дункан увидел, что за братцем бежит плоское многоногое существо. Этот марсианин, папула. Он резко остановился.

— Ты взял ее с собой?

Эл невозмутимо ответил:

— Ты что, не понимаешь? Разве нам не нужна победа?

Иэн помялся и сказал:

— Не такой ценой.

Конечно, он все понял. Папула загипнотизирует зал. Так, как она утягивала в космопарк зазевавшихся прохожих с тротуара. Она использует свои способности экстрасенса, и люди примут нужное братьям Дункан решение. Вот так и действуют продавцы подержанных катеров, а ты ожидал чего-то другого? Такие мысли роились в голове Иэна. Брат не испытывал по этому поводу никаких угрызений совести. Не получается выиграть с помощью игры на бутылках — отлично, выиграем с помощью папулы.

— Да ладно тебе, — всплеснул руками Эл. — Ты что, враг себе? Мы всего-то чуть-чуть манипулируем подсознанием клиента — что в этом такого? Все сэйлз-менеджеры с прошлого века используют, чтоб ты знал, этот старинный, весьма респектабельный метод — надо же как-то завоевывать симпатии публики. И вообще просто попробуй трезво оценить ситуацию. Мы же на бутылках несколько лет уже не играли.

И он потрогал пульт управления на поясе. Папула тут же подбежала поближе. И тут Эл снова дотронулся до пульта…

И в голове Иэна тут же мелькнуло: «А почему бы и нет?» Все так поступают.

С трудом он выговорил:

— Эл, ну-ка прекрати меня… облучать.

Эл пожал плечами. И вброшенная извне мысль истаяла из разума Иэна. И все же осадок остался. Он уже не считал себя стопроцентно правым.

— По сравнению с оборудованием Николь это все детская игра в крысу, — процедил Эд, заметив неуверенность у него на лице. — Мы тут с папулами возжаемся, а она из телика сделала планетарный инструмент промывания мозгов — вот о чем нужно думать, Иэн. Вот этого нужно бояться. Папула, конечно, действует грубо, и ты знаешь, что тебя облапошили. А вот когда ты слушаешь Николь, в тебя закладывают нужные мысли исподволь и…

— Ничего не желаю об этом знать, — отрезал Иэн. — Я просто знаю, что если мы не победим, если не сумеем пробиться в Белый дом, мне, к примеру, жить больше незачем и не для чего. И вот эту идею мне никто не внушал. Я так чувствую, и это моя собственная мысль, черт побери.

Он открыл дверь, и Эл вошел в актовый зал, придерживая бутылку. Иэн пошел следом, и через мгновение оба они стояли на сцене лицом к полузаполненному залу.

— Ты когда-нибудь ее видел? — спросил Эл.

— Я ее каждый день вижу.

— В смысле, живьем. Ну как — лично. Так сказать, во плоти.

— Конечно, нет, — удивился Иэн.

Собственно, он затем и стремился одержать победу и попасть в Белый дом. Чтобы увидеть ее вживую, а не просто на экране телевизора. Тогда его мечты сбудутся, а давнее жгучее желание — осуществится.

— А я видел, — покивал Эл. — Однажды я приземлился с космопарком на главной улице Шревпорта, Луизиана. Дело было рано-рано утром, не позже восьми. И я увидел — правительственные машины едут. И решил — ну точно, полиция, надо ноги уносить. Но нет, оказалось, это эскорт мотоциклистов, и с ними Николь. Ехала перерезать ленточку на открытии какого-то многоквартирного дома, самого большого в штате.

— Ну да, конечно, — пробормотал Иэн. — «Поль Баньян».

Футбольная команда «Авраама Линкольна» ежегодно встречалась с командой этого здания — и всегда проигрывала. В «Поле Баньяне» проживало более десяти тысяч человек, все из управленцев.

В здание селили только активных членов Партии, и жилье считалось эксклюзивным. Ну и ежемесячную плату там тоже взимали эксклюзивно заоблачную.

— Ты бы ее видел, — задумчиво проговорил Эл.

Он сидел лицом к залу, поставив бутылку на колено. Папулу он запнул под стул — подальше от любопытных глаз.

— Да, — пробормотал он. — Да. Она совсем не такая, как в телевизоре. Да.

Иэн покивал. Ему вдруг стало страшно — их же буквально через пару минут объявят. Вот оно, последнее испытание.

Эл заметил, что братец нервно вцепился в кувшин, и спросил:

— Ну что, задействуем папулу? Слово за тобой.

И он вопросильно поднял бровь.

Иэн сглотнул и ответил:

— Задействуем.

— Отлично, — кивнул Эл и сунул руку за пазуху.

И неторопливо щелкнул рычажками.

Папула тут же вылезла из-под стула, забавно покачивая усиками и моргая глазками.

И тут же зал оживился. Люди привставали, чтобы получше разглядеть происходящее на сцене, некоторые радостно захихикали.

— Смотрите, — ахнул кто-то — ах да, это же старик Джо Перд, непосредственный, как ребенок. — Это же папула!

Женщина встала, чтобы лучше было видно, и Иэн подумал: «Конечно. Все любят папулу». Мы выиграем конкурс — даже если не притронемся к бутылкам. А потом — что? Встретимся с Николь, но станем ли счастливее? А если нет? Неужели все, что останется нам от победы, — это глубокое, безнадежное чувство неудовлетворенности? Боль, тоска по несбыточному?

Однако отступать уже поздно. Двери актового зала закрылись, Дон Клюгман поднялся и постучал, призывая публику к тишине.

— Итак, друзья, — сказал он в пристегнутый к лацкану микрофон. — Начнем наш скромный конкурс талантов. Надеюсь, вам понравятся номера нашей самодеятельности. Как вы видели в программках, первым выступит замечательный дуэт «Братья Дункан и их Классические бутылки». Они сыграют попурри из медодий Баха и Генделя, да так, что вы устанете подпевать и отобьете ладони!

И он насмешливо подмигнул Иэну и Элу: мол, как я вас объявил, а, ребята? Здорово, правда?

Но Эл не обращал на доморощенного конферансье никакого внимания. Он нажимал кнопки на пульте и внимательно оглядывал зал. А потом подхватил бутылку, глянул на брата и стукнул ногой.

И они начали с «Маленькой фуги соль-минор»: Эл дунул в горлышко, и по залу разнеслась чудесная мелодия.

Бум-бум-бум-бум. Бум-бада-бум, бум-бум. Они дули и дули, и щеки их стали красными.

Папула походила по сцене, а потом улеглась — очень смешно и по-дурацки дрыгаясь — прямо в первом ряду. И принялась за работу.

Когда Эдвард Стоун прочел в местной стенгазете, вывешенной рядом с кафетерием, что братья Дункан выиграли конкурс и отборщик рекомендовал их в Белый дом, он почувствовал, что земля уходит у него из-под ног. Как? Он дважды перечитал радостное объявление. Нет, не может быть. Этот нервный раболепный человечек не мог, просто никак не мог победить в конкурсе.

Он надул отборщика. Да, точно. Тест по политической подготовке он не сдал — но прошел. Так и здесь, как-то он подмухлевал с результатами. Он слышал, как играли братья Дункан — они играли хорошо, но не так чтобы очень хорошо. В смысле, все было неплохо, но… интуиция подсказывала, что здесь что-то не так.

В глубине души Стоун злился. И жалел, что подделал оценки Дункана, когда проверял тест. А ведь я вывел его на дорогу к успеху, вдруг посетила его неожиданная мысль. И теперь он поедет прямиком в Белый дом.

А ведь неудивительно, что Дункан так плохо написал тест по политической подготовке. Он же репетировал! Играл на бутылке! И у него совсем не осталось времени на обыденные занятия, которые поглощают окружающих. Наверно, здорово быть артистом, с горечью подумал Стоун. Правила на тебя не распространяются, делай что хочешь.

И он меня облапошил. Обвел вокруг пальца!

Стоун решительным шагом прошел по коридору второго этажа и постучался в офис капеллана. Дверь отворилась, и он увидел, что священник сидит за столом и что-то пишет. На изборожденном морщинами лице читалась неподдельная усталость.

— Мнэ… святой отец, — пробормотал Стоун. — Я бы хотел исповедаться. Не могли бы вы уделить мне немного времени. А то я просто места себе не нахожу. В смысле, грехи мои сокрушают дух мой.

Патрик Дойл потер лоб и кивнул.

— Божечки, — пробормотал он. — Да что с вами такое, граждане, — то густо, то пусто. Сегодня уже десятеро здесь побывало, и все исповедаться пришли. Ладно, проходите.

И он ткнул пальцем в нишу.

— Присаживайтесь к «Исповеднику», цепляйте провода. Я послушаю, а пока позаполняю формы 4-10 из Бойза.

Эдгара Стоуна переполнял праведный гнев — настолько сильно переполнял, что у него аж руки дрожали, пока он прикреплял электроды к нужным местам черепа. Потом он взял микрофон и начал исповедь. Бобины с пленкой пришли в движение.

— Руководствуясь ложным чувством жалости, — начал он, — я нарушил устав здания. Но меня больше беспокоит не сам проступок, а причины, по которым я его совершил. Ибо сам поступок есть лишь следствие неправильного отношения к соседям. Этот человек, мистер Дункан, плохо написал тест по «рел-полу», и я понял, что его могут выгнать из здания. И я посочувствовал ему, ибо подсознательно считаю себя неудачником, полагаю, что не состоялся ни как жилец этого здания, ни как человек, и потому я завысил его оценки, и таким образом он прошел тест. Естественно, мистер Дункан должен пройти его заново, а мои оценки следует признать недействительными.

Он поглядел на капеллана, но тот никак не отреагировал на сказанное.

И тем не менее этого признания будет достаточно, чтобы покончить с Иэном Дунканом и его «Классическими бутылками».

«Исповедник», мигая лампочками, анализировал его исповедь. Потом аппарат выплюнул перфокарту. Дойл устало поднялся на ноги, взял карту и долго ее изучал. Потом вскинул взгляд.

— Мистер Стоун, — сказал он, — здесь сказано, что ваша исповедь — вовсе не исповедь. Что вы на самом деле думаете по этому поводу? Идите-ка присядьте и расскажите все заново. Вы, похоже, не слишком глубоко заглянули в себя и не облегчили совесть. И я советую начать исповедь с признания того, что вы солгали на исповеди — причем солгали сознательно.

— Ничего подобного, — попытался возразить Стоун, но даже для его собственного слуха голос прозвучал неубедительно. — А давайте обойдемся без формальностей? Я ведь и в самом деле подделал результаты теста Дункана. Хотя, возможно, причины, по которым я это сделал…

Дойл перебил его:

— А вы, случайно, не завидуете Дункану? Из-за его успеха на конкурсе? Из-за того, что он в Белый дом поедет?

Ответом стало молчание.

Потом Стоун признался:

— Вполне возможно. Но это никак не отменяет того факта, что Дункан не имеет права жить в этом здании. Его следует изгнать — что бы я по поводу его теста ни думал. Вы загляните в Устав жилтоварищества. Я точно знаю, что там есть пункт как раз для подобных ситуаций.

— Но вы не можете покинуть мой кабинет, — мягко сказал капеллан, — пока не исповедуетесь. Аппарат должен удостоверить вашу искренность. А вы пытаетесь выгнать соседа из здания, руководствуясь исключительно собственными эмоциями. Сознайтесь в этом грехе, и тогда, возможно, мы обсудим с вами Устав и то, что он предусматривает в отношении Дункана.

Стоун застонал и снова нацепил электроды.

— Хорошо, — процедил он. — Я ненавижу Иэна Дункана, потому что он талатливый артист, а я нет. Я согласен подвергнуться суду двенадцати присяжных из числа жильцов здания и принять наложенное ими наказание за грех, однако я настаиваю, чтобы Дункан заново прошел тест! Я не отступлюсь, так и знайте! Он не имеет права жить здесь. Это против закона. Это аморально, в конце концов.

— Ну вот теперь вы по крайней мере не лжете, — покивал Дойл.

— На самом деле, — сказал Стоун, — мне понравилось, как они играли на бутылках. Музыка понравилась. Но я обязан действовать в интересах жилтоварищества.

«Исповедник» с издевательским — во всяком случае, так показалось Стоуну — щелчком выдал новую карту. А может, просто воображение разыгралось.

— Мда, похоже, вы все больше запутываетесь в показаниях, — вздохнул Дойл, читая написанное на карте. — Посмотрите.

И он протянул ее Стоуну.

— Ваш ум в смятении, вас разрывают противоречия. Когда вы последний раз исповедовались?

Стоун густо покраснел и промямлил:

— Ну… в прошлом августе, наверное. Тогда капелланом был Пепе Джоунз.

— Да уж, нам с вами предстоит серьезная совместная работа, — грустно покачал головой Дойл, закурил и откинулся в кресле.

Они решили, что в Белом доме начнут выступление с «Чаконы из партиты ре-минор» Баха — хотя, конечно, братья долго спорили и пререкались, прежде чем прийти к соглашению. Элу эта вещь всегда нравилась, несмотря на техническую сложность в виде двойных нот и прочих каверзных штук. Иэн даже думать о «Чаконе» побаивался. И теперь, когда они уже приняли решение, он очень жалел, что они не остановились на более простой «Пятой сюите для виолончели без аккомпанемента». Но теперь уж поздно сокрушаться. Эл отправил всю информацию о концерте в Белый дом, Харольду Слезаку, секретарю по АР — артистам и репертуару.

Эл успокаивал его, как мог:

— Ты, главное, не волнуйся. У меня в этом номере первая партия. Ты же не против быть второй бутылкой?

— Нет, — ответил Иэн.

На самом деле ему стало легче на душе. Эл взял на себя самое сложное.

А по тротуару перед входом в космопарк № 3 бродила папула, плавно и тихо перемещаясь в поисках клиентов. Часы показывали десять утра, и бедняг, которых можно было бы с прибылью облапошить, пока не наблюдалось. Сегодня космопарк приземлился среди холмов Окленда, штат Калифорния, прямо среди засаженных изогнувшимися под ветром деревьями улиц, в очень хорошем районе. Напротив космопарка высилось впечатляющее, хотя и странноватое на вид здание «Джо Луис»: огромный дом на тысячу с лишним квартир, в которых проживали в основном состоятельные негры. В утреннем свете здание выглядело особенно опрятным и ухоженным. Охранник при бляхе и пистолете зорко стерег вход, отгоняя всех, кто не жил в доме.

— Слезак одобрил программу, — напомнил Эл. — А может, Николь не захочет слушать «Чакону» — у нее своеобразный вкус, и она любит ставить перед артистами непростые задачи.

И тут Иэну живо представилась Николь. Вот она полулежит на огромной кровати в розовой ночной рубашке с рюшечками, рядом на подносе остывает завтрак, а она просматривает программки — одобрит, не одобрит? Она уже слышала про нас, подумал Иэн. Она знает о нашем существовании! Николь думает о нас — значит, мы существуем. Как ребенку необходимо присутствие матери, когда он занимается чем-то важным, так мы нуждаемся в оценивающем взгляде Николь — она вызывает нас к бытию, непроизвольно укореняя в реальности.

А когда она отводит от нас глаза — что? Что происходит? Что с нами случается? Неужели мы разлагаемся на микрочастицы и растворяемся в бездне забвения?

Да, подумал он. Возвращаемся в состояние первичного хаоса, распадаемся на атомы. Туда, откуда мы родом, — в мир небытия. В нем мы пребывали всю сознательную жизнь — и вот теперь у нас есть шанс вырваться.

— А еще, — добавил Эл, — она может вызвать нас на бис. А может даже попросить сыграть любимую мелодию. Я тут пособирал информацию, и вроде как она время от времеи просит исполнить «Веселого крестьянина» Шумана. Соображаешь, что к чему, да? Давай-ка порепетируем Шумана — мало ли что.

И он задумчиво погудел пару раз в бутылку.

— Я… не могу, — вдруг резко сказал Иэн. — Я…не в состоянии. Это слишком важно для меня, но я чувствую — что-то пойдет не так, мы ей не понравимся, и нам дадут пинка под зад. А мы… мы так и будем жить дальше с воспоминаниями о позоре.

— Слушай, — начал Эл. — У нас же есть папула. А это дает нам…

Тут он осекся. По направлению к космопарку по тротуару шел высокий, сутуловатый пожилой человек в дорогом — из натуральной ткани — синем костюме в мелкую полоску.

— Боже ж ты мой, это же Люк! Собственной персоной! — воскликнул Эл. Похоже, он не на шутку испугался. — Я его за всю жизнь всего пару раз видел. Проблемы какие-то, наверное…

— Ты бы папулу подозвал, — тихо сказал Иэн.

Потому что тварюшка резво побежала к Люку.

На лице Эла проступило до крайности изумленное выражение:

— Не получается!

Он отчаянно щелкал кнопками пульта:

— Она не слушается!

Папула подскочила к Люку, тот наклонился, подхватил ее и пошел к космопарку с папулой под мышкой.

— Он перехватил управление, — ахнул Эл.

И ошеломленно поглядел на брата.

Дверь крохотного офиса отворилась, и Люк вошел внутрь.

— Мы получили рапорт, что ты использовал ее во внеслужебное время в частных целях, — сказал он Элу низким, мрачным, ничего хорошего не обещающим голосом. — Тебя же предупреждали — это запрещено. Папулы — собственность космопарка, не оператора.

Эл растерянно пробормотал:

— Ну… эт самое… Люк… ну я…

— По-хорошему, тебя уволить надо, — сурово продолжил Люк. — Но у тебя продажи высокие. Поэтому так и быть, работай дальше. Но делишки свои устраивай без помощи служебного оборудования.

И он покрепче перехватил папулу и развернулся к двери.

— Так, время деньги, мне пора.

И он посмотрел на бутылку в руках у Эла.

— А это вообще не музыкальный инструмент. Это штука, в которую виски наливают.

Эл выдавил:

— Люк, полушай. Это ж реклама. Мы выступим перед Николь, и твоя сеть космопарков станет известной. Престижной, и все такое!

— А мне на фиг не сдалась эта престижность, — заявил Люк, остановившись перед дверью. — Я не собираюсь развлекать Николь Тибодо. Она делает с этим обществом все, что хочет, а я делаю с моими космопарками все, что хочу. Вот так. Она ко мне не лезет — и я к ней не лезу. И пусть так оно и остается. Позвони Слезаку и скажи, что вы не сможете выступить. И вообще забудь об этой чуши. Ты же взрослый человек, а занимаешься черт знает чем — сидишь и в бутылку дудишь, это кому сказать…

— А вот тут ты не прав! — с жаром возразил Эл. — Искусство не знает границ, и даже самые приземленные, обыденные вещи обретают в нем новую жизнь! И эти бутылки — не исключение!

Люк поковырялся во рту серебряной зубочисткой и заметил:

— Ну и как ты собираешься обаять Первую семью? Папулы-то у тебя больше нет. Как, не боишься провала?

Помочав, Эл сказал Иэну:

— Он прав. Мы получили это приглашение благодаря папуле. Но… да ладно, пошло оно все. Мы все равно выступим.

— А ты смелый парень, — заметил Люк. — Но глупый. И тем не менее, тем не менее… тебе удалось произвести на меня впечатление. Теперь я понимаю, почему у тебя продажи запредельно высокие — потому что ты никогда не сдаешься. Ладно, бери папулу в Белый дом. Но смотри, чтобы следующим утром она опять была в космопарке!

И он перебросил Элу круглое, похожее на жука существо. Тот схватил зверюшку и прижал к груди, словно большую подушку.

— Может, это, конечно, и реклама для нас, — продолжил Люк. — Но я знаю одно. Мы Николь не нравимся. Сколько людей ускользнули от нее — и все из-за нас. Мы — слабое место в мире мамочки, и мамочка знает это.

Он осклабился, показывая золотые зубы.

Эл пробормотал:

— Спасибо, Люк.

— Только вот что: папулой буду управлять я, — строго предупредил Люк. — Ну, на расстоянии. У меня все-таки опыта побольше. В конце концов, я же их придумал и запустил в производство.

— Да без проблем, — покивал Эл. — Я-то все равно буду на игре сосредоточен, куда мне еще папулу настраивать…

— Вот, — сказал Люк. — Я ж говорю: ты ж бутылку свою двумя руками держишь!

Люк говорил, Иэн слушал — и что-то его насторожило в голосе братцева начальста. Что-то Люк, похоже, замышляет… Но что? Так или иначе, выбора им не осталось — без папулы успеха им не видать. И конечно, Люк управится с ней виртуозно, он ведь только что показал класс, куда там Элу, и кроме того, правильно Люк заметил, что Эл, так или иначе, будет занят, когда играешь, не до возни с пультом. Но… что-то, что-то тут не то.

— Безумный Люк, — тихо сказал Иэн. — А ты когда-нибудь Николь видел? Ну, лично встречался с ней?

— Ну да, — не дрогнувшим голосом отозвался Люк. — Давно это было. Мы с отцом ездили по стране с кукольным театром. Нас и в Белый дом пригласили в конце концов.

— А что там случилось? — поинтересовался Иэн.

Люк помолчал, но все же ответил:

— А ей не понравилось. Она сказала что-то вроде — «какое безобразие, эти куклы неприлично выглядят».

И теперь ты ее ненавидишь. Вот оно что, подумал Иэн. Ты ее так и не простил.

— А они были неприличные? — спросил он Люка.

— Нет, — ответил тот. — Ну, правда, в одном акте мы стрип-шоу показывали, и куклы изображали девиц легкого поведения. Но никто ж не жаловался до этого. Отец очень расстроился, а мне… мне было плевать.

Его лицо не выражало ровным счетом ничего.

Эл проговорил:

— А что, Николь и тогда уже была Первой леди? Так давно?

— Конечно, — покивал Люк. — Она занимает этот пост вот уже семьдесят три года. Вы разве не знали?

— Но это невозможно, — разом откликнулись они.

— Еще как возможно, — сказал Люк. — Она сейчас совсем старушка. Бабулька. Но, думаю, еще ничего выглядит. Да вы сами все скоро увидите.

Иэн ошеломленно пробормотал:

— Но по телевизору…

— Ну, — засмеялся Люк. — По телевизору все, что угодно, покажут. На экране ей лет двадцать, не больше. Но вы сами-то в учебники истории загляните, там все написано. Эти факты никто ни от кого не скрывает.

А что нам за дело до фактов, подумал Иэн, если мы ее каждый день собственными глазами видим — и видим, что она по-прежнему молода и красива.

Люк, а ведь ты врешь. Это он тоже подумал. Мы же знаем, как все на самом деле. Все знаем. Вот брат мой видел Николь. Эл уж не стал бы врать, если б увидел старуху. Ты же ее ненавидишь. И поэтому клевещешь. Открытие потрясло его, и он повернулся к Люку спиной — не хотел больше иметь дела с очернителем. Ну если Николь семьдесят три года в Белом доме — ей что, девяносто, по-вашему? Его передернуло от самой мысли об этом, и он прогнал ее прочь. Ну, по крайней мере попытался прогнать.

— Удачи, ребятки, — сказал Люк, гоняя во рту зубочистку.

В ту ночь Иэну Дункану приснился страшный сон. За него цеплялась омерзительная старуха, морщинистая, с зелеными когтищами. Она нечленораздельно верещала и что-то требовала, но он не мог понять, что ей надо: ее голос, слова — все сливалось в шепелявое шипение, она шамкала беззубым ртом, булькала слюной, а та стекала по подбородку… Он попытался высвободиться из ее хватки…

— Божечки ты мой! — рявкнул над ухом Эл. — Проснись! Да проснись же, пора ехать! Нам через три часа нужно быть в Белом доме!

Николь. Вот оно что, сообразил Иэн и сел. В голове все спуталось. Это она мне снилась. Старая, усохшая — но все равно. Она.

— Понял-понял, — пробормотал он и, пошатываясь, встал с койки. — Слушай, Эл, — решился он спросить, — а если она действительно старуха? Ну, как Безумный Люк сказал? Что будем делать?

— Как что делать, — безмятежно отозвался брат. — На бутылках играть.

— Я этого не переживу, — застонал Иэн. — Я не умею приспосабливаться, никогда не умел, у меня хрупкая психика! Ой, нет, это кошмар, Люк управляет папулой, Николь — старуха, зачем мы туда поедем? Давай вернемся к прежней жизни! Каждый день будем видеть ее в телевизоре! И если повезет — один раз в жизни во плоти издалека, как ты в Шревпорте? Меня это устраивает, я доволен тем, что имею, мне нравится смотреть телевизор…

— Нет, — уперся Эл. — Раз начали, надо довести дело до конца. И помни: ты всегда можешь эмигрировать на Марс.

Космопарк уже взлетел и направлялся к Восточному побережью и Вашингтону Д.С.

Они приземлились, их встретил Слезак — круглый добродушный дяденька. Он тепло поприветствовал их, пожал руки и повел к служебному входу в Белый дом.

— У вас весьма непростая программа, — чуть ли не подпрыгивая от энтузиазма, вещал он. — Но если вы справитесь — отлично, мы очень рады, в смысле, Первая семья довольна, а в особенности рада Первая леди, ведь она так заинтересована в поддержке всех видов искусства, в особенности — оригинальных! Я прочитал ваши резюме, оказывается, вы делали первые шаги, слушая мелодии на старинных пластинках начала двадцатого века, 1920 года, правда? Вы слушали записи бутылочных оркестров, которые играли еще во времена Гражданской войны, так что вы — настоящие бутылочники, правда, играете классику, а не кантри?

— Да, сэр, — вежливо подтвердил Эл.

— А вы могли бы сыграть что-нибудь…эм… народное? Ну хоть один номер? — спросил Слезак, когда они прошли мимо охранников и вошли в Белый дом.

Перед ними тянулся бесконечный коридор: ковер на полу и через равные интервалы — искусственные свечи.

— Вот, к примеру, я бы предложил «Прощай, Сара Джейн». Вы ее играете? Если нет…

— Играем, — кратко ответил Эл. — Мы исполним ее ближе к концу выступления.

— Отлично, — воскликнул Слезак, вежливо пропуская их вперед. — Ах, а вы не будете столь любезны сказать, что за существо вы несете под мышкой? — И он подозрительно оглядел папулу. — Оно… живое?

— Это наше тотемное животное, — сказал Эл.

— В смысле — талисман на счастье?

— Именно, — подтвердил Эл. — Он помогает нам справиться с тревожностью.

И он погладил папулу по голове.

— А кроме того, оно принимает участие в выступлении. Мы играем, а оно танцует. Ну, знаете, как дрессированная обезьянка.

— Разрази меня гро-ооом… — восхищенно протянул Слезак — ответ Эла мгновенно рассеял его тревоги. — Понятно, понятно…О, Николь будет в восторге, несомненно, ей нравятся мохнатые милые зверюшки!

Они вошли в зал и увидели — ее.

Ох как ошибся, как ошибся Безумный Люк! Ибо она выглядела даже лучше, чем на экране, она предстала перед ними во всеоружии красоты, ибо они видели ее собственными глазами, потрясающе отчетливо, и ошеломленное зрение свидетельствовало: да, она явилась им, о да, она реальна! Ибо чувства — их не обманешь. И вот она сидела в светло-голубых джинсах, мокасинах и не до конца застегнутой белой рубашке, сквозь которую можно было увидеть — или вообразить себе — загорелую, гладкую кожу… О, как божественно неофициальна она сейчас! Вот так вот сидит — запросто, как обычная женщина. Стрижка короткая, волосы не скрывают очерка изящной шеи и ушей… И она, подумал Иэн, чертовски молода. Нет, ей и двадцати не дашь. И какая в ней ощущается жизненная сила — ах! Да, телевидение этого не передает, на экране не увидишь этого магнетизма, он не передаст тончайшей игры красок и совершенства силуэта…

— Ники, — сказал Слезак, — это те самые классические бутылочники.

Она покосилась на них, оторвавшись от чтения газеты. А потом — улыбнулась.

— Доброе утро, — проговорила она. — Вы уже завтракали? Не хотите ли булочек, канадского бекону и кофе?

Ее голос, странным образом, почему-то исходил не от самой Николь, а слышался откуда-то из верхней части комнаты, из-под потолка. Он поднял глаза и увидел там ряд колонок. А потом понял, что их от Николь отделяет стеклянная стена — видимо, в целях безопасности. Он почувствовал легкое разочарование, но потом осознал ее необходимость. А если с ней что-нибудь случится?..

— Мы уже ели, миссис Тибодо, — заверил Первую леди Эл. — Спасибо.

Он тоже смотрел вверх, на колонки.

«Мы ели миссис Тибодо», — вдруг пришла Иэну в голову дикая, дурацкая мысль. А разве на самом деле все не наоборот? Вот она сидит перед нами в джинсах и белой рубашке, и разве не она нас пожирает?

Тут вошел Президент, Тофик Нигел — стройный, подвижный, смуглый. Он подошел к Николь, та подняла голову и проговорила:

— Смотри, Тоффи, они привели папулу! Здорово, правда?

— Да, — сказал Президент, улыбаясь.

И встал за креслом супруги.

— А я могу на нее посмотреть? — спросила Эла Николь. — Пусть подойдет.

И она подала знак, и стекло стало подниматься.

Эл опустил папулу на пол, и та побежала к Николь. Тварюшка проскользнула в щель под барьером и прыгнула на колени к Первой леди. Та тут же подняла ее сильными, уверенными руками и присмотрелась.

— Тьфу, — наконец вынесла она вердикт. — Она не настоящая. Это кукла.

— Они вымерли, — отозвался Эл. — Это всем известно. Но эта папула — точная копия живой папулы, восстановленная согласно данным археологов.

И он сделал шаг вперед…

И стеклянная стена опустилась обратно. Эл оказался отрезан от папулы и стоял, смешно разинув рот. Похоже, он встревожился. А потом машинально потыкал в кнопки пульта у себя на поясе. Папула никак не отреагировала. Потом все-таки пошевелилась. Выскользнула из рук Николь и спрыгнула обратно на пол. Николь восторженно ахнула, глаза повеселели.

— Дорогая, хочешь такую же? — спросил ее супруг. — Мы немедленно достанем. Даже нескольких, если захочешь.

— А что она умеет? — спросила Николь, обращаясь к Элу.

Слезак радостно доложил:

— Мэм, она танцует под музыку, у нее прекрасное чувство ритма, не правда ли, мистер Дункан? Может, сыграте какую-нибудь коротенькую пьеску? Чтобы миссис Тибодо посмотрела на танец?

И он радостно потер ладошки.

Эл с Иэном переглянулись.

— К-конечно… — пробормотал Эл. — Мнэ… мы могли бы сыграть пьеску Шуберта, коротенькую, называется «Форель». Иэн, давай, начинаем.

И он вынул бутылку из чехла и неловко поднял. Иэн сделал то же самое.

— Я Эл Дункан, первая… ээээ… бутылка. А рядом со мной — мой брат Иэн. Вторая… бутылка. Мы рады представить вашему вниманию несколько классических пьес в нашей оригинальной аранжировке. Итак, пьеса Шуберта «Форель».

Он кивнул, и они начали.

Бум, бум, бам-ба-бам ббуууум бум бамбам…

Николь захихикала.

Ну вот и все. Провал, подумал Иэн. Боже, вот оно, самое страшное: в ее глазах мы — посмешище. Он перестал играть. Эл продолжил, щеки покраснели от усилий. Он не обращал внимания на то, что Николь поднесла ладошку ко рту, чтобы артисты не видели — она смеется, смеется над ними и их жалкими усилиями. Эл все играл и играл, до самого финала, а потом опустил бутылку.

— Папула, — проговорила Николь, сдерживая смех. — Она не танцевала. Даже не двинулась с места — почему?

И тут она все-таки расхохоталась.

Эл, запинаясь, ответил:

— Я… я не могу ее включить. Она… в общем, она сейчас на дистанционном управлении.

И сурово сказал папуле:

— Пляши, кому говорят!

— Ох, вы меня уморите сегодня, — заулыбалась Николь. — Смотри, — и она обернулась к мужу, — ему приходится просить ее станцевать! Эй, папула-шмапула с Марса, ну-ка танцуй! Кому говорят, папула-не-папула с Марса! Танцуй, куколка!

И она легонько пнула зверюшку носком ноги — мол, давай, шевелись.

— Ну же, механический зверек, древний-древний зверек на электрическом приводе! Станцуй нам, пожалуйста!

Папула шевельнулась. И вдруг — прыгнула на Николь! Прыгнула — и укусила!

Николь завизжала. Раздался резкий хлопок, и папула разлетелась в мелкую пыль. Из тени выступил охранник с винтовкой в руках, он внимательно оглядел Первую леди и маленькие вихри праха — все, что осталось от рехнувшейся игрушки. Лицо у него было спокойное, но винтовка дрожала вместе с руками. Эл принялся тихо ругаться, снова и снова повторяя три или четыре слова, нараспев, снова и снова.

— Люк, — вдруг сказал он Иэну. — Он сделал это. Отомстил. Все, нам конец.

Цвет сошел с его лица, он выглядел донельзя усталым. Машинально он принялся пихать обратно в чехол свою бутылку, привычно упаковывая ее шаг за шагом.

— Вы арестованы, — за их спинами появился еще один охранник.

И наставил на них пистолет.

— Естественно, мы арестованы, — с отсутствующим видом проговорил Эл.

Его голова безвольно покачивалась, и он беспрестанно кивал.

— Мы же ни в чем не виноваты, поэтому, конечно, как же нас не арестовать…

Николь, опираясь на руку мужа, поднялась на ноги и подошла к Элу и Иэну.

— Она меня укусила, потому что я смеялась над вами? — спокойно спросила Первая леди.

Рядом стоял и промакивал испарину со лба Слезак. Он молчал, просто невидяще смотрел на них.

— Извините, — проговорила Николь. — Она на меня рассердилась, да? Очень жаль, я бы хотела вас послушать.

— Это дело рук Люка, — проговорил Эл.

— Люка, — повторила Николь и смерила его изучающим взглядом. — Безумца Люка, вы хотите сказать? Он торгует подержанными космическими кораблями, и бизнес у него не то чтобы очень легальный… Да, я знаю, кто это. Я его помню.

И она посмотрела на мужа:

— Его тоже надо арестовать.

— Как скажешь, дорогая, — сказал он, что-то быстро записывая на листе бумаги.

Николь медленно проговорила:

— А выступление… вы просто использовали его как предлог, чтобы проникнуть внутрь. Ради совершения враждебных действий. Правда? Совершить преступление против государственной власти. Нам необходимо заново рассмотреть вопрос о допуске в Белый дом артистов… похоже, мы ошиблись, приглашая всех подряд. Таким образом сюда проникают враждебно настроенные элементы. Извините.

Она выглядела бледной и подавленной. Теперь она стояла, сложив руки на груди, и перекатывалась с носка на пятку. И над чем-то размышляла.

— Николь, поверьте… — начал было Эл.

Все так же не выходя из раздумий, она отозвалась:

— Я не Николь. Не называйте меня так. Николь Тибодо умерла, причем очень давно. Я — Кейт Руперт, четвертая по счету женщина, занявшая ее место. Я просто актриса, внешне на нее похожая. Это моя работа, но когда происходит что-то вроде этого, я жалею, что подписала контракт. Власти у меня, кстати, никакой нет. Где-то — я не знаю где — заседает совет, который и принимает все решения. А я их никого ни разу не видела. — И спросила мужа: — Они же знают про это, правда?

— Да, дорогая, — сказал он. — Им все рассказали.

— Видите ли, — проговорила она, обращаясь к Элу. — Даже у Президента больше полномочий, чем у меня.

И она бледно улыбнулась.

Эл пробормотал:

— И сколько раз на вас покушались?

— Шесть. Или семь, — ответила она. — В основном психопаты. Мне сказали что-то про неудовлетворенный эдипов комплекс. Впрочем, не все ли равно. — И она повернулась к мужу. — Мне кажется, эти двое…

И она ткнула пальцем в Эла и Иэна.

— Они не знают, что на самом деле происходит. Возможно, они невиновны.

А мужу и Слезаку и охранникам она сказала:

— Неужели так необходимо их ликвидировать? Мне кажется, было бы проще стереть часть их воспоминаний и отпустить. Это же будет достаточно, правда?

Супруг Первой леди пожал плечами:

— Если ты этого хочешь — пожалуйста, без проблем.

— Да, — кивнула она. — Я бы предпочла это. Так мне будет легче работать дальше. Отвезите их в клинику в Бетесде, а потом отпустите. И запустите уже следующих артистов.

Охранник ткнул Иэну в спину дулом пистолета:

— Вниз по коридору, пожалуйста.

— Хорошо, хорошо, — пробормотал Иэн, все еще сжимая свою бутылку.

Что произошло, напряженно думал он. Ничего не понимаю. Эта женщина — она не Николь. Более того, Николь… ее больше нет! Это же ужасно, но… значит, есть только лицо на экране телевизора, иллюзия, а за ней… за ней стоит группа людей, которая всем заправляет! Совет, так она сказала? Но… кто они такие? Как они сумели прибрать к рукам власть? А кто-нибудь знает правду? А узнает? Мы зашли так далеко, мы узнали, как оно все тут на самом деле. Ну, почти узнали… узнали, что на самом деле стоит за иллюзией… Но остальным-то они расскажут? Хотя какая разница… Как…

— Прощай, — сказал ему Эл.

— Что? — ужаснулся Иэн. — Почему ты прощаешься со мной, брат? Они же нас отпустят, правда?

Эл ответил:

— Мы не будем помнить друг друга. Правду тебе говорю — они не позволят нам хранить такие воспоминания, не позволят помнить про родственные связи. Так что… — И он протянул руку. — Прощай, Иэн. Мы все-таки попали в Белый дом. Ты этого не вспомнишь, но это правда. Мы сделали это.

И он криво усмехнулся.

— Вперед проходим, — строго сказал им охранник.

Они все еще сжимали в руках свои бутылки. И медленно шли вниз по коридору. К двери, за которой их ждал медицинский фургон.

Иэн Дункан обнаружил, что стоит на пустынном перекрестке. А кругом темно. И на улице очень холодно. Он стоял и растерянно смигивал на прожекторы над погрузочной станцией монорельсовой дороги. Как он здесь оказался? Странно… Он поглядел на часы — восемь. Ох, а как же собрание? В Ночь Всех Святых в здании собрание! Мысли лениво барахтались в голове.

Нет, я не могу пропустить еще одно собрание, решил он. Два подряд — это же огромный штраф. Я так разорюсь. Нет, надо идти домой.

Впереди высилось знакомое здание — башенки и ряды окон огромного, длинного фасада «Авраама Линкольна». Он спешил, здание приближалось, он глубоко дышал, стараясь не сбиваться с шага. Наверное, опоздал. Собрание закончилось, подумал он. Свет в огромном центральном актовом зале не горел. Черт, выругался он про себя.

— Собрание закончилось? В День Всех Святых собрание же?.. — путано спросил он швейцара, врываясь в вестибюль с удостоверением личности наперевес.

— Вы, мистер Дункан, что-то перепутали, — любезно ответил швейцар, пряча в кобуру пистолет. — Это вчера День Всех Святых был, а сегодня пятница.

Что-то тут не так, сказал себе Иэн. Но вслух ничего говорить не стал. Он просто кивнул и быстро пошел к лифту.

Он вышел из лифта на своем этаже, и тут открылась дверь, а из нее кто-то осторожно поманил его, то и дело оглядываясь по сторонам.

— Дункан, привет…

Это был Корли. Тоже оглядываясь по сторонам — потому что подобные встречи могли обернуться бедой, — Иэн подошел поближе:

— Что случилось?

— Слух прошел, — быстро и пугано пробормотал Корли. — Что-то насчет твоего последнего «рел-пола», ну, теста. Что-то там с ним не то. В общем, они завтра тебя собираются то ли в пять, то ли в шесть утра поднять и устроить блиц-опрос.

И он снова быстренько окинул взглядом коридор.

— Ты бы про конец 1980-х почитал, плюс выучил историю религиозно-коллективистских движений. Понял?

— Ага, — благодарно покивал Иэн. — Огромное спасибо. Может, когда-нибудь я сумею отблагода…

Но Корли захлопнул дверь, и Иэн остался в коридоре один-одинешенек.

Как приятно, когда тебе помогают соседи, подумал он, заходя в свою квартиру. А ведь он меня практически спас — иначе как пить дать выгнали бы меня из здания…

В квартире ему разом стало полегче. Вот на столе лежат, разложенные, книги по политической истории Соединенных Штатов, такие знакомые-знакомые… Буду заниматься всю ночь напролет, решил он. Потому что этот тест нужно сдать. Другого выхода нет.

Чтобы не уснуть, он включил телевизор. И тут же знакомое, приятное присутствие Первой леди заполонило комнату.

— …а сегодня вечером мы послушаем музыку, — говорила она. — Сегодня перед нами выступит квартет саксофонистов. Они исполнят мелодии из опер Вагнера, в том числе из моей любимой, «Нюрнбергские мейстрезингеры». Надеюсь, что всем вам придется по душе эта музыка, столь обогащающая наши умы и сердца. А затем по личной просьбе моего супруга Президента перед вами выступит столь любезный публике знаменитый виолончелист Генри ЛеКлерк с произведениями Джерома Керна и Коула Портера.

Она улыбнулась, и Иэн Дункан, сидя за заваленным книгами столом, улыбнулся в ответ.

А ведь, наверно, здорово было бы выступить в Белом доме, подумал он. Играть прямо в присутствии Первой леди. Жаль, я так и не выучился ни на каком музыкальном инструменте. Актер из меня никакой, стихов не пишу, не танцую и не пою — ничего, словом, не умею. На что надеяться такому, как я? Вот если бы я родился в семье музыкантов и отец или же братья учили меня с детства…

Он мрачно нацарапал пару строчек, конспектируя историю прихода к власти Французской Христианской фашистской партии в 1975 году. А потом гипноз экрана пересилил, и он отложил ручку и развернулся к телевизору. Николь как раз показывала образец дельфтской плитки, которая ей так понравилась, как она объяснила, в магазинчике в Вермонте. Какие прекрасные чистые цвета… он смотрел, как завороженный, как ее длинные тонкие пальцы ласкают блестящую эмалевую поверхность.

— Видите эту плитку? — говорила Николь своим низким, хрипловатым голосом. — Разве вам не хотелось бы иметь такую же? Правда, красивая?

— Да, — закивал Иэн Дункан.

— А скажите, кто из вас хотел бы увидеть такую плитку? — весело спросила Николь. — Поднимите руки!

Исполненный надежд Иэн тут же поднял руку.

— Да, я вижу, вам всем нравится эта плитка! — проговорила Николь, ослепительно и в то же время ласково улыбаясь. — Возможно, чуть позже мы снова посмотрим, что происходит в Белом доме! Как вам такая идея?

Прыгая в кресле, Иэн радостно прокричал:

— Да, конечно! Я только за!

Она улыбалась лично ему с экрана телевизора. Во всяком случае, так казалось. И он улыбнулся ей в ответ. А потом неохотно, словно придавленный огромной тяжестью, развернулся к книгам. Да уж, пора спуститься с небес на грешную землю — вот он, наш тяжкий земной удел…

За окном что-то грохнуло, и чей-то голос тоненько позвал:

— Иэн Дункан, вылезай, времени мало!

Развернувшись на сто восемьдесят градусов, он увидел, что в ночной темноте за окном повисла какая-то яйцеобразная конструкция. А в ней сидел человек и энергично махал рукой, требуя выйти наружу. Яйцо издало громкое пшшшшшш, огонь втянулся в сопла, и сидевший в аппарате человек откинул крышку люка и высунулся наружу.

Они что, уже пришли меня тестировать? Таким вопросом задавался Иэн Дункан. Он встал, и тут же навалилось отчаяние. Так быстро… О нет, я не готов, не готов…

Человек в летучем яйце развернул корабль, и белое пламя из дюз ударило в стену здания. Комната содрогнулась, полетели куски пластика. Окно разбилось от нестерпимого жара. В образовавшуюся дырку кричал человек. Он изо всех сил пытался вывести Иэна Дункана из ступора и махал руками:

— Эй, Дункан! Давай, поторапливайся! Я уж братца твоего подобрал, он на другом корабле летит!

И человек — пожилой, но очень ловкий — забросил себя в комнату. На нем красовался дорогущий синий в полоску костюм из натуральной ткани.

— Давай, нам пора! А то застукают! Ты что, совсем меня не помнишь? Надо же, и Эл не помнил. Слушай, ну они молодцы, снимаю шляпу…

Иэн Дункан вытаращился на незнакомца. Кто это? И кто такой Эл? И что вообще происходит?

— Да уж, мамочкины психиатры постарались на славу… хорошо вас уделали, да… — выдохнул незнакомец. — Бетесда, говорите, — ну там у них и специалисты! Надеюсь им не попасться в будущем!

И он подошел к Иэну и положил руку на плечо.

— Полиция закрывает все мои космопарки. Я улетаю на Марс и забираю тебя с собой. Давай, соберись. Я — Безумный Люк. Ты меня не помнишь, но потом вспомнишь. На Марсе — обязательно вспомнишь. И брата тоже. Давай. Пошли.

И Люк подпихнул его к дырке на месте окна, к висящему в воздухе яйцу — конечно, это был подержанный космический катер, точно, как я мог забыть, подумал Иэн.

— Ну ладно, я согласен, — пробомотал Иэн.

Непонятно, правда, зачем этому джентльмену забирать меня с собой. И что ему понадобится на Марсе? Зубная щетка, пижама, пальто? Он принялся судорожно оглядываться — в последний раз, в последний раз я вижу свою квартиру. Он это понял. Вдалеке завыли полицейские сирены.

Люк залез обратно в катер, Иэн взобрался на корабль следом — старик подал руку. По полу ползали ярко-оранжевые существа жучиного вида. Все они тут же приветственно замахали усиками. Папула, вдруг вспомнил он. Да, папула, точно.

Все будет хорошо, думали папулы. Ты, главное, не волнуйся. Безумный Люк залетел за тобой вовремя — в последний момент, можно сказать. А теперь — просто расслабься.

— Да, — проговорил Иэн.

Он прижался спиной к стенке корабля и расслабился. И впервые за много лет он почувствовал себя спокойно.

Корабль рванул вверх — прямо в ночное пустое небо, к новой планете и новой жизни.

1964

Водяной паук

(Waterspider)

I

Этим утром он начисто, до блеска, выбрил голову. Глядя в зеркало, Аарон Тоццо видел совсем другое — и увиденное весьма удручало его. Внутреннему зрению предстали пятнадцать заключенных из «Нахбарен Слагер»: росточком не больше дюйма, в корабле размером с детский мячик. Корабль улетал в космос со скоростью, практически равной скорости света, а людей на борту совершенно не интересовала их дальнейшая участь.

А самое неприятное — это видение, судя по всему, отражало истинное положение дел.

Он насухо вытер голову, втер в кожу питательное масло и только потом дотронулся до кнопки в горле. Установив контакт с коммутатором Бюро, Тоццо сказал:

— Я полагаю, что мы не сможем вернуть этих людей обратно. Но по крайней мере мы можем отказаться от дальнейших запусков.

Коммутатор записал его реплику, потом озвучил коллегам Тоццо. Они соглашались один за другим. Он слушал, как звонкую перекличку их голосов, надевая халат, блузон, тапочки и верхнюю накидку. Да, запуск корабля обернулся большой ошибкой, даже общественность уже была в курсе. Но…

— Но мы не откажемся от проекта. — Общий гвалт перекрыл голос Эдвина Фермети, непосредственного начальника Тоццо. — У нас уже набраны добровольцы.

— Оттуда же? Из «Нахбарен Слагер»? — спросил Тоццо.

Естественно, заключенные вызвались лететь: в лагере больше пяти-шести лет не протянешь. А если долетишь до Проксимы, получишь свободу. Выжившим просто будет запрещено возвращаться на пять обитаемых планет Солнечной системы.

— Неужели так важно, откуда они? — мягко поинтересовался Фермети.

Тоццо ответил:

— Нам следует заниматься оптимизацией американского Департамента Пенологии, а не пытаться покорить далекие звезды.

Ему вдруг нестерпимо захотелось подать в отставку со своей должности в Бюро по делам эмиграции и уйти в политику. И поставить во главу угла избирательной кампании требование реформ.

Потом он сел завтракать, и жена сочувственно похлопала его по плечу:

— Аарон, ты так и не сумел с этим разобраться, да?

— Нет, — коротко отозвался он. — А теперь мне и вовсе все равно.

Он не стал рассказывать супруге о других кораблях, набитых заключенными, — те тоже оказались пустой тратой человеческого материала. Правительство запрещало обсуждать дела Департамента с теми, кто в нем не работал.

— А они не смогут вернуться самостоятельно?

— Нет. Поскольку потеря массы произошла здесь, в Солнечной системе. Чтобы вернуться, им нужно набрать массу заново. В этом вся проблема.

И он мрачно отхлебнул чаю, стараясь не смотреть на супругу. Женщины, с легким презрением подумал он. Милые, но глупые.

— Им нужно вернуть потерянную массу, — повторил. — И все бы хорошо, если бы они летели по круговому маршруту. Но это же полет в один конец с целью основать колонию, а не экскурсия, после которой домой прилетаешь…

— А сколько им лететь до Проксимы? — полюбопытствовала Леонор. — Да еще в таком виде — они же уменьшены, с дюйм росточком, да?

— Четыре года.

Она широко распахнула глаза:

— Ух ты! Как здорово!

Сердито заворчав, Тоццо с грохотом отодвинулся от стола и поднялся. А забрали бы они эту дурищу, подумал он про себя, раз ей «здорово». Но нет, дура-то дура, а в добровольцы Леонор не пойдет.

Супруга тихо сказала:

— Значит, я была права. Бюро все-таки отправило людей в космос. Ты, считай, в этом только что признался.

Тоццо покраснел и прорычал:

— Не вздумай проболтаться! В особенности подружкам. А то я без работы останусь!

И он одарил женушку свирепым взглядом.

На этом неприятный разговор неприятно завершился, и Тоццо поехал в Бюро.

Он уже открывал дверь кабинета, как в коридоре показался Эдвин Фермети. Начальник поздоровался и спросил:

— Думаешь, Дональд Нилс сейчас где-нибудь на планете в орбите Проксимы?

Нилз, знаменитый убийца, вызвался добровольцем на космический корабль.

— Размером, хе-хе, с муравьишку. И таскает, бедняжка, кусочек сахару в пять раз себя больше!

— Не смешно, — отрезал Тоццо.

Фермети пожал плечами:

— Да я просто повеселить тебя хотел, пессимизм, как говорится, развеять. Думаю, мы все, конечно, расстроены и подавлены.

И он зашел в кабинет вслед за Тоццо.

— Может, нам самим в добровольцы записаться? В следующий полет?

Говорил он вполне серьезно, и Тоццо даже быстренько обернулся — не смеется ли?

— Шутка, — засмеялся Фермети.

— Еще один такой полет — и я подам в отставку.

— Не спеши с решениями, — твердо проговорил Фермети. — У нас есть идея.

В кабинет прогулочным шагом забрел коллега Тоццо Крей Джилли. Фермети сообщил им обоим:

— Мы попробуем получить формулу возвращения через провидцев.

Глазки начальника насмешливо вспыхнули, когда он увидел их реакцию.

Джилли ошеломленно пробормотал:

— Но… ведь провидцев… их нет. Они умерли все. Их уничтожили указом Президента двадцать лет назад.

Тоццо идея тоже впечатлила. Он задумчиво проговорил:

— Хотите залезть в прошлое и вытащить оттуда провидца. Да, Фермети?

— Ну… да, — покивал начальник. — Мы станем искать наш объект в прошлом. Вернемся в золотой век предвиденья. В двадцатый век.

Тоццо сначала не понял, о чем речь, а потом сообразил — ах вот оно что.

В первой половине двадцатого века появилось огромное количество провидцев — людей, способных читать в будущем. Их стало так много, что они создали особую организацию с филиалами в Лос-Анджелесе, Нью-Йорке, Сан-Франциско и Пенсильвании. Провидцы поддерживали тесный контакт и выпускали журналы, которые пользовались популярностью в течение нескольких десятилетий. Открыто и смело члены гильдии провидцев описывали в своих статьях будущее человечества. И все же общество — в целом — не обращало особого внимания на их работы.

Тоццо медленно проговорил:

— Так, давайте начистоту. Вы собираетесь задействовать временные драги Департамента Археологии, чтобы вычерпать из прошлого знаменитого провидца?

Фермети кивнул:

— Да. И доставить его сюда. Чтобы он нам помог с формулой.

— Но как? Как он сможет нам помочь? Он же только собственное будущее может видеть!

Фермети ответил:

— В Библиотеке Конгресса мы уже получили доступ к полному собранию выпущенных в двадцатом веке провидцами журналов.

И он криво улыбнулся Тоццо и Джилли, явно наслаждаясь ситуацией.

— Я надеюсь — и думаю, что надеюсь не зря, — что среди работ мы найдем и статью, посвященную непосредственно вопросу возвращения массы. Статистика говорит, что у нас хорошие шансы найти такой материал. Они писали практически обо всех аспектах существования цивилизации будущего.

Помолчав, Джилли сказал:

— Очень умно. Думаю, это действительно хорошая идея. Полеты к звездам со скоростью света еще могут стать реальностью.

Тоццо кисло заметил:

— Ну да, главное, чтобы заключенные не перевелись.

И тем не менее идея начальства пришлась ему по душе. К тому же ему действительно хотелось повстречаться с кем-нибудь из знаменитых провидцев двадцатого века. Жаль, их время было коротким, хотя и славным. И давным-давно прошло.

Впрочем, почему коротким? Если считать его не с Г.Д. Уэллса, а с Джонатана Свифта — не такое уж оно и короткое. Свифт написал о двух спутниках Марса и их своеобразных орбитах задолго до того, как телескопы подтвердили их существование. Так что в современных учебниках именно Свифта называли первым провидцем.

II

Компьютеры Библиотеки Конгресса очень быстро просканировали хрупкие пожелтевшие странички журналов — статью за статьей. И обнаружили единственную работу, касающуюся проблемы потери и возвращения массы как ключевого момента для перемещения от одной звездной системы к другой. Формулу Эйнштейна (с увеличением скорости пропорционально увеличивается масса объекта) никто и не думал оспаривать, поэтому в двадцатом веке никто не обратил вниманя на статью, которая вышла в августе 1955 года в провидческом журнале «Если».

Тоццо сидел в кабинете Фермети бок о бок с начальством и жадно читал фотокопию древней работы. Статья называлась «Ночной полет» и объемом похвастаться не могла — так, пара тысяч слов. Фермети с Тоццо проглотили ее буквально залпом. Читали молча и быстро, впитывая информацию.

— Ну? — поинтересовался Фермети, когда они закончили.

Тоццо пробормотал:

— Сомнений нет. Это точно наш Проект. Правда, часть деталей переврана. К примеру, он называет Бюро по делам эмиграции «Дальний космос Инкорпорейтед» и называет его частной компанией.

Он заглянул в текст.

— Но штука и впрямь необычная, прямо мороз по коже. Ты совершенно точно выведен как Эдмонд Флетчер. Имена похожи, но не до конца угаданы. Как и все остальное, впрочем. А я — Элисон Торелли.

И он восхищенно покачал головой.

— Да уж, эти провидцы… они видели будущее под странным углом, но в общем и в целом…

— В общем и целом правильно, — жестко закончил Фермети. — Да, я согласен. В этом «Ночном полете» совершенно точно рассказывается о нас и о проекте Бюро. Правда, его тут называют «Водяной паук» — потому что подразумевается прыжок через пространство. Хм, а ведь и впрямь отличное название, как это мы сами до него не додумались. Может, так и назовем — чем черт не шутит?..

Тоццо медленно проговорил:

— Но провидец, который написал «Ночной полет»… он ни словом не обмолвился о формуле восстановления массы. Или потери массы… Он просто говорит: «у нас она есть». — Он взял копию и громко зачитал: «Торелли и его команда исследователей испытали существенные трудности с решением проблемы восстановления массы корабля и пассажиров в конце полета. Тем не менее они нашли ответ на этот вопрос. После жуткого инцидента с имплозией „Морского разведчика“, первого корабля, который…»

И Тоццо помахал бумагой:

— Собственно, вот и все. И какая нам с этого польза? Да, этот провидец знал о наших трудностях еще сто лет назад — но он же не привел ни единой формулы!

В комнате повисло молчание.

Наконец Фермети задумчиво проговорил:

— Но это вовсе не значит, что не знал этих формул. Сейчас нам доподлинно известно, что многие члены их гильдии были практикующими, часто весьма известными учеными.

И он просмотрел биографию Андерсона:

— Мда, когда он не использовал по назначению свою способность провидца, он работал в Калифорнийском университете. Анализировал состав куриного жира, мгм…

— Ты все еще хочешь воспользоваться временной драгой? Чтобы доставить его сюда, в настоящее?

Фермети покивал.

— Эх, жаль, что драга не работает в противоположном направлении. Если б можно было забраться в будущее, не пришлось бы рисковать жизнью этого провидца… как его там… — тут Фермети заглянул в статью, — этого Пола Андерсона.

Тоццо похолодел от страха:

— В смысле, рисковать жизнью?

— Может возникнуть проблема с обратным перемещением. Или… — тут Фермети красноречиво примолк, — мы можем потерять часть его тела по пути сюда. Ну или даже половину тела. Драга много раз сбоила, рассекая объекты пополам.

— Но этот человек — он же не заключенный из «Нахбарен Слагер», — ужаснулся Тоццо. — Случится что — никаких отговорок от тебя не примут…

Фермети вдруг заявил:

— А мы все сделаем, как надо. Опасность устраним следующим образом: за этим Полом Андерсоном в прошлое, в 1954 год, отправится команда моих людей. Они проследят за тем, чтобы он попал в драгу целиком. Не по пояс туда влез и не с одного боку — а целиком.

Итак, они приняли решение. Временная драга Департамента Археологии отправится в 1954 год и заберет оттуда провидца Пола Андерсона. Вот и все, смысла в дальнейших обсуждениях больше нет.

Департамент Археологии после тщательных разысканий предоставил следующие сведения: в сентябре 1954 года Пол Андерсон проживал в Беркли, штат Калифорния, на Гроув-стрит. Тогда же он посетил самую известную конференцию, собирающую провидцев со всех Соединенных Штатов, в гостинице «Сэр Фрэнсис Дрейк» в Сан-Франциско. Возможно, именно на той встрече провидцы и разработали общую стратегию поведения на будущий год, а Андерсон участвовал в обсуждении как один из экспертов.

— На самом деле все очень просто. — Фермети вводил в курс дела Тоццо и Джилли. — Мы пошлем в прошлое пару ребят. У них будут такие особые штуки… в общем, вложенные в прозрачный пластик бумажки с поддельными именами и указанием, что они члены всеамериканской организации провидцев. Эти штуки цепляют на лацкан пиджака. Естественно, они будут одеты по моде двадцатого века. Они найдут Пола Андерсона, вытащат его из толпы и отведут в сторонку.

— А говорить они что будут? — скептически поморщился Тоццо.

— Что они представляют не имеющую официальной регистрации, любительскую организацию провидцев в Бэттлскрик, штат Мичиган, и что они сконструировали любопытную штуку, напоминающую драгу для путешествий во времени из далекого будущего. И они просят мистера Андерсона, человека очень известного в своем времени, сфотографироваться рядом с их дурацким муляжом машины времени. А потом внутри его. Наши разыскания указывают на то, что Андерсон был добродушным и общительным человеком, а кроме того, на этих ежегодных конференциях по вопросам стратегии он был подвержен некоторым приступам беспричинного оптимизма в результате тесного общения в компании товарищей.

Тоццо задумчиво спросил:

— Ты хочешь сказать, что он клей от моделек нюхал? Их еще нюхачами потом называли?

Со слабой улыбкой Фермети ответил:

— Да нет, вряд ли. На самом деле подобное увлечение распространилось среди подростков лишь десять лет спустя. Нет. Я имею в виду употребление алкоголя.

— Вот оно что, — покивал Тоццо.

Фермети продолжил:

— Однако нас могут поджидать трудности вот какого рода. Конференция явно проводится под прикрытием, иначе чем объяснить тот факт, что супруга Андерсона, Карен, явилась на конгресс в костюме девы из свиты Венеры: в расшитом блестками бюстгальтере, мини-юбке и шлеме, а также с новорожденной дочерью Астрид на руках. Андерсон, правда, прибыл без маскировки: как большинство провидцев двадцатого века, он человек спокойный, со стабильной психикой и приступами тревожности не страдает. Так или иначе, но в перерывах между заседаниями провидцы будут общаться в кулуарах, причем не в присутствии супруг, обычно в такие моменты они играют в покер, спорят, а некоторые из них, как сказано, косячат…

— Косячат?..

— Мммм… да, если быть точным, в исследовании сказано, что они забивают косяки — что бы это ни значило. Так вот, они будут собираться небольшими группами в кулуарах, и именно во время такого перерыва мы его и похитим. Гостей много, так что его сразу не хватятся. Мы собираемся вернуть его примерно в то же время, с погрешностью в несколько часов в ту или другую сторону, хотя лучше не возвращать его на несколько часов раньше — два Пола Андерсона на конференции могут вызвать некоторое замешательство среди гостей…

Тоццо восхищенно заметил:

— По мне, так план безупречный.

— Я рад, что тебе нравится, — резко отозвался Фермети. — Потому что ты входишь в состав группы захвата.

Тоццо обрадовался:

— Отлично, тогда я пошел изучать быт и нравы середины двадцатого века.

И он взял со стола еще один номер «Если». Он датировался маем 1971 года и заинтересовал Тоццо сразу, едва тот увидел обложку. Конечно, люди из 1954 года не видели его. Но еще увидят. А увидев — никогда не смогут забыть.

Он пролистал журнал и убедился: да, они собираются выпускать поглавно пособие Рэя Брэдбери. Называлось оно «Ловец человеков», и в своей работе великий лос-анджелесский провидец поведал человечеству о жуткой Гутманианской революции, которая вскоре должна была прокатиться по всем планетам Солнечной системы. Брэдбери предупреждал, что заигрывания с Гутманом плохо кончатся, но его — естественно — никто не послушал. Что ж, Гутман уже мертв, его сторонники рассеяны — хотя и совершают время от времени отдельные террористические акты. Но если бы люди прислушались к словам Брэдбери…

— А что ты хмуришься? — спросил Фермети. — Не хочешь в прошлое?

— Хочу, — задумчиво проговорил Тоццо. — Но это же страшная ответственность. Мы будем иметь дело не с обычными людьми — а с провидцами.

— Да, это истинная правда, — торжественно кивнул Фермети.

III

Двадцать четыре часа спустя Аарон Тоццо стоял перед зеркалом, одетый по моде середины двадцатого века, и думал: интересно, Андерсон клюнет на их удочку? А в драгу — полезет?

Костюм подобрали отлично — он выглядел стопроцентно достоверным. Тоццо даже приклеили обычную для того времени бороду по пояс длиной и длинные, с загнутыми кончиками усы, которые были так популярны в США в пятидесятые годы. На голове у него красовался парик — и какой!

Как известно, парики в то время стали безмерно популярны, и мужчины, и женщины носили огромные напудренные сооружения из искусственных волос очень ярких цветов: красные, зеленые, синие — и, конечно, очень прилично выглядевшие серые. Да, такие парики составляли одну из самых забавных особенностей моды двадцатого века.

Тоццо очень нравился его парик — ярко-красный, более того — аутентичный. Его сняли с выставки Лос-Анджелесского музея культурной истории, и куратор клятвенно заверил его, что парик мужской, а не женский. Подлинность экземпляра повышала их шансы проскочить незамеченными. Их, конечно, никто не сможет принять за людей из далекого будущего.

И все же Тоццо чувствовал легкое беспокойство.

Так или иначе, пора начинать действовать. Вперед, Аарон! Напарником в этом деле ему назначили Джилли. Они залезли в драгу, Тоццо уселся за пульт управления. Департамент Археологии выдал им подробную инструкцию по пользованию агрегатом. Сейчас она лежала перед ним, открытая на нужной странице. Джилли захлопнул люк, и Тоццо взял быка за рога (кстати, выражение, характерное для речи двадцатого века) и запустил драгу.

На пульте замигали огоньки. Они неслись назад в прошлое, в 1954 год, на конференцию провидцев в Сан-Франциско.

Рядом, погрузившись в словарь, сидел Джилли и пытался выучить характерные для двадцатого века обороты:

— «Приехали, миста…» — Тут Джилли растерянно откашлялся. — «Здесь был Килрой», — пробормотал он следом. — «Чево такова?», «Ты чо, давай сдавай», «Не танцы а скукотень»…

Он потряс головой.

— Что-то я ничего в этих выражениях не понимаю, — пожаловался он Тоццо. — «Валим отсюда»…

Тут загорелся красный свет — машина времени прибывала к пункту назначения. Через несколько мгновений рев турбин стих.

Они приземлились на тротуаре прямо перед входом в гостиницу «Сэр Фрэнсис Дрейк» в Сан-Франциско.

Мимо них плелись — пешком! Вы только подумайте — пешком! — люди в архаичной одежде. Ни одной монорельсовой дороги, только поверхностный транспорт. А какие пробки, подумал Тоццо. Автомобили и автобусы еле ползли, буквально бампер к бамперу. Постовой в синей униформе отчаянно махал рукой, подгоняя их, но Тоццо прекрасно видел: бесполезно, организация движения оставляет желать лучшего.

— Пора приступать ко второй фазе операции, — сказал Джилли.

Но он тоже стоял, вытаращившись на ползущие по дороге машины.

— Бог ты мой, — наконец сказал он. — Ты только посмотри на эти юбки у женщин — они же колени не прикрывают! И как женщины не умирают от венчикового вируса?

— Не знаю, — покачал головой Тоццо. — Зато точно знаю вот что: нам пора! Идем в гостиницу!

Очень осторожно они открыли люк машины времени и высунулись наружу. И только тогда Тоццо собразил — ошибка! Они ошиблись! С самого начала!

Кругом — чисто выбритые мужчины! Ни одного бородатого!

— Джилли, — быстро проговорил он. — Нам нужно срочно снять наши бороды и усы!

И тут же сдернул бороду с подбородка Джилли. А вот с париками они угадали. Практически все прохожие были в головных уборах или в чем-то в этом роде, лысых мужчин Тоццо видел совсем мало — раз-два и обчелся. Женщины тоже щеголяли в роскошных париках. Хотя… а парики ли это? А вдруг?.. Вдруг это настоящие волосы?!

Так или иначе, но их с Джилли маскировка выглядела вполне приемлемой. Итак, вперед, в гостницу «Сэр Фрэнсис Дрейк»!

Они мгновенно проскочили через толпу на тротуаре — люди этого времени двигались невероятно медленно, просто как черепахи! — и оказались в невероятно старомодном холле гостицы. Да тут как в музее! Тоццо немедленно пожалел, что они не могут задержаться здесь подольше…

— Как наши удостоверения? — Джилли явно нервничал. — Нас не засекут?

Ошибка с излишней растительностью на лице выбила его из колеи.

Они навесили на каждый лацкан по табличке с фальшивыми именами. Похоже, это сработало. Их никто не заподозрил: они уже поднимались на лифте, а точнее, подъемнике, на нужный этаж.

Они вышли из подъемника и оказались в просторном фойе. Кругом толпились люди: мужчины, все как один чисто выбритые, в париках естественных цветов, стояли и болтали. Отовсюду слышались взрывы смеха. Вокруг без явной цели перемещались симпатичные женщины, затянутые в одежду, которую тогда называли лосины. Эти лосины плотно облегали ноги дам, и хотя по моде двадцатого века груди полагалось прикрывать, выглядели те, надо сказать, впечатляюще даже в прикрытом виде.

Вполголоса Джилли заметил:

— Я потрясен, коллега. Ведь в этой комнате собрались наиболее…

— Я знаю, — пробормотал Тоццо.

Да уж, Проект может немного пождать. Когда им еще представится уникальный шанс увидеть всех этих провидцев, послушать, что они скажут — даже поговорить с ними!

Тут в фойе показался высокий привлекательный мужчина в темном костюме, отблескивавшем какой-то синтетической искрой. Мужчина носил очки, волосы у него были темными, выглядел он подтянуто. На пластиковой карточке легко читалось имя… Тоццо вгляделся.

Высокий красивый мужчина оказался Альфредом Элтоном ван Вогтом!

Какой-то гражданин — наверное, один из почитателей таланта провидцев — вдруг подскочил к ван Вогту и затараторил:

— А я вот прочитал обе редакции «Мира Нуль-А» и все-таки вот эту штуку с памятью не очень понял. Ну, знаете, ближе к концу которая. Вы не могли бы объяснить, что конкретно вы имели в виду? И еще вот этот момент с деревом, когда…

Ван Вогт остановился. Ласково улыбнулся гражданину и сказал:

— Я вам открою один секрет. Я начинаю писать на определенный сюжет, а потом этот сюжет… ну, скажем, исчерпывает себя. Поэтому мне нужно начать писать новый, чтобы завершить историю.

Тоццо подошел, чтобы послушать. Воистину, ван Вогт обладал ощутимым магнетизмом. Высокий. Думающий о высоком. О духовности. Да, подумал про себя Тоццо, вот они, верные слова: исцеляющая духовность. Праведность, внутренний стержень — вот что чувствовалось в этом потрясающем человеке.

Вдруг ван Вогт проговорил:

— О, а вот и мои штаны несут!

И, даже не взглянув больше на своего преданного почитателя, зашагал прочь и замешался в толпу.

У Тоццо закружилась голова. Неужели это правда? Он и впрямь только что видел и слышал Альфреда ван Вогта?!

— Смотри, — прошептал Джилли, отчаянно дергая его за рукав. — Вот этот гигант с лицом гения — ну, который вон там сидит… это же Говард Браун! Он издавал — точнее, сейчас издает — провидческий журнал «Удивительное».

— Мне пора на самолет, — жалобно сообщал Браун окружающим.

Он тревожно поглядывал по сторонам — что весьма странно сочеталось с его внешностью, ведь Браун был вылитый гений…

— Интересно, — проговорил, блестя глазами, Джилли, — а доктор Азимов — здесь?

Нужно спросить, решился Тоццо.

И он решительно подошел к девушке в светлом парике и зеленых лосинах. И с хорошо поставленным акцентом двадцатого века спросил:

— А где доктор Азимов?

— А я откуда знаю? — ответила девушка.

— Так он здесь, мисс?

— Понятия не имею, — ответила она.

Джилли снова потянул Тоццо за рукав:

— Ты не забыл — нам Пол Андерсон нужен! Конечно, с девушкой поговорить всегда приятно…

— Я просто хотел узнать, здесь ли Азимов, — сурово отозвался Тоццо.

В конце концов, Айзек Азимов — ни много ни мало, основатель индустрии позитронной роботехники двадцать первого века. Как же ему здесь не быть?

Дородный, крепкий мужчина прошествовал мимо, и Тоццо увидел, что это Джек Вэнс. Вэнс, подумалось ему, выглядит не как провидец, а как охотник на медведей! Надо быть с ним поаккуратнее, решил Тоццо. Такой, если что, одной левой нас зашибет…

И тут он заметил, что Джилли оживленно беседует с дамочкой в зеленых лосинах.

— Мюррей Лейнстер?! — воскликнул Джилли. — Тот самый Лейнстер, чьи работы по параллельным временным потокам до сих находятся в центре внимания научного сообщества? Разве он…

— А я знаю, штоле? — со скучающим видом процедила девица и отвернулась.

В противоположном конце зала вокруг какого-то человека собралась целая группа слушателей. Они ловили каждое слово оратора, а тот воодушевленно вещал:

— … что ж, если некоторые, подобно Говарду Брауну, предпочитают воздушный транспорт — отлично. Только вот я считаю, что летать самолетом — опасно. Я вот — не летаю. Более того, даже в машине ездить опасно. Поэтому я предпочитаю не ездить на машине. Я предпочитаю лежать на спине, вот.

На человеке красовался парик с короткой стрижкой, костюм украшал галстук-бабочка. Лицо у него было приятное, круглое и добродушное, а вот глаза смотрели как-то очень пристально.

Да это же Рэй Брэдбери! Тоццо тут же пошел на голос, как зачарованный.

— Стой! — сердито зашептал ему вслед Джилли. — Ты что, забыл, зачем мы здесь?

И тут за спиной Брэдбери за стойкой бара Тоццо углядел пожилого человека с обветренным лицом в очочках и коричневом костюме. Тот сидел и неторопливо потягивал что-то из бокала. Тоццо сразу же признал его по рисункам в ранних изданиях Гернсбека. Это был уникальный, потрясающей силы провидец из Нью-Мексико по имени Джек Вильямсон.

— «Легион времени» — классная штука, лучшая фантастика, что я читал. И длиной, опять же, с целый роман! — радовался рядом с провидцем какой-то гражданин — тоже, видать, из горячих поклонников.

Вильямсон довольно кивал, слушая комплименты.

— Ну, изначально я рассказ на этот сюжет хотел написать, — важно произнес он. — Но потом замысел разросся до романа. Мне он тоже очень нравится.

Джилли вышел в соседнюю комнату. Там он увидел за столом двух женщин и мужчину — они оживленно беседовали. Одну женщину — темноволосую, приятной внешности, в платье с открытыми плечами, звали — судя по бейджику — Эвелин Пейдж, а вот ее соседка повыше ростом оказалась знаменитой Маргарет Сен-Клер. Джилли тут же сказал:

— Миссис Сен-Клер, ваша статья «Алый шестиногий» в сентябрьском номере «Если» за 1959 год — потрясающая…

И тут он осекся.

Потому что Маргарет Сен-Клер еще не написала эту работу. На самом деле она даже о ней не подозревала. Джилли удушливо покраснел и попятился.

— Извините, — пробормотал он. — Извините, я, наверное, что-то перепутал.

Маргарет Сен-Клер подняла бровь и улыбнулась:

— Говорите, в сентябрьском номере за 1959 год? Вы что, человек из будущего?

— Чудик какой-то, — бросила Эвелин Пейдж и заметила: — Давайте продолжим.

И смерила Джилли холодным взглядом.

— Итак, Боб, насколько я понимаю, ты хочешь сказать, что…

Она обращалась к сидевшему напротив человеку, и тут Джилли к вящему своему восторгу осознал, что жутко, в гроб краше кладут выглядящий гражданин по имени Боб — не кто иной, как Роберт Блох.

Джилли ахнул:

— Мистер Блох, ваша статья в «Галакси» — «Отпуск», она была…

— Друг мой, вы опять ошиблись, — мягко поправил его Робер Блох. — Я не писал рассказа с таким названием.

Боже правый, похолодел Джилли. Опять я облажался! Эта статья — она ведь тоже еще не написана! Так, надо убираться отсюда. И он попятился к Тоццо… и обнаружил, что напарник застыл, как статуя.

Тоццо выдавил:

— Вижу Андерсона.

Джилли обернулся — и тоже окаменел.

Они ведь тщательно изучили представленные Библиотекой Конгресса изображения. И вот он стоял перед ними во плоти — высокий, худой, с прямой осанкой — на самом деле даже слишком худой, если не тощий, с вьющимися волосами — или это был парик? Глаза под стеклами очков добродушно поблескивали. В руке он держал стакан с виски и о чем-то живо беседовал с парой других провидцев. Похоже, Андерсону на конференции очень нравилось.

— Хм, хм, видите ли, — говорил он — Тоццо и Джилли как раз подкрались поближе и теперь слышали каждое слово. — Простите, что вы сказали?

И Андерсон приложил к уху ладонь, чтобы лучше расслышать слова другого провидца.

— Ах да, да, вы правы.

И кивнул.

— Мнэ, Тони, мда, да, я с тобой на сто процентов согласен…

Тут Тоццо понял, что другой провидец — это не кто иной, как великий Тони Бучер, чье предчувствие религиозного обновления следующего века оказалось таким точным — практически сверхъестественно точным. Он практически слово в слово описал Чудо в Пещере, робота, который при нем присутствовал… Тоццо оглядел великого человека с подобающим случаю благоговейным страхом. А потом снова обратил взгляд на Андерсона.

— Пол, — сказал другой провидец. — Я тебе скажу, как итальянцы выперли бы британцев из своей страны, если бы те все-таки решились в 1943 на оккупацию. Британцы останавливались бы в гостиницах — самых лучших, естественно. А итальянцы драли бы с них три шкуры.

— О да, да, — улыбаясь, покивал Андерсон, в глазах запрыгали веселые искорки. — А анличане, как истинные джентльмены, делали бы вид, что ничего не замечают.

— Но съезжали бы на следующий же день, — сказал провидец, и все засмеялись.

Все, кроме Джилли и Тоццо.

— Мистер Андерсон, — дрожащим от напряжения голосом выговорил Тоццо, — мы — провидцы-любители, у нас кружок в Бэттлкрике, штат Мичиган. Мы бы очень хотели сфотографироваться с вами рядом с нашей моделью машины времени.

— Простите? — переспросил Андерсон, прикладывая ладонь к уху.

Тоццо повторил, пытаясь перекричать шум и гам вокруг. На этот раз Андерсон, похоже, все расслышал.

— А, мгм, где же она? — вежливо поинтересовался провидец.

— Внизу, у входа в гостиницу стоит, — сказал Джилли. — Тяжелая, сюда не затащишь.

— Ну… если это, мгм, ненадолго, — пробормотал Андерсон. — Хотя, конечно, это ненадолго, что это я.

И он извинился перед остальными и пошел вслед за Джилли и Тоццо к лифту.

— Время строить паровые двигатели, — крикнул им вслед какой-то здоровяк. — Слышишь, Пол? Паровые двигатели!

— Нам вниз, — нервно заметил Тоццо.

— Раз вниз — идите вниз головой! — радостно сообщил им провидец.

И с улыбкой помахал рукой. Приехал лифт, и они втроем зашли в него.

— Крис сегодня в отличном настроении, — заметил Андерсон.

— Бьюсь об заклад, что да, — щегольнул выученным выражением Джилли.

— А Боб Хайнлайн здесь? — поинтересовался у Тоццо Андерсон, пока они ехали вниз. — Я так понял, что они с Милдред Клингермен отправились потолковать о кошечках и с тех пор их никто больше не видел.

— Ну, тут уж ничего не попишешь, — ввернул Джилли еще одно почерпнутое из словаря фразеологизмов двадцатого века выражение.

Андерсон снова приставил ладонь к уху, улыбнулся, явно не зная, что сказать, но ничего так и не ответил.

Наконец, они вышли из гостиницы. Увидев драгу, Андерсон изумленно заморгал.

— Ох ты ж в бога душу, — пробомотал он, осторожно подходя к машине. — Вот это агрегат. О, я, мнэ, буду, мнэ, счастлив сфотографироваться рядом с этим чудом техники.

И он выпрямился во весь рост, стараясь принять импозантную позу — что едва ли получилось из-за худобы. И улыбнулся — тепло и почти нежно. Прямо как давеча в фойе.

— Ну, как я выгляжу? — робко поинтересовался Андерсон.

Джилли щелкнул фотоаппаратом — кстати, настоящим, из двадцатого века, выданным в «Смитсониане».

— А теперь давайте я вас внутри ее щелкну, — попросил он и посмотрел на Тоццо.

— Да-да, конечно, давайте, — проговорил Пол Андерсон и залез в драгу.

— Ух ты! Карен бы, мнэ, понравилось, — послышался изнутри его голос. — Черт, жаль, что она этого не видит…

Тоццо быстро залез следом. Джилли мгновенно захлопнул люк. Напарник уже сидел за пультом управления, глядя в инструкцию, и бодро нажимал на кнопки.

Турбины заревели, но Андерсон, похоже, не слышал — он широко раскрытыми от удивления глазами рассматривал пульт управления.

— Боже правый… — выдавил он наконец.

Драга быстро переместила их в настоящее, но Андерсон и этого не заметил — настолько заворожили его мигающие огоньки и рычаги под руками Тоццо.

IV

Фермети уже ждал их.

— Мистер Андерсон, — проговорил он. — Это невероятная честь для всех нас.

И протянул провидцу руку. Однако тот таращился в открытый люк, не обращая на протянутую руку никакого внимания: Андерсона интересовал только открывающийся на город вид.

— Мнэ-эээ… — протянул он. Щека провидца нервно дергалась. — Это… мгм… что?

Наверное, его интересует устройство монорельсовой дороги, решил Тоццо. Странно, что монорельс кажется ему чем-то невероятным, вроде как в Сиэттле во времена Андерсона уже было что-то такое… хотя… может, было, но позже? Так или иначе, но лицо провидца выражало глубокое изумление.

— Индивидуальный монорельсовый транспорт, — проговорил Тоццо, подойдя поближе. — В ваше время вагоны были общими, для нескольких людей. А потом от каждого дома построили отдельный монорельсовый съезд. То есть гражданин теперь выводит свой вагончик из гаража и следует на нем к терминалу, на котором пристраивается в хвост к коллективному поезду. Видите?

Но выражение лица Андерсона почему-то не поменялось. Напротив, оно стало еще более удивленным.

— Ээээ… — протянул он, — но… что вы хотите этим сказать — «в мое время»? Я умер? — Теперь он выглядел сердито. — И вообще я думал, что тот свет — он больше на Валгаллу похож. Со всякими там викингами и прочими штуками. А тут… футуристический какой-то дизайн.

— Вы не умерли, мистер Андерсон, — успокоил провидца Фермети. — Просто вы сейчас испытываете культурный шок — ведь вы перенеслись из середины двадцатого века в середину двадцать первого. Сэр, я должен честно признаться: мы вас немножко похитили. Но мы вернем вас обратно! Даю вам честное — личное и официальное — слово.

Андерсон разинул рот, но не издал ни звука. Он продолжал молча таращиться на город.

Знаменитый убийца Дональд Нилс сидел в библиотеке межзвездного корабля Бюро по делам эмиграции и понимал, что по земным меркам его рост сейчас не превышает и дюйма. Нилс злобно выругался.

— Сволочи! Это жестоко! Бесчеловечно! — прошипел он. — Это антиконституционно, наконец!

Потом он припомнил, что сам вызвался добровольцем — лишь бы убраться из «Нахбарен Слагер». Проклятая дыра, подумал он. Ну что ж, по крайней мере он действительно из нее выбрался.

И еще подумал: ну и что, что с дюйм ростом. Зато стал капитаном этого чертова корабля. А доберемся до Проксимы — так я стану капитаном всей чертовой звездной системы. Не зря он с Гутманом учился, правда? А это будет покруче, чем «Нахбарен Слагер».

Заместитель, Пит Бэйли, заглянул в библиотеку и сказал:

— Нилс, я тут посмотрел микрофильм того журнала, ну, старого провидческого, «Удивительное» называется. Ты мне там статью велел прочитать, «Равносторонняя Венера», про передачу материи. Так вот, по починке видеоаппратуры в Нью-Йорке мне равных не было, это факт. А вот что я такую штуку, как в статье, смастерю — не факт, Нилс. — И он злобно вытаращился на капитана: — Слишком много ты от меня хочешь, вот чего.

Нилс процедил:

— Мы должны вернуться на Землю.

— Неа-а, не выгорит, — помотал головой Бэйли. — Лучше давай на Проксиму настраиваться.

Нилс вызверился и смахнул со стола микрофильмы:

— Сволочи! Бюро это! Сволочи! Надули нас!

Бэйли пожал плечами:

— Зато жрачки полно. И библиотека хорошая. Опять же, кино в 3Д показывают каждый вечер.

— Пока будем до Проксимы лететь, — прорычал Нилс, — мы каждое твое кино… — тут он задумался, делая в уме подсчет, — по две тысячи раз посмотрим.

— Ну так не смотри, тебя что, заставляет кто? Потом можно их задом наперед крутить. А у тебя как дела? Раскопал чего?

— Да я тут смотрел микрофильм со статьей в «Космической фантастике», — задумчиво проговорил Нилс, — называется «Человеческий фактор». Там про перемещения со скоростью, превышающей скорость света. Типа как человек исчезает — а потом появляется. Какой-то парень по фамилии Коул типа должен это все дело усовершенствовать. Ну, так, во всяком случае, считал тот провидец.

И Нилс надолго задумался.

— А если построить корабль, который летает быстрее света, то можно и на Землю вернуться. И победить.

— Да ты рехнулся, — пожал плечами Бэйли.

Нилс смерил его мрачным взглядом:

— Я капитан. Забыл?

— Значит, — усмехнулся Бэйли, — капитан у нас псих. На Терру вернуться нельзя. Невозможно. Надо долететь до Проксимы и устроиться там. А о доме — забыть. Слава богу, у нас есть женщины на борту. И к тому же — ну вернемся мы, и что? Мы ж с дюйм ростом! Что мы сможем сделать? Да над нами просто обхохочутся — тоже мне, угроза…

— Пусть попробуют похохотать надо мной, — тихо и раздельно произнес Нилс.

Но он знал, что Бэйли прав. Они даже не знали, как посадить корабль на планету в орбите Проксимы — предстояло всесторонне изучить этот вопрос. Просмотреть кучу микрофильмов со статьями из провидческих журналов. Задача, кстати, стояла не из легких.

Но мы справимся, строго сказал себе Нилс. Главное — дисциплина на борту. Чтобы все делали то, что велено, и не задавали глупых вопросов.

Наклонившись, он запустил катушку с выпуском «Если» за декабрь 1962 года. Была там статья, в особенности его интересовавшая… Впрочем, у него четыре года в распоряжении: хватит времени, чтобы все прочесть, понять — и применить на практике.

Фермети сказал:

— Мистер Андерсон, наверняка ваши способности провидца подготовили вас к подобному.

Он изо всех сил пытался унять нервную дрожь в голосе.

— Вы что-то говорили насчет того, что сможете меня отправить обратно, — почти спокойно ответил Андерсон. — Так отправляйте, я готов.

Фермети обменялся быстрыми взглядами с Тоццо и Джилли и проговорил:

— Видите ли, у нас тут одна проблемка возникла. Собственно, поэтому мы вас в наш пространственно-временной континуум и перенесли. Видите ли…

— Нет, вы, мнэ, пожалуйста, мнэ, все же отправьте меня. Обратно, — перебил его Андерсон. — А то Карен будет волноваться.

И он завертел головой, поглядывая по сторонам.

— Я так и думал, что оно примерно так и будет выглядеть, — пробормотал он. Щека все еще подергивалась. — Примерно так я себе все и представлял… хотя… а что там такое торчит? Выглядит как причальная башня для аэростатов, раньше строили такие…

— А это, — ответил Тоццо, — молитвенная башня.

— Мистер Андерсон, — терпеливо принялся объяснять ситуацию Фермети, — у нас возникла проблема, решение которой вы предложили в статье «Ночной полет» за август 1955 года, опубликованной в журнале «Если». Потому что мы сумели изменить в меньшую сторону массу звездолета, а вот восстановить ее прежнее значение пока…

— Мнэ, вот оно что, мнэ, — обеспокоенно покивал Андерсон. — А я как раз над этим рассказиком работаю, да. Скотту хотел в ближайшие пару недель отослать.

И он пояснил:

— Скотт — это мой агент.

Фермети подумал и твердо сказал:

— Мистер Андерсон, скажите, пожалуйста, нам формулу восстановления массы тела.

— Мнэ-эээ… — опять замямлил Андерсон. — Ну да, восстановление массы — хороший термин, почему бы и нет… Да, пожалуй, я так и запишу, — и он покивал сам себе. — Да я, видите ли, формулу и не собирался приводить. Зачем лишние технические детали в рассказе? Хотя, если им так хочется, можно и формулу выдумать, без проблем…

И он опять умолк, погрузившись в собственные мысли. Все трое терпеливо ждали, однако Андерсон так ничего больше и не сказал.

— Но вы же провидец, — тихо проговорил наконец Фермети.

— Простите? — удивился Андерсон и снова поднес ладонь к уху. — Провидец?

И он стеснительно заулыбался:

— Ну что вы, какой провидец… Я знаю, что Джон во все это верит, но сам я считаю, что пара экспериментов в Университете Дьюка — не доказательство.

Фермети вытаращился на Андерсона. Потом спокойно сказал:

— Так. А теперь давайте вспомним первую статью в январском номере «Галакси» за 1953 год. Она называлась «Защитники», и там рассказывалось, что люди жили под землей, а роботы — на поверхности, и они создавали ложное впечатление, что идет война, а война давно закончилась, а роботы поставляли ложную информацию…

— Читал, — кивнул Пол Андерсон. — Хорошая вещь, только конец подкачал. Конец не ахти, да.

Фермети твердо продолжил:

— Но вы же понимаете, не правда ли, что именно в таких услових мы все оказались в 1996 году во время Третьей мировой войны? Что именно благодаря этой статье мы сумели понять, что наши роботы обманывают людей? Что буквально каждое слово этой статьи оказалось пророческими и…

— Это рассказ Филипа Дика, — кивнул Андерсон. — «Защитники», да.

— А вы с ним знакомы? — спросил Тоццо.

— Вчера на конвенте встретились, — пожал плечами Андерсон. — Впервые, кстати. Нервный такой парень, все жался и боялся чего-то.

Фермети вдруг спросил:

— Простите, я правильно понял, что никто из вас не понимает, что на самом деле вы обладаете провидческими способностями?

Теперь он так волновался, что голос весьма ощутимо дрожал.

— Ну да, — медленно ответил Андерсон. — Некоторые авторы, которые научную фантастику пишут, в это верят. Думаю, Алф ван Вогт верит, к примеру.

И он улыбнулся Фермети.

— Но как вы не понимаете! — вскипел тот. — Вы же описали в той своей статье — нас! Вы абсолютно точно рассказали все про Бюро и про Проект!

Андерсон некоторое время помолчал, а потом пробормотал:

— Божечки мои, нет, конечно. Разрази меня гром… Мнэ… спасибо, что сказали, мнэ…

Фермети развернулся к Тоццо и устало проговорил:

— Похоже, нам придется полностью переосмыслить наше понимание истории двадцатого века…

Тоццо непоколебимо ответил:

— Для наших целей абсолютно не важно, осознавали они себя провидцами или нет. Потому что способности у них, так или иначе, имеются.

Для него это оставалось непреложным фактом.

А вот Андерсон тем временем отошел в сторону и стоял теперь перед витриной сувенирного магазинчика.

— Интересные тут безделушки… Я бы Карен чего-нибудь прикупил — ну раз уж я здесь. Не могли бы вы… — Тут он вопросительно развернулся к Фермети. — Я бы хотел на минутку туда заскочить.

— Конечно, конечно, — сердито ответил тот.

Пол Андерсон тут же исчез в недрах магазина, а они остались наедине с только что обнрауженной проблемой.

— Вот что надо сделать, — сказал Фермети. — Нужно создать для него привычную обстановку. Посадить его, черт побери, за пишущую машинку! Нужно, чтобы он сел и написал статью о том, как звездолет теряет массу — а потом снова ее набирает. И абсолютно не важно, воспринимает ли он изложенное в статье как факты или нет. Потому что он, так или иначе, напишет чистую правду. Так. В «Смитсониане» среди экспонатов наверняка найдется пишущая машинка в рабочем состоянии. Стопка листов восемь с половиной дюймов на одиннадцать. Как вам такой вариант?

Тоццо подумал и отозвался:

— Вот я думаю, что зря мы его в магазин отпустили.

— Почему это? — изумился Фермети.

— А ведь он прав! — возбужденно замахал руками Джилли. — Андерсон сбежал — с концами! Он сказал, что пойдет подарок жене купить, а сам смылся!

Фермети смертельно побледнел и кинулся в сувенирную лавочку. Тоццо и Джилли побежали следом.

В магазине, естественно, никого не наблюдалось. Андерсон и впрямь от них сбежал.

Выскальзывая из задней двери, Андерсон подумал: врете, не догоните. Во всяком случае, прямо сейчас не поймаете.

А ему так хотелось провести здесь время с толком. Какой шанс! Будет что внукам потом рассказать…

Он подумал о дочке, Астрид, и его тут же посетила другая мысль: а ведь как-то придется возвращаться в 1954 год… Потому что там его ждут Карен с малышкой. Что бы он здесь ни нашел — возвращение неизбежно, а пребывание здесь — временно.

Однако пока суд да дело… сначала нужно найти библиотеку. Любую. И найти книжку по истории. И в этой книжке прочитать, что случилось после 1954 года.

Потому что, подумал он, я хочу знать, чем закончилась «холодная война» и противостояние США и России. А еще интересно, как там идет освоение космоса. Наверняка к 1975 году они отправят человека на Луну. А сейчас они наверняка летают в глубокий космос — черт, если у них машина времени есть, то уж звездолеты они точно сумели построить.

Впереди замаячила какая-то дверь. Открытая. Без колебаний Андерсон кинулся туда. Оказалось, что это магазин — правда, побольше, чем сувенирная лавка.

— Здравствуйте, сэр, — послышался голос, и к нему подошел лысый — похоже, они тут все лысые — человек.

Он оглядел волосы Андерсона, его одежду — хм, продавец вел себя вежливо и ничего не сказал. Но явно не одобрил увиденное.

— Чем могу помочь? — поинтерсовался он.

— Мнэ… — замялся Андерсон.

Что, интересно, здесь продают? Он осмотрелся. Кругом поблескивали какие-то странные электроприборы. Интересно, что это?

Тут клерк спросил:

— А вас, сэр, давно ли переобжимали?

— Что?! — удивился Андерсон.

Переобжимали? Это что еще такое?!

— Видите ли, прибыла весенняя коллекция: переобжиматели самых последних моделей, — сказал клерк и подошел к блестящей длинной штуке. — Да, — покивал он Полу, — судя по всему, вы немного симпатизируете интроверам — извините, сэр, не хочу обидеть, в смысле, нет ничего плохого или противозаконного в том, чтобы быть интровером.

Тут продавец захихикал.

— Просто вы, сэр, одеты уж больно странно. Наверное, сами шили? В смысле, ведь только интроверы сами себе одежду шьют. А вы ее, простите, — ткали?

И продавец скривился так, словно съел что-то гадкое.

— Нет, — покачал головой Пол. — На самом деле это мой выходной костюм.

— Хе-хе-хе, — послушно улыбнулся продавец. — Хорошая шутка, сэр, очень смешная. Но что у вас с головой? В смысле, вы уже несколько недель ее не брили!

— Неа-а, не брил, — согласился Андерсон. — Что ж, пожалуй, переобжиматель мне не помешает.

Видимо, здесь у всех есть такая штука. Наверняка это что-то вроде телевизора в двадцатом веке — нечто, без чего нельзя обойтись, если хочешь жить в цивилизованном мире.

— Семья большая? Сколько вас? — спросил продавец, замеряя длину рукава Пола.

— Трое, — ошеломленно ответил Пол.

— Младшему сколько?

— Дочка только что родилась, — ответил Андерсон.

Продавец побелел как мел.

— Уходите, — тихо сказал он. — А то полпол позову.

— Мнэ… что? Простите? — Полу показалось, что он не расслышал — и он приложил ладонь к уху.

— Вы преступник, — пробормотал продавец. — Вам место — в «Нахбарен Слагер»!

— Извините, что побеспокоил, — промямлил Пол, выпячиваясь из магазина на улицу.

Сквозь витрину он видел, как продавец все еще таращится ему вслед с выражением крайнего ужаса на лице.

— Вы, наверное, иностранец? — вдруг послышался голос.

Женский голос, кстати. Она остановила свое… транспортное средство… у самого тротуара. Транспортное средство жутко напоминало… кровать. Тут Пол присмотрелся и понял: а ведь это и в самом деле кровать! Женщина хитро поглядывала, но пугаться, как давешний продавец, не спешила. Темные глаза любопытно блестели, бритая голова выглядела странновато, конечно, но в общем и в целом женщина была сипматичная, даже красивая.

— Я… представитель иной культуры, — выдавил из себя Пол.

Отвести глаз от округлостей дамы не получалось. Интересно, здесь что, все женщины так одеваются? Открытые плечи — ладно. Но…

Плюс кровать. Кровать! Это как-то слишком. Чем она промышляет? Да еще и на глазах у всех! Что же это за общество за такое! Да уж, моральные принципы явно изменились…

— Не подскажете, как пройти в библиотеку? — спросил Пол, стараясь держаться подальше от дурацкого средства передвижения странной дамы.

А как, спрашивается, еще назвать кровать на колесиках с мотором и рычагом вместо руля?

Женщина ответила:

— Библиотека в одном шлаге отсюда.

— Мнэ… — пробормотал Пол. — А что такое шлаг?

— Ты что мне, парень, мозги компостируешь? — сурово отозвалась дама. Ее большей частью не прикрытое одеждой тело удушливо покраснело. — Не смешно, между прочим. И голова у тебя жутко выглядит — фу. Волосатая какая. Мозг мне это самое, голову не бреешь — думаешь, это прокатит?

Однако она не трогалась с места, ее колесное сооружение продолжало стоять, где стояло. Женщина снова посмотрела на Пола — причем без враждебности.

— С другой стороны, может, тебе помощь нужна? — наконец решила она. — Наверное, тебя стоит пожалеть. Ты ведь понимаешь, что полпол в любой момент тебя арестовать может?

Пол ответил:

— А мы не могли бы сесть где-нибудь и выпить по чашечке кофе — я приглашаю, кстати. И поговорить. Мне действительно нужно знать, как пройти в библиотеку.

— Хорошо, пойдем, — согласилась женщина. — Правда, я понятия не имею, что такое этот кофе. Но если тронешь меня — буду взвякусаться, учти.

— Не надо меня взвякусать, — испугался Пол. — Я ничего такого плохого делать вам не собираюсь. Мне просто нужно кое-что узнать. Найти кой-какие исторические сведения.

И тут ему пришло в голову: хм, а если найдутся какие-нибудь материалы касательно технологий двадцать первого века! Вот что тоже может пригодиться!

Интересно, что бы такое утащить обратно в 1954 год? Какую книжищу? И он принялся лихорадочно думать: альманах? Словарь? Нет, лучше всего — школьный учебник. Какое-нибудь научно-популярное издание с обзором основных достижений для неспециалистов. Скажем, учебник за седьмой класс — пойдет. Надо будет оторвать обложку, а страницы запихнуть под пиджак…

Пол спросил:

— А где тут ближайшая школа?

Да, надо поторапливаться. Сомнений нет, они уже идут по его следу.

— А что такое школа? — удивилась женщина.

— Ну, куда дети ходят! — в свою очередь, удивился Пол.

Женщина тихо проговорила:

— Бедняга. Ты и впрямь не в себе…

V

Некоторое время Тоццо, Фермети и Джилли просто стояли и молчали. А потом Тоццо, стараясь изо всех сил говорить ровно и спокойно, произнес:

— Ну вы же понимаете, правда, что с ним сейчас произойдет? Его арестует полпол. Немедленно. И отмонорейлит в «Нахбарен Слагер». Потому что у него внешность неправильная. Кстати, возможно, он уже там.

Фермети тут же очнулся от раздумий и рванул к ближайшему видеофону.

— Так, я сейчас свяжусь с администрацией «Нахбарен Слагер». Поговорю с Поттером. Ему, кажется, можно доверять.

На экране возникло темное, широкое лицо майора Поттера.

— О, Фермети, привет. Еще заключенных отправить, да? — И он захихикал. — Да вы их изводите быстрее, чем мы, хе-хе…

За спиной Поттера виднелся огромный прогулочный двор гигантского концентрационного лагеря для интернированных лиц. По двору бродили преступники — политические и обычные, — разминали ноги, играли в дурацкие скучные игры. Такие затягивались на месяцы, и заключенные, как только их выпускали из рабочих камер, тут же принимались за эти нехитрые занятия.

— Нам нужно, — четко выговорил Фермети, — чтобы к вам не попал один гражданин.

И он в деталях описал Пола Андерсона.

— Если его примонорельсят к вам, позвони мне — немедленно. И чтоб его у вас там даже пальцем не тронули. Понятно? Он нам нужен живой и здоровый.

— Да без проблем, — отозвался Поттер. — Так, одну минутку. Я сейчас запущу скан в фильтр для новоприбывших.

И он дотронулся до кнопки справа, и компьютер 315-Р тут же включился. Фермети услышал его тихое гудение. Поттер потыкал в кнопки и сказал:

— Если привезут, то сразу же отыщем. Фильтр его тут же отсеет.

— А нет его еще среди арестованных? — нервничая, поинтересовался Фермети.

— Да нет, — пожал плечами Поттер и изобразил зевоту.

Фермети выключил видеофон.

— И что теперь делать? — спросил Тоццо. — Наверное, можно пустить по его следу ганимедскую губку-ищейку. — С другой стороны, уж больно эти губки отвратительные: отыскав добычу, они намертво, как пиявки, присасывались к кровеносной системе жертвы. — Ну или механически можно искать его, — добавил он. — Лучом пошарить. У нас же есть энцефалограмма Андерсона? Правда, тогда ему точно на хвост полпол сядет.

Да уж, поисковый луч по закону являлся техсредством полпола. Кстати, именно с его помощью схватили не кого-нибудь, а самого Гутмана.

Фермети уперся:

— Нет, я требую объявить всепланетную тревогу по типу два. Чтобы граждане подключились — Андерсона тогда тут же отследят наиболее бдительные. Люди же в курсе, что за поимку типа два положена награда.

— Но его ж побьют, и хорошо, если не изувечат, — возразил Джилли. — Толпой же накинутся. Нет, давайте еще что-нибудь придумаем.

Тоццо подумал и сказал:

— А давайте просто попытаемся подключить мозги. Вот, к примеру, если бы вас из середины двадцатого века перенесли прямиком к нам, куда бы вы пошли? Куда бы вам захотелось пойти?

Фермети очень спокойно сказал:

— Конечно, в космопорт. Купить билет до Марса или на планету в другой звездной системе — это же немыслимо в веке двадцатом и совершенно обычное дело сейчас.

Они переглянулись.

— А ведь Андерсон не знает, где находится космопорт, — заметил Джилли. — Пока расспросит людей, пока доедет… А мы можем сразу сесть на монорельсовый экспресс…

Буквально через несколько минут трое служащих Бюро по делам эмиграции уже ехали в поезде.

— Потрясающе, правда? — сказал Джилли.

Они хихикали и переглядывались, за окном купе первого класса сменялись пейзажи. — А ведь мы недооценили интеллект человека двадцатого века. Что ж, будет нам уроком. Как только поймаем Андерсона, нужно будет расспросить его хорошенько. Вот интересно, что они думали о полтергейсте. По их мнению, чем был вызван П-эффект? Или вот столоверчение — чем они, по их мнению, занимались? Или они просто записали это по ведомству «оккультизма» и на этом прекратили попытки осмыслить явление?..

— Андерсон может открыть нам эти секреты — равно как и многие другие, — заметил Фермети. — Но главная проблема остается прежней. Мы должны добиться, чтобы он сел и записал формулу восстановления массы. Цифру за цифрой. Не метафорами и не поэтическими сравнениями, а традиционным математическим способом.

Тоццо задумчиво проговорил:

— Этот Андерсон — он ведь неординарный человек. Смотрите, как ловко он сбежал от нас.

— Да, — покивал Фермети. — Не нужно его недооценивать. Вот мы расслабились — и что вышло?

Лицо его оставалось очень, очень мрачным.

Пол Андерсон быстро шагал по почти безлюдной улице и думал: почему женщина решила, что он не в себе? Да и когда он продавцу про детей сказал — тот тоже шарахнулся… А что, теперь рожать детей незаконно? Или к этому относятся, как некогда к сексу — как к запретной теме, о которой неприлично говорить с посторонними?

Так или иначе, если он планирует сколько-нибудь здесь пробыть, нужно срочно побрить голову. И, если можно, добыть другую одежду.

Неужели у них нет парикмахерских?!

Оглядываясь по сторонам, он подумал о мелочи в карманах: а ведь монетки наверняка представляют немалую ценность для коллекционера…

Однако его окружали лишь высокие, светлые и сверкающие здания из металла и пластика. Город состоял из странных зданий, за причудливыми стенами которых творились невообразимые дела. Они для него столь же удивительны, как для пришельца с другой планеты.

Пришелец! Это слово заставило его вздрогнуть — и задуматься. Потому что…

… потому что из двери соседнего дома на тротуар что-то вытекло. И теперь дорогу его перегородило — и, похоже, намеренно — что-то склизкое темно-желтого цвета. И большое, ростом с человека. Внутри горы слизи что-то тукало и билось, как сердце. А потом желтая куча неспешно двинулась на него, переливаясь внутри себя. Что же это? Новый вид человека? Результат эволюции? Пол Андерсон смотрел на диковинный организм и пятился, чтобы не задеть колышащуюся субстанцию. Боже ты мой, какой… и тут он сообразил, на что смотрит.

К этому времени люди наверняка уже летают в космос. А из космоса к людям тоже кто-то прилетает. А это — пришелец с другой планеты.

Куча слизи остановила свое волнообразное движение. И в мозгу Пола оформилась чужая, не принадлежащая ему мысль: «Запрос услышан. Ответ: вчера я прибыл с Каллисто. Также я улавливаю массу необычных и весьма интересных мыслей. Вы — путешественник во времени, прибыли сюда из прошлого».

Андерсон чувствовал эмоции существа — вежливое, тактичное изумление и интерес.

— Да, — ответил Пол. — Я из 1954 года.

— И вы хотите отыскать парикмахерскую, библиотеку и школу. Причем все сразу — а времени, между прочим, у вас мало. Они вот-вот вас схватят. — Куча слизи сменила тон на сочувственный: — Чем могу помочь? Я бы, конечно, мог втянуть вас в себя, но в таком случае вы бы стали моим постоянным симбионтом, и это вам бы вряд ли пришлось по душе. Еще вы думаете о ваших жене и ребенке. Позвольте мне проинформировать вас по поводу деторождения, упоминания которого вызвали столь враждебную реакцию. Терранцы этого временного периода наложили принудительный мораторий на деторождение из-за слишком интенсивного размножения в прошлые десятилетия. Видите ли, Терра пережила войну. Войну между фанатичными сторонниками Гутмана и более либерально настроенными последователями генерала МакКинли. МакКинли победил.

Пол пробормотал:

— Куда же я пойду?.. Что-то я совсем запутался…

Голова гудела, он чувствовал себя донельзя усталым. Слишком много всего произошло за слишком короткий период времени. Буквально только что он стоял в холле гостиницы «Сэр Фрэнсис Дрейк» рядом с Тони Бучером, пил виски и болтал… а теперь здрасьте пожалуйста. Он стоит непонятно где и когда и беседует с кучей слизи, прибывшей прямым рейсом с Каллисто. Подобный опыт давался ему, мгм, с трудом.

А куча слизи тем временем продолжала транслировать ему мысли:

— Смотрите, мое присутствие тут ни у кого не вызывает возражений, а вы, непосредственный предок этих людей, выглядите неуместно. Ирония судьбы, не правда ли? По мне, так вы со своими потомками весьма похожи: ну, за исключением ваших кудрявых каштановых волос. И конечно, этой глупой одежды.

Тут существо с Каллисто задумалось.

— Друг мой, полпол — это политическая полиция. Они вылавливают людей с девиантным поведением, сторонников разбитого Гутмана, провозглашенных ныне террористами. Этих людей ненавидят. Многие последователи Гутмана принадлежат к потенциально опасным для общества классам. Так, существуют нон-конформисты, так называемые интроверы. Это люди, которые ставят собственную, субьективную систему ценностей выше принятой в обществе. Для терранцев подчинение частного общему — вопрос жизни и смерти, поскольку Гутман едва не победил в вооруженном конфликте.

— Так, мне, пожалуй, лучше спрятаться, — решил Пол.

— Но где? Здесь, на Терре, — прятаться негде. Если, конечно, вы не хотите уйти в подполье и примкнуть к бомбистам — гутманистам, провозглашенным вне закона… Но вам вряд ли подойдет такой вариант. Поэтому давайте пойдем дальше вместе. Если кто-то привяжется к вам по поводу внешнего вида, я скажу, что вы мой слуга. Потому что у вас есть мануальные экстенсоры, а у меня нет. И я решил из чистого каприза одеть вас таким странным образом и заставил не брить голову. Так что ответственность за ваш несообразный внешний вид лежит целиком на мне. Кстати, нет ничего необычного в том, что высшие инопланетные формы жизни нанимают терранскую прислугу.

— Большое спасибо, — сдержанно ответил Пол.

А куча слизи медленно и с достоинством поползла дальше по тротуару.

— Однако есть вещи, которые…

— Я как раз собирался в зоопарк, — заметила куча слизи.

Пола вдруг посетила не слишком вежливая по отношению к пришельцу мысль.

— Я вас умоляю, — не замедлил с ответом тот. — Ваш юмор совершенно неуместен в данных обстоятельствах. К тому же у вас совершенно архаичные, характерные для двадцатого века представления о зоопарках. И я вовсе не обитатель зоопарка. Он предназначен для низших форм разумной жизни — к примеру, для марсианских глебов и траунов. С начала эры межпланетных перелетов зоопарки превратились…

Пол перебил его:

— А вы могли бы отвести меня в космопорт?

Он попытался задать этот вопрос совершенно непринужденным тоном.

— Вы смертельно рискуете, — заявила куча слизи, — показываясь в общественных местах. Полпол наблюдает за всеми гражданами.

— И все равно, мне бы хотелось увидеть космопорт.

Ах, если бы только ему удалось сесть на космический корабль и улететь к другим мирам! Он мог бы побывать на другой планете!

А ведь они наверняка сотрут ему память… От одной мысли об этом его продрало ужасом. «Надо писать. Делать заметки!» — подумал он. Немедленно!

— А у вас, мнэ, карандаша не найдется? — спросил он кучу слизи. — О, извините, я что-то… да. У меня свой есть, извините.

Ну да, нашел у кого карандашик попросить…

Он спешно нацарапал отдельные короткие фразы на бумажке, которую выудил из кармана пиджака. Судя по всему, это была программа конвента. Быстро законспектировал, описывая все, что увидел здесь, в двадцать первом веке. А потом так же быстро запихнул бумажку себе в карман.

— Хорошая идея, — сообщила куча слизи. — А теперь давайте прогуляемся в космопорт — если вас, конечно, устраивает моя скорость перемещения. А пока мы будем идти, я расскажу, что произошло на Терре после 1954 года.

И куча поползла дальше по тротуару. Пол радостно двинулся следом — к тому же разве у него оставался выбор?

— Советский Союз. Мда, там все кончилось печально. В 1983 году началась их война с коммунистическим Китаем, и в нее оказались вовлечены Израиль и Франция… жаль, но, с другой стороны, вмешательство Франции подсказало, как решить проблему ее присутствия на международной арене: а надо вам заметить, что Франция была совершенно неуправляемой во второй половине двадцатого века…

Пол срочно нацарапал на бумажке и это.

— А когда Франция потерпела поражение… — продолжила свой рассказ куча слизи.

Андерсон писал и писал — наперегонки с утекающим временем.

Фермети заметил:

— Андерсона необходимо изловить, пока он не сел на корабль. Без просветки не обойтись.

А под просветкой он разумел не так-сяк-просветку, а массированную поисковую операцию с привлечением полпола. Конечно, неприятно посвящать полицейских в дела Бюро, но, похоже, без их помощи не обойтись: время шло, а Андерсона так и не обнаружили.

Перед ними лежал космопорт: огромный диск в несколько миль диаметром. Ни одной вертикальной конструкции. В центре располагался Выжженный круг, почерневший от выхлопов и пламени дюз тысяч космических кораблей — то приземлявшихся, то взлетавших. Фермети космопорт нравился — наверное, потому что здесь расступались здания, и можно было почувствовать себя на просторе. Прямо как в детстве. Впрочем, о детстве сейчас даже вспоминать боялись.

Сам терминал находился глубоко внизу под толстым слоем рексероида — на случай, если в воздухе случится авария. Фремети подошел ко входу и нетерпеливо затоптался, ожидая, что его нагонят Тоццо и Джилли.

— Ну что ж, просветка так просветка, — сказал Тоццо.

Правда, без особого энтузиазма. И разорвал браслет на руке — одним решительным движением.

Над ними тут же завис полицейский катер.

— Мы из Бюро по делам эмиграции, — отрекомендовался Фермети лейтенанту.

И рассказал о Проекте, потом — с крайней неохотой — описал перипетии доставки Пола Андерсона из его времени в настоящее.

— Волосы, говорите, на голове, — покивал полполовский лейтенант. — Шмотки странные. Все понял, мистер Фермети. Всех просветим, гражданина найдем.

Он кивнул, и катер стрельнул отвесно вверх.

— Исполнительные ребята, — заметил Тоццо.

— Но неприятные, — закончил за Тоццо его мысль Фермети.

— Да уж, рядом с ними как-то неуютно, — согласился тот. — Но они выполняют свой долг.

Они, все трое, перешагнули порог и оказались на спуске — и тут же обвалились с головокружительной скоростью на один уровень вниз. Фермети прикрыл глаза — ему никогда не нравилось состояние невесомости. Прямо как на взлете себя чувствуешь… Ну почему, почему в наше время все куда-то спешат? То ли дело лет десять назад — все делалось со смыслом, с толком, с расстановкой…

Они сошли с платформы, встряхнулись — и к ним тут же подошел глава отдела полиции космопорта.

— Обнаружили вашего гражданина, — сообщил им затянутый в серую форму офицер.

— Он не улетел? — И Фермети с облегчением вздохнул. — Слава богу.

И огляделся.

— Вот туда посмотрите, — сказал офицер и для верности ткнул пальцем.

У стенда с журналами стоял Пол Андерсон собственной персоной и внимательно изучал разложенную периодику.

Через мгновение они плотно обступили его.

— Мнэ… — проблеял Андерсон. — Здравствуйте… а я тут корабль жду. Ну вот и решил посмотреть, что сейчас люди читают…

Фермети твердо проговорил:

— Мистер Андерсон, вы нам нужны. Вы обладаете уникальными способностями. Мне очень жаль, но мы вынуждены препроводить вас в офис Бюро.

И тут Андерсон сбежал. В мгновение ока. Он бесшумно и моментально бросился в сторону, и уже через сеунуду его высокий силуэт уже виднелся рядом с выходом на посадку.

Фермети печально вздохнул и полез в карман пальто. И вытащил пистолет со снотворным зарядом.

— Увы, он не оставил нам другого выбора… — пробормотал он и нажал на спусковой ключок.

Бегущий человек пошатнулся, упал и покатился по полу. Фермети засунул пистолет обратно в карман и бесстрастно проговорил:

— Он скоро придет в себя. Максимум — коленку ободрал. Ничего, заживет.

И посмотрел на Джилли и Тоццо.

— Я хотел сказать, что он придет в себя в офисе Бюро.

И они втроем направились к распростертому на полу зала ожидания человеку.

— Вы сможете вернуться в ваш собственный пространственно-временной континуум, — терпеливо и спокойно объяснял ситуацию Фермети, — после того, как мы получим формулу восстановления массы тела.

Он кивнул, и к ним подошел служащий Бюро со старинной пишущей машинкой марки «Ройял».

Сидевший напротив Фермети Пол Андерсон сварливо отозвался:

— Я на переносных машинках не работаю!

— А придется, — ласково сказал Фермети. — У нас есть научно-технические возможности, чтобы переправить вас обратно к Карен. Вы, главное, не забывайте про Карен. И про дочку новорожденную — тоже не забывайте. И про конвент в гостинице «Сэр Фрэнсис Дрейк» тоже можно вспомнить. А если вы, мистер Андерсон, не будете сотрудничать с Бюро — то Бюро не будет сотрудничать с вами. Вот так все просто. Вы же провидец, нет? Уверен, вы прекрасно видите все возможные линии развития событий.

Андерсон помолчал и ответил:

— Мнэ… А я, знаете ли, привык во время работы кофе пить. Кофеварку мне обеспечьте, пожалуйста.

Фермети резко взмахнул рукой.

— Будь по-вашему, мы достанем кофейные зерна, — заявил он. — Но варить напиток вы будете сами. Специальный горшок для варки мы привезем из «Смитсониана». На этом все.

Андерсон снял с машинки чехол и принялся изучать ее.

— Красная и черная ленты, — пробормотал он. — Я обычно на черной печатаю, конечно. Но, думаю, и так сойдет.

Вид у него был немного подавленный. Он засунул в валик лист бумаги и принялся печатать. Сверху на странице одна за другой появлялись буквы:

«Ночной полет»

Пол Андерсон

— Говорите, «Если» это напечатал? — спросил он Фермети.

— Да, — сдерживая волнение, ответил тот.

Андерсон печатал:

«То, как шли дела в корпорации „Дальний космос“, весьма удручало Эдмонда Флетчера. Во-первых, пропал целый корабль — и хотя Эдмонд не знал никого из тех, кто находился на борту, он чувствовал себя ответственным за их исчезновение. И вот он намылился особым гормональным гелем…»

— Так, он, похоже, начал сначала, — язвительно заметил Фермети. — Ну что ж, при всем богатстве выбора альтернативы нет, так что придется вытерпеть и это. — И он задумчиво пробормотал: — Интересно, долго писать будет? И вообще с какой скоростью он работает? Все ж таки он провидец, должен видеть, что ждет нас в будущем. Возможно, если его подгонять, это пойдет на пользу…

Хм, мечтать, как говорится, не вредно…

— Как там насчет кофе? Зерна привезли уже? — поинтересовался Андерсон, вскидывая взгляд.

— Уже едут, — заверил его Фермети.

— Надеюсь, вы сумеете раздобыть колумбийский кофе, — важно кивнул Андерсон.

Зерна еще не приехали, а статья уже была написана.

Андерсон поднялся из-за стола и потянулся, чтобы размять усталые ноги и руки. И сказал:

— В общем, держите. Формула восстановления массы указана на двадцатой странице рукописи.

Фермети принялся лихорадочно перелистывать страницы. Вот и двадцатая! Тоццо прочитал нужный абзац через плечо начальника:

«Если корабль пойдет по траектории, которая приведет его в орбиту Проксимы, корабль восстановит свою массу путем поглощения солнечной энергии звезды, которая подобна огромной пылающей печи. Да, именно Проксима станет ключом к решению проблемы Торелли. Именно теперь, спустя столько лет, она наконец решена. Эта простая формула наконец-то сложилась у него в уме».

А вот и формула, понял Тоццо. В статье сказано: масса восстановится путем поглощения солнечной энергии и преобразования ее в материю. Таков базовый закон вселенной. Оказывается, ответ лежал на поверхности! Все это время! Как они могли не видеть!

Что ж, долгий путь к решению проблемы наконец завершился.

— А теперь, — сказал Пол Андерсон, — я могу наконец-то вернуться в свое время?

Фермети ответил просто и ясно:

— Да.

— Погодите, — вдруг сказал Тоццо. — Вы кое о чем забыли!

«Кое-что» — это раздел в инструкции к машине времени. Он отвел Фермети в сторону — чтобы Андерсон не услышал.

— Мы не можем отправить его обратно с такими знаниями.

— Какими еще знаниями? — удивился Фермети.

— Ну… в общем, я точно не знаю. Но к примеру, он многое узнал о нынешнем общественном устройстве. На самом деле я вот что хочу сказать: первое правило перемещения во времени, согласно инструкции, — не менять прошлое. А в данной ситуации мы изменили прошлое — мы же перенесли Андерсона сюда, а он ходил и разговаривал с людьми!

Фермети задумался.

— А ведь ты прав… А вдруг он в той сувенирной лавке прихватил что-нибудь с собой, а теперь привезет эту штуку в прошлое, и она произведет революцию в их технологических разработках?

— Или, что еще хуже, прихватил что-то со стойки с журналами в космопорту, — покивал Тоццо. — Или по дороге в космопорт. А кроме того — он теперь знает, что он и его коллеги провидцы!

— Да, ты прав, тут не может быть никаких сомнений, — торжественно сказал Фермети. — Нужно стереть его воспоминания об этом путешествии.

И он развернулся и медленно подошел к Полу Андерсону.

— Видите ли, — сообщил он. — Мне очень жаль, но мы обязаны стереть вашу память об этом эпизоде.

Андерсон помолчал, а потом ответил:

— Жаль. Действительно жаль. — Он выглядел весьма подавленным. — Но я не удивлен, — пробормотал он. Похоже, он решил отнестись к делу философски. — Обычно именно так и поступают.

Тоццо спросил:

— А где можно провести эту операцию?

— В Департаменте Пенологии, — ответил Фермети. — Обратимся к тем же людям, что поставляли нам заключенных.

И он навел на Андерсона пистолет со снотворным:

— Следуйте за нами. Мне искренне жаль… но другого выхода нет.

VI

В Департаменте Пенологии путем безболезненного электрошокового вмешательства из мозга Пола Андерсона убрали клетки, ответственные за хранение недавних воспоминаний. Затем его — еще не совсем очнувшегося от наркоза — отвезли к машине времени. А уже через мгновение он направлялся обратно в 1954 год, в свое время и в привычный социум. Прямиком в гостинцу «Сэр Фрэнсис Дрейк» в деловом центре Сан-Франциско, штат Калифорния, к любящей жене и ребенку.

Когда драга вернулась пустая, Тоццо, Джилли и Фермети вздохнули с облегчением и раскупорили бутылку столетнего шотландского виски — Фермети приберегал ее для особого случая. Миссия исполнена, теперь можно состредоточиться на Проекте.

— А где рукопись? — вдруг спросил Фермети, поставив стакан и беспокойно оглядывясь.

Рукопись нигде не обнаруживалась. Тоццо заметил, что и печатная машинка, древний «Ройял» из числа экспонатов «Смитсониана», — тоже пропала. Но почему?

И тут по спине пробежал зловещий холодок. Он все понял.

— Боже, — с трудом выговорил он.

И поставил стакан.

— Боже. Немедленно пошлите за экземпляром того журнала. Со статьей. Немедленно, я сказал!

Фермети встрепенулся:

— Что случилось, Аарон? Объяснись.

— Мы стерли память о происшедшем — и он не смог написать эту статью для журнала, — сказал Тоццо. — Видимо, «Ночной полет» основывался на полученном здесь опыте…

Он схватил экземпляр «Если» за август 1955 года и всмотрелся в строчки рубрики «Содержание».

Естественно, никакой статьи Пола Андерсона там не значилось. Вместо нее на 78-й странице красовалась вещь Филипа Дика под названием «По образу и подобию Янси».

Они все-таки изменили прошлое. А с таким трудом добытая для Проекта формула — исчезла. Изгладилась — полностью.

— Не надо было лезть к нему в голову, — хриплым голосом проговорил Тоццо. — Более того, даже из прошлого его не надо было притаскивать…

И он дрожащей рукой поднес к губам стакан со столетним виски.

— Кого притаскивать? — изумленно переспросил Джилли.

— Ты что, не помнишь? — не веря ушам своим, вытаращился на него Тоццо.

— А о чем вообще речь? — нетерпеливо поинтересовался Фермети. — И вообще что вы оба делаете в моем кабинете? А ну марш работать!

Тут он увидел открытую бутылку виски и побледнел:

— О боже… Когда я открыл ее?!

Тоццо дрожащими руками переворачивал страницу за страницей в журнале. Воспоминания быстро тускнели, и он изо всех сил пытался удержать их. Кого-то они перенесли сюда из прошлого. Провидца, кажется. Или не провидца? Но кого? Имя так и вертелось на языке, но почему-то не желало вспоминаться… Андерсон? Андертон? Что-то в этом роде… Да, и этот человек им понадобился для Проекта — из-за проблем с восстановлением массы во время межзвездных перелетов…

Или нет?..

Изумленный Тоццо потряс головой и ошалело пробормотал:

— Почему-то у меня в голове вертятся какие-то слова. «Ночной полет». Кто-нибудь может мне сказать, что они значат?

— Ночной полет, — задумчиво отозвался Фермети. — Нет, это словосочетание ничего мне не говорит… А ведь… хм… а хорошее название для Проекта, не находите?

— Да, — кивнул Джилли. — Собственно, отражает суть.

— Но разве мы не назвали Проект «Водяной паук»? — спросил Тоццо.

По крайней мере ему так казалось. Он поморгал, изо всех сил пытаясь сосредоточиться.

— По правде говоря, — заметил Фермети, — мы его еще никак не назвали.

И вдруг он сурово добавил:

— Но я согласен. «Водяной паук» звучит даже лучше. Да. Мне нравится.

Дверь кабинета открылась, и на пороге возник затянутый в форму посыльный со свертком в руке.

— Из «Смитсониана», — сообщил он. — Вы заказывали.

И он положил сверток на стол Фермети.

— Ничего я не заказывал, — удивился тот.

Он осторожно вскрыл посылку и обнаружил там пакет жареных кофейных зерен — в нетронутой пластиковой вакуумной упаковке столетней давности.

Все трое переглянулись, ничего не понимая.

— Странно, — пробормотал Тоццо. — Наверное, ошиблись адресом.

— Так, — строго сказал Флетчер. — За работу. Проект «Водяной паук» — наша главная задача.

Покивав, Тоццо и Джилли развернулись и направились в собственный офис, который располагался на первом этаже здания корпорации «Дальний космос» — коммерческой фирмы, в которой они работали над проектом, который чем дальше, тем больше забирал у них все силы ума и сердца.

А в гостинице «Сэр Фрэнсис Дрейк» стоял и изумленно смотрел по сторонам Пол Андерсон. Вокруг толпились гости научно-фантастического конвента. Где же он был? И вообще почему он выходил из здания? Прошел час — но как и где он его провел? Тони Бучер и Джим Ганн уже ушли ужинать, да и Карен с ребенком поблизости не наблюдалось.

Последнее, что он помнил, — двое ребят из Бэттлскрика попросили его спуститься вниз посмотреть на какую-то их штуку. Возможно, он туда с ними пошел. А вот что случилось дальше — не помнил абсолютно.

Андерсон пошарил в кармане пальто — он хотел раскурить трубку и успокоить странным образом расшалившиеся нервы. Но почему-то нащупал не трубку, а свернутый листок бумаги.

— Что-нибудь выставишь на аукцион, Пол? — спросил член комитета конвента, притормозив рядом. — А то мы сейчас начнем, времени в обрез…

Глядя на извлеченную из кармана бумажку, Пол пробормотал:

— В смысле? Что-нибудь из личных вещей?

— Ну, к примеру, машинопись какого-нибудь рассказа. Ну или рукопись. Или заметки — ну ты понял.

Человек продолжал стоять рядом — ждал ответа.

— Да вот тут у меня какие-то наброски завалялись, — сказал Пол, глядя на зажатую в руке бумажку.

Что-то написанное от руки — но когда? Судя по нацарапанному, что-то про путешествие во времени. Да уж, надо меньше пить и больше закусывать, вот что.

— Ну вот тут, — неуверенно произнес он, — у меня не бог весть что, но, думаю, для аукциона сойдет.

И он оглядел бумажку прощальным взглядом.

— Тут набросок рассказа про какого-то политика по фамилии Гутман, про то, как персонажа похитили и перенесли в будщее. А еще про разумную кучу слизи, хм.

И он, повинуясь неясному импульсу, отдал смятый лист.

— Спасибо, — сказал его собеседник и поспешил в соседнюю комнату, где уже начинали выставлять на продажу лоты.

— Ставлю десять долларов! — широко улыбаясь, сообщил Говард Браун. — А потом мне пора на самолет.

Дверь за ним закрылась.

Карен с Астрид на руках подошла к Полу.

— Пойдешь на аукцион? — спрослиа она мужа. — Давай купим оригинальную иллюстрацию Финлея…

— Мнэ… — пробормотал Андерсон. — Конечно, дорогая.

И они все втроем — Пол, жена и Астрид — направились вслед за Говардом.

1964

Что сказали мертвецы?

(What the Dead Men Say)

1

Ящик из небьющегося пластика с телом Луиса Сараписа стоял посреди просторного зала. Всю неделю, пока к нему был открыт доступ, не укорачивалась длинная вереница скорбящих, пришедших проститься с усопшим.

Слушая тяжкие вздохи старых дам в черных платьях, глядя на изнуренные горем морщинистые лица, Джонни Бэфут сидел в углу и с тоской дожидался своего часа. Не своей очереди, а того момента, когда посетителей попросят удалиться и он сможет заняться делом, ничего общего с похоронами не имеющим.

В соответствии с завещанием ему — шефу отдела общественных связей в концерне Сараписа — предстояло возвратить хозяина к жизни.

Только и всего.

— Проклятие! — пробормотал Джонни, взглянув на часы: до закрытия зала оставалось два часа. Он проголодался, да и замерз: от морозильной установки, служившей Сарапису гробом, по залу распространялся холод.

— Выпей горячего кофе, Джонни, — предложила Сара Белле, подошедшая с термосом. Она откинула со лба мужа иссиня-черную (гены индейцев чирикахуа) прядь. — Бедненький! Неважно ты выглядишь.

— Да, — кивнул Джонни. — Не по нутру мне все это. — Он указал подбородком на ящик и очередь. — Я и живого-то его не любил, а уж такого…

— Autbene, autnihil, — тихо произнесла Сара.

Джонни озадаченно — может, недослышал? — посмотрел на нее. Иностранный язык, догадался он через секунду. Сара Белле окончила колледж.

— Цитата, — пояснила Сара. — «Или ничего, или только хорошее». Так говорил зайчонок Топотун из «Бэмби». Надо знать классику кинематографа, Джонни. Ходил бы ты со мной по понедельникам на вечерние лекции в Музей современного искусства…

— Послушай, — перебил Джонни с отчаянием в голосе, — я не хочу его оживлять! Господи, зачем только согласился! Ведь говорил себе: добьет старого прохвоста эмболия — и все: прощай, бизнес… — На самом деле Джонни никогда не думал об этом всерьез.

— Разморозь его, — предложила вдруг Сара.

— Ч-чего?

— Боишься? — Она усмехнулась. — Отключи на время морозильную установку — и все, никакого ему Воскресения. — В голубовато-серых глазах приплясывали веселые искорки. — Вижу, вижу — страшно. Бедный Джонни. — Она похлопала мужа по плечу. — Бросить бы тебя, да ладно уж. Ты ведь и дня не протянешь без мамочки.

— Нельзя так, — проворчал он. — Луис совершенно беспомощен. Это бесчеловечно.

— Когда-нибудь, Джонни, ты с ним поссоришься, — уверенно пообещала Сара. — И тогда либо ты его, либо он тебя. А пока он в послежизни, у тебя преимущество. Зря упускаешь шанс, сейчас еще можно выйти сухим из воды.

Она повернулась и пошла к выходу, пряча озябшие кулачки в карманах пальто.

Джонни, помрачнев, закурил сигарету и привалился лопатками к стене. Жена, конечно, была права, ведь после-живущий не то же самое, что живой. И тем не менее при одной мысли о бывшем хозяине Джонни втягивал голову в плечи — он с детства благоговел перед Сараписом, с тех пор, когда тот, владея только компанией «Шиппинг 3-М» с энтузиазмом осваивал трассу Земля-Марс. Точь-в-точь мальчишка, запускающий модели ракет у себя в подвале. А в семьдесят, перед смертью, он через «Вильгельмина Секьюритиз» контролировал сотни предприятий, имеющих и не имеющих отношения к ракетостроению. Подсчитать стоимость его имущества не удавалось никому, даже чиновникам правительственной налоговой инспекции. Наверное, это было попросту невозможно.

«Все-таки, чтобы иметь дело с Луисом, нужно быть холостым и бездетным, — размышлял Джонни. — Кстати, как они там, в Оклахоме? — Не было у Джонни никого дороже двух девчушек и, конечно, Сары Белле. — Так ведь я о них забочусь, — убеждал он себя, дожидаясь, когда придет время забрать старика из зала, согласно его подробным инструкциям. — Подумаем вот о чем. Вероятно, у него есть почти год послежизни. Из стратегических соображений он решает разделить этот год на короткие отрезки, чтобы оживать, например, в конце каждого финансового года. Раскидал, небось, лет на двадцать — месяц туда, месяц сюда. Напоследок, зная, что будет сдавать, оставил недели, дни. А перед самой смертью Луис очнется часа на два: сигнал слабеет, в замороженных клетках мозга едва теплится искорка электрической активности, и все глуше, неразборчивей слова, прорывающиеся из динамика. И наконец — тишина. Небытие. Но это может случиться через четверть века, в две тысячи сотом году».

Часто затягиваясь, Джонни вспоминал тот день, когда пришел в управление кадров «Экимидиэн Энтерпрайзиз» и заплетающимся от волнения языком сообщил молоденькой особе в приемной, что готов предложить компании свои услуги. У него, дескать, есть ряд идей, которые могут принести немалую выгоду. Например, он придумал способ раз и навсегда покончить с забастовками. Всем известно, что в космопорту мутят воду профсоюзы, они буквально руки выкручивают администрации, — а Джонни готов дать Сарапису совет, как вообще отделаться от профсоюзов. План, конечно, был грязный, и Джонни это понимал. Но ведь он не солгал тогда, его идеи действительно стоили немало. Девушка посоветовала обратиться к мистеру Першингу, а тот сообщил о Джонни Луису Сарапису.

— Вы предлагаете запускать корабли из океана? — спросил Сарапис, выслушав его.

— Профсоюзы — организации национальные, — заметил Джонни. — На полярные моря не распространяется юрисдикция ни одного из государств. А бизнес — интернационален.

— Но мне там понадобятся люди. Столько же, сколько и здесь, если не больше. Где их взять?

— В Бирме, Индии или на Малайском архипелаге. Наберите молодых необученных рабочих, заключите с ними прямые контракты. Поставьте заработок в зависимость от заслуг, — посоветовал Джонни.

Иными словами, Джонни предлагал систему батрачества. Он и сам это понимал. Но Сарапису его предложение пришлось по вкусу, еще бы — маленькая империя за Полярным кругом, подданные совершенно бесправны. Идеал.

Так и поступил Луис Сарапис, а Джонни Бэфут стал шефом отдела общественных связей — лучшая должность для человека с блестящими способностями «нетехнического свойства». То есть для недоучки. Профана. Неудачника. Выскочки без диплома.

— Послушай, Джонни, — спросил его однажды Сарапис, — как это тебя, такого умника, угораздило остаться без высшего образования? Любой дурак знает: в наши дни это смерти подобно. Может, тяга к самоуничтожению? — Он ухмыльнулся, блеснув стальными зубами.

— В самую точку, Луис, — уныло согласился Джонни. — Я действительно хочу умереть. Ненавижу себя. — В ту минуту ему вспомнилась идея насчет батрачества. Впрочем, она родилась уже после того, как Джонни окончил школу, и была тут, видимо, ни при чем. — Надо бы сходить к психоаналитику.

— Чепуха! — фыркнул Луис. — Знаю я этих психоаналитиков, у меня их в штате аж шестеро было. Ты завистлив, но ленив — вот в чем беда. Где не удается сразу сорвать большой куш, там ты отступаешься. Долгая борьба, упорный труд — не для тебя.

«Но ведь я уже сорвал большой куш, — подумал тогда Джонни. — Ведь работать на Луиса Сараписа мечтает каждый. В его концерне найдется профессия на любой вкус».

У него возникло подозрение, что в очереди к гробу стоят не родные и близкие Сараписа, а его служащие и их родственники. Быть может, среди них есть и те, для кого три года назад, в разгар кризиса, Сарапис добился пособий по безработице, настояв на принятии Конгрессом соответствующего закона. Сарапис — покровитель обездоленных, голодных, нищих. И те, для кого он открыл множество бесплатных столовых, тоже здесь.

Быть может, некоторые из них не в первый раз проходят мимо гроба.

От прикосновения к плечу Джонни вздрогнул.

— Скажите, вы — мистер Бэфут из отдела общественных связей? — спросил дежурный охранник.

— Да. — Бросив в урну окурок, Джонни отвинтил крышку термоса. — Глотните, кофе, — предложил он. — Или вы уже закалились?

— Еще нет. — Охранник взял кофе. — Знаете, мистер Бэфут, я всегда вами восхищался. Ведь вы — недоучка, а сумели подняться на самый верх. У вас огромное жалованье, не говоря уж об известности. Для нас, недоучек, вы кумир.

Джонни что-то буркнул и хлебнул кофе.

— Вообще-то, хвалить нам с вами надо не себя, а Сараписа. Он дал нам работу. Мой шурин тоже у него служил, а устроился, между прочим, пять лет назад, когда нигде в мире не было рабочих мест. Да, кремень был человек наш покойный шеф — не давал профсоюзам совать нос в его дела, и точка! Зато скольким старикам платил пенсию до самой смерти… Папаше моему, например… А сколько законов протолкнул через Конгресс! Кабы не его напор, не было бы у нуждающихся многих льгот…

Джонни опять что-то пробормотал.

— Неудивительно, что нынче здесь так много народу, — заключил охранник. — Вот не стало его, и кто, спрашивается, поможет бедолагам-недоучкам вроде нас с вами?

По всем вопросам, касающимся хранения тела Луиса Сараписа, владельцу «Усыпальницы Возлюбленной Братии» Герберту Шенхайту фон Фогельзангу по закону полагалось обращаться к адвокату покойного. Фон Фогельзангу необходимо было узнать расписание послежизни Сараписа; от самого Герба зависело лишь техническое обслуживание.

Вопрос выглядел пустяковым, но лишь на первый взгляд. Оказалось, что до мистера Клода Сен-Сира, знаменитого адвоката, дозвониться невозможно.

«Ах ты, черт! — мысленно выругался фон Фогельзанг. — Видать, что-то случилось. Чтобы с такой важной шишкой нельзя было связаться — немыслимо!»

Он звонил из «склепа», подвала, куда помещали на длительное хранение послеживущих. Возле его стола переминался с ноги на ногу человек с квитанцией в руке — видимо, пришел за родственником. Близилось Воскресение — день, когда публично чествуются послеживущие; начинался наплыв родных и близких.

— Да, сэр, — с любезной улыбкой отозвался Герб. — Я лично выполню вашу просьбу.

— Моей бабушке уже под восемьдесят, — сказал посетитель, — совсем маленькая и сухонькая. Я пришел не проведать ее, а забрать насовсем.

— Пожалуйста, обождите минутку. — Герб встал и отправился на поиски ящика номер 3054039-Б. Отыскав нужный гроб, он прочитал сопроводительную табличку. Старушке оставалось меньше пятнадцати суток послежизни. Он машинально включил миниатюрный усилитель, прикрепленный к стеклянной стенке гроба, настроил на частоту головного мозга. Послышался слабый голос: «…А потом Тилли подвернула ножку и растянула сухожилие на лодыжке, и мы уж боялись, что это навсегда, а она, глупышка, не хотела лежать в постели…»

Удовлетворенный, Герб выключил усилитель и, подозвав техника, велел доставить ящик 3054039-Б на платформу, откуда посетитель сможет погрузить его в машину или вертолет.

— Вы ее выписали? — спросил посетитель, доставая чековую книжку, когда Герберт вернулся в «склеп».

— Собственноручно, — ответил владелец усыпальницы. — Состояние идеальное. Счастливого Воскресения, мистер Форд.

— Благодарю. — Посетитель направился к погрузочно-разгрузочной платформе.

«Когда придет мое время, — сказал себе Герб, — я завещаю наследникам оживлять меня раз в сто лет на один день. И узнаю, какая судьба ждет человечество».

Впрочем, твердо рассчитывать на это не приходилось. Содержание послеживущего стоит огромных денег, а значит, рано или поздно наследники заберут Герба из усыпальницы, вытащат из гроба и — прости их, Господи! — предадут земле.

— Похороны — варварство, — вслух пробормотал Герб. — Пережиток первобытной стадии нашей культуры.

— Да, сэр, — подтвердила из-за пишущей машинки мисс Бесмэн, секретарша.

Герб окинул взглядом «склеп» — в проходах между гробами несколько посетителей тихо беседовали с послеживущими. Эти люди, регулярно приходящие сюда, чтобы выразить любовь и уважение своим близким, действовали на него умиротворяюще. Они делились с родственниками новостями, старались приободрить, если те впадали в тоску. А главное — они платили Гербу Шенхайту фон Фогельзангу. Бизнес у него, что ни говори, был прибыльным.

— У моего отца что-то с голосом, — сказал молодой человек, когда Герб встретился с ним взглядом. — Не могли бы вы подойти на минутку?

— Ну, конечно. — Герб встал и направился по проходу к молодому человеку. Его отцу, судя по сопроводительной табличке, оставалось несколько суток послежизни, что объясняло затухание электрических колебаний в клетках мозга. Но мозг еще действовал — голос старика зазвучал громче, когда Герб покрутил ручку настройки. «Кончается», — подумал Герб. Ему было ясно, что сын не читал сопроводительную табличку и не знает, что пора прощаться с отцом. Поэтому Герб отошел, оставив их наедине. Какой смысл огорчать молодого человека? Из кузова грузовика, подъехавшего к платформе, вылезли двое в одинаковой голубой униформе. «Компания „Атлас Интерплан“, — догадался Герб. — „Перевозки и хранение“. Доставили новенького или кого-нибудь увезут». — Он направился к грузовику.

— Чем могу служить?

— Привезли мистера Сараписа. Все готово?

— Абсолютно, — поспешил заверить Герб. — Но без распоряжения мистера Сен-Сира я не вправе что-либо предпринимать. Когда он вернется?

Вслед за грузчиками на платформу сошел жгучий брюнет с глазами, словно черные блестящие пуговицы.

— Я — Джон Бэфут. Согласно завещанию Луиса Сараписа отвечаю за его тело. Надо его немедленно оживить, таково указание покойного.

— Понятно, — кивнул Герб. — Что ж, не возражаю. Давайте сюда мистера Сараписа, мы его мигом воскресим.

— Холодно тут у вас, — заметил Бэфут. — Холодней, чем в зале.

— Да, мистер Бэфут, вы правы, — согласился Герб.

Грузчики выкатили гроб на платформу. Мельком взглянув на мертвеца — крупного, серолицего, — Герб подумал: «Типичный старый пират. Все-таки хорошо, что он умер. Всем стало легче, хоть он и слыл благодетелем. Да и кому в наше время нужна милостыня, тем более от него…»

Разумеется, он не стал делиться этими мыслями с Бэфутом, а молча повернулся и пошел в подготовленную для Сараписа комнату.

— Через пятнадцать минут он заговорит, — пообещал Герб проявлявшему нетерпение Бэфуту. — Не беспокойтесь, на этой стадии у нас не бывало сбоев. В начале послежизни остаточный электрический заряд, как правило, очень устойчив.

— Давайте об этом позже, — проворчал Бэфут. — Если возникнут технические проблемы.

— Почему он так спешит с возвращением? — спросил Герб.

Бэфут промолчал, поморщившись.

— Извините. — Герб снова склонился над гробом и стал возиться с проводами, надежно прикрепленными к катодным клеммам. — При сверхнизких температурах электрический ток идет практически беспрепятственно, — привычно объяснял он. — При минус ста пятидесяти сопротивление почти нулевое. Поэтому сейчас мы услышим четкий и громкий сигнал, — заключил он, ставя на место колпачок анода и демонстративно включая усилитель.

Слабый гул. И ничего больше.

— Ну? — буркнул Бэфут.

— Сейчас проверю, — растерянно промямлил Герб.

— Вот что, — тихо произнес Бэфут, — если, не дай Бог… — продолжать не было необходимости — Герб знал, чем ему грозит неудача с оживлением Сараписа.

— Он хочет участвовать в национальном съезде демократов-республиканцев? — спросил Герб.

Съезд должен был начаться в Кливленде через месяц. В прошлом Сарапис весьма активно участвовал в закулисной деятельности политических группировок, как демократо-республиканской, так и либеральной. Поговаривали, что в последней кампании демократо-республиканец Альфонс Гэм был его ставленником. Красивый, элегантный Гэм имел все шансы на победу, но удача оказалась не на его стороне.

— Ну? — поторопил Бэфут. — Что, еще не слыхать?

— М-м… похоже… — начал Герб.

— Понятно. — У Бэфута было мрачное лицо. — Если через десять минут он не заговорит, я свяжусь с мистером Сен-Сиром, и мы заберем его отсюда, а вас привлечем к суду за преступную небрежность.

— Я делаю, что могу. — Герб вспотел, пока возился с гробом. — Мистер Бэфут, учтите, трупы замораживаем не мы. Может быть, тут не наша вина…

Сквозь ровный гул прорвалось потрескивание статики.

— Это что-нибудь значит? — спросил Бэфут.

— Нет, — поспешно ответил Герб. На самом деле это было дурным признаком.

— Продолжайте, — бросил Бэфут. Он напрасно взял такой тон — Герберт Шенхайт фон Фогельзанг и так мобилизовал все свои силы, знания и многолетний профессиональный опыт. Но безуспешно — Луис Сарапис безмолвствовал.

«Ничего у меня не выйдет, — со страхом осознал Герб. — И непонятно почему. Что стряслось? Такой важный клиент — и такой прокол!»

Он возился с проводами, не решаясь поднять глаза на Бэфута.

Оуэн Ангресс, главный инженер радиотелескопа, установленного в кратере Кеннеди на темной стороне Луны, обнаружил, что вверенная ему аппаратура зарегистрировала загадочный сигнал, посланный со стороны Проксимы, а точнее — из точки, находящейся в одной световой неделе от Солнечной системы. Прежде этот район не представлял интереса для Комиссии ООН по космическим связям, но то явление, с которым столкнулся Оуэн Ангресс, было из ряда вон выходящим.

Он услышал человеческий голос, усиленный огромной антенной телескопа.

— …Наверное, стоит попробовать, — заявил голос. — Если я их знаю, а я думаю, что знаю. Взять хотя бы Джонни. Он опустится, если я не буду за ним приглядывать, зато он не такой пройдоха, как Сен-Сир. Предположим, я смогу… — Голос вдруг смолк.

«Что это?» — подумал ошарашенный Ангресс. И добавил шепотом:

— В одной пятьдесят второй светового года?

Он нарисовал на карте кружок. Ничего. Всего-навсего пылевые облака. Откуда же сигнал? Может быть, ретранслирован радиопередатчиком, находящимся где-нибудь поблизости? Или это просто эхо? Или компьютер неверно установил координаты? Да, скорее всего, это ошибка компьютера, нельзя же допустить, что некий индивидуум сидит у передатчика за пределами Солнечной системы и рассуждает вслух. Абсурд!

«Сообщу-ка я об этом Уайткофу и советской Академии Наук, — решил Ангресс». Уайткоф временно был назначен его руководителем; на следующий месяц его сменит Джемисон из МТИ.

— А может, это корабль дальнего плавания?

В этот миг голос снова просочился сквозь пространство:

— …А Гэм — олух, продул выборы. Знает теперь, как нужно было поступить, — да уж поздно. Эге! — Мысли побежали быстрей, слова зазвучали отчетливее. — Я возвращаюсь? Прекрасно, самое время. Джонни, это ты?

Ангресс схватил телефонную трубку и набрал код Советского Союза.

— Говори, Джонни, — жалобно требовал голос. — Не молчи, сынок! У меня столько всего в голове накопилось — не терпится рассказать. Надеюсь, съезд еще не начался? Тут абсолютно не чувствуешь времени, не видишь ничего и не слышишь. Погоди, вот попадешь сюда, тогда узнаешь… — Голос снова затих.

— Феномен, как сказал бы Уайткоф, — заключил Ангресс.

2

Вечером в телевизионных новостях рассказывали об открытии, сделанном с помощью лунного радиотелескопа. Но Клод Сен-Сир не слушал диктора — он принимал гостей.

— Да, — говорил он Гертруде Харви, — как это ни смешно, но я собственной рукой написал завещание, внеся в него и тот пункт, по которому с момента смерти Луиса, несмотря на все мои заслуги, автоматически считаюсь уволенным. Я скажу вам, почему Луис так поступил: из-за своих параноидальных подозрений. Втемяшил себе в голову, что этот пункт застрахует его от… — Он помолчал, отмеривая и переливая в бокал с джином порцию сухого вина. — От преждевременной гибели.

Клод ухмыльнулся. Гертруда, в несколько картинной позе сидевшая на диване рядом с мужем, улыбнулась в ответ.

— Немногим это ему помогло, — задумчиво произнес Фил Харви.

— Черт! — выругался Сен-Сир. — Я не виноват в его смерти. Это эмболия — комок жира, как пробка в бутылочном горлышке. — Он засмеялся: понравилось сравнение. — У природы свои средства…

— Погоди! — перебила Гертруда. — Тут что-то интересное говорят.

Она подошла к телевизору и опустилась на корточки.

— А! Наверное, это Кент Маргрэйв, олух царя небесного, — с усмешкой предположил Сен-Сир. — Очередная выдающаяся речь.

Маргрэйв уже четыре года был Президентом. Ему, либералу, удалось победить Альфонса Гэма — протеже самого Сараписа. Все-таки, несмотря на множество недостатков, Маргрэйв был настоящим политиком. Он сумел убедить большинство избирателей, что марионетка Сараписа — не лучшая кандидатура на пост Президента.

— Нет. — Гертруда одернула юбку на коленях. — Кажется, это космическое агентство. Говорят о чем-то научном.

— О научном! — Сен-Сир расхохотался. — Что ж, давайте послушаем. Обожаю науку. Сделай погромче.

«Не иначе, нашли новую планету в системе Ориона, — подумал он. — Еще одну. Чтобы у нас была цель для коллективного существования».

— Сегодня вечером ученых Соединенных Штатов и Советского Союза поверг в недоумение голос, доносящийся из открытого пространства, — сообщил диктор.

— Ой, не могу! — захихикал Сен-Сир. — Голос из открытого пространства! — Держась за живот, он попятился от телевизора. — Только этого нам и не хватало, — сказал он Филу, давясь смехом, — голоса, который окажется… чьим, как ты думаешь?

— Чьим? — спросил Фил.

— Господним, разумеется! Радиотелескоп в кратере Кеннеди поймал Глас Божий. И теперь мы получим новые десять заповедей или, на худой конец, несколько скрижалей. — Сняв очки, он вытер глаза льняным ирландским платком.

— А я согласен с женой, — серьезно произнес Фил. — И нахожу это удивительным.

Сен-Сир улыбнулся.

— Запомни мои слова, дружище… В конце концов выяснится, что какой-нибудь японский студент потерял между Землей и Каллисто транзисторную рацию. Со временем она уплыла за пределы Солнечной системы, ее засек телескоп — и вот тебе непостижимая загадка. — Он перестал улыбаться. — Гертруда, выключи телевизор. У нас с Филом серьезный разговор.

Гертруда с неохотой повиновалась. Вставая, спросила:

— Клод, правда, что в усыпальнице не смогли оживить старого Луиса? Что он сейчас не в послежизни, как планировал?

— В этих заведениях все как воды в рот набрали, — ответил Сен-Сир. — Но ходят слухи. — На самом деле он знал, что случилось — в «Вильгельмине» у него были друзья. Но он не хотел признаваться в этом Филу Харви.

Гертруда поежилась.

— Подумать только — он ушел и больше не вернется. Как это ужасно!

— Но ведь небытие — естественное состояние умершего, — заметил ее муж, потягивая мартини. — До начала нашего века никто и мечтать не смел о послежизни.

— Но мы-то к ней привыкли, — упрямо возразила Гертруда.

— Давайте вернемся к нашему разговору, — предложил Сен-Сир.

Фил пожал плечами.

— Давай, если считаешь, что нам есть о чем поговорить. — Он испытующе посмотрел на Сен-Сира. — Я могу зачислить тебя в штат, если ты действительно этого хочешь. Но на такую работу, как у Луиса, не рассчитывай. Это было бы несправедливо по отношению к моим юристам.

— Понимаю, — сказал Сен-Сир.

Фирма Харви, специализирующаяся на космических перевозках грузов, была малюткой по сравнению с предприятием Сараписа, а Фил считался бизнесменом третьей руки. Но именно к нему хотел устроиться Сен-Сир, ибо верил: через год с его опытом и связями, приобретенными на службе у Сараписа, он ототрет Харви и приберет «Электра Энтерпрайзиз» к рукам.

Первую жену Фила звали Электрой. Сен-Сир был с ней знаком, нередко навещал ее после развода, а в последние недели их встречи приобрели интимный характер. Сен-Сир знал, что на бракоразводном процессе Электру обвели вокруг пальца — Харви нанял крупное юридическое светило, и это светило в два счета обставило адвоката Электры, каковая роль выпала младшему партнеру Сен-Сира — Гарольду Фэйну. С тех пор Сен-Сир не переставал упрекать себя — надо было самому защищать интересы Электры. Но в то время он так глубоко увяз в делах Сараписа… Нет, тогда это было просто невозможно.

Теперь, когда Сарапис умер, а «Вильгельмина», «Атлас» и «Экимидиэн» не нуждаются в услугах Сен-Сира, можно исправить ошибку, придя на помощь женщине, которую (Сен-Сир не скрывал этого от себя) он любил.

Но спешить с этим не следует. Первостепенная задача — устроиться к Харви, в юридический отдел. Чего бы это ни стоило.

— Ладно, — без особого воодушевления согласился Харви, протягивая Сен-Сиру руку. — Между прочим, до меня дошли слухи, — он сделал многозначительную паузу, — о том, почему Сарапис решил тебя уволить. Это кое в чем не сходится с твоей версией.

— Вот как? — беспечно произнес Сен-Сир.

— По-видимому, он заподозрил кого-то, — возможно, тебя, — в решении воспрепятствовать его возвращению в послежизнь. Якобы он узнал, что ты намеренно выбрал усыпальницу, где у тебя есть знакомые… которым по той или иной причине не удастся его оживить. — Фил пристально посмотрел в глаза Сен-Сиру. — Все это очень похоже на то, что случилось. Ты не находишь?

Последовала долгая пауза.

— Но какая Клоду от этого выгода? — спросила наконец Гертруда.

Харви пожал плечами и задумчиво помял подбородок.

— Не имею представления. Сказать по правде, я не до конца понимаю, что такое послежизнь. Говорят, в этом состоянии человек становится куда более проницательным, чем при жизни. Видит вещи в ином свете, если можно так выразиться.

— Так считают психологи, — подтвердила Гертруда, — В старину церковники называли это прозрением.

— Быть может, Клод испугался, что Луис станет чересчур догадлив. Но это лишь предположение.

— Вот именно, предположение, как и план убийства, — сказал Сен-Сир. — На самом деле у меня нет знакомых в усыпальницах. — Его голос звучал твердо — Сен-Сир умел держать себя в руках. Но тема разговора была ему крайне неприятна.

В гостиную вошла горничная и сообщила, что стол накрыт к обеду.

Гертруда и Фил встали, и Клод проводил их в столовую.

— Скажи, — обратился к нему Фил, — кто наследник Сараписа?

— Кэти Эгмонт, двадцатилетняя внучка, — ответил Сен-Сир. — Живет на Каллисто. Она, знаешь ли, такая… малость не в себе. Пять раз побывала в тюрьме, в основном за употребление наркотиков. Потом вроде бы сумела вылечиться, а теперь вступила в какую-то секту. Я с ней ни разу не встречался, но практически вся ее переписка с дедом прошла через мои руки.

— Значит, после того как завещание будет официально утверждено, Кэти получит все, чем обладал ее дед, — задумчиво произнес Фил. — В том числе политическое влияние.

— Нет уж, дудки! — возразил Сен-Сир. — Политическое влияние не подаришь и не передашь по наследству. Кэти получит только концерн «Экимидиэн», да и то не весь, а лишь центральную акционерную компанию «Вильгельмина Секьюритиз», действующую по лицензии штата Делавэр. Но мне не верится, что Кэти способна разобраться в наследстве и заменить собой Сараписа.

— Ты не слишком оптимистично настроен, как я погляжу.

— Кэти, судя по ее письмам, — психически больная, испорченная, взбалмошная и непредсказуемая женщина. Совсем не такого человека я хотел бы видеть наследником Луиса.

С этими словами он уселся за стол, и супруги Харви последовали его примеру. Ночью, разбуженный телефонным звонком, Джонни Бэфут уселся на кровати и нашарил на столике трубку.

— Алло? — буркнул он. — Кому еще не спится, черт возьми?

Лежавшая рядом Сара Белле натянула на голову одеяло.

— Простите, мистер Бэфут… — услышал он ломкий женский голос. — Не хотела вас будить, но мой адвокат посоветовал сразу по прибытии на Землю связаться с вами. Я Кэти Эгмонт, хотя на самом деле меня зовут Кэти Шарп. Вы слышали обо мне?

— Да. — Джонни протер глаза, зевнул и поежился — в комнате было холодно. Сара отвернулась к стене. — Хотите, чтобы я вас встретил? Вы уже решили, где остановитесь?

— На Терре у меня нет друзей, — сказала Кэти. — В космопорту мне сказали, что «Беверли» — неплохой отель, там я, наверное, и заночую. Я сразу вылетела с Каллисто, как только узнала, что умер дедушка.

— Вы прибыли весьма своевременно. — Джонни рассчитывал, что Кэти прилетит через сутки, не раньше.

— Скажите, мистер Бэфут, а что если… — Кэти замялась. — Что если я поживу у вас? Знаете, страшновато как-то в большом отеле, где никого не знаешь.

— Извините, я женат, — ответил он не задумываясь, но тут же спохватился: такая оговорка могла показаться оскорбительной. — Я имею в виду, у нас нет свободной комнаты. Переночуйте в «Беверли», а утром мы подыщем вам более подходящую гостиницу.

— Хорошо, — согласилась Кэти. Голос ее звучал покорно и вместе с тем взволнованно. — Мистер Бэфут, скажите, удалось воскресить дедушку? Он уже в послежизни?

— Нет, — ответил Джонни. — Пока никаких результатов. Но мы не теряем надежды. — Когда он покидал стены усыпальницы, над гробом ломали головы пятеро техников.

— Я знала, что это случится, — со вздохом произнесла Кэти.

— Откуда?

— Видите ли, дедушка… очень непохож на других людей. Но вы, наверное, лучше меня об этом знаете, ведь вы столько лет проработали с ним бок о бок. Я не могу представить его неподвижным, беспомощным… Ну, вы понимаете. После всего, что он сделал, — разве можно вообразить его таким?

— Давайте поговорим завтра, — предложил Джонни. — Я подъеду в гостиницу к девяти, хорошо?

— Да, это было бы прекрасно. Рада с вами познакомиться, мистер Бэфут. Надеюсь, вы останетесь в «Экимидиэн», будете работать у меня. Спокойной ночи.

В трубке щелкнуло, послышались гудки.

«Мой новый босс, — мысленно произнес Джонни. — Н-да…»

— Кто это был? — прошептала Сара. — Среди ночи…

— Владелец «Экимидиэн», — ответил Джонни. — Мой хозяин.

— Луис Сарапис? — Жена порывисто села. — А… внучка. Что, уже прилетела? Как она?

— Трудно сказать, — задумчиво произнес он. — В общем, не в своей тарелке. Долго жила на маленькой планетке, на Терре ей с непривычки страшновато. — Он не стал рассказывать жене о пристрастии Кэти к наркотикам и о тюремных отсидках.

— А зачем она прилетела? Хочет вступить во владение наследством? Разве ей не надо ждать, когда закончится послежизнь Луиса?

— По закону он мертв. Завещание вступило в силу, — ответил Джонни и ехидно подумал: «Более того — он уже и не в послежизни. Быстрозамороженный труп в пластмассовом гробу. Да и не так уж быстро замороженный, вероятно».

— Как считаешь, ты с ней сработаешься?

— Не знаю, — искренне ответил он. — Не уверен, что стоит пытаться. — Ему не по душе была перспектива работать у женщины, особенно молодой, да еще и психопатки, если верить слухам. Хотя по телефонному разговору не скажешь, что она психопатка.

Он лежал и думал. Спать расхотелось.

— Наверное, она хорошенькая, — сказала Сара. — Ты в нее влюбишься и бросишь меня.

— Нет уж, — возразил он. — Обойдусь без подобных крайностей. Попробую поработать у нее несколько месяцев, а там, глядишь, подвернется местечко получше. — Сказав это, он подумал: «А как же Луис? Сможем ли мы его оживить? Будем ли стараться?»

Старик, если удастся его вернуть, найдет управу на внучку, пусть даже юридически и физически будет мертв. Он снова окажется в центре сложнейшей экономической и политической сферы, заставит ее двигаться к одному ему ведомой цели. Не случайно он собирался ожить именно сейчас, перед началом съезда демократо-республиканцев. Луис точно знал (еще бы ему не знать), на что способна женщина, которую он делает своей наследницей. Без его помощи внучка не сдвинет с места такую махину, как «Экимидиэн». «И от меня тут мало проку, — подумал Джонни. — Это было бы по плечу Сен-Сиру, но он выведен из игры. Что остается? Оживить старину Сараписа любой ценой, хотя бы для этого пришлось возить его по всем усыпальницам Соединенных Штатов, Кубы и России».

— У тебя мысли путаются, — сказала Сара. — По лицу видно. — Она уже включила ночник и надела халат. — Кто же думает среди ночи о серьезных вещах?

«Такой же разброд в мыслях, наверное, у послеживущих», — вяло подумал Джонни. Он помотал головой, стряхивая сонливость. Утром, оставив машину в подземном гараже отеля «Беверли», он поднялся на лифте в вестибюль и подошел к конторке администратора. Тот встретил его улыбкой. «А здесь не так уж и роскошно, — подумал Джонни. — Правда, чисто. Респектабельная гостиница для семей и одиноких бизнесменов, отошедших от дел. Наверное, свободных номеров почти не бывает. Кэти, видимо, привыкла жить на скромные средства».

Он спросил у администратора, где Кэти. Тот указал на вход в буфет.

— Миссис Шарп завтракает. Она предупреждала о вашем приходе, мистер Бэфут.

В буфете оказалось немало народу. Джонни остановился у порога, огляделся. В дальнем углу сидела темноволосая (крашеная, решил он) девушка с застывшим, словно неживым, лицом, без косметики казавшимся неестественно бледным. «Выражение огромной утраты, — с ходу определил Джонни. — И это не притворство, не попытка вызвать сострадание — она действительно глубоко опечалена».

— Кэти? — обратился он к брюнетке.

Девушка подняла голову. В глазах — пустота, на лице — ничего, кроме горя.

— Да, — слабым голоском ответила она. — А вы — Джонни Бэфут?

Джонни сел рядом с нею. Кэти затравленно посмотрела на него, будто ожидала, что ее сейчас повалят на сиденье и изнасилуют. «Одинокая зверушка, загнанная в угол, — подумал он. — Весь мир против нее».

«Возможно, бледность на лице — от наркотиков, — предположил Джонни. — Но почему у нее такой бесцветный голос? И все-таки она хорошенькая. Будь это нежное, приятно очерченное лицо чуточку живее… Возможно, оно было таким. Несколько лет назад».

— У меня всего пять долларов осталось, — сказала Кэти. — Едва хватило денег на дорогу в один конец, ночлег и завтрак. Простите, вы… — Она замялась. — Не знаю, что и делать. Вы бы не могли сказать… мне сейчас уже что-нибудь принадлежит из дедушкиного наследства? Могу я взять денег под залог?

— Я выпишу чек на сто долларов — отдадите, когда сможете, — предложил Джонни.

— Правда? — в ее глазах мелькнуло изумление, затем улыбка тронула губы. — Какой вы доверчивый! Или хотите произвести впечатление? Как насчет вас распорядился дедушка? Мне читали завещание, но я забыла, так быстро все завертелось…

— В отличие от Клода Сен-Сира, я не уволен, — глухо произнес Джонни.

— В таком случае вы остаетесь. — От этого решения, казалось, ей стало легче. — Простите… правильно ли будет сказать, что теперь вы работаете на меня?

— Правильно, — ответил Джонни. — Если вы считаете, что вашей фирме нужен шеф отдела общественных связей. Луис не всегда был в этом уверен.

— Скажите, что сделано для его воскресения?

Джонни рассказал. Выслушав, Кэти задумчиво спросила:

— Выходит, пока никто не знает, что он мертв?

— С уверенностью могу сказать, почти никто. Только я, да владелец усыпальницы со странным именем Герб Шенхайт фон Фогельзанг, да еще, быть может, несколько высокопоставленных лиц в транспортном бизнесе, вроде Фила Харви. Возможно, сейчас об этом стало известно и Сен-Сиру. Но поскольку время идет, а Луис молчит, пресса, разумеется…

— Прессой займетесь вы, мистер Фаннифут, — улыбнулась Кэти. — Ведь это ваша обязанность. Давайте интервью от имени дедушки, пока мы не воскресим его или не признаем его смерть. Как вы думаете, мы ее признаем? — Помолчав, она тихо произнесла: — Хотелось бы его увидеть. Если можно. Если вы не считаете, что это повредит делу.

— Я отвезу вас в «Усыпальницу Возлюбленной Братии». Мне всяко нужно быть там через час.

Кэти кивнула и склонилась над тарелкой.

Стоя рядом с девушкой, не отрывающей глаз от прозрачного гроба, Джонни Бэфут думал: «Кажется, будто она сейчас постучит по крышке и скажет: „Дедушка, проснись!“ И я не удивлюсь, если это поможет. Ничто другое не поможет, это ясно».

Втянув голову в плечи, Герб Шенхайт жалобно бормотал:

— Мистер Бэфут, я ничего не понимаю. Мы всю ночь трудились не покладая рук, несколько раз проверили аппаратуру — хоть бы малейший проблеск… Все же электроэнцефалограф регистрирует очень слабую активность мозга. Сознание мистера Сараписа не угасло, но мы не в силах войти с ним в контакт. Видите, мы зондируем каждый квадратный сантиметр мозга. — Он показал на множество тонких проводов, соединяющих голову мертвеца с усилителем.

— Метаболизм мозга прослеживается? — спросил Джонни.

— Да, сэр, в нормальных пропорциях, как утверждают приглашенные нами эксперты. Именно такой, каким он должен быть сразу после смерти.

— Все это бесполезно, я знаю, — тихо произнесла Кэти. — Он слишком велик для такой участи, послежизнь — удел престарелых родственников. Старушек, которых раз в год под Воскресение вытаскивают из подвала.

Они молча шагали по тротуару. Был теплый весенний день, деревья стояли в розовом цвету. Вишни, определил Джонни.

— Смерть, — прошептала Кэти. — И воскресение. Чудо технологии. Может быть, Луис узнал, каково там, по ту сторону, и просто не захотел возвращаться?

— Но ведь Фогельзанг утверждает, что электрическая активность мозга прослеживается, — возразил Джонни. — Луис здесь, он о чем-то думает… — На переходе через улицу Кэти взяла его под руку. — Я слыхал, вы интересуетесь религией? — спросил он.

— Интересуюсь, — подтвердила Кэти. — Знаете, однажды я приняла большую дозу наркотика — неважно какого. В результате — остановка сердца. Мне сделали открытый массаж, электрошок, ну и так далее. Несколько минут я находилась в состоянии клинической смерти и испытала то, что, наверное, испытывают послеживущие.

— Там лучше, чем здесь?

— Нет. Там — иначе. Как во сне. Хотя во сне ты осознаешь неопределенность, нереальность происходящего, а в смерти все ясно и логично. И еще — там не чувствуешь силы тяжести. Вам трудно понять, насколько это важно, но для сравнения — попытайтесь представить сон в условиях невесомости. Совершенно новые, ни с чем не сравнимые ощущения.

— Этот сон вас изменил?

— Помог избавиться от пагубной привычки, вы это хотели спросить? Да, я научилась контролировать свой аппетит. — Остановившись у газетного киоска, Кэти указала на один из заголовков. — Смотрите!

«ГОЛОС ИЗ ОТКРЫТОГО ПРОСТРАНСТВА — ГОЛОВОЛОМКА ДЛЯ УЧЕНЫХ», — прочитал Джонни. И сказал вслух:

— Занятно.

Кэти взяла газету и пробежала глазами заметку.

— Странно, — задумчиво произнесла она. — В космосе — мыслящее, живое существо. Прочтите. — Она протянула газету Джонни. — Я тоже, когда умерла… летела в открытом пространстве, удаляясь от Солнечной системы. Сначала исчезло притяжение планет, а потом и Солнца. Интересно, кто это?

— Десять центов, сэр или мэм, — сказал вдруг робот-газетчик.

Джонни опустил в щелку десятицентовик.

— Думаете, дедушка? — спросила Кэти.

— Вряд ли.

— А мне кажется — он. — Кэти стояла, пристально глядя вдаль. — Судите сами: он умер неделю назад, и голос доносится из точки, находящейся в одной световой неделе от Земли. По времени сходится. — Она ткнула пальцем в газету. — Здесь говорится о вас, Джонни, обо мне и о Клоде Сен-Сире, уволенном адвокате. И о выборах. Речь, конечно, сбивчива, слова искажены. После смерти мысли именно такие — быстрые, сжатые и наслаиваются друг на друга. — Посмотрев ему в глаза, Кэти улыбнулась. — Итак, Джонни, перед нами — сложнейшая проблема. С помощью лунного радиотелескопа мы можем слушать дедушку, но не можем с ним говорить.

— Но не будете же вы…

— Буду! — оборвала его Кэти. — Я знаю: послежизнь дедушку не устроила. Он покинул Солнечную систему и теперь обитает в световой неделе от нас. Он приобрел новые, невообразимые возможности. Что бы он ни затеял… — Кэти резко пошла вперед, и Джонни поспешил следом, — его замысел не уступает тем, которые он вынашивал и осуществлял на Земле. И теперь никто не сможет ему помешать. — Кэти обернулась к Джонни. — Что с вами? Испугались?

— Вот еще! — фыркнул Джонни. — Неужели вы думаете, что ваши слова могут быть восприняты всерьез?

— Конечно, испугались. Ведь он теперь, наверное, может очень многое. Например, влиять на наши мысли, слова и поступки. Даже без радиотелескопа он способен связаться с нами хоть сию секунду. Через подсознание.

— Не верю, — упорствовал Джонни. В глубине души он не сомневался в ее правоте. Луис Сарапис обязательно ухватился бы за такие возможности.

— Скоро начнется съезд, и мы узнаем много нового. Дедушка всегда занимался политикой. В прошлый раз он не смог обеспечить Гэму победу, а он не из тех, кто смиряется с поражениями.

— Гэм? — удивился Джонни. — Он что, еще жив? Четыре года назад он как в воду канул.

— Дедушка с ним не порывал, — сказала Кэти. — Гэм живет на Ио, разводит не то индюшек, не то уток. И ждет.

— Чего ждет?

— Встречи с моим дедушкой, — ответила Кэти. — Как тогда, четыре года назад.

Оправясь от изумления, Джонни произнес:

— За Гэма никто не отдаст голоса.

Кэти молча улыбнулась, но при этом крепко сжала его руку. Будто опять чего-то боялась, как ночью, когда звонила ему из космопорта.

3

В приемной офиса «Сен-Сир и Фэйн» Клод Сен-Сир увидел человека средних лет — довольно красивого, в элегантном костюме-тройке и при галстуке.

— Мистер Сен-Сир! — воскликнул посетитель, поднимаясь с кресла.

— Мне некогда, — буркнул Сен-Сир, торопившийся на встречу с Харви. — Запишитесь у секретаря.

Мгновением позже он узнал посетителя. Перед ним стоял Альфонс Гэм собственной персоной.

— Я получил телеграмму от Луиса Сараписа. — Гэм сунул руку в карман пиджака.

— Вынужден просить прощения, — жестко произнес Сен-Сир, — но я теперь сотрудничаю с мистером Харви. Деловые отношения с мистером Сараписом прекращены несколько недель назад.

И все же любопытство не позволило ему уйти, оставив Гэма ни с чем. Они не встречались уже четыре года, а тогда, во время последних выборов, виделись довольно часто. Сен-Сиру даже пришлось быть адвокатом Гэма на нескольких процессах, связанных с клеветой. На одном из них Гэм выступал в роли истца, на остальных — ответчика. Сен-Сир не любил этого человека.

— Телеграмма пришла позавчера, — уточнил Гэм.

— Но ведь Сарапис… — Сен-Сир осекся и протянул руку. — Дайте взглянуть.

В телеграмме Сарапис уверял Гэма в своей поддержке на предстоящих выборах. Гэм не ошибся — телеграмма была отправлена третьего дня. Чушь какая-то.

— Не могу ничего объяснить, мистер Сен-Сир, — сухо сказал Гэм. — Но это похоже на Луиса. Он хочет, чтобы я снова баллотировался. Впрочем, вы сами видите. Я совершенно не в курсе происходящего, давно отошел от политики, развожу домашнюю птицу. Если допустить, что телеграмму послал не Луис, то вы, наверное, догадываетесь, кто и зачем это сделал.

— Как мог Луис послать телеграмму? — спросил Сен-Сир.

— Возможно, написал перед смертью, а кто-нибудь из помощников отнес на почту. Может быть, вы. — Гэм пожал плечами. — Впрочем, вряд ли. Наверное, мистер Бэфут. — Он забрал телеграмму.

— Вы действительно решили выставить свою кандидатуру? — спросил Сен-Сир.

— Почему бы и нет, если этого хочет Луис?

— И готовы снова проиграть? Идете на заведомо безнадежное дело только потому, что упрямый, злопамятный старик… — Сен-Сир не договорил. Посмотрев Гэму в глаза, он посоветовал: — Лучше возвращайтесь к домашней птице. Выбросьте политику из головы. Вы — неудачник, об этом знает вся партия. Да что там партия — вся Америка.

— Как я могу связаться с мистером Бэфутом?

— Понятия не имею. — Сен-Сир направился к выходу.

— Мне нужен адвокат, — бросил Гэм вдогонку.

Сен-Сир остановился и обернулся.

— Зачем? Кто вас выдвинет на этот раз? Нет, мистер Гэм, вам не нужен адвокат. Вам нужен врач. Обратитесь к психиатру, он сумеет объяснить, почему вам снова вздумалось баллотироваться. Послушайте, — он сделал шаг к Гэму, — Луис и живой не вызвал бы вас, а уж тем более мертвый. — Сен-Сир отворил дверь.

— Подождите! — воскликнул Гэм.

Сен-Сир остановился у порога.

— На сей раз я выиграю. — Голос Гэма звучал мягко, но уверенно — в нем отсутствовал прежний трепет.

— Что ж, ни пуха, ни пера, — мрачно пожелал Сен-Сир. — И вам, и Луису.

— Выходит, он жив? — У Гэма заблестели глаза.

— Разве я это сказал?

— Он жив, я это чувствую, — задумчиво произнес Гэм. — Вот бы с ним поговорить! Я побывал в нескольких усыпальницах, но пока — безрезультатно. Ничего, буду искать. Для того-то я и прилетел с Ио, чтобы посоветоваться с ним.

Кивком простившись с посетителем, Сен-Сир удалился. «Ну и ничтожество! — подумал он. — Бездарь, кукла Сараписа. И еще в Президенты метит! — Его передернуло. — Боже упаси нас от такого лидера.

А вдруг мы все уподобимся Гэму? Чепуха, не стоит и думать об этом. Впереди трудный день, а чтобы хорошо работалось, необходимо хорошее настроение».

Сегодня ему, как поверенному Фила Харви, предстояло обратиться с деловым предложением к Кэти Шарп, в девичестве Кэти Эгмонт. Если Кэти согласится, основной пакет акций будет перераспределен таким образом, что контроль над «Вильгельминой Секьюритиз» перейдет в руки Харви. Подсчитать стоимость «Вильгельмины» было практически невозможно, но Харви предполагал расплатиться не деньгами, а реальной недвижимостью — он владел огромными земельными участками на Ганимеде, десять лет назад переданными ему по акту советским правительством в награду за техническую помощь, оказанную им России и ее колониям.

На согласие Кэти Сен-Сир не надеялся, но считал, что предложить сделку надо. Следующий шаг (при мысли о нем Сен-Сир поежился) — громкий вызов и экономическая борьба до победного конца между фирмой Харви и концерном Кэти. А концерн обречен, так как после кончины старика зашевелились профсоюзы. Происходило именно то, с чем беспощадно боролся Луис — внедрение профсоюзных организаторов в «Экимидиэн».

Сен-Сир к профсоюзам относился с симпатией — они весьма своевременно вышли на сцену. Прежде их отпугивали грязная тактика, неисчерпаемая энергия и невероятная изобретательность старика. Кэти этими качествами не обладала, а Джонни Бэфут…

Что тут может сделать недоучка? Пусть даже этот недоучка — алмазное зерно из навозной кучи посредственностей. Бэфут не распоряжается концерном, у него другие заботы. Он создает общественный имидж Кэти. Он уже начал было преуспевать, но тут подали голос профсоюзы. Кэти припомнили наркотики, тюремные сроки, мистические наклонности, и труд Джонни пошел насмарку.

Что ему удалось, так это сделать из нее образец женского обаяния. Кэти красива, выглядит нежной и невинной, чуть ли не ангелом. На этом и сыграл Джонни. Вместо того, чтобы цитировать ее перед репортерами, он наводнил прессу фотоснимками: то она с собаками, то с детьми, то на ярмарке, то в больнице, то на благотворительном вечере…

Но Кэти, как назло, запятнала и этот образ. Запятнала неожиданно для всех, заявив во всеуслышание, что она — подумать только! — общается с дедом. Дескать, это он висит в космосе в световой неделе от кратера Кеннеди и шлет сигналы. Весь мир слышит Луиса, а Луис чудесным образом слышит свою внучку.

Выйдя из лифта на крышу, где находилась площадка для вертолетов, Сен-Сир расхохотался. От газетчиков, любителей жареных фактов, не укрылся ее религиозный бзик. Кроме того, Кэти слишком много болтает — на светских раутах, в ресторанах и маленьких, но популярных барах. Даже Бэфуту не всегда удается удержать ее от болтовни. Вспомнить хотя бы тот инцидент на вечеринке, когда она разделась донага и заявила, что пришел час очищения. И приступила к ритуальной церемонии, помазав себе известные места малиновым лаком для ногтей. Пьяна, конечно, была в стельку.

«И эта женщина управляет концерном „Экимидиэн“! — подумал Сен-Сир. — Во что бы то ни стало надо ее отстранить. Ради моего и общественного блага. — Сен-Сир не сомневался в том, что общество настроено против Кэти. — Пожалуй, Джонни — единственный, кто в этом сомневается, — подумал он. — Джонни к ней неравнодушен, вот в чем причина. Интересно, как относится к этому Сара Белле?»

Сен-Сир уселся в вертолет, лязгнул дверцей и вставил ключ в замок зажигания. И тут снова полезли в голову мысли об Альфонсе Гэме. Мигом хорошего настроения как не бывало.

«Два человека ведут себя так, будто Луис Сарапис еще жив, — осознал он. — Кэти Эгмонт Шарп и Альфонс Гэм». Двое самых отъявленных неудачников.

И вот ведь странно — его, Сен-Сира, до сих пор что-то связывает с ними. Что? Неужели судьба?

«А ведь мне теперь не легче, чем под крылышком старого Луиса, — подумал он. — Кое в чем куда тяжелее».

Взглянув на часы, он обнаружил, что опаздывает, и включил бортовую рацию.

— Фил, слышишь меня? Это Сен-Сир. Я уже в пути, лечу на запад. — Он замолчал и вместо ответа услышал далекое, едва различимое бормотание, бегущие наперегонки слова. Он узнал эту речь — ее несколько раз передавали в телевизионных новостях.

— …смотря на многочисленные нападки, быть много выше палат, которые не могут-де выдвинуть кандидатуру с подмоченной репутацией. Надо верить в себя, Альфонс. Люди сумеют отличить и оценить хорошего парня. Надо ждать и верить. С верой можно горы своротить. Я обязан воочию убедиться, что труды всей моей жизни…

«Это создание, находящееся в световой неделе от нас, — понял Сен-Сир. — Сигнал мощнее, чем прежде, он забивает каналы связи, словно интенсивные выбросы солнечной энергии. — Сен-Сир выругался и выключил рацию. — Радиохулиганство, — мысленно произнес он. — Кажется, это противозаконно. Надо обратиться в Федеральную комиссию по средствам связи».

Вертолет летел над широким полем.

«Господи! — подумал Сен-Сир. — А ведь так похоже на голос Луиса! Неужели Кэти Эгмонт Шарп права?»

В условленное время Джонни Бэфут прибыл в мичиганский офис «Экимидиэн» и застал Кэти в мрачном расположении духа.

— Неужели ты не видишь, что происходит? — глядя на него дикими глазами из угла кабинета, некогда принадлежавшего Луису, спросила она. — У меня все валится из рук, и это ни для кого не секрет.

— Не вижу, — солгал Джонни. — Пожалуйста, успокойся и сядь. С минуты на минуту придут Харви и Сен-Сир, надо держать себя в руках. — Он всей душой желал, чтобы встреча не состоялась, но знал, что избежать ее не удастся, и потому не возражал, когда Кэти согласилась на нее.

— Я… должна сказать тебе нечто ужасное.

— Что именно? — с тревогой спросил Джонни, усаживаясь.

— Джонни, я снова принимаю наркотики. Как-то внезапно все навалилось — работа, ответственность… Не выдержала. Извини. — Она печально вздохнула и закрыла глаза.

— Что ты принимаешь?

— Разве это важно? Из группы амфетаминов. Я прочла в справочнике, что этот наркотик может вызвать психоз. Ну и черт с ним. — Она повернулась спиной к Джонни. Кэти очень сдала за последние дни, и теперь Джонни знал почему. От чрезмерных доз амфетамина организм работает на износ; материя превращается в энергию. С возвращением привычки у нее быстро развился псевдо-гипертиреоз, ускорились все соматические процессы.

— Очень жаль, — промямлил Джонни. Он до последней минуты гнал от себя страшную мысль о том, что это может случиться. — Тебе, наверное, лечиться надо.

«Интересно, где она раздобыла наркотик? — подумал он. — Впрочем, у нее по этой части большой опыт».

— Главный симптом психоза — эмоциональная неустойчивость, — продолжала Кэти. — Сразу за вспышкой ярости — слезы. Не сердись на меня в таких случаях, ладно? Это наркотик виноват.

Джонни подошел и положил ладони ей на плечи.

— Вот что, Кэти. Скоро сюда придут Харви и Сен-Сир. Думаю, надо согласиться на их условия.

— Да? — вяло спросила она, затем кивнула. — Ладно.

— И было бы очень неплохо, если бы после этого ты согласилась лечь в больницу.

— Фабрика-кухня, — с горечью сказала она.

— Ты поправишься, — пообещал Джонни. — Снимешь с себя ответственность за «Экимидиэн», и сразу станет легче. Тебе нужен длительный отдых, полный покой. У тебя предельное физическое и психическое истощение, но под воздействием амфетамина ты этого…

— Нет, Джонни, со мной этот номер не пройдет. Я не уступлю Харви и Сен-Сиру.

— Почему?

— Луис не согласен. Он… — Кэти замялась. — Он твердо сказал — нет.

— Но твое здоровье, а может, и жизнь…

— Ты хочешь сказать — твой рассудок?

— Кэти, ты слишком многим рискуешь. Черт с ним, с Луисом. К дьяволу «Экимидиэн». Торопишься в усыпальницу? Имущество — это всего лишь имущество, а жизнь — это жизнь. Послежизнью ее не заменишь.

Кэти улыбнулась. На столе зажглась лампочка, послышался голос секретаря:

— Миссис Шарп, к вам мистер Харви и мистер Сен-Сир. Прикажете впустить?

— Да, — ответила Кэти.

Отворилась дверь, Клод Сен-Сир и Фил Харви быстро прошли в кабинет.

— Здравствуй, Джонни. — Сен-Сир держался уверенно, и Харви тоже. — Здравствуйте, Кэти.

— Я разрешила Джонни вести переговоры.

Джонни с недоумением покосился на Кэти — что это означает? Согласие? — и спросил:

— В чем суть предлагаемой вами сделки? Что вы намерены отдать за контроль над «Вильгельмина Секьюритиз»?

— Ганимед, — ответил Сен-Сир. — Весь спутник.

— Понятно. Советские земли. А международный суд подтвердил ваше право на них?

— Да, полностью. Это очень ценные земли, их стоимость ежегодно вырастает чуть ли не вдвое. Джонни, это хорошее предложение. Мы с тобой давно знакомы, и ты знаешь, что я не лгу.

«Может быть, — подумал Джонни. — Похоже, Харви и впрямь расщедрился и не собирается обманывать Кэти».

— Я думаю, миссис Шарп… — начал он.

— Нет, — отрывисто произнесла Кэти. — Не отдам. Он не разрешает.

— Кэти, вы позволили мне вести переговоры, — хмуро заметил Джонни.

— А теперь запрещаю!

— Если хотите, чтобы я у вас работал, последуйте моему совету. Ведь мы уже обсуждали этот вопрос и сошлись на том, что…

Зазвонил телефон.

— Не веришь — послушай сам. — Кэти протянула ему трубку.

— Кто говорит? — спросил Джонни и услышал дребезжание. Будто где-то вдалеке дергали туго натянутую проволоку.

— …необходимо удержать контроль. Твой совет абсурден. Ничего, она выдержит. Паническая реакция: ты боишься, потому что она больна. Опытный врач легко поставит ее на ноги. Найди врача, обеспечь ее медицинским уходом. Найми адвоката, пусть позаботится о том, чтобы она не попала в лапы судей. Перекрой доступ наркотика. Потребуй… — Джонни не выдержал и отдернул трубку от уха. Затем трясущейся рукой положил на аппарат.

— Слышал? — спросила Кэти. — Это Луис?

— Да, — сказал Джонни.

— Он стал сильнее. Радиотелескоп ему уже не нужен. Он звонил мне еще вчера вечером, когда я ложилась спать.

— Видимо, нам нужно хорошенько обдумать ваше предложение, — обратился Джонни к Сен-Сиру и Харви. — Необходимо уточнить стоимость предложенных вами участков, да и вы, наверное, хотели бы проверить финансовую отчетность «Вильгельмины». На это потребуется время. — Он с трудом выговаривал слова. Живой голос Луиса Сараписа из телефонной трубки потряс его до глубины души.

Джонни договорился с Сен-Сиром и Харви встретиться в конце дня и предложил Кэти пойти позавтракать. У Кэти не было аппетита, но она согласилась, поскольку не ела со вчерашнего дня.

— Что-то не хочется есть, — сказала она, глядя в тарелку с беконом, яйцами и гренками с джемом.

— Если это и Луис, — заговорил Джонни, — тебе не…

— Не надо «если», ведь ты его узнал. Он с каждым часом все сильнее. Наверное, берет энергию от Солнца.

— Хорошо, пускай это Луис, — упорствовал Джонни. — Все равно надо соблюдать свои интересы, а не чужие.

— Наши интересы совпадают, — возразила Кэти. — Мы хотим удержать «Экимидиэн» за собой.

— Чем он может тебе помочь? Ведь его даже твоя болезнь не беспокоит! Только поучать горазд! — Джонни рассердился.

— Он всегда рядом, я чувствую. Мне не нужны телевизор и телефон — я его ощущаю. Наверное, этому способствуют мои мистические наклонности. Религиозная интуиция. С ее помощью легче войти в контакт.

— Ты имеешь в виду амфетаминовый психоз? — спросил Джонни.

— Я не лягу в больницу. Недуг мне не страшен, ведь я не одна. У меня есть дедушка. И ты. — Она улыбнулась. — Да, у меня есть ты. Несмотря на Сару Белле.

— На меня не рассчитывай, Кэти, — спокойно произнес Джонни. — Во всяком случае, до тех пор, пока не уступишь Харви. Соглашайся на ганимедские участки, и дело с концом.

— Ты увольняешься?

— Да.

После паузы Кэти сказала:

— Дедушка говорит: валяй, увольняйся. — Взгляд темных, широко раскрытых глаз был ледяным.

— Не верю, что он так сказал.

— А ты сам его послушай.

— Как?

Кэти указала на телевизор в углу зала.

— Включи и послушай.

— Ни к чему, — сказал Джонни, вставая. — Я и сам уже решил. Буду в гостинице, если понадоблюсь — звони. — Он направился к выходу. Ему показалось, что Кэти окликнула его. Он обернулся у порога. Нет, действительно показалось.

Он вышел на улицу и остановился на тротуаре. Все, довольно с него. Стоило Кэти намекнуть, что он блефует, и блеф стал реальностью. Что ж, бывает.

Джонни бесцельно брел по улице. Да, конечно, он прав. Но все-таки… «Черт бы ее побрал! — мысленно выругался он. — Почему она вдруг уперлась? Из-за Луиса, конечно. Не будь его, Кэти с радостью отдала бы контрольный пакет за ганимедские земли. Черт бы побрал Луиса Сараписа, а не ее», — подумал он со злостью.

«Что же теперь делать? — спросил он себя. — Вернуться в Нью-Йорк? Заняться поисками работы? Наняться к Альфонсу Гэму? Это сулит неплохие заработки, особенно, если Гэму удастся выиграть. Или остаться здесь, в Мичигане? Подождать, не передумает ли Кэти?»

«Она не удержит концерн, — подумал он. — Что бы ни нашептывал ей Луис. То есть, что бы ей ни мерещилось».

Он остановил такси и через несколько минут вошел в вестибюль гостиницы «Энтлер». И направился в свой номер. В пустой, неуютный номер. Чтобы сидеть и ждать. Надеяться, что Кэти одумается и позвонит.

Подойдя к двери, он услышал звонок телефона. Секунду Джонни стоял неподвижно с ключом в руке. Телефон за дверью надрывался. «Кэти? — подумал Джонни. — Или он?»

Он вставил ключ в замочную скважину, повернул и вошел в номер. Снял трубку и произнес:

— Алло?

Дребезжание и далекий шепот. Середина монотонного диалога.

Цитирование самого себя.

— …нехорошо оставлять ее одну, Бэфут. К тому же, ты предаешь свое дело — да ты и сам это понимаешь. Подумай о нас с Кэти. Что-то я не припомню, чтобы ты меня когда-нибудь подводил. Я ведь не случайно открыл тебе, где буду лежать — хотел, чтобы ты остался со мной. Ты не можешь…

У Джонни на затылке стянуло кожу ознобом. Не дослушав до конца, он положил трубку.

Телефон немедленно зазвонил опять.

«Пошел ты к черту!» — мысленно выругался Джонни. Подойдя к окну, он долго смотрел на улицу и вспоминал свой давний разговор с Луисом Сараписом. Тот самый разговор, в котором босс предположил, что Джонни не поступил в колледж из-за желания умереть.

«А что, если прыгнуть? — подумал он, глядя на проносящиеся внизу автомобили. — Иначе с ума сойду от звона».

«Что бы там ни говорили, а старость — это мерзко, — размышлял он. — Мысли неясны, путаны. Иррациональны, как во сне. Старый человек, в сущности, уже не живет. Полужизнь — и то лучше, чем дряхлость. Старение — это угасание сознания, сгущение сумерек души. Чем гуще сумерки, тем громче поступь неотвратимой и окончательной смерти… Но даже в смерти — квинтэссенции маразма — у человека сохраняются желания. Он чего-то хочет от Джонни, чего-то — от Кэти. Останки Луиса Сараписа активны и настойчивы и ухитряются находить пути к достижению своих целей. Его цели — пародия на те, к которым он стремился при жизни. Но от него так просто не отмахнешься».

Телефон не умолкал.

«А вдруг это не Луис? — подумал Джонни. — Вдруг Кэти?»

Он взял трубку и сразу положил, снова услышав бренчание осколков личности Сараписа. «Интересно, он выходит на связь избирательно? Или по всем каналам одновременно?»

Джонни прошел в угол и включил телевизор. Засветился экран, появилось необычное пятно. Расплывчатые очертания человеческого лица.

«Да, его сейчас видят все», — с дрожью подумал Джонни и переключил канал. Картина не изменилась — те же смазанные контуры лица.

И — сбивчивое бормотанье: «…снова и снова повторять, что главная твоя обязанность…»

Джонни выключил телевизор. Слова и контуры лица канули в небытие, остался только трезвонящий телефон.

Он поднял трубку и спросил:

— Луис, ты слышишь меня?

— …когда начнутся выборы, мы им покажем! Человек, которому хватает духу баллотироваться во второй раз, который берет на себя расходы… В конце концов, это не каждому по карману…

Нет, старик не слышал Джонни. Связь была односторонней.

И все-таки Луис был в курсе происходящего. Каким-то путем он узнал (увидел? почувствовал?), что Джонни решил выйти из игры.

Положив трубку, Джонни уселся в кресло и закурил сигарету.

«Я не смогу вернуться к Кэти, пока не внушу себе, что сделка с Харви бессмысленна. Но это мне не по силам. Надо искать другой выход.

Как долго он будет меня преследовать? Есть ли на Земле место, где можно укрыться от него?»

Джонни подошел к окну и посмотрел вниз, на улицу.

Клод Сен-Сир опустил монету в щель автомата и взял свежую газету.

— Благодарю вас, сэр или мэм, — произнес робот-продавец.

Пробежав глазами передовицу, Сен-Сир оторопел. Нет, ерунда — видимо, просто разладилась аппаратура полностью автоматизированного микрорелейного издательского комплекса. Какая-то словесная каша, строчки наползают друг на друга. Впрочем, один абзац ему удалось прочесть целиком:

«…у окна в гостинице и готов выброситься. Если надеетесь и впредь иметь с ней дело, удержите его. Она от него зависит. С тех пор, как ушел Пол Шарп, ей нужен мужчина. Гостиница „Энтлер“, номер 604. Думаю, у вас есть еще время. Джонни слишком горяч, зря он блефовал. У Кэти моя кровь; она не любит, когда блефуют. Я.».

Сен-Сир взглянул на Харви и быстро произнес:

— Джонни Бэфут стоит у окна в отеле «Энтлер» и хочет выпрыгнуть. Нас об этом предупреждает Луис. Надо спешить.

Харви кивнул.

— Бэфут на нашей стороне, нельзя допустить его самоубийства. Но почему Сарапис…

— Полетели, некогда рассуждать. — Сен-Сир бросился к вертолету.

4

Неожиданно телефон затих. Джонни отвернулся от окна и увидел Кэти Шарп, стоящую возле аппарата с трубкой в руке.

— Он позвонил и сказал, что ты в гостинице, — сообщила Кэти. — Сказал также, что ты затеял.

— Чепуха, — буркнул Джонни. — Ничего я не затевал.

— Он думает иначе.

— Выходит, он ошибается… — Джонни не заметил, что докурил сигарету до фильтра, и раздавил окурок в пепельнице.

— Дедушка всегда тебя любил, — сказала Кэти. — Он очень расстроится, если с тобой что-нибудь случится.

Джонни пожал плечами.

— С Луисом Сараписом меня больше ничто не связывает…

Кэти замерла, прижав трубку к уху. Джонни понял, что она его не слушает, и умолк.

— Говорит, что сюда летят Сен-Сир и Харви, — наконец сообщила Кэти. — Дедушка их тоже известил.

— Как это мило, — буркнул Джонни.

— Джонни, я тоже тебя люблю. И понимаю, почему к тебе так привязан дедушка. Ты боишься за меня, да? Хочешь, я лягу в больницу? Только ненадолго, ладно? На недельку-другую.

— Разве этого хватит? — спросил он.

— Может быть. — Кэти протянула ему трубку. — Выслушай, пожалуйста, он ведь все равно найдет способ сообщить тебе все, что считает нужным.

Помедлив, Джонни взял трубку.

— …беда в том, что ты не занят любимым делом. Это тебя угнетает. Такой уж ты человек — часу спокойно не просидишь. И мне это по душе — я сам такой же. Слушай, у меня идея. Стань доверенным лицом Альфонса Гэма. Ей-богу, это шикарная работа. Позвони Гэму. Позвони Альфонсу Гэму. Джонни, позвони Гэму. Позвони…

Джонни положил трубку.

— Я получил работу, — сказал он Кэти. — Буду доверенным лицом Гэма. Во всяком случае, так говорит Луис.

— Ты согласен? — оживилась Кэти.

Джонни пожал плечами.

— Почему бы и нет? У Гэма есть деньги, он не скуп. И ничем не хуже Кента Маргрэйва.

«Кроме того, мне действительно нельзя без работы, — осознал Джонни. — Надо жить. Шутка ли — жена и двое детей?»

— Как ты считаешь, у Гэма есть шанс?

— По-моему, нет. Впрочем, политика не обходится без чудес. Вспомни хотя бы невероятное избрание Никсона в шестьдесят восьмом.

— Какого курса стоило бы держаться Гэму, как ты думаешь?

— Об этом я поговорю с ним самим.

— Все еще дуешься, — заключила Кэти. — Потому что я не согласилась на сделку с Харви. Слушай, Джонни, а давай я передам «Экимидиэн» тебе.

Поразмыслив, он спросил:

— А что на это скажет Луис?

— Я его не спрашивала.

— Ты же знаешь, он не согласится. У меня мало опыта, хоть я и был при «Экимидиэн» с первого дня его существования.

— Не прибедняйся, — ласково произнесла Кэти. — Ты стоишь немало.

— Пожалуйста, не учи меня жить! — вспылил он. — Давай попробуем остаться друзьями. Далекими, но друзьями.

«Терпеть не могу выслушивать нотации от бабы, — со злостью подумал он. — Даже если она заботится о моем благе».

С грохотом распахнулась дверь. В номер ворвались Сен-Сир и Харви. И застыли у порога, увидев Кэти рядом с ним.

— Выходит, вас он тоже позвал, — тяжело дыша, сказал Сен-Сир.

— Да, — ответила Кэти. — Он очень испугался за Джонни. — Она похлопала Джонни по плечу. — Видишь, сколько у тебя друзей, далеких и недалеких?

— Вижу, — буркнул он. Почему-то в эту минуту ему было как никогда одиноко.

В тот же день Сен-Сир улучил часок и навестил Электру Харви, бывшую жену своего босса.

— Знаешь, куколка, — сказал он, обнимая Электру, — я затеял одно хорошенькое дельце. Если выгорит, ты получишь часть потерянного при разводе. Не все, конечно, но достаточно, чтобы стать чуточку счастливей.

Ответив на поцелуй, Электра легла на спину и, извиваясь всем телом, притянула Сен-Сира к себе. То, что произошло потом, было чрезвычайно приятно для обоих и длилось довольно долго. Наконец Электра оторвалась от него и села.

— Ты, случайно, не знаешь, что означает этот бред по телевизору и телефону? Впечатление, будто кто-то полностью захватил эфир и линии. Лица не разобрать, но оно не исчезает с экрана.

— Пустяки, — бодро произнес Сен-Сир. — Как раз этим мы сейчас и занимаемся. Скоро выясним, в чем дело.

Его люди искали Луиса по всем усыпальницам. Рано или поздно они разыщут старика, и тогда, ко всеобщему облегчению, чудеса прекратятся.

Подойдя к бару, Электра капнула в бокалы по три капли горькой настойки и спросила:

— А Филу известно о наших отношениях?

— Нет. Его это не касается.

— Учти, у Фила стойкое предубеждение к бывшим женам. Смотри, как бы он не заподозрил тебя в нелояльности, ведь если он меня не любит, то и тебе не полагается. Фил называет это «чистотой отношений».

— Спасибо, что предупредила, — сказал Сен-Сир, — но тут ничего не поделаешь. Впрочем, он о нас ничего не узнает.

— Ты уверен? — Электра подала ему бокал. — Знаешь, я тут недавно пыталась настроить телевизор и… боюсь, ты будешь смеяться, но мне показалось… — Она замялась. — В общем, он назвал наши имена. Правда, невнятно из-за помех, но все-таки я поняла, что речь идет о нас с тобой. — Спокойно глядя ему в глаза, Электра поправила бретельку платья.

У Сен-Сира похолодело в груди.

— Дорогая, это абсурд. — Он включил телевизор.

«Боже ты мой, — подумал он. — Неужели Сарапис всеведущ? Неужели он видит из космоса все, что мы делаем?»

Эта мысль отнюдь не обрадовала его, тем паче что он хотел навязать внучке Луиса сделку, которую старик не одобрял.

«Он подбирается ко мне», — осознал Сен-Сир, пытаясь онемевшими пальцами настроить изображение.

— Между прочим, мистер Бэфут, я собирался вам звонить, — заметил Альфонс Гэм. — Я получил от мистера Сараписа телеграмму, он настоятельно советует принять вас на работу. Но на этот раз, я думаю, надо подготовить совершенно иную программу. У Маргрэйва огромное преимущество.

— Вы правы, — кивнул Джонни. — Но надо учитывать, что на сей раз вы получите помощь от Луиса Сараписа.

— Луис и тогда помогал, — возразил Гэм, — но этого оказалось недостаточно.

— Теперь он предоставит помощь иного рода. — Мысленно Джонни добавил: «Ведь что ни говори, старик контролирует все средства связи и массовой информации. Газеты, радио, телевидение. Даже телефонные линии. Да, старый Луис стал почти всемогущ. Едва ли он во мне нуждается». — Но Джонни не сказал этого Гэму — очевидно, тот не понимал поступков Луиса, не догадывался о мотивах. В конце концов, у Джонни свой интерес — ему нужна работа.

— Вы пробовали смотреть телевизор? — спросил Гэм. — Или звонить по телефону, или читать свежую газету? Везде — сущий бред, абракадабра. Если это Луис, от него на съезде будет мало проку. Он двух слов связать не может.

— Я знаю, — сдержанно сказал Джонни.

— Я вот чего боюсь: какой бы тонкий план ни разработал Луис, все пойдет прахом. — Гэм явно упал духом; не так должен выглядеть человек, рассчитывающий победить на выборах. — Вы, похоже, куда больше моего верите в возможности Луиса. Знаете, я недавно встречался с мистером Сен-Сиром. У нас был долгий разговор, и, должен сказать, его доводы убийственны. Я держался внешне бодро, но… — Гэм тяжело вздохнул. — Мистер Сен-Сир прямо в глаза назвал меня неудачником.

— И вы ему поверили? — Джонни просто изумляла наивность его нового хозяина. — Он же на стороне противника. Вместе с Филом Харви.

— Я сказал ему, что уверен в победе, — пробормотал Гэм, — но, говоря откровенно, вся эта бессмыслица… Ну, по телефону и телевизору… Все это ужасно. Мне очень не хочется участвовать в этой затее.

— Я вас понимаю, — сказал Джонни.

— Луис прежде не был таким, — жалобно произнес Гэм. — Он теперь бубнит… и все! Если даже он добьется моего избрания… Я устал, мистер Бэфут. Очень устал. — Он умолк.

— Если вы ждете от меня моральной поддержки, — сказал Джонни, — то обратились не по адресу. — Голос Сараписа действовал на него отнюдь не ободряюще. Еще и Гэма утешать — нет уж, дудки.

— Вы же специалист по общественным связям. Ваша профессия требует умения разжигать энтузиазм в тех, кто его лишен. Убедите меня в том, что я должен стать Президентом, и я смогу убедить в этом весь мир. — Гэм достал из кармана сложенную телеграмму. — На днях получил от Луиса. Очевидно, телеграфная связь тоже в его руках.

— Текст вполне разборчив, — заметил Джонни, развернув телеграмму.

— Так и я о том же! Луис очень быстро сдает. Когда начнется съезд… Да что там говорить — уже… Знаете, у меня самые ужасные предчувствия. Не хочу я участвовать в этой афере. — Помолчав, он признался: — И все же, очень тянет попробовать. Вот что, мистер Бэфут, возьмите-ка вы на себя посредничество между мною и Луисом. Поработайте психологом.

— Простите, кем?

— Посредником между Богом и человеком.

— Вы не победите на выборах, если не перестанете употреблять такие слова. Я вам обещаю.

Гэм криво улыбнулся.

— Как насчет выпивки? Скотч? Бурбон?

— Бурбон, — сказал Джонни.

— Какого вы мнения о девушке, внучке Луиса?

— Она мне нравится, — честно ответил Джонни.

— Вам нравится неврастеничка, наркоманка, сектантка с уголовным прошлым?

— Да, — процедил Джонни сквозь зубы.

— По-моему, вы спятили. — Гэм протянул ему бокал. — Но я с вами согласен, Кэти — славная женщина. Между прочим, я с ней знаком. Не могу понять, почему она пристрастилась к наркотикам. Я не психолог, но мне кажется, тут виноват Луис. Девочка его боготворила. Ну, вы понимаете, о чем я говорю. Инфантильная и фанатичная преданность. Вместе с тем очень трогательная. На мой взгляд.

— Ужасный бурбон. — Джонни поморщился, сделав глоток.

Гэм развел руками.

— Старый «Сэм Мускусная Крыса», — сказал он. — Да, вы правы.

— Старайтесь не угощать посетителей подобными напитками, — посоветовал Джонни. — Политикам этого не прощают.

— Вот почему вы мне необходимы! — воскликнул Гэм. — Видите?

Джонни отправился на кухню — вылить бурбон в бутылку и взглянуть на шотландское виски.

— Какие у вас мысли насчет предвыборной кампании? — спросил Гэм, когда он вернулся.

— Думаю, мы можем сыграть только на человеческой сентиментальности. Многие огорчены смертью Луиса, я сам видел очередь к гробу. Впечатляющее зрелище, Альфонс. Стоят и плачут, и так день за днем. Когда он был жив, многие его боялись. Но теперь народ успокоился — Луис ушел, и пугающие аспекты его…

— Он не ушел, Джонни, — перебил его Гэм. — В этом-то все и дело. Вы же знаете, что существо, несущее вздор по телефону и телевизору, — он!

— Но народ-то этого не знает, — возразил Джонни. — Народ ничего не понимает, как тот инженер, что впервые услышал старика в кратере Кеннеди. Да и кому придет в голову, что источник электромагнитных волн, расположенный в световой неделе от Земли, — на самом деле Луис.

— Думаю, вы ошибаетесь, Джонни, — помедлив, сказал Гэм. — Но как бы там ни было, Луис велел взять вас на работу, и я не стану возражать. Даю вам карт-бланш и полагаюсь на ваш опыт.

— Благодарю, — сказал Джонни. — Вы действительно можете на меня положиться. — В глубине души он вовсе не был в этом уверен. — «Быть может, народ куда сообразительней, чем мне кажется, — подумал он. — Быть может, я совершаю ошибку. Но что остается? Только упирать на симпатию Луиса к Гэму, иначе не найдется человека, который отдаст за Гэма голос».

В гостиной зазвонил телефон.

— Наверное, это он, — сказал Гэм. — Луис обращается ко мне по телефону или через газеты. Вчера я попытался напечатать письмо на компьютере, а в результате получил от него совершенно бессмысленное послание.

Телефон все звонил. Гэм и Джонни не двигались.

— Может, возьмете задаток? — предложил Гэм.

— Не откажусь. Сегодня я ушел из «Экимидиэн».

Гэм достал из кармана бумажник.

— Я выпишу чек. — Он посмотрел Джонни в глаза. — Она вам нравится, но вы не можете с ней работать?

— Да. — Джонни отвечал неохотно, и Гэм решил оставить эту тему. При всех своих недостатках Гэм был джентльменом.

Как только чек перешел из рук в руки, телефон умолк.

«Неужели они держат непрерывную связь друг с другом? — подумал Джонни. — Или совпадение? Кто знает. Кажется, Луис может все, что захочет. А сейчас он хочет именно этого».

— Думаю, мы поступили правильно, — отрывисто произнес Гэм. — Послушайте, Джонни, мне бы хотелось, чтобы вы помирились с Кэти Эгмонт. Ей нужно помочь. Всем, чем только можно.

Джонни что-то пробурчал.

— Попытайтесь, ладно? — настаивал Гэм. — Ведь вы ей уже не подчиняетесь.

— Подумаю, — сказал Джонни.

— Девочка очень больна, к тому же на ней такая ответственность… Что бы ни послужило причиной вашего разлада, надо прийти к взаимопониманию. Пока не поздно. Это единственно верный путь.

Джонни помолчал, сознавая, что Гэм прав. Но как сделать то, о чем Гэм просит? Как найти ниточку к сердцу душевнобольного человека? Тем более сейчас, когда волю Кэти подавляет воля Луиса…

«Пока Кэти слепо обожает деда, ничего не получится», — подумал он.

— Что думает о ней ваша жена? — спросил Гэм.

Вопрос застал Джонни врасплох.

— Сара? Она с Кэти незнакома. А почему вы спрашиваете?

Гэм взглянул на него исподлобья и не ответил.

— Очень странный вопрос, — заметил Джонни.

— А Кэти — очень странная девушка. Гораздо более странная, чем вам кажется, друг мой. Вы о ней еще многого не знаете. — Гэм не пояснил, что имеет в виду.

— Я хотел бы кое-что узнать, — сказал Харви Сен-Сиру. — Где труп? Пока мы это не выясним, можем не мечтать о контрольном пакете «Вильгельмины».

— Ищем, — спокойно ответил Сен-Сир. — Обыскиваем одну усыпальницу за другой, но Луиса, похоже, прячут. Видимо, кто-то заплатил хозяину усыпальницы за молчание.

— Девчонка получает приказы из могилы! — с возмущением произнес Харви. — Луис впал в маразм, но она все равно его слушается. Это противоестественно.

— Согласен, — сказал Сен-Сир. — От старикашки нигде не скроешься. Нынче утром за бритьем включаю телевизор — а он маячит на экране и бубнит. — Его передернуло.

— Сегодня начинается съезд, — заметил Харви, глядя в окно на оживленную улицу. — Луис увяз в политике с головой, он и Джонни убедил работать на Гэма. Может, стоит еще раз потолковать с Кэти? Как ты считаешь? Вдруг он о ней позабыл? Нельзя же уследить за всем сразу.

— Но Кэти нет в офисе «Экимидиэн».

— Где же она, в таком случае? В Делавэре? Или в «Вильгельмина Секьюритиз»? Разыщем в два счета.

— Фил, она больна, — сказал Сен-Сир. — Легла в больницу. Вчера вечером. Снова наркотики, надо полагать.

— Тебе многое известно, — сказал Харви, нарушив молчание. — Какие источники?

— Телефон и телевизор. Но где она, в какой больнице, я не знаю. Может быть, на Луне или на Марсе, или вернулась на Каллисто. У меня впечатление, будто она очень серьезно больна. — Он хмуро посмотрел на своего шефа. — Возможно, сказался разрыв с Джонни.

— Думаешь, Джонни знает, где она?

— Вряд ли.

— Бьюсь об заклад, она попытается с ним связаться, — задумчиво произнес Харви. — Либо он уже знает, в какой она больнице, либо скоро узнает. Вот бы подключиться к его телефону…

— Не имеет смысла, — устало сказал Сен-Сир. — На всех телефонных линиях — Луис.

«Страшно представить, что ждет „Экимидиэн Энтерпрайзиз“, если Кэти признают недееспособной, — подумал он. — Впрочем, не так-то просто ее отстранить, все зависит от того, на какой она планете. По земным законам…»

Голос Харви оторвал его от раздумий.

— Нам не удастся ее найти. И труп Сараписа тоже. А съезд уже начался, и Гэм, этот недоумок, лезет в Президенты. Глазом не успеем моргнуть, как его изберут. — Его взгляд стал неприязненным. — Клод, пока что от тебя мало пользы.

— Мы проверим все больницы. Но их десятки тысяч, проще иголку найти в стоге сена.

«Так и будем искать до второго пришествия, — с отчаянием подумал он. — Можно, правда, дежурить у телевизора. Хоть какой-то шанс».

— Я лечу на съезд, — заявил Харви. — До встречи, Клод. Если что-нибудь выяснишь — в чем я сомневаюсь — найди меня там.

Он направился к двери, и через несколько секунд Сен-Сир остался в одиночестве.

«Черт побери, — подумал адвокат, — что же теперь делать? Может, и мне махнуть на съезд? Пожалуй. Но напоследок проверю-ка я еще одну усыпальницу». — В той усыпальнице уже побывали его люди, но у Сен-Сира возникло желание лично поговорить с владельцем. Заведение было как раз из тех, что нравились Луису, а принадлежало оно слащавому типу по имени Герберт Шенхайт фон Фогельзанг. В переводе — Герберт Красота Птичьего Пения. Ничего не скажешь, подходящее имечко для владельца «Усыпальницы Возлюбленной Братии», расположенной в деловой части Лос-Анджелеса, имеющей филиалы в Чикаго, Нью-Йорке и Кливленде…

В усыпальнице Сен-Сир потребовал, чтобы Шенхайт фон Фогельзанг лично принял его.

В приемной было довольно людно — близилось Воскресение, и мелкие буржуа, большие любители подобных празднеств, ждали, когда им выдадут тела родственников.

Сен-Сир устроился в кресле и стал ждать. Вскоре за конторкой появился фон Фогельзанг.

— Да, сэр? — обратился он к Сен-Сиру. — Вы меня вызывали?

Сен-Сир положил на конторку визитную карточку юрисконсульта «Экимидиэн».

— Я — Клод Сен-Сир, — заявил он. — Возможно, вы слышали обо мне.

Взглянув на визитку, Шенхайт фон Фогельзанг потупился и забормотал:

— Мистер Сен-Сир, клянусь честью, мы трудились не жалея сил. Выписали из Японии уникальную аппаратуру, истратили больше тысячи долларов, и все без толку… — Он отступил на шаг от конторки. — Да вы сами можете убедиться. Знаете, мне кажется, это не просто авария. Такое само по себе не случается.

— Проводите меня к нему, — потребовал Сен-Сир.

— Пожалуйста. — Бледный, расстроенный владелец усыпальницы отвел его в холодный «склеп», и Сен-Сир наконец-то увидел гроб с телом Сараписа. — Вы собираетесь подать на нас в суд? Уверяю вас…

— Я пришел за телом, — сказал Сен-Сир. — Распорядитесь, чтобы его погрузили в машину.

— Да-да, мистер Сен-Сир, как вам угодно, — кротко произнес фон Фогельзанг. Подозвав жестом двух рабочих, он объяснил им, что делать. — Мистер Сен-Сир, у вас грузовик или вертолет?

— Предложите свой транспорт — не откажусь, — дрогнувшим голосом ответил Сен-Сир.

Вскоре гроб оказался в кузове грузовика. Сен-Сир дал водителю адрес Харви.

— Так как насчет суда? — пролепетал фон Фогельзанг, когда Сен-Сир усаживался в кабину. — Мистер Сен-Сир, вы же не станете утверждать, что авария случилась по нашей вине? Ведь мы…

— Считайте, что дело закрыто, — бросил Сен-Сир и велел водителю трогать.

Отъехав от усыпальницы на несколько десятков метров, он вдруг захохотал.

— Что вас так рассмешило? — удивился шофер.

— Ничего, — давясь смехом, ответил Сен-Сир.

Как только гроб с замороженным Луисом Сараписом был перенесен в дом Харви и грузовик уехал, Сен-Сир снял трубку и набрал номер. Но дозвониться до Фила не удалось — в трубке, как обычно, звучало монотонное бормотание Луиса. Сен-Сир с отвращением, но и с мрачной решимостью повесил трубку.

«Все, довольно, — сказал он себе. — Обойдусь без одобрения Фила».

Обыскав гостиную, он обнаружил в ящике письменного стола тепловой пистолет. Прицелился в труп Сараписа и нажал на спуск. Зашипела, испаряясь, расплавленная пластмасса. Тело почернело, съежилось и вскоре превратилось в бесформенную груду спекшегося черного пепла.

Удовлетворенный, Сен-Сир положил пистолет на стол. И снова набрал номер здания, где проходил съезд.

— …кроме Гэма, никто не сможет этого сделать, — забубнил в ухо старческий голос. — Гэм — человек, нужный всем. Хороший лозунг, Джонни, запомни: Гэм — человек, нужный всем. Впрочем, лучше я сам скажу, дай, Джонни, микрофон, я им скажу: Гэм — человек, нужный всем. Гэм…

Клод Сен-Сир обрушил трубку на аппарат и с ненавистью уставился на останки Луиса Сараписа. Затем включил телевизор. Тот же голос, те же слова. Все по-прежнему.

«Голос Луиса исходит не из мозга, — подумал Сен-Сир. — Потому что мозга больше нет. Голос существует отдельно от тела».

Клод Сен-Сир сидел в кресле, держа в трясущихся пальцах сигарету, и пытался понять, что все это значит. Многому он находил объяснение. Многому, но не всему.

5

До здания, где проходил съезд демократо-республиканцев, Сен-Сиру пришлось добираться по монорельсовой дороге, так как вертолет он оставил возле «Усыпальницы Возлюбленной Братии». Вестибюль был битком набит народом, стоял страшный шум. Все же Сен-Сиру удалось протолкаться к роботу-служителю, и тот объявил по внутренней связи, что Фила Харви ждут в одном из боковых кабинетов, предназначенных для совещания делегатов. Вскоре Харви — взъерошенный, растрепанный — выбрался из плотной толпы делегатов и зрителей и вошел в кабинет.

— В чем дело, Клод? — недовольно спросил он, но, едва посмотрев в лицо адвокату, смягчился. — Что стряслось?

— Голос, который мы слышим — не Луиса! — выпалил Сен-Сир. — Кто-то его имитирует.

— С чего ты взял?

Сен-Сир объяснил. Выслушав, Харви кивнул и произнес:

— А ты уверен, что сжег именно Луиса, что в усыпальнице тебя не обманули?

— Не уверен, — буркнул Сен-Сир. — Но думаю, это был все-таки он. — Проверить, Луиса он сжег или нет, было уже невозможно — от тела почти ничего не осталось.

— Но если в эфире не Луис, то кто же? — спросил Харви. — Боже мой! Ведь источник — за пределами Солнечной системы! Может, инопланетяне? Или кто-то нас разыгрывает? Или неизученное явление природы? Какой-нибудь самостоятельный, нейтральный процесс?

Сен-Сир рассмеялся.

— Фил, ты бредишь. Прекрати.

Харви кивнул.

— Ладно, Клод. Ты думаешь, кто-то отправился в космос и оттуда…

— Честно говоря, не знаю, что и думать, — признался Сен-Сир. — Но мне кажется, здесь, на Земле, находится некто, достаточно хорошо знающий повадки Луиса, чтобы успешно ему подражать. — Он умолк. Предположение только на первый взгляд казалось логичным — оно граничило с абсурдом. Даже не с абсурдом — с жуткой пустотой за пределами постижимого.

«В том, что сейчас происходит, есть элемент безумия. Распад личности Луиса больше напоминает прогрессирующее сумасшествие, чем дегенерацию. Или безумие и есть дегенерация?» — Этого Сен-Сир не знал, он не разбирался в психиатрии. Вернее, разбирался, но только в судебной, которая была тут ни при чем.

— Гэма уже выдвинули? — спросил он.

— Нет. Наверное, сегодня выдвинут. Говорят, это сделает делегат от штата Монтана.

— Джонни Бэфут здесь?

— Да, занят по горло, агитирует делегатов. Гэма, конечно, не видать, он появится в самом конце, чтобы выступить с предвыборной речью. А потом — вот увидишь — все как с цепи сорвутся. Овации, шествие с флагами… Сторонники Гэма во всеоружии.

— Скажи, а Луис… Тот, кого мы зовем Луисом, слышен? Есть признаки его присутствия?

— Никаких, — ответил Харви.

— Думаю, сегодня мы его еще услышим.

Харви кивнул.

— Боишься его? — спросил Сен-Сир.

— Еще бы! В тысячу раз против прежнего, поскольку теперь не знаю, с кем имею дело.

— Правильно делаешь, что боишься.

— Наверное, надо рассказать обо всем Джонни, — сказал Фил.

— Не надо, пусть сам докопается.

— Ладно, Клод. Как скажешь. Все-таки ты молодец, раз нашел старика. Я тебе полностью доверяю.

«Лучше бы я его не нашел, — подумал Сен-Сир. — И не узнал бы того, что узнал. Так бы и жил, не сомневаясь, что из всех телефонных трубок, со всех телеэкранов и газетных полос к нам обращается старый Луис.

Тогда все было плохо — сейчас куда хуже. И все-таки, мне кажется, ответ есть. Он где-то поблизости, ждет, когда я на него наткнусь.

Я должен найти ответ, — сказал себе Сен-Сир. — По крайней мере, попытаться».

Уединившись в кабинете, Джонни сидел у экрана монитора и напряженно следил за ходом съезда. Помехи и смутные очертания существа, вторгшегося в эфир, ненадолго исчезли; Джонни отчетливо видел и слышал делегата от штата Монтана, призывавшего поддержать кандидатуру Альфонса Гэма.

Джонни порядком утомили торжественные церемонии и напыщенные речи. Нервы были взвинчены, на взволнованные лица делегатов он смотрел с отвращением. «Для чего нужен этот дурацкий спектакль? — с раздражением думал он. — Раз Гэм захотел выиграть, он выиграет, незачем тратить время на говорильню».

Затем в голову полезли мысли о Кэти Эгмонт Шарп.

Они не виделись с тех пор, как Кэти легла в больницу Калифорнийского университета. В каком она состоянии и помогает ли ей лечение, Джонни не знал. Интуитивно он догадывался, что Кэти очень серьезно больна. Наркотики тому причиной, или что-нибудь еще, но вполне возможно, что она никогда не выйдет из больницы. С другой стороны, если Кэти захочет на свободу, ее никто не сможет удержать. В этом Джонни не сомневался.

Что ж, ей решать. Она по собственной воле легла в больницу и выйдет оттуда — если выйдет — точно так же. По собственной воле. Кэти никому не подчиняется. Возможно, эта черта характера — один из симптомов ее болезни.

Скрипнула дверь. Он оторвал глаза от экрана и увидел на пороге Клода Сен-Сира. В руке адвокат держал тепловой пистолет.

— Где Кэти? — спросил Сен-Сир.

— Не знаю. — Джонни устало поднялся на ноги.

— Знаешь. Если не скажешь — убью.

— За что? — спросил Джонни, не понимая, что толкнуло Сен-Сира на столь отчаянный шаг.

Не опуская пистолета, Сен-Сир приблизился к нему и спросил:

— Она на Земле?

— Да, — неохотно признался Джонни.

— В каком городе?

— Что ты задумал? — с тревогой спросил Джонни. — Клод, на тебя это не похоже. Ты всегда действовал в рамках закона.

— Я думаю, голосом Луиса говорит Кэти. То, что это не Луис, я знаю наверняка. Из всех, кого я знаю, Кэти — единственный человек, достаточно ненормальный и испорченный, чтобы задумать все это. Говори, где она, в какой больнице?

— У тебя был только один способ узнать, что Луис тут ни при чем, — сказал Джонни.

— Верно, — кивнул Сен-Сир.

«Значит, ты сделал это, — подумал Джонни. — Нашел ту самую усыпальницу, встретился с Гербертом Шенхайтом фон Фогельзангом.

Вот оно что!»

Дверь снова распахнулась, в кабинет строем, дуя в горны, размахивая транспарантами и огромными самодельными плакатами, вошла группа возбужденных сторонников Гэма. Сен-Сир повернулся к ним и замахал пистолетом, а Джонни, не теряя времени, вклинился в толпу, выскочил за дверь, пронесся по коридору и через секунду оказался в огромном вестибюле, где полным ходом шел митинг в поддержку Гэма. Громкоговорители, установленные под потолком, снова и снова выкрикивали:

— Голосуйте за Гэма! Голосуйте за Гэма! Гэм — человек, который нужен всем! Голосуйте за Гэма, голосуйте за Гэма, голосуйте за Гэма! Гэм — замечательный парень! Гэм — что надо! Гэм, Гэм, Гэм — нужен всем!

«Кэти! — подумал Джонни. — Нет, не может быть. Это не ты».

Растолкав пляшущих, полуобезумевших мужчин и женщин в клоунских колпаках, он выбежал из вестибюля на стоянку вертолетов и автомобилей, где бушевала, безуспешно пытаясь ворваться в здание, толпа зевак.

«А если это все-таки ты, — подумал он, — то это значит, что ты больна неизлечимо. Даже если страстно желаешь выздороветь. Выходит, ты дожидалась смерти Луиса. Ты ненавидишь нас? Или боишься? Чем объяснить твои поступки? В чем причина?»

Он сел в вертолет-такси и сказал пилоту:

— В Сан-Франциско.

«Может быть, ты сама не ведаешь, что творишь? Может быть, безумный мозг руководит тобой против твоей воли? Расколотое надвое сознание — одна половина на поверхности, на виду у нас, а другая…

Другую мы слышим.

Можно ли тебя жалеть? — подумал он. — Или тебя следует бояться, ненавидеть? Какое зло способна ты принести?

Я люблю тебя, — подумал он. — Мне небезразлична твоя судьба, а это — одна из разновидностей любви. Не такая, как к жене или к детям, но все же — любовь… Черт возьми, мне страшно. А может, Сен-Сир все-таки ошибся и ты здесь совершенно ни при чем?»

Вертолет взмыл над крышами и полетел на запад. Лопасти винта вращались с предельной скоростью.

Стоя у парадного, Сен-Сир и Харви провожали вертолет глазами.

— Надо же, получилось, — произнес Сен-Сир. — Интересно, куда он полетел? В Лос-Анджелес или в Сан-Франциско?

Фил Харви помахал рукой, и к ним подкатил вертолет. Они уселись на сиденья, и Харви сказал пилоту:

— Видите такси, которое только что взлетело? Следуйте за ним, но по возможности незаметно.

— Незаметно не получится, — проворчал пилот, но все-таки включил счетчик и поднял машину. — Не нравится мне ваша затея. Должно быть, это опасно.

— Включите радио, — предложил Сен-Сир. — То, что услышите, — действительно опасно.

— Черта с два по нему что-нибудь услышишь. Все время помехи, будто солнечные выбросы или радист-олух… С диспетчером не связаться, выручка — кот наплакал… Куда только полиция смотрит!

Сен-Сир промолчал. Харви пристально глядел на летящий впереди вертолет.

Высадившись на крышу главного корпуса университетской больницы, Джонни увидел в небе вертолет. Когда тот описал круг, Джонни понял, что его преследовали всю дорогу. Но это не имело значения.

Он спустился по лестнице на третий этаж и обратился к первой встречной медсестре.

— Скажите, где миссис Шарп?

— Справьтесь у дежурной по отделению, — ответила сестра. — Между прочим, посещение больных…

Джонни не дослушал и отправился на поиски дежурной по отделению.

— Миссис Шарп в триста девятой палате, — сообщила пожилая женщина в очках. — Но без разрешения доктора Гросса к ней нельзя, а он сейчас обедает и вернется не раньше двух. Если хотите, можете подождать. — Она указала на дверь комнаты для посетителей.

— Спасибо, — сказал он. — Я подожду.

Он прошел через комнату для посетителей в длинный коридор и вскоре оказался у двери с табличкой «309». Войдя в палату, он затворил дверь и огляделся.

У окна спиной к нему стояла молодая женщина в халате.

— Кэти! — позвал он.

Женщина обернулась, и Джонни вздрогнул, увидя кривящиеся губы, полные ненависти глаза. Кэти с отвращением произнесла:

— Гэм — человек, нужный всем. — И с угрожающим видом, вытянув перед собой руки и шевеля согнутыми и растопыренными пальцами, двинулась к Джонни. — Гэм — настоящий парень, — шептала она, и Джонни видел, как в ее глазах тают остатки разума. — Гэм, Гэм, Гэм! — И схватила его за плечи.

Джонни отшатнулся.

— Так и есть, — сказал он. — Сен-Сир не ошибся. Что ж; я ухожу. — Он попытался нашарить дверную ручку. Кэти не отпускала.

Словно порывом ветра, его захлестнуло страхом — ведь он в самом деле хотел уйти.

— Кэти, отпусти! — взмолился он.

Ногти больно впились в плечи. Кэти повисла на нем, заглядывая снизу в глаза и улыбаясь.

— Ты мертвец, — сказала она. — Уходи. Я чувствую запах, у тебя внутри мертвечина.

— Ухожу. — Джонни наконец-то нашарил за спиной дверную ручку.

Кэти разжала пальцы. В следующий миг он увидел, как вскинулась ее правая рука, как ногти метнулись к лицу, быть может, в глаза. Он едва успел увернуться.

— Я хочу уйти, — пробормотал он, закрывая лицо руками.

— Я — Гэм, я — Гэм, я — Гэм, — зашептала Кэти. — Я — один в целом мире. Я живой. Гэм живой. — Она засмеялась. — Ухожу, — удивительно похоже передразнила она Джонни. — Так и есть. Сен-Сир не ошибся. Что ж, я ухожу. Ухожу. Ухожу. — Внезапно она вклинилась между ним и дверью. — В окно! Сделай то, что я не дала тебе сделать тогда! Ну! — Кэти пошла на него, и он пятился шаг за шагом, пока не уперся в стену.

— Кэти, ты больна, — сказал Джонни. — Тебе только мерещится, что кругом одни враги. Кэти, тебя все любят. Я люблю, Гэм любит и Харви с Сен-Сиром. Чего ты добиваешься?

— Разве ты еще не догадался? Я хочу, чтобы вы поняли, кто вы такие на самом деле.

— Зачем тебе понадобилось имитировать Луиса?

— А я и есть Луис, — ответила Кэти. — После смерти он не перешел в послежизнь, потому что я его съела. Он стал мной. Я ждала этого. Мы с Альфонсом очень тщательно все продумали. Отправили в космос передатчик с записью… Здорово мы тебя напугали, правда? Все вы трусы, куда вам тягаться с ним. Его обязательно выдвинут. Уже выдвинули, я чувствую, знаю.

— Еще нет, — сказал Джонни.

— Ну так ждать уже недолго, — заверила Кэти. — И он возьмет меня в жены. — Она улыбнулась. — А ты умрешь. И все остальные умрут. — Она двинулась к нему, говоря нараспев: — Я — Гэм, я — Луис, а когда ты умрешь, я стану тобой, Джонни Бэфутом, и всеми остальными. Я всех вас съем. — Она широко раскрыла рот, и Джонни увидел острые и белые зубы.

— И будешь властвовать над мертвыми! — Джонни изо всех сил ударил ее в скулу. Кэти упала навзничь, но сразу вскочила и бросилась к нему. Джонни отпрыгнул; перед глазами мелькнуло злобное, перекошенное лицо — и тут распахнулась дверь. За ней стояли Сен-Сир, Харви и две медсестры.

Кэти застыла; Джонни тоже замер.

Сен-Сир мотнул головой.

— Пошли, Бэфут.

Джонни пересек комнату и шагнул за порог.

Кэти, завязывая поясок халата, деловито произнесла:

— Так и было задумано. Он должен был убить меня. Джонни то есть. А вы — стоять в сторонке и любоваться.

— Они отправили в космос огромный передатчик, — сказал Джонни. — Причем давно, несколько лет назад, наверное. И терпеливо ждали, пока умрет Луис. Возможно, помогли ему умереть. Идея заключается в том, чтобы добиться выдвижения и избрания Гэма, терроризируя народ. Мы даже не представляем себе, насколько Кэти больна.

— Врачебная комиссия поставит диагноз, — спокойно произнес Сен-Сир. — Согласно завещанию, я — доверенный представитель концерна и имею право защищать интересы совладельцев. Кэти будет отстранена от управления «Экимидиэн».

— Я потребую малого жюри, — сказала Кэти, — и сумею убедить присяжных в своей вменяемости. Это проще простого, да и не впервой.

— Возможно, — сказал Сен-Сир. — Но тем временем вы с Гэмом лишитесь передатчика — до него доберется полиция.

— На это потребуется не один месяц, — возразила Кэти. — А выборы очень скоро закончатся, и Альфонс станет Президентом.

— Может быть, — прошептал Сен-Сир, взглянув на Джонни.

— Потому-то мы и отправили передатчик в такую даль, — продолжала Кэти. — Деньги Альфонса, мой талант. Талант я унаследовала от Луиса. Благодаря ему я могу все на свете. Надо только как следует захотеть.

— Не все, — возразил Джонни. — Ты хотела, чтобы я выпрыгнул из окна, а я не выпрыгнул.

— Еще минута — и выпрыгнул бы, — уверенно произнесла Кэти. Она успокоилась; казалось, к ней полностью вернулся рассудок. — Ничего, придет время, и ты покончишь с собой. Я позабочусь об этом. От меня не спрячешься. И вы не спрячетесь, — добавила она, обращаясь к Харви и Сен-Сиру.

— Между прочим, я тоже располагаю средствами и некоторым влиянием, — заметил Харви. — Думаю, мы сумеем одолеть Гэма, даже если его выдвинут на съезде.

— Чтобы тягаться с ним, одного влияния мало, — усмехнулась Кэти. — Нужно еще воображение.

— Ладно, пошли отсюда, — сказал Джонни и двинулся по коридору прочь от палаты триста девять.

Джонни Бэфут бесцельно бродил по горбатым улицам Сан-Франциско. Незаметно подступил вечер, зажглись городские огни. Джонни не замечал ни огней, ни прохожих, ни зданий — шагал сутулясь, руки в карманах, минуя квартал за кварталом, пока не дали о себе знать боль в ногах и голод. Вспомнив, что не ел с десяти утра, он остановился и огляделся.

Поблизости стоял газетный киоск. В глаза бросился отпечатанный огромными буквами заголовок: ГЭМ ВЫДВИНУТ КАНДИДАТОМ В ПРЕЗИДЕНТЫ И НАМЕРЕН ПОБЕДИТЬ НА НОЯБРЬСКИХ ВЫБОРАХ.

«Все-таки они добились своего, — подумал Джонни. — Именно того, чего добивались. Остался сущий пустяк — победить Кента Маргрэйва.

А передатчик по-прежнему несет вздор. И будет нести еще несколько месяцев».

«Они победят», — подумал Джонни.

В ближайшей аптеке он прошел в кабину таксофона, опустил монеты в щель и набрал номер Сары Белле. Собственный номер.

Монеты провалились, и знакомый голос забубнил:

— …Гэма в ноябре, побеждай вместе с Гэмом. Президент Альфонс Гэм — наш человек. Я за Гэма. Я за Гэма. За Гэма!

Джонни повесил трубку и вышел из кабины. Подойдя к буфетной стойке, он попросил сэндвич и кофе. Потом машинально жевал, глотая и запивая, не ощущая вкуса, не получая удовольствия от еды. Просто утоляя голод.

«Что мне делать? — думал он. — Что делать всем нам? Связь нарушена, средства массовой информации у противника. Радио, телевидение, газеты, телефонные и телеграфные линии… Все, на что способно влиять ультракоротковолновое излучение и прямое подключение к цепи. Они все прибрали к рукам, полностью обезоружив оппозицию.

Разгром, — мысленно произнес он. — Вот что нас ждет в ближайшем будущем. А потом, когда они утвердятся во власти — смерть».

— С вас доллар десять, — сказала буфетчица.

Он заплатил и вышел на улицу.

Над головой кружил вертолет-такси. Джонни помахал рукой. Когда вертолет опустился, Джонни забрался в кабину и сказал пилоту:

— Отвезите меня домой.

— Запросто, приятель, — отозвался добродушный пилот. — А где твой дом?

Джонни назвал свой чикагский адрес и откинулся на спинку сиденья. Он решил сдаться. Выйти из игры. Дома его ждали Сара Белле и дети. Борьба была проиграна. Во всяком случае, для него.

— Господи, Джонни, что с тобой?! — воскликнула Сара, увидев его на пороге. — На тебе лица нет. — Она взяла его за руку и повела за собой в знакомую темную гостиную. — Я думала, ты на торжественном банкете.

— На банкете? — хрипло переспросил он.

— Твой босс прошел выдвижение. — Сара скрылась в кухне и вернулась с кофейником.

— Ах да, — кивнул он. — Верно. Я же его доверенное лицо. Совсем из головы вылетело.

— Лег бы отдохнуть. Впервые вижу тебя таким измочаленным. Что стряслось?

Он сел на диван и закурил сигарету.

— Могу я чем-нибудь помочь? — с тревогой спросила Сара.

— Нет.

— Скажи, правда, что по телевизору и телефону говорит Луис Сарапис? Очень похоже. Нельсоны уверены, что это он.

— Нет, не он, — сказал Джонни. — Луис мертв.

— Но его период послежизни…

— Нет, — перебил он. — Луис умер. Забудь о нем.

— Ты знаком с Нельсонами? Это наши новые соседи, поселились на…

— Я не хочу говорить! И слышать ничего не хочу!

Через минуту Сара не выдержала:

— Знаешь, Джонни, они говорят… Наверное, тебя это огорчит, но я скажу. Нельсоны — простые, самые обыкновенные люди. Они говорят, что не отдадут голос за Альфонса Гэма. Он им не нравится.

Джонни проворчал что-то неразборчивое.

— Ты не из-за этого расстроился? — спросила Сара. — Знаешь, по-моему, это реакция на чрезмерное давление. Нельсоны даже не отдают себе отчета. Видимо, вы хватили через край. — Сара выжидающе посмотрела на мужа. — Прости, что я завела этот разговор, но лучше горькая правда…

Джонни резко поднялся с дивана и произнес:

— Мне надо увидеться с Филом Харви. Скоро вернусь.

Глазами, потемневшими от тревоги, Сара Белле смотрела ему вслед.

Получив разрешение войти, Джонни прошел в гостиную. Там сидели с бокалами в руках хозяин дома, его жена и Клод Сен-Сир. Все молчали. Обернувшись к Джонни, Харви отвел глаза.

— Мы сдаемся? — спросил Джонни.

— Нет, — ответил Харви. — Мы попытаемся уничтожить передатчик. Но попасть в него с такого расстояния — один шанс на миллион. Кроме того, самая быстрая ракета будет там через месяц, не раньше.

— Уже кое-что. — Джонни приободрился — до выборов больше месяца, за оставшиеся дни можно что-то предпринять. — Маргрэйв в курсе?

— Да, мы подробно обрисовали ему ситуацию, — ответил Сен-Сир.

— Недостаточно ликвидировать передатчик, — сказал Харви. — Необходимо сделать еще одно дело. Хочешь взять его на себя? Для этого надо вытащить короткую спичку. — Перед ним на кофейном столике лежали две целые спички и половинка. Харви добавил еще одну целую.

— Сначала — ее, — сказал Сен-Сир. — Как можно скорее. А потом, если понадобится — Альфонса Гэма.

У Джонни застыла в жилах кровь.

Харви протянул ему кулак, из которого торчали четыре спичечные головки.

— Давай, Джонни. Пришел последним, вот и тяни первым.

— Не буду, — пробормотал Джонни.

— Тогда обойдемся без тебя. — Гертруда выдернула целую спичку. Фил протянул Сен-Сиру оставшиеся. Тому тоже досталась целая.

— Я любил ее, — сказал Джонни. — И все еще люблю.

Харви кивнул:

— Знаю.

— Ладно, — скрепя сердце согласился Джонни. — Давай.

Он протянул руку и вытащил спичку. Сломанную.

— Так и есть, — произнес он. — Моя.

— Сможешь? — спросил Сен-Сир.

Джонни пожал плечами.

— Конечно, смогу. Что тут такого?

«Действительно, что тут такого? — подумал он. — Чего проще: убить женщину, которую любишь. Тем более, что это необходимо».

— Возможно, наше положение — не такое тяжелое, как кажется, — сказал Сен-Сир. — Мы посоветовались с инженерами Фила, у них есть неплохие идеи. В большинстве случаев мы слышали не тот передатчик, что находится в дальнем космосе, а вспомогательную станцию. Помнишь, о том, что ты собираешься покончить с собой в гостинице «Энтлер», мы узнали сразу, а не через неделю.

— Как видишь, ничего сверхъестественного тут нет, — вставила Гертруда.

— Поэтому прежде всего необходимо найти их базу, — продолжал Сен-Сир. — Если она не на земле, то где-нибудь в пределах Солнечной системы. Может быть, на ферме, где Гэм разводит индюков. Так что, если не найдешь Кэти в больнице, лети прямиком на Ио.

Джонни еле заметно кивнул.

Сидя за кофейным столиком, все молчали и потягивали коктейль.

— У тебя есть пистолет? — нарушил тишину Сен-Сир.

— Да. — Джонни поднялся и поставил бокал на стол.

— Удачи, — сказала Гертруда ему вслед.

Джонни отворил дверь и шагнул в холодную тьму.

1969

Перевод А.Жаворонкова

Орфей на глиняных ногах

(Orpheus with Clay Feet)

Джесс Слейд сидел в офисе компании «Конкорд-консалтинг, консультации по военным вопросам» и смотрел в окно. В окне он видел улицу и все остальное — такие недостижимые и желанные траву, цветы, свежий воздух и свободу. Ну и еще возможность прогуляться куда хочешь и когда хочешь. Джесс вздохнул.

— Простите, сэр, — пробормотал извиняющимся тоном клиент с другой стороны стола. — Мой рассказ, похоже, нагоняет на вас скуку.

— Вовсе нет, — сказал Слейд, возращаясь к своим тягостным обязанностям. — Ну-с, давайте посмотрим, что у вас тут…

И он проглядел бумаги клиента — мистер Уолтер Гроссбайн принес их немало.

— Итак, мистер Гроссбайн, вы полагаете, что уклониться от службы в армии вы сможете в связи с хроническим заболеванием, которое гражданские медики прошлого определяли как «острый лабиринтит». Так-так-та-аак…

И Слейд принялся изучать разложенные перед ним документы.

Его обязанности заключались в том, чтобы отыскивать для клиентов фирмы оптимальный способ уклониться от службы в армии. Нельзя сказать, что работа Слейду нравилась, но… Война с Тварями приняла не слишком удачный оборот, из системы Проксимы приходили неутешительные известия о больших потерях. Известия не на шутку пугали граждан, и бизнес «Конкорд-консалтинг» шел в гору.

— Мистер Гроссбайн, — задумчиво проговорил Слейд. — Когда вы заходили в кабинет, я заметил, что у вас походка какая-то перекошенная.

— Да? — изумился мистер Гроссбайн.

— Да-да. И сразу подумал: а ведь этот человек страдает от нарушения чувства равновесия. И это, конечно, связано с воспалительным процессом в ухе, мистер Гроссбайн. Видите ли, слух с точки зрения эволюции развился как раз из чувства равновесия. Некоторые живущие в воде существа заглатывают песчинку и пользуются ею как эквивалентом веса капли внутри их подвижного тела — и таким образом узнают, поднимаются ли они или набирают глубину.

Мистер Гроссбайн пробормотал:

— Эээ… ну да, я, кажется, понял, что вы имеете в виду.

— Тогда скажите, что вы поняли, — спокойно попросил Джесс Слейд.

— Я… я часто заваливаюсь на один бок при ходьбе.

— А ночью?

Тут мистер Гроссбайн нахмурился, а потом просиял и ответил:

— Ну конечно! А ночью, в темноте, в общем, когда света нет и ничего не видно, я вообще не могу ориентироваться.

— Вот и отлично, — похвалил его Джесс Слейд и принялся заполнять для клиента справку в военкомат по форме Б-30. — Думаю, вы получите освобождение от армии с таким диагнозом.

Счастливый клиент воскликнул:

— Вы представить себе не можете, насколько я вам признателен!

Конечно, могу, подумал Джесс Слейд. Ты признателен нам на кругленькую сумму в пятьдесят долларов. Потому что, если бы не мы, через некоторое время ты бы, дружок, лежал бездыханным и бледным в овраге на какой-нибудь далекой-далекой планете.

Мысль о далеких планетах пробудила в Джессе давнюю тоску. Ему нестерпимо захотелось вырваться из этой офисной клетушки и умчаться прочь от увиливающих от исполнения гражданского долга клиентов — прочь, прочь, как можно дальше.

Ведь можно жить совсем иначе, в отчаянии думал Слейд. Неужели вот это вот, что его изо для в день окружает, — это все, что человек может ожидать от своего земного пути?

Внизу, в другом конце улицы день и ночь горела неоновая вывеска. Компания «Муза». Джесс знал, что это значило. И он твердо сказал себе: сегодня я туда зайду. Сегодня. Прямо в половине одиннадцатого, во время перерыва на кофе. Даже обеда дожидаться не стану.

Он уже накидывал пальто, когда в офис зашел начальник, мистер Хнатт. Мистер Хнатт весьма удивился:

— Слейд, что случилось? Смотришь загнанным зверем — с чего бы это?

— Я… эээ… в общем, мне выйти надо, мистер Хнатт, — промямлил Слейд. — Сбежать. Я пятнадцати тысячам человек помог уклониться от армии, теперь моя очередь уклоняться и прятаться.

Мистер Хнатт покровительственно похлопал его по спине:

— Хорошая идея, Слейд. Хорошая идея. Ты и впрямь в последнее время что-то заработался. Возьми отпуск. Отправься в путешествие во времени — к какой-нибудь древней цивилизации. Развеешься, отдохнешь.

— Спасибо, мистер Хнатт, — сказал Слейд. — Я именно так и поступлю.

И он со всех ног выбежал сначала из офиса, потом из здания — и помчался по улице к ярким неоновым буквам. «Муза», переливалось у него перед глазами.

За стойкой он увидел девушку — робота-блондинку с темно-зелеными глазами, фигуристую: он радовался, глядя на нее, как автомобилист радуется идеальным обводам и подвеске машины. Девушка улыбнулась и сказала:

— Наш мистер Мэнвилл встретится с вами буквально через несколько минут, мистер Слейд. Пожалуйста, присядьте. На столе лежат номера «Харпер Уикли» за девятнадцатый век.

И она добавила:

— Ну и «Безумные комиксы», это уже двадцатый век. Классические памфлеты, знаете ли, на уровне Хогарта.

Мистер Слейд очень стеснялся, но старался этого не показывать. Он сел и попытался читать: ему попалась статья в одном из «Харперов», в которой доказывалось, что Панамский канал — безнадежное предприятие и что французские инженеры от него уже отказались. Статья занимала его некоторое время (аргументы автора выглядели весьма логичными и убедительными), но через некоторое время им снова овладели прежние скука, тоска и тревога. Они наползли как привычный туман, и Слейд встал и подошел к девушке.

— А что, мистер Мэнвилл еще не появился? — с надеждой спросил он.

И тут за спиной мужской голос произнес:

— Вы! Вы-вы, мистер! Мистер у стойки!

Слейд обернулся. И обнаружил себя нос к носу с высоким темноволосым человеком. Глаза незнакомца полыхали, а лицо выглядело хмурым и напряженным.

— Вы, — сказал незнакомец, — попали не в тот век! Это не ваше время! — Слейд сглотнул слюну. Темноволосый подошел к нему и представился: — Я — Мэнвилл, сэр.

Протянул ладонь, они пожали друг другу руки.

— Вы должны немедленно вернуться в свое время, — сказал Мэнвилл. — Немедленно, понимаете, сэр?

— Я вообще-то хотел воспользоваться услугами вашей фирмы, — промямлил Слейд.

Мэнвилл сверкнул глазами:

— Вам нужно в прошлое, сэр. Как вас зовут? — И он взмахнул руками. — Нет, постойте! Я знаю вас. Вы — Джесс Слейд, работаете в «Конкорде», в здании дальше по улице.

— Точно, — кивнул Слейд, не скрывая удивления.

— Ну что ж, пора переходить к делу, — сказал мистер Мэнвилл. — Пройдемте в мой офис.

А невозможно красивой девушке-роботу он бросил:

— Мисс Фриб, пусть нас никто не беспокоит.

— Конечно, мистер Мэнвилл, — отозвалась мисс Фриб. — Не беспокойтесь, я за этим прослежу.

— Не сомневаюсь, мисс Фриб.

И мистер Мэнвилл пропустил Слейда вперед — в очень хорошо обставленный кабинет. Стены украшали старинные карты и вырезки из газет, а мебель — о, тут Слейд едва не охнул от изумления и восторга. Ранне-американская, с деревянными, еще не железными гвоздями. Из новоанглийского клена. Такая стоила целое состояние.

— Простите, я… — пробормотал он.

— Да, вы можете спокойно сесть в это кресло в стиле Директории, — сообщил мистер Мэнвилл. — Только осторожнее — оно отъезжает назад, когда наклоняешься. Я уж хотел на ножки резиновые наклейки приладить. Или что-то в этом роде.

Он, похоже, сердился, что приходится тратить время на обсуждение какой-то ерунды.

— Мистер Слейд, — резко заявил он. — Я буду откровенен. Думаю, вы человек умный и нам не стоит ходить вокруг да около и прибегать к иносказаниям.

— Да, — кивнул Слейд. — Давайте начистоту.

— Мы организуем перемещения во времени особого рода. Отсюда и название нашей компании — «Муза». Вы же знаете, что это такое, правда?

— Ну… — пробормотал Слейд.

На самом деле он не знал, но решил угадать:

— Скажем, так. Муза — это такой организм, который…

— Который вдохновляет, — нетерпеливо перебил его мистер Мэнвилл. — Слейд, давайте не будем себя обманывать. Вы — не творческий человек. Вот почему вам скучно. Вот почему вы чувствуете себя нереализованным. Вы рисуете? Сочиняете? Занимаетесь на досуге художественным литьем, собирая металлолом на космодромах, подбирая выброшенные садовые шезлонги? Нет. Вы ничего такого не делаете. Вы — совершенно пассивны. Я прав?

Слейд кивнул:

— Да, мистер Мэнвилл, тут вы прямо в точку попали.

— Никуда я не попал, — свирепо заявил Мэнвилл. — Вы, похоже, не понимаете, к чему я веду, Слейд. Мы не сможем сделать из вас творца — для этого нужен талант. А у вас его нет. Вы — обычный человек. Слишком обычный. Но я не стану предлагать вам освоить пальчиковые краски или плетение корзинок. Я не психоаналитик юнгианской школы и в целительную силу искусства не верю.

И он откинулся в кресле и уткнул палец в Слейда:

— Слушайте меня внимательно. Мы сможем вам помочь — при условии, что вы сами захотите помочь себе. Поскольку вы сами — человек не творческий, вы можете надеяться исключительно на то, что вы вдохновите на творчество человека, который к нему как раз способен. Вот тут мы вам и сможем помочь.

Слейд немного подумал и отозвался:

— Хорошо, мистер Мэнвилл. Я согласен.

— Отлично, — кивнул тот. — Вы можете послужить источником вдохновения для знаменитого музыканта — например, Моцарта или Бетховена. Или ученого — Альберта Эйнштейна, почему бы и нет. Ну или скульптора — возьмем, к примеру, Якова Эпштейна. Да кого угодно, на самом деле — вы можете вдохновить на свершения писателя, музыканта, поэта. Сможете, к примеру, встретить где-нибудь на берегу Средиземного моря сэра Эдварда Гиббона, вступить с ним в светскую беседу и обронить что-то вроде… «хммм, вы только посмотрите на эти руины — какая могучая и прекрасная цивилизация их оставила. Интересно, как же так вышло, что подобная Риму империя пришла в упадок и погибла? Разрушилась… развалилась…»

— О боже! — с восторгом воскликнул Слейд. — Я все понял, Мэнвилл. Я буду повторять это слово — «упадок», «упадок», и в конце концов Гиббон придет к мысли написать свой великий труд «История упадка и разрушения Римской империи»! И… — тут он почувствовал, что дрожит от возбуждения, — и я — я! — помогу ему в этом…

— Помогу? — передразнил его Мэнвилл. — О нет, Слейд, не прибедняйтесь. Без вас этого труда и вовсе бы не было! Ибо вы, Слейд, станете в таком случае музой сэра Эдварда.

И он откинулся в кресле, вытащил сигару — не какую-нибудь, а «Апманн» 1915 года — и закурил.

— Думаю, — пробормотал Слейд, — мне следует все хорошенько обдумать. Я хотел бы вдохновить правильного человека. В смысле, я понимаю, что они все заслуживают того, чтобы их вдохновили, но…

— Но вам нужен совместимый с вами психологически человек, — согласно покивал Мэнвилл, выпуская колечки ароматного голубого дыма. — Возьмите наш каталог, ознакомьтесь.

И он передал Слейду толстую глянцевую брошюру с трехмерными разворачивающимися иллюстрациями.

— Возьмите его домой, полистайте на досуге. А там и приходите.

Слейд пробомотал:

— Да благословит вас бог, мистер Мэнвилл.

— А вы успокойтесь, не нервничайте, — улыбнулся в ответ тот. — Не будет никакого конца света… мы, в «Музе», знаем это наверняка — путешествовали и все видели своими глазами.

Он улыбнулся, и Слейд вымученно улыбнулся в ответ.

* * *

Два дня спустя Джесс Слейд снова вошел в офис компании «Муза».

— Мистер Мэнвилл, — сказал он. — Я придумал, кого хочу вдохновить.

Слейд сделал глубокий вдох — и решился.

— Я вот тут думал, долго думал, и вот как бы так мне показалось, что было бы очень здорово отправиться в прошлое в Вену и вдохновить Людвига ван Бетховена на написание Хоральной симфонии, ну, вы знаете, на эту тему из четвертой части, где баритон так бам-бам-дидадада, бам-бам, ода к радости, и все такое.

Тут он застеснялся и залился краской.

— В общем, я не музыкант, конечно, но Девятая симфония и в особенности…

— Было уже, — отрезал Мэнвилл.

— В смысле? — не понял Слейд.

— Уже сделано, мистер Слейд. — В голосе Мэнвилла зазвучали нетерпеливые нотки.

И он облокотился на свой антикварный дубовый секретер 1910 года. И вытащил тяжелую черную папку с железным скобами.

— Два года назад миссис Руби Велч из Монпелье, штат Айдахо, отправилась в Вену и вдохновила Бетховена на написание этого фрагмента Девятой хоральной симфонии.

И Мэнвилл захлопнул папку и оглядел Слейда:

— Ну-с? Какие еще будут предложения?

Запинаясь, Слейд пробормотал:

— Н-ну… мне надо подумать. Дайте мне еще немного времени.

Мэнвилл посмотрел на часы и отрезал:

— У вас два часа. К трем пополудни вы должны сформулировать свое желание. Все, время пошло, Слейд.

И он встал, и Слейд машинально поднялся на ноги следом.

Час спустя, сидя в своем крошечном кабинетике в «Конкорд-консалтинг», Джесс Слейд вдруг озарился идеей. Он понял, кого и на что хотел вдохновить! Он тут же набросил пальто, отпросился у мистера Хнатта, который ничего не имел против отлучки, — и понесся вниз по улице в «Музу».

— Ну-с, мистер Слейд, — проронил Мэнвилл, глядя на запыхавшегося посетителя. — Как быстро вы вернулись, однако. Пройдемте в офис.

И он зашагал к кабинету.

— Итак, выкладывайте, что вы там придумали, — сказал он, когда за ними захлопнулась дверь.

Джесс Слейд облизнул разом пересохшие губы, кашлянул и нерешительно сообщил:

— Мистер Мэнвилл, я бы хотел отправиться в прошлое и вдохновить… впрочем, обо всем по порядку. Вы же знаете про так называемый золотой век фантастики — с 1930 по 1970 год?

— Ну да, знаю, — покивал Мэнвилл, нетерпеливо хмурясь.

— Я учился в университете, — продолжил Слейд, — в магистратуре. Специальность — английская литература. И мне, конечно, пришлось перечитать кучу научной фантастики того периода. Там много выдающихся авторов, но особенно сильно меня впечатлили трое. Первый — Роберт Хайнлайн и его видение будущего. Второй — Айзек Азимов, с его эпическим по размаху циклом «Основание». И… — тут он сделал глубокий вдох — было видно, что Слейд очень волнуется, — И третий — это писатель, по которому я писал диплом. Джек Доуленд. Из них троих Доуленд считался самым талантливым. Его произведения, посвященные будущему человечества, печатались с 1957 года — и в журналах, это были рассказы, и отдельными книгами, как полноразмерные романы. В 1963 году Доуленд уже завоевал…

Мэнвилл задумчиво перебил его:

— Хмм, постойте-ка.

И он вытащил черную папку и принялся перелистывать бумаги.

— Научная фантастика… Двадцатый век… Да уж, тема узкая, вам повезло. Ну-ка, ну-ка…

— Надеюсь, — спокойно проговорил Слейд, — этого еще никто не делал.

— Был у нас один клиент, — проговорил Мэнвилл. — Лео Паркс из Вейквилла, Калифорния. Он отправился в прошлое и вдохновил Альфреда ван Вогта на написание научно-фантастических вещей — тот хотел попробовать свои силы в жанре любовного романа и вестерна, а Лео его отговорил.

Перевернув еще пару страниц, мистер Мэнвилл заметил:

— А вот еще клиент «Музы» — мисс Джули Оксенблат из Канзас-Сити, штат Канзас, она попросила разрешения вдохновить Роберта Хайнлайна, так, да, Хайнлайна, мир будущего, и все такое… Вы ведь про Хайнлайна говорили, мистер Слейд?

— Нет, — ответил тот. — Я говорил о Джеке Доуленде, самом талантливом из троих. Хайнлайн — хороший автор, но можете мне верить, а я много занимался этой темой, — Доуленд писал лучше.

— Нет, к нему еще никого не отправляли, — заключил Мэнвилл и захлопнул папку.

И вытащил из ящика стола пустой бланк.

— Заполните это, мистер Слейд, — велел он, — и мы начнем работать. Известно ли вам время и место, где Джек Доуленд начал писать свои тексты о будущем человечества?

— Конечно, — кивнул Слейд. — Он жил в маленьком городке, стоявшем на шоссе, которое тогда называлось «Трасса номер 40», в штате Невада. Название городка — Перплблоссом, там не было ничего, кроме трех заправок, кафе, бара и супермаркета. Доуленд туда переехал, чтобы почувствовать атмосферу Старого запада — он собирался писать о нем телесценарии. Надеялся много заработать…

— Я смотрю, вы неплохо тему изучили, — одобрительно заметил Мэнвилл.

Слейд продолжил:

— В Перплблоссоме он действительно написал несколько телесценариев к вестернам, но потом разочаровался в этом занятии. Так или иначе, он остался там и стал пробовать себя в других жанрах: пытался писать детские книги, статьи для развлекательных журналов про подростковый добрачный секс… и тут вдруг в 1956 году начал писать научную фантастику. И какую — первая же повесть стала сенсацией в своем жанре. Его превозносили все, абсолютно все, мистер Мэнвилл, я читал эту повесть — и я полностью согласен с публикой того времени. Называлась она «Отец на стене» — кстати, ее до сих пор включают в сборники и антологии. Классическая вещь получилась. А журнал, который ее принял к публикации, а именно «Фэнтези и НФ», прославился как издание, напечатавшее первую большую вещь Доуленда в августе 1957 года.

Мистер Мэнвилл покивал и заметил:

— И эта повесть — и есть тот шедевр, на написание которого вы хотите вдохновить автора. Точнее, на написание этой вещи — и всех остальных, за ней последовавших.

— Именно так, сэр, — вежливо ответил Слейд.

— Заполните бланк, — сказал Мэнвилл, — а мы займемся остальным.

И он улыбнулся Слейду, а тот, довольный, улыбнулся в ответ.

* * *

Оператор перемещающего во времени корабля — низенький, крепко сбитый, стриженный ежиком молодой человек с выразительными чертами лица — строго сказал Слейду:

— Ну что, мужик, готов? Давай, решайся уже.

Слейд в последний раз осмотрел свою одежду — «Муза» выдала ему подходящий для двадцатого века костюм. Это входило в пакет услуг, предоставлявшихся компанией за весьма небюджетную цену. Слейд даже не ожидал, что путешествие обойдется ему так дорого. Одним словом, его обрядили в узкий галстук, брюки без отворотов и полосатую рубашку «Лиги плюща»… да, решил Слейд, пожалуй, он одет в подлинные вещи того времени. Ему даже подобрали остроносые итальянские ботинки и разноцветные эластичные носки. Да, без сомнения, он выглядит как гражданин Соединенных Штатов Америки 1956 года, и его внешность не вызовет подозрений даже в Перплблоссоме, штат Невада.

— А теперь слушай, — обратился к нему оператор.

Парень уже затягивал у него на поясе ремень безопасности.

— Помни вот о чем. Первое: ты сможешь вернуться в 2040 год только с моей помощью. Пешком — не получится. Второе: будь осторожен, ты не должен менять прошлое. В смысле, твоя задача — вдохновить этого парня, как его, Джека Доуленда, вот. Вдохновить — и все! Больше ничего делать не надо!

— Да я понял, — пробормотал Слейд, не понимая, к чему все эти нотации.

— А вот многие клиенты, — сообщил оператор, — ты удивишься, сколько их, мужик, но их до фига, в общем, они попадают в прошлое, и у них сразу крыша едет. Идеи всякие появляются идиотские — типа, вот я тут такой всемогущий и сейчас все изменю к лучшему. Люди кидаются войны предотвращать, бороться с голодом и бедностью — ну ты понял. Рвутся историю менять. На корню.

— Не, я не такой, — твердо ответил Слейд. — Меня глобальные абстракции подобного рода не интересуют.

Ему собственная задача представлялась достаточно глобальной — вдохновить Джека Доуленда. О большем он и не мечтал. Хотя и сочувствовал людям, поддавшимся искушению изменить прошлое. Работая в «Конкорде», он всяких клиентов повидал.

Оператор захлопнул люк корабля, еще раз проверил, хорошо ли пристегнут Слейд, а потом уселся за пульт управления. Щелкнул выключателем — и через мгновение Слейд уже несся навстречу отпуску, прочь от офисной рутины — прямиком в 1956 год, чтобы единственно возможным для себя образом прикоснуться к процессу творчества.

На него обрушился удушающий полуденный зной. Невада. Солнце слепило, Слейд жалобно смигивал и нервно крутил головой, пытаясь высмотреть городок Перплблоссом. Однако перед глазами мелькали только песок да камни — голая пустыня, через которую шла узкая дорога. По обеим сторонам шоссе несли караул высоченные кактусы.

— Город справа от тебя, — сказал оператор корабля и ткнул пальцем в нужную сторону. — До него десять минут ходу. Я надеюсь, ты помнишь условия контракта. На всякий случай, парень, вытащи и перечитай его.

Слейд послушно вытащил из нагрудного кармана своего скроенного по моде двадцатого века пиджака длинный желтый бланк контракта с «Музой».

— Тут написано, что у меня в распоряжении тридцать шесть часов. Что вы заберете меня с этого места и что я должен оказаться в этом месте в нужное время, в противном случае меня не смогут забрать обратно, и компания не несет за это ответственности.

— Все правильно, — кивнул оператор и залез обратно в корабль. — Удачи, мистер Слейд. Или, как теперь вас нужно называть, — муза Джека Доуленда.

И он показал зубы в улыбке — немного насмешливой, но скорее доброжелательной.

А потом захлопнул люк и был таков.

И Джесс Слейд остался в невадской пустыне один-одинешенек. В четверти милях от него лежал крохотный городок Перплблоссом.

Джесс пошел к нему, обильно потея и то и дело вытирая испарину носовым платком.

Отыскать дом Джека Доуленда не составило никакого труда, ибо в городке насчитывалось всего-то семь домов. Слейд осторожно взобрался вверх по скрипучему ветхому крыльцу и заглянул во двор. Увидел традиционный мусорный бак, треплющееся на веревке белье и раскиданные обрезки водопроводных труб. На дорожке стояла какая-то развалюха невероятно архаичной модели — архаичной даже для 1956 года.

Он позвонил в дверь, нервно поправил галстук и снова прогнал в уме заготовленную речь. В этот момент своей жизни Джек Доуленд еще не писал научную фантастику — в этом-то и заключался весь смысл его визита в этот дом. Вот он, узловой момент его жизни, вот так и творится настоящая история — приходит человек и просто звонит в дверь. Конечно, Доуленд ни о чем таком и не подозревает. Интересно, что он сейчас делает? Чем занят? Пишет? Читает юмористическую колонку в привезенной из Рино газете? Спит?

За дверью зазвучали шаги. Слейд внутренне подобрался.

Дверь открылась. На пороге стояла молодая женщина в легких хлопковых брюках, с завязанными в хвост волосами. Стояла и спокойно смотрела на него. Какие у нее миленькие маленькие ножки, подумал Слейд. И тапочки — тоже маленькие. А кожа у нее была гладкая и блестящая, и он понял, что неприлично таращится, потому что не привык, что у женщины могут быть открыты ноги — а девушка сверкала голыми икрами.

— Чем могу помочь? — вежливым, но несколько усталым голосом поинтересовалась она.

Только теперь он заметил, что девушка пылесосила. Да, так это называлось в те времена. В гостиной стоял пылесос «Дженерал Электрик» с контейнером… надо же, а ведь историки ошибаются, утверждая, что этот тип пылесосов прекратили выпускать в 1950 году.

Слейд хорошо подготовился, поэтому без запинки выдал:

— Миссис Доуленд?

Женщина кивнула. Подбежал и любопытно высунулся из-за маминой спины маленький ребенок.

— Я большой поклонник монументальных…

Тут он осекся — ох, не то, не то сказал.

— Кхм, кхм, — поправился он, используя устойчивое выражение из языка двадцатого века — книги им так и пестрили. И поцокал языком — про такое он тоже читал, пока готовился. — Я, мэм, собственно, вот что хочу сказать. Мне очень нравятся работы вашего мужа, Джека. И я сюда приехал через всю пустыню — чтобы увидеть любимого писателя в естественной, так сказать, обстановке.

И он заискивающе улыбнулся.

— Вам нравятся работы Джека? — удивилась она.

Удивилась, но и обрадовалась.

— По телевизору видел пару серий, — пояснил Слейд. — Отличные сценарии.

И он покивал для пущей убедительности.

— Вы англичанин, да? — сказала миссис Доуленд. — Да проходите, проходите…

И она пошире открыла дверь.

— Джек сейчас работает в мансарде… Дети кричат, отвлекают, так он повыше забрался. Но я уверена, что ради вас он спустится — тем более что вы издалека приехали! Вы мистер…

— Слейд, — представился Слейд. — Симпатичный у вас дом.

— Спасибо.

И она провела его в темную прохладную кухню. В центре стоял круглый пластиковый стол, на нем пакет с молоком, меламиновая тарелка, сахарница, две кружки для кофе и другие любопытные предметы.

— Дже-еек! — громко позвала она, стоя на первой ступеньке лестницы. — Тут к тебе поклонник приехал! Хочет тебя увидеть!

Где-то наверху открылась дверь. Потом послышались шаги. Слейд замер. А потом показался Джек Доуленд собственной персоной — молодой, в хорошей форме, с уже начинающими редеть каштановыми волосами. В свитере и слаксах. Худое умное лицо выглядело хмурым и неприветливым.

— Я работаю! — процедил он. — И хотя я работаю на дому, это все равно работа, чтоб ты знала!

И он смерил глазами Слейда:

— Что вам нужно? И что вы хотите этим сказать — поклонник? Какая именно из моих работ вызвала ваш восторг? Да я два месяца уже продать ничего никому не могу — так и рехнуться, кстати говоря, недолго…

Слейд сказал:

— Джек Доуленд, вы просто еще не нашли свой жанр.

Голос его дрогнул — вот он, исторический момент.

— Хотите пива, мистер Слейд? — спросила миссис Доуленд.

— Спасибо, мисс, — отозвался Слейд. — Джек Доуленд, — сурово продолжил он, — я прибыл, чтобы вдохновить тебя.

— А вы откуда будете? — подозрительно поглядывая, поинтересовался Доуленд. — И почему у вас галстук так странно повязан?

— В смысле — странно? — занервничал Слейд.

— У вас узел внизу, а не под горлом. — И Доуленд обошел его, внимательно присматриваясь к одежде. — И почему у вас голова выбрита? Вы слишком молоды, чтобы облысеть.

— Ну, так положено, — промямлил Слейд. — Голову положено брить. По крайней мере в Нью-Йорке.

— Офигеть, голову положено брить, — пробормотал Доуленд. — Бред какой… Вы что, из этих чудиков столичных, что ли, будете? А что вам все-таки нужно?

— Я хочу выразить вам свое почтение, — сурово сказал Слейд.

Он чувствовал, как в нем закипает гнев. Еще его переполняло новое чувство — чувство негодования. С ним обращались невежливо, и он понимал это.

— Джек Доуленд, — слегка запинаясь, проговорил он. — Я знаю о ваших работах больше, чем вы сами. Я знаю, что должны писать научную фантастику, а не сценарии для вестернов. Прислушайтесь к моим словам — я ваша муза.

И он замолк, шумно и тяжело дыша.

Доуленд вытаращился на него, а потом запрокинул голову и расхохотался.

Миссис Доуленд тоже улыбнулась и заметила:

— Ну, я знала, что у Джека есть муза, но почему-то считала, что она женского рода. Разве музы — не женщины?

— Нет, — гневно возразил Слейд. — Лео Паркс из Вейквилла, Калифорния, вдохновил Альфреда ван Вогта! И он — мужчина!

И он уселся за пластиковый стол, потому что ноги перестали держать его.

— Послушайте, Джек Доуленд…

— Господи ты боже мой! — сердито воскликнул Доуленд. — Называйте меня либо Джеком, либо Доулендом, но не Джеком Доулендом — это звучит неестественно! Вы что, травы обкурились, что ли?

И он подозрительно принюхался.

— Травы… — не понимая, о чем речь, отозвался Слейд. — Нет, траву я не ем, мне пива, если можно…

Доуленд заметил:

— Так, давайте перейдем к делу. А то у меня дел по горло. Я работаю. На дому — но все равно! Я — работаю!

Настало время пропеть мастеру панегирик. И Слейд откашлялся и начал давно приготовленную речь:

— Джек, если вы позволите так себя называть, мне странно, что вы, черт побери, не попробовали себя в жанре научной фантастики. Полагаю…

— А я вам скажу почему, — перебил его Джек Доуленд.

И он сунул руки в карманы и принялся мерить шагами кухню.

— Потому что на нас так и так сбросят водородную бомбу. Будущего нет — там пусто и страшно. Смысл писать об этих ужасах? Г-господи ты боже… — И он покачал головой. — И к тому же кто читает всю эту чушь? Прыщавые подростки. Придурки. Неудачники. И вообще это не литература, это трэш и угар. Назовите мне хоть одного нормального автора-фантаста! Хотя бы одного! Я тут в автобусе ехал, когда в Юте был, и попался мне на глаза журнальчик. Бредятина такая, что сил нет! Даже если меня золотом осыпать, я такое писать не буду, нет, и не предлагайте! А я поспрашивал — и что? Там платят гроши, полцента за слово, что ли. И что, на это можно прожить?

И он скривился и посмотрел на лестницу.

— Все, я пошел дальше работать.

— Подождите! — в отчаянии воскликнул Слейд. Боже, он все испортил! — Выслушайте меня, Джек Доуленд!

— Опять вы за свое — я же сказал, не надо меня так называть, — пробормотал Доуленд. Но остановился. — Ну? — резко спросил он.

И Слейд сказал:

— Мистер Доуленд, я прибыл из будущего.

Вообще-то ему запретили выдавать такого рода сведения — мистер Мэнвилл лично строго-настрого запретил, — но в данный момент у него не оставалось иного выбора. Только так он мог задержать Джека Доуленда и привлечь внимание к своим словам.

— Что? — громко переспросил Джек. — Откуда?!

— Я путешественник во времени, — жалобно пробормотал Слейд и затих.

Доуленд развернулся и пошел прямо на него.

* * *

Добредя до корабля, Слейд тут же увидел оператора: тот успел переодеться в шорты и теперь сидел в теньке и почитывал газету. Посмотрев на клиента, парень хихикнул и заметил:

— Я смотрю, вы вернулись из похода целым и невредимым, мистер Слейд. Ну что ж, пора домой, залезайте!

И он гостеприимно распахнул люк и завел Слейда внутрь.

— Отвезите меня домой, — простонал тот. — Просто отвезите меня домой…

— А что случилось? Вам понравилось быть… музом?

— Я просто хочу вернуться обратно в свое время, — еще больше расстроился Слейд.

— Ну ладно, — пожал плечами оператор с крайне изумленным видом.

И он пристегнул Слейда ремнем к креслу и уселся в пилотское.

Когда они добрались до офиса «Музы», то окзалось, что мистер Мэнвилл уже ждет их.

— Слейд, — мрачно сказал он, — пройдите ко мне.

Судя по хмурому лицу, клиента не ожидало ничего хорошего.

— Мне вам кое-что нужно сказать.

Когда они остались одни, Слейд попытался объясниться:

— Он был не в лучшем настроении, мистер Мэнвилл! Прошу вас, я ни в чем не виноват!

И он поник головой, остро чувствуя собственную никчемность.

— Вы… — Мэнвилл, не веря своим глазам, смотрел на него, — вы не сумели вдохновить его! Такого раньше никогда не случалось!

— Давайте я вернусь и все исправлю, — проблеял Слейд.

— Боже ты мой! — безжалостно продолжил Мэлвилл. — Вы не только не вдохновили его! Вы… благодаря вам он полностью разочаровался в научной фантастике!

— Как так? — ужаснулся Слейд.

Он-то надеялся, что о постыдном эпизоде никто не узнает и он унесет эту страшную тайну в могилу.

Мэнвилл процедил:

— Я просматривал справочники по литературе двадцатого века! Через полчаса после вашего отлета из них исчезли все тексты с упоминанием Джека Доуленда! Включая полстранички с его биографией в «Британнике»! Все, все исчезло!

Слейд не мог вымолвить ни слова. Он сидел и молча смотрел в пол.

— И тогда я всерьез занялся вопросом, — продолжил Мэнвилл. — И я попросил запустить поиск цитат из Джека Доуленда во всех компьютерах Калифорнийского универститета.

— И что, нашли что-нибудь? — промямлил Слейд.

— Да, — кивнул Мэнвилл. — Парочку. Совсем коротенькие, в весьма специализированных статьях, посвященных сплошному анализу литературного процесса того времени. Потому что из-за вас Джек Доуленд неизвестен публике — более того, он так и не прославился в свое время!

И он наставил на Слейда перст указующий, задыхаясь от гнева.

— Из-за вас Джек Доуленд не написал свою монументальную историю будущего человечества! Вы так здорово справились с ролью музы, что он продолжил писать сценарии для телевизионных вестернов! И умер в возрасте сорока шести лет никому не известным литературным поденщиком!

— Как?! Он не написал ни одной научно-фантастической вещи? — ужаснулся Слейд.

Неужели он так оплошал? Нет, не может быть… конечно, Доуленд свирепо противился всем предложениям Слейда — да, это так… И в мансарду он ушел в весьма странном состоянии — ну, после того, как Слейд ему все объяснил… Но…

— Смотрите, — сурово проговорил Мэнвилл, — у Доуленда есть ровно одна работа в жанре научной фантастики. Коротенький, никому не известный и весьма посредственный текст.

Он залез в ящик стола и кинул Слейду пожелтевший от старости экземпляр журнала.

— Рассказец под названием «Орфей на глиняных ногах», под псевдонимом Филип К. Дик. Его тогда не читали — и сейчас он никому не нужен. Это рассказ о том, как в дом к Доуленду… — тут он одарил Слейда свирепым взглядом, — приплелся какой-то благонамеренный идиот из будущего, одержимый дурацкими идеями, и попытался вдохновить его на написание истории будущего человечества в мифологическом ключе! Ну, что скажете, Слейд? А?

Слейд горько уронил:

— Он сделал меня персонажем рассказа. Ну конечно…

— А заработал на рассказе смешные деньги — настолько смешные, что они едва окупили вложенные время и усилия. В этом рассказе не только вы выведены, но и я! Боже правый, вы что, ему всю подноготную выложили?

— Ну да, — признался Слейд. — Я же хотел его убедить…

— Так вот, Слейд, у вас не получилось. Он решил, что вы псих. И накропал этот фельетон. Так скажите мне честно: когда вы появились, он работал?

— Да, — сказал Слейд. — Но миссис Доуленд сказала…

— К-какая… какая, к черту, миссис Доуленд?! Он не был женат! Никогда! Это наверняка была жена соседа, с которой у Доуленда был роман! Неудивительно, что он рассвирепел… вы же помешали его свиданию с этой дамочкой, кто бы она ни была… Она, кстати, тоже в рассказе фигурирует. В общем, он про все там написал, а потом переехал из Перплблоссома в Додж-Сити, в Канзас.

В кабинете повисло молчание.

— Ох, — наконец произнес Слейд. — А могу я еще раз попробовать? Ну, кого-нибудь еще вдохновить? Я вот тут думал насчет Пола Эрлиха и его волшебной пули, о том, как он открыл лекарство против…

— Так, слушайте, — прервал его Мэнвилл. — Я тоже думал. И вот что придумал. Вы отправитесь в прошлое — но не для того, чтобы вдохновлять на свершения доктора Эрлиха, или Бетховена, или там Доуленда. Короче, путь к социально полезным личностям вам заказан.

Слейд в ужасе посмотрел на собеседника.

— Вы отправитесь в прошлое, — сквозь зубы выговорил Мэнвилл, — ради противоположной по смыслу миссии. Ваша задача — сделать так, чтобы люди вроде Адольфа Гитлера, Карла Маркса и Санроме Клингера отказались от своих замыслов.

— Вы что же, хотите сказать, что я настолько бесполезен… — жалобно проблеял Слейд.

— Именно. Начнем с Гитлера. Он как раз будет сидеть в тюрьме после неудачной попытки переворота в Баварии. Приблизительно в это время он продиктует «Майн Кампф» Рудольфу Гессу. Я все обсудил с начальством, план готов. Вас подсадят к нему в камеру, понятно? И вы порекомендуете ему — прямо как вы рекомендовали Джеку Доуленду — написать подробную автобиографию вкупе с политической программой. И если все пойдет по плану…

— Я понял, — пробормотал Слейд, снова уставившись под ноги. — Это… я бы сказал, что это вдохновляющее решение, но, увы, боюсь, своими действиями я изрядно дискредитировал понятие вдохновения…

— Идея не моя, — честно признался Мэнвилл. — Меня на нее вдохновил этот несчастный рассказ, «Орфей на глиняных ногах». Доуленд придумал ему оригинальный финал.

И он принялся листать пожелтевшие журнальные страницы и наконец нашел нужное место.

— Прочитайте, Слейд. Здесь рассказывается, как вы сначала встречаетесь со мной, а потом начинаете интересоваться историей немецкого фашизма, чтобы отправиться на встречу с Адольфом Гитлером и заставить его отказаться от замысла написать свою автобиографию — и так предотвратить Вторую мировую войну. А если не получится деморализовать Гитлера, вы попытаетесь провернуть то же самое со Сталиным, а если со Сталиным не выйдет, то…

— Ладно, — пробормотал Слейд. — Я все понял. Не надо в лишние детали вдаваться.

— И вы это сделаете, — сказал Мэнвилл. — Потому что в «Орфее на глиняных ногах» вы соглашаетесь на это задание. Так что все предрешено.

Слейд кивнул:

— Согласен. На все. Желаю… искупить.

Мэнвилл зло заметил:

— Надо же вам было уродиться таким идиотом… Как, как у вас получилось наделать столько вреда за один короткий визит?!

— Ну… неудачный день выдался, бывает, — расстроился Слейд. — Но уверяю — в следующий раз у меня получится.

Может быть, с Гитлером выгорит, подумал он. Я вот с ним поговорю, и ему сразу стенет противно от одной мысли о политике. Может, у меня уникальный талант отвращать людей от их замыслов!

— Мы вас будем называть обнуляющей музой, — прошипел Мэнвилл.

— Отличная идея, — пробормотал Слейд.

Мэнвилл усталым голосом проговорил:

— Не по тому адресу комплимент. Это Джек Доуленд придумал. В рассказе. Самая последняя строчка.

— Так вот, значит, какой там финал? — вдохнул Слейд.

— Нет, — отрезал Мэнвилл. — Финал там такой: я выставляю вам счет — за расходы на командировку в прошлое к Адольфу Гитлеру. Пятьсот долларов, авансом.

И он протянул руку.

— Так, на всякий случай — вдруг вы раздумаете возвращаться.

Подавленный и покорный Джесс Слейд медленно-медленно полез в карман своего старинного пиджака за бумажником.

1964

Кукольный домик

(The Days of Perky Pat)

В десять утра Сэм Риган подскочил на кровати — за окном проревел гудок. Понятно чей — службы доставки, чей же еще. Парень изо всех сил давил на сигнал, и плевать ему было на несущиеся снизу проклятия: он хотел, чтобы свертки и пакеты попали прямо в руки везунчикам, а не стали добычей диких животных.

— Да идем мы, идем уже… — так бормотал Сэм Риган, застегивая антипылевой скафандр и надевая тяжелые боты. А потом, ворча, еле-еле поплелся на выход. Еще несколько везунчиков присоединилось по дороге. Все как один сердились и недовольно бурчали себе под нос.

— Что-то раненько сегодня, — пожаловался Тод Моррисон. — И уверен: ничего интересного, скажем, леденцов, там нет. Наверняка сплошные базовые штуки вроде сахара, муки и жира…

— Мы должны быть им благодарны, — сказал Норман Шейн.

— Благодарны? — свирепо вытаращился на него Тод. — Благодарны?!

— Да, — твердо ответил Шейн. — Что бы мы, по-твоему, ели, если бы не они? Именно они десять лет назад заметили облака.

— Мгм, — мрачно пробормотал Тод. — Положим, ты прав. Просто мне не нравится, что они так рано прилетают. А так-то, конечно, я ничего против них не имею.

И он уперся плечами в крышку люка наверху лестницы. Шейн фыркнул:

— Тод, да ты, я смотрю, у нас просто зерцало толерантности. Уверен, ребята с удовольствием выслушают твои соображения по поводу их деятельности…

Они полезли наружу, Сэм Риган выбрался последним: поверхность он терпеть не мог. И пусть остальные думают что хотят, ему плевать на них и их мнение. Так или иначе, далеко от убежища Пиноли он уходить не собирался. А что? Кому какое дело? Кстати, некоторые везунчики вообще на поверхность перестали выбираться. Потому что им, так или иначе, что-нибудь перепадало от тех, кто выходил на сигнал доставщиков.

— Светло сегодня, — пробормотал Тод, смигивая на солнце.

Прямо над головами сверкал корабль — яркий и блестящий на фоне серого пыльного неба, словно подвешенный за тонкую нить. А пилот молодец, подумал Тод. Прицельно завис, на нужной высоте. А что, он — хотя почему «он»? — в корабле сидело самое настоящее «оно»… — никуда не спешит, небыстро туда-сюда летает. Тод помахал зависшему над головой судну, и оно снова оглушило его ревом гудка — пришлось даже уши зажать. Что ж ты делаешь, поганец, сердито подумал он. Тут рев стих — ответственный за доставку, видно, решил, что шутка удалась, а теперь пора и за дело.

— Давай, маши ему! Пусть сбрасывает груз! — сказал Тоду Норм Шейн. — Сигнальный флажок-то у тебя…

— Ага, — кивнул Тод и принялся старательно размахивать красным флагом — марсиане довольно давно вручили им эту штуку, чтобы семафорить было удобнее.

Из брюха корабля вывалилась капсула, растопырилась стабилизаторами и по спирали пошла вниз.

— Чьооорд, — недовольно пробормотал Сэм. — Так и знал, продукты. Их обычно без парашюта скидывают.

И разочарованно отвернулся.

Как же отвратительно и жалко выглядела сегодня поверхность. Он снова оглядел бесприютный пейзаж. Вон справа торчат стены незавершенного дома: кто-то — причем совсем недалеко от Убежища — принялся строить жилище. В ход пошли выловленные из Вальехо бревна. Это в десяти милях к северу. Однако строитель погиб — то ли от радиации, то ли звери сожрали, стены так и торчат теперь. И никто, никто туда не заселится. А еще Сэм Риган приметил, что тучи как-то сильно сгустились по сравнению с четвергом. А может, пятницей? Сэм не очень помнил, когда в последний раз выбирался наружу. Чертова пылюка. Кругом пыль, камни, мусор. Мусор, камни, пыль. Весь мир пропылился, и некому его выбить, как старый ковер. Может, ты этим займешься? Так он подумал и посмотрел вверх. Там в пыльном небе кружил марсианин. Разве ваши технологии не всесильны? Вам что, трудно однажды утром прилететь с огромной, площадью в пару миллионов квадратных миль, тряпкой и протереть нашу планету начисто? Чтобы блестела как новенькая?

Точнее, подумал он, чтобы блестела, как старенькая. Какой она была «когда-то, давным-давно», как любят говорить в детских сказках. Нам бы понравилось, уверяю вас. Так что если вдруг думаете, как бы еще нам помочь, — подумайте и над этим.

Доставщик описал еще один круг — искал знаки в пыли. Надписи, которые обычно оставляли везунчики, указывая, где убежище. Сэм подумал, что хорошо бы написать: «Эй, ребята! Тряпка, тряпка нужна! Протрите нашу планету, восстановите цивилизацию!» Ну что тебе стоит, парень в блестящем корабле высоко наверху?

И тут же корабль стрельнул прочь — видно, полетел обратно на базу. На Луну или даже прямо на Марс.

Из дыры в земле, откуда вылезли все трое, показалась голова — женская. На поверхность выбралась Джин Риган, жена Сэма. Она надела шляпу, чтобы так не слепило глаза — наверху ярилось злое серое солнце. И заметила:

— Ну что, есть что-нибудь интересное? Новое?

— Неа-а, — покачал головой Сэм.

Капсула уже приземлилась, и он пошел к ней, загребая сапогами пыль. Корпус контейнера с продуктами треснул от удара об землю, в щель виднелись канистры. Похоже, внутри лежали пять тысяч фунтов соли. Можно спокойно оставить их наверху — животным пригодится, пусть полижут вдоволь. Тут же навалилось тяжкое уныние.

Интересно, что там себе думают эти доставщики, как представляют наш рацион? Судя по тому, как они бомбят нас базовыми продуктами питания, они думают, что мы только и делаем, что едим. Боже ты мой… Да убежище доверху заполнено консервированной едой. Однако в Северной Калифорнии оно считалось одним из самых маленьких. Если брать общественные укрытия, конечно.

— Эй, — сказал Шейн, наклоняясь над расколотой капсулой.

Он заглянул внутрь и присмотрелся:

— Хм, а тут есть кое-что полезное.

Он поднял заржавленный металлический штырь — раньше такими укрепляли цементные стены зданий — и потыкал им в капсулу. Та немедленно активировала механизм: внутри щелкнуло, и задняя часть контейнера раскрылась, показывая содержимое.

— Ух ты, радиоприемники! — воскликнул Тод. — Транзисторы…

И, потеребив черную бородку, заметил:

— Их в макетах можно будет использовать…

— В моем уже есть радио, — заметил Шейн.

— Ну и что? Из деталей можно собрать автоматическую газонокосилку, — сказал Тод. — У тебя ведь такой нет?

Он прекрасно знал, что у Шейнов есть в домике Перки Пэт, а чего нет. Обе пары, в смысле, Шейн с женой и Тод с супругой, часто играли друг с другом, причем с равным счетом.

Сэм Риган заметил:

— Так, радио берем — я беру точно, во всяком случае.

У него в макете не хватало автоматически открывающейся двери гаража, такой, как у Шейнов и Тода. Он вообще сильно отставал от них со сборкой.

— Так, за работу, — согласно кивнул Шейн. — Продукты оставляем здесь, внутрь затаскиваем только радио. Если кому нужна еда, пусть сам вылезает и забирает. А то псевдокоты первыми доберутся и сожрут вчистую.

Покивав в ответ, все принялись таскать полезные части груза к люку. Чудесные, затейливо сконструированные домики Перки Пэт уже ждали обновок.

Тимоти Шейн, десяти лет от роду, сидел по-турецки с оселком в руке и состредоточенно натачивал нож. Натачивал медленно, точными, опытными движениями. Он знал свои обязанности и тщательно исполнял их. У дальней переборки родители громко ссорились с мистером и мисссис Моррисон. Опять из-за Перки Пэт, из-за чего же еще.

Сколько раз они еще сыграют сегодня? И ладно бы во что-то стоящее, так нет, в эту идиотскую куклу! Тимоти мрачно задавался этим вопросом и так же мрачно отвечал: да они беспрерывно в нее будут играть. Ему-то совсем не интересно, а вот родители что-то в этом находят. И не они одни! От других детей Тимоти слышал — причем даже от детей из других убежищ, — что и их родители играют в Перки Пэт целыми днями. А иногда и ночи прихватывают.

Его мать громко сказала:

— Так! Перки Пэт идет в магазин! А там автоматически открывающаяся дверь, с фотоэлементами. Вот. — Мгновение тишины. — Видите, дверь открылась. Теперь она внутри.

— С тележкой! — добавил папа Тимоти, чтобы поддержать супругу.

— Нет, у нее не может быть тележки! — встрял мистер Моррисон. — Это неправильно! Она должна дать хозяину магазина список, а тот должен собрать ей продукты по списку!

— Так это только в маленьких магазинах по соседству с домом делали! — принялась объяснять мама. — А тут у нас — супермаркет! Видите? Дверь-то открывается автоматически!

— А я считаю, что во всех магазинах были такие двери! Которые сами открывались! — уперлась миссис Моррисон, и ее супруг тоже пискнул что-то одобрительное.

А потом разговор снова пошел на повышенных тонах — опять ссорятся, как же без этого…

Ну и фиг с ними! Так сказал себе Тимоти. Фиг да фиг с ними — вот так и сказал. Грубо. Очень грубо, зато правильно. И вообще что такое супермаркет? Все равно никто не знает наверняка… Он осторожно попробовал лезвие пальцем — достаточно ли острое. Нож он сделал сам, из тяжелого металлического поддона. Потом Тимоти вскочил и помчался по коридору. Через мгновение он уже стучался условным стуком в дверь Чемберленов.

Фред, которому тоже едва исполнилось десять, сразу же открыл.

— Привет! Пошли? Ух ты, ножик! Наточил, да? Кого забьем?

— На псевдокота не пойдем, — решил Тимоти. — Надо кого получше поймать. А то коты надоели, слишком острое мясо.

— Твои в Перки Пэт играют?

— Ага…

Фред сказал:

— Мама с папой пошли к Бентли. Давно уж ушли.

И он покосился на Тимоти, и они обменялись красноречивыми взглядами: родители, что с них взять. Блин, тупая игра! По всему миру небось уже все в нее играют, как идиоты…

— А как твои родители начали играть в нее? — спросил Тимоти.

— Да так же, как и твои.

Помолчав, Тимоти вдруг заметил:

— Это-то понятно. Но почему? Я вот не знаю почему. А ты?

— Потому что… — начал было Фред, а потом умолк. — А ты их сам спроси. Ладно, пошли наружу. Пора на охоту.

И глаза его радостно вспыхнули:

— Посмотрим, кого сегодня забьем на ужин!

Вскоре они выбрались на поверхность и осторожно, перебежками принялись двигаться от камня к камню среди безжизненного пыльного ландшафта. Оба не спускали глаз с горизонта. Сердце Тимоти бешено колотилось: этот момент всегда волновал его — ну, когда крышка люка откидывалась, и они вылезали. Потому что глазам тут же открывался невиданный простор. А еще потому что пейзаж менялся — постоянно. Вот сегодня пыли больше, к примеру. И она темнее. И гуще, и таинственнее!

Тут и там лежали, покрытые пылью, капсулы с гуманитарной помощью с других кораблей. Сброшенные и позабытые. Никому не нужные. Еще Тимоти заметил новый контейнер — видно, только сегодня сбросили. Кстати, толком не разгруженный: взрослым большая часть содержимого не нужна ни под каким видом.

— Смотри, — тихо сказал Фред.

Два псевдокота — хотя с таким же успехом эти мутанты могли произойти от собак, тут никто ничего наверняка не знал, — уже обнюхивали капсулу. Видно, там лежало что-то съедобное.

— Нет. Они нам не нужны, — строго сказал Тимоти.

— А уж один-то какой толстый… Упитанный, — облизнулся Фред.

Но нож-то держал Тимоти, а у него — только веревка с металлическим болтом на конце. Такой штукой можно птицу зашибить или мелкого зверька, но не псевдокота. Тот от пятнадцати до двадцати фунтов весит — а иногда и побольше.

Высоко в небе с немыслимой скоростью перемещалась блестящая точка. Наверняка корабль-доставщик, летит к другому убежищу, везет гуманитарку. Да уж, дел у них по горло, подумал он. Доставщики вечно летают туда-сюда, а все почему? Потому что без них взрослые перемрут от голода. Ну и кто о них пожалеет? Такая насмешливая мысль его посетила. Хотя… грустно без них будет, это точно.

Фред сказал:

— А ты ему помаши, может, сбросит чего.

И он улыбнулся Тимоти, а потом они оба расхохотались.

— Ага! — хихикнул мальчик. — Щас махну. Только желание загадаю!

И они опять рассмеялись: ну что за мысль такая в самом деле! Неужели человеку, у которого есть целая поверхность, нужно что-то еще?! Да тут простор такой, что глазом не окинешь! Куда там доставщикам — у мальчишек есть больше, гораздо больше!

— Думаешь, они знают? — спросил Фред. — Ну, про то, что родители играют в Перки Пэт и мебель для домиков делают из того, что они сбрасывают? Точно говорю — не знают они ничего. Они даже куклу эту ни разу в глаза не видели. А если б увидели, разозлились как не знаю что.

— Точно, — задумчиво покивал Тимоти. — Они б даже гуманитарку перестали сбрасывать, если б узнали.

И они с Фредом переглянулись.

— Ой нет, — помотал головой Фред. — Нельзя им говорить. Папашка опять тебя отлупит — ну как в тот раз. И меня заодно.

А все равно — хор-рошая идея… Доставщики удивятся. Это как пить дать. Потом разозлятся! А весело будет на все это посмотреть, ага. Как, интересно, сердятся восьминогие марсиане? Ах, ведь под бородавчатыми панцирями этих одностворчатых головоногих моллюсков бьется доброе сердце! Они добровольно взвалили на себя обязанность помогать вымирающему человечеству… и вот что они получили взамен: их поставки использовались совершенно не по назначению. Взрослые забирали все эти штуки, чтобы играть в дурацких Перки Пэт.

А как им скажешь, кстати? Ведь марсиане и люди почти не общаются… слишком они разные. Поступки, действия — вот так можно попытаться что-то объяснить, делая что-то… но не словами, не знаками. Так или иначе…

И тут мимо недостроенного дома справа пропрыгал здоровенный коричневый кролик. Тимоти тут же наставил нож.

— Ух ты! — воскликнул он. — За ним!

И он помчался по щебенке, Фред не отставал. Они быстро догнали кролика: еще бы, они ежедневно тренировались…

— Бросай! Бросай нож! — выдохнул Фред, и Тимоти, затормозив, вскинул правую руку, прицелился и метнул острый, хорошо сбалансированный нож. Самое ценное свое имущество, между прочим. Сделанное своими руками.

Метнул — и попал. Кролик рухнул, подняв тучу пыли, проехался по земле и затих.

— Да мы целый доллар за него заработаем! — радостно заорал Фред, прыгая на месте от возбуждения. — За шкуру — да только за шкуру пятьдесят центов, не меньше, выручим!

И они припустили к добыче — не дай бог первым успеет краснохвостый ястреб или дневная сова, с них станется.

* * *

Норман Шейн наклонился, поднял свою Перки Пэт и мрачно сказал:

— С меня хватит. Не хочу больше играть.

Жена расстроилась и запротестовала:

— Ну посмотри, мы же посадили Перки Пэт на новый кабриолет с жестким верхом марки «Форд», она на нем доехала до даунтауна, мы запарковались, десять центов в парковочный автомат бросили, она сделала все покупки — а сейчас сидит в приемной психоаналитика и читает «Форчун»! Да мы обогнали Моррисонов! А ты хочешь выйти из игры, Норм? Почему?

— Мы с тобой не можем прийти к соглашению, — проворчал Норман. — Вот ты говоришь, что аналитики брали за час двадцать долларов. А я совершенно точно помню, что не двадцать, а десять! Всего лишь десять! Не было таких цен — двадцать! А ты, выходит, с нас больше, чем надо, взыскиваешь, а зачем, позволь тебя спросить? Моррисоны, между прочим, согласны на десять. Разве нет?

И он посмотрел на мистера и миссис Моррисон, которые сидели у дальнего края совместного, на две супружеские пары, макета города.

Хелен Моррисон спросила мужа:

— Ты чаще к психоаналитику ходил. Ты уверен, что платил только десять?

— Ну, я же групповую терапию в основном посещал, — отозвался Тод. — К тому же в Беркли, в государственной клинике ментальной гигиены брали столько, сколько человек мог заплатить. А Перки Пэт записана на индивидуальный прием.

— Надо бы еще людей поспрашивать, — сказала Хелен Норману Шейну. — Придется на время остановить игру, ничего не поделаешь.

И Норм понял, что теперь и Хелен на него сердита. А все почему? Потому что из-за него весь вечер пошел псу под хвост.

— Давайте все оставим как есть, — попросила Фрэн Шейн. — Вдруг после ужина получится доиграть.

Норман Шейн посмотрел на расставленные по полу модели зданий: пафосные магазины, прекрасно освещенные улицы с запаркованными машинами последних моделей, такими новенькими и блестящими… Ну и трехуровневый дом. Дом, в котором жила Перки Пэт со своим бойфрендом Леонардом. Дом. Именно дом привлекал его более всего, именно по такому дому он тосковал, именно дом оказывался в центре любого макета, хотя макеты, конечно, сильно отличались друг от друга.

А вот и гардероб Перки Пэт. В этой модели он размещался в шкафу, большом встроенном шкафу в спальне. Капри, белые хлопковые шортики, купальник в горошек, пушистые свитера… И в спальне — проигрыватель хай-фай, коллекция пластинок…

А ведь когда-то они тоже так жили. «Когда-то, давным-давно…». Как в сказке… Норм Шейн прекрасно помнил свою собственную коллекцию грампластинок. И что некогда у него в шкафу висели модные шмотки — прямо как у Леонарда. Кашемировые пиджаки, твидовые костюмы, итальянские поло и английские туфли. Он, правда, ездил не на «Ягуаре XKE» спортивной модели, как Леонард, а на очень симпатичном, хоть и старом «Мерседесе» 1963 года.

«Тогда мы жили, — горько подумал Норм Шейн, — совсем как Перки Пэт и Леонард». Да, именно так они и жили.

А потом показал на радиобудильник рядом с кроватью Перки Пэт и сказал жене:

— А ты помнишь наш будильник? «Дженерал Электрик»? Как мы просыпались утром под классическую музыку? Мы всегда его ставили на эту радиостанцию, как ее, «КСФР»? «Утренние волки» программа, как сейчас помню, называлась. Шла каждое утро с шести до девяти.

— Да, — строго кивнула Фрэн. — А ты обычно поднимался раньше меня. И я умом-то понимала, что жене положено встать пораньше и заварить тебе кофе и пожарить бекон, но мне так хотелось полежать в постели подольше, подремать лишние полчаса. А потом дети уж, конечно, просыпались.

— Просыпались? Ха, да они раньше нас просыпались! — засмеялся Норм. — Ты не помнишь, что ли? Они сидели в дальней комнате и смотрели «Трех весельчаков» по телевизору — до восьми. А потом я вставал и грел им молоко для хлопьев, а потом ехал на работу. В «Ампекс» в Редвуд-Сити.

— Да, точно, — задумчиво отозвалась Фрэн. — Они смотрели телевизор.

А у их Перки Пэт не было телевизора: они проиграли его Риганам на прошлой неделе, и Норм еще не успел смастерить что-нибудь реалистично выглядящее на замену. Так что во время игры полагалось говорить «телевизор сдали в починку». Так они объясняли, почему у Перки Пэт нет вещи, которая ей так нужна.

Норм задумался: а ведь эта игра… мы же, играя, словно переносимся в прошлое. В мир до войны. Вот почему мы все ею так увлечены. Он почувствовал укол стыда, но тут же отмахнулся от неудобного чувства. Ну уж нет, играем так играем, и к черту все отговорки.

— А давайте продолжим, — вдруг сказал он. — Я согласен, что психоаналитик выставит Перки Пэт счет на двадцать долларов. Ну что, согласны?

— Отлично, — одновременно выговорили Моррисоны, и все снова расселись вокруг макета.

Тод Моррисон поднял свою Перки Пэт. И принялся вдруг поглаживать ее светлые волосы: да, их кукла была блондинкой, а у Шейнов — брюнеткой. А потом вдруг принялся теребить застежки ее юбки.

— Чем это ты занимаешься? — сердито спросила его жена.

— Красивая у нее юбка, — сказал Том. — Ты молодец, хорошую юбку сшила.

Норм вдруг спросил:

— А ты… ну, тогда… давным-давно, в общем… получилось у тебя хоть раз познакомиться с девушкой, похожей на Перки Пэт?

— Нет, — очень серьезно ответил Том. — Хотелось, конечно. Но не получилось. Но я их видел, девушек таких. Похожих на Перки Пэт. Я во время войны с Кореей в Лос-Анджелесе жил, насмотрелся. Но познакомиться так и не решился. Хотя певицы тогда были — ух! Потрясающие. Пегги Ли, Джули Лондон… очень на Перки Пэт похожие.

— Так мы играем или нет? — оторвала их от сладостных воспоминаний Фрэн.

Пришла очередь Норма ходить, и он запустил стрелку вертушки.

— Одиннадцать, — назвал он цифру. — Значит, мой Леонард выходит из сервиса по ремонту спортивных машин и едет на гонки.

И он передвинул куклу вперед.

Тод Моррисон задумчиво проговорил:

— Знаешь, а я тут как-то затаскивал в люк скоропортящиеся продукты, которые доставщики сбросили…. А рядом случился Билл Фернер, и он мне кое-что сказал. Он как-то познакомился с везунчиком из убежища в том месте, где раньше Окленд стоял. Так вот, в том убежище знаете, во что играют? Не в Перки Пэт. Они даже не знают, что это.

— А во что же они тогда играют? — изумилась Хелен.

— У них совершенно другая кукла. — Нахмурившись, Тод продолжил: — Билл сказал, что тот везунчик из Окленда назвал ее Подружка Конни. Слышали о такой?

— Кукла Подружка Конни, — задумчиво протянула Фрэн. — Странно как-то. А на что она похожа? У нее бойфренд есть?

— Ну да, — сказал Тод. — Его зовут Пол. Конни и Пол. И я тут подумал: а может, нам прогуляться до Оклендского убежища? Посмотрим, как они там устроились. Заодно посмотрим на Конни и Пола. Может, у них макеты другие, и мы что-нибудь полезное позаимствуем.

Норм радостно проговорил:

— А может, и играть в них будем!

Фрэн удивилась:

— В смысле? Играть в Подружку Конни с Перки Пэт? А разве так можно? Что же с нами будет?

Все молчали — никто не мог ответить. Потому что никто не знал, что сказать.

Мальчики свежевали кролика. Фред сказал Тимоти:

— А откуда взялось это слово — «везунчик»? Противное какое-то оно, фу. Почему они себя так называют?

— Везунчик — это человек, который выжил после водородной бомбардировки, — объяснил Тимоти. — Потому что ему повезло. Каприз судьбы такой, понимаешь? Потому что почти все погибли. А раньше людей много было. Тысячи — ну, так говорят.

— А что значит «повезло»? Вот ты говоришь — каприз судьбы…

— Повезло — это когда судьба вдруг решила тебя пощадить, — сказал Тимоти и дальше распространяться не стал.

На самом деле он больше ничего не знал.

Фред задумался:

— А вот мы с тобой… мы — не везунчики. Потому что когда война началась, нас еще на свете не было. Мы потом родились.

— Точно, — кивнул Тимоти.

— Поэтому, если кто меня «везунчиком» обзовет, — получит в глаз. Прям железкой с пращи двину. Чтобы знали, как обзываться.

— А доставщик, — продолжил Тимоти, — тоже придуманное слово. Придумали его тогда, когда местность бомбили, а с самолетов гуманитарные грузы сбрасывали. Так их и называли — вот, мол, доставили грузы. Вот отсюда и «доставщик».

— Я и сам это знаю, — рассердился Фред. — Я не про это спрашивал.

— Ну а я все равно тебе рассказал, — пожал плечами Тимоти.

И ребята снова принялись за кролика.

Джин Риган сказала мужу:

— Ты когда-нибудь слышал про такую куклу — Подружка Конни? — И она покосилась на соседей по столу — никто не слышит? Ей бы не хотелось, чтоб разговор подслушали. — Сэм, — решительно продолжила она, — я слышала это от Хелен Моррисон, а она — от Тода. А Тоду это сказал Билл Фернер. По-моему, да, Билл Фернер. Так что это, похоже, чистая правда.

— Что правда? — удивился Сэм.

— Что в Оклендском убежище не играют в Перки Пэт. Они играют в Подружку Конни! И я тут вот что подумала… а вдруг… понимаешь, ведь сейчас нам скучно… ну, пусто, тоскливо… а вдруг мы увидим эту Конни, посмотрим, как она живет, — и мы сможем как-то переделать наши макеты, добавить что-то… — Тут она задумчиво примолкла. — И они станут… полнее.

— Да плевать мне, как ее зовут, — сказал Сэм Риган. — Подружка Конни… Дешевка какая-то, точно тебе говорю.

И он зачерпнул ложкой каши — весьма простой в приготовлении и сытной. Такую постоянно скидывали доставщики. Прожевал и подумал: а ведь Конни, она наверняка не ест эти помои. Она чизбургерами питается. Со всякими наполнителями. Заезжает в продвинутую едальню на машине, ей прямо в окно их сгружают как положено…

— А давай туда сходим? — вдруг попросила Джин.

— Куда? В Оклендское убежище? — вытаращился Сэм. — Туда идти пятнадцать миль! Целых пятнадцать миль! Это дальше, чем убежище в Беркли!

— Но это важно, — уперлась Джин. — А Билл сказал, что этот везунчик из Окленда — он до нас дошел. Искал какие-то электронные детальки. У него получилось, и у нас получится. Ведь есть противопылевые скафандры, нам же их сбросили. Так что мы дойдем.

Тимоти Шейн сидел рядом с родителями, но разговор услышал. И тут же встрял с предложением:

— Миссис Риган, а мы с Фредом Чемберленом можем сходить туда. Ну, за деньги, конечно. Как вам такая идея?

И он пихнул локтем Фреда — тот сидел рядом.

— А что, давай, а? За пять долларов, к примеру?

Фред очень серьезно посмотрел на миссис Риган и сказал:

— Да. Мы можем принести вам куклу Конни. Если вы по пять долларов каждому из нас заплатите.

— Пять долларов? Ничего у вас не слипнется, а, молодые люди? — рассердилась Джин Риган и сменила тему разговора.

Но потом, после ужина, Джин снова заговорила об этом. Они с Сэмом уже остались вдвоем.

— Сэм, я должна ее увидеть! — вырвалось у нее.

Сэм сидел в оцинкованной ванне: прошла неделя, настало время купания. Поэтому ему приходилось слушать.

— Теперь мы знаем, что она существует! И нам нужно сыграть против кого-нибудь из Оклендского убежища! А что? Просто сыграть! Давай, а?

И она принялась мерить шагами крохотную комнату, ломая руки от волнения.

— А вдруг у Конни есть заправка? И аэропорт? С посадочной полосой, цветным телевизором и французским рестораном, где подают улиток? Помнишь, мы в такой ходили, когда только поженились?.. Я должна увидеть ее макет. Должна, понимаешь?

— Не знаю… — в голосе Сэма слышалась неуверенность. — Что-то мне не нравится в этой Подружке Конни.

— Что именно?

— Не знаю! Но не нравится.

Джин горько заметила:

— Потому что ты знаешь, что у нее макет лучше. И сама она лучше, чем Перки Пэт!

— Может, ты и права, — пробормотал Сэм.

— А если ты не пойдешь, если ты не поговоришь с оклендцами, кто-нибудь другой пойдет и все сделает! Кто-нибудь более целеустремленный! И решительный! Норман Шейн, например! Он в отличие от тебя не трус!

Сэм ничего не ответил, просто продолжил мыться. Но руки у него дрожали.

Доставщик недавно сбросил детали каких-то сложных механизмов. Видимо, части компьютера. Несколько недель компьютеры — ну или что-то там марсиане накидали сверху — лежали в убежище нераспакованными. И никто их не использовал, естественно. Но тут Норман Шейн вдруг обнаружил, как утилизировать одну коробку. В данный момент он разбирал извлеченную оттуда штуковину на мелкие детальки: хотел сконструировать для кухни Перки Пэт измельчитель мусора.

Пользовался он специальными инструментами. Их разработали и смастерили обитатели убежища — а как иначе изготавливать всякие детали ландшафта и интерьера для Перки Пэт? Вот и сейчас он сидел, склонившись над верстаком. Работа настолько захватила его, что он не сразу заметил, что за спиной стоит Фрэн и наблюдает за тем, что он делает.

— Когда через плечо смотрят, я нервничаю, — сказал Норм.

В руке он держал микропинцет с зажатым крохотным колесиком.

— Слушай, — сказала Фрэн. — Я тут вот что подумала. Тебе это что-нибудь говорит?

И она выставила перед ним радиоприемник из тех, что вчера сбросили с корабля.

— Говорит. Говорит, что я скоро смастерю из него автоматическую гаражную дверь! — рассердился Норм.

И продложил работу: крохотные детальки он уверенными, точными движениями помещал в отверстие в раковине на кухне Перки Пэт. Такая тонкая работа требовала максимальной концентрации.

А Фрэн не унималась:

— Это говорит о том, что где-то на земле есть радиопередатчики! Вот что это говорит! Иначе доставщики не привезли бы это!

— Ну и что? — равнодушно спросил Норм.

— А то, что, может, у нашего мэра такой есть, — отрезала Фрэн. — Может, у нас в убежище есть передатчик, и тогда мы можем связаться с Оклендским убежищем. И наши представители смогут встретиться на полпути. Скажем, в убежище Беркли. И мы там сможем сыграть. И не надо будет топать по пыли пятнадцать миль.

Норм задумался. А потом отложил пинцет и медленно проговорил:

— А ты, похоже, права.

Но даже если у мэра Хукера Глиба имеется передатчик, это не значит, что он им позволит воспользоваться кому попало. Но если позволит…

— Давай попробуем, — потормошила его Фрэн. — Попытка — не пытка, как говорят.

— Давай, — согласился Норм и встал из-за верстака.

Мэр убежища Пиноли, низенький, облаченный в военную форму человечек с хитроватым выражением лица, выслушал Норма Шейна не перебивая. А потом улыбнулся, как улыбается человек, умудренный опытом и годами:

— Допустим, есть у меня передатчик. И все время был. Пять ватт мощность. А зачем вам с Оклендом связаться надо?

Норм сдержанно ответил:

— По личному делу.

Хукер Глиб задумался:

— Платите пятнадцать долларов — и пользуйтесь на здоровье.

Вот тебе и раз! Мерзко-то как… Господи! Такие деньжищи! А между прочим, все их с женой доллары уходили на игру. В Перки Пэт не поиграешь, если нет денег… И потом, смысл играть, как не на деньги? Только так можно понять, выиграл ты или нет.

— Что-то вы много просите, — сказал он вслух.

— Ну, тогда десять, — пожал плечами мэр.

В конце концов они договорились на шесть пятьдесят.

— Я сам свяжусь с ними, — сказал Хукер Глиб. — Потому что вы не сумеете. Это не быстро, придется подождать.

И он принялся крутить ручку генератора.

— Я скажу, когда сигнал пройдет. Деньги вперед.

И он протянул руку. Норм очень неохотно положил на его ладонь деньги.

С Оклендом удалось связаться только под вечер. Очень довольный собой мэр появился на пороге их комнаты как раз, когда Шейны ужинали.

— Ну что, дело в шляпе, — заявил он. — Кстати, а вы знали, что в Окленде аж девять убежищ? Я вот не знал. А вам какое надо? А то я связался с каким-то, у которого позывной — «Красная ваниль». — И мэр хихикнул. — Они ребята суровые. И подозрительные. На контакт не слишком охотно идут.

Норман, позабыв об ужине, побежал к мэру. Хукер пыхтел следом, не поспевая за его шагом.

Передатчик, естественно, работал, динамик плевался разрядами статического электричества. Норм, чувствуя себя крайне неловко, бочком уселся перед микрофоном.

— И что, просто говорить в него? — спросил он Хукера.

— Скажи: «Убежище Пиноли, прием». Пару раз повтори это в эфир. А когда ответят, говори, что хотел.

И мэр принялся крутить ручки передатчика с крайне важным видом.

— Убежище Пиноли, прием, — громко произнес Норм.

Почти тут же рация отозвалась:

— Убежище Красная Ваниль Три, прием.

Голос звучал холодно и неприветливо. И как-то не по-человечески, словно инопланетянин разговаривал. Хукер был прав, ребята там сидят суровые.

— У вас в убежище есть кукла Подружка Конни?

— Да, есть.

— Отлично. Тогда я вызываю вас! — сказал Норман, чувствуя, как горло пересыхает, а сердце бьется от волнения. — А у нас есть Перки Пэт. Играем Перки Пэт против Подружки Конни. Как, идет? Хотите встретиться?

— Перки Пэт, говорите, — отозвался везунчик из Окленда. — Да, слыхали о такой кукле. А на что играем?

— Ну, мы тут на деньги, бумажные деньги в основном играем, — сказал Норман, чувствуя, что это не совсем то, что от него хотят услышать.

— Да у нас полно этих бумажных денег, — сурово отозвался везунчик из Окленда. — Они нам и даром не сдались. Что еще можете предложить?

— Не знаю…

Тут Норму стало не по себе: он не привык разговаривать с невидимым собеседником. Люди должны сидеть лицом к лицу, чтобы видеть мимику, жесты… А так — неестественно как-то это все получается.

— А давайте встретимся на полдороге, — сказал он, — и все обсудим. Может, увидимся в убежище Беркли? Как вам такой вариант?

Везунчик из Окленда сказал:

— Далековато… И потом, вы что же, хотите, чтобы мы весь макет для Конни туда перевезли? Так он тяжеленный… И потом, вдруг с ним что-нибудь случится?

— Да нет, давайте просто о правилах договоримся. И о ставках.

Везунчик заколебался:

— Ну… Хотя… Ладно, давайте. Но вы зарубите себе на носу: мы Конни в обиду не дадим. Так что нам серьезный разговор предстоит.

— Без проблем, — заверил его Норм.

Все это время мэр бешено крутил ручку генератора. С него ручьями лил пот, а лицо покраснело от усилий. И он яростно гримасничал, требуя заканчивать разговор.

— В общем, встречаемся в убежище Беркли, — сказал Норм, — через три дня. И высылайте лучшего игрока! У которого самая большая и полная модель! Потому что наши, которые для Перки Пэт, — они просто шедевры, чтобы вы знали.

Оклендец язвительно отозвался:

— Вот мы и посмотрим на них, на шедевры эти. И вообще у нас плотники, электрики и маляры над макетами работают. А у вас, я уверен, даже специалистов таких нет.

— Ничего подобного! — горячо возразил ему Норм и положил микрофон.

А Хукеру Глибу — тот со вздохом облегчения тут же перестал крутить ручку генератора — он сказал:

— Мы их переиграем. Они еще не видели измельчителя мусора, который я для кухни Перки Пэт делаю. А ты знал, что давным-давно были люди, в смысле, настоящие, живые люди, у которых не было измельчителей?

— Помню такое, — хитро прищурился Хукер. — И вот что я тебе скажу. Я за эти деньги обкрутился, до седьмого пота обкрутился этой ручкой! Ты меня обманул, парень! Говорил слишком долго! Мы так не договаривались!

И мэр окинул Норма таким злым взглядом, что тому стало страшно. В конце концов, у мэра есть полномочия изгнать любого везунчика — таков закон Убежища.

— Я тебе отдам пожарную сигнализацию. Буквально недавно смастерил, — сказал Норм. — В моей модели она установлена на углу квартала, где живут Перки Пэт с бойфрендом.

— Договорились, — согласился Хукер, мгновенно смягчаясь.

Враждебность тут же сменилась жадностью:

— Покажи-ка мне эту штуку, Норм. Мне такая не помешает, мне как раз сигнализации не хватает для постройки квартала, а так — у меня там даже почтовый ящик уже стоит. Спасибо тебе.

— Да пожалуйста, — стоически кивнул Норм.

А когда он спустя два дня вернулся из долгого похода в убежище Беркли с мрачным-премрачным лицом, жена сразу поняла, что переговоры с оклендскими прошли не слишком удачно.

В то утро доставщик скинул пару коробок с каким-то химическим напитком, по вкусу похожим на чай. Она налила чашку Норману и приготовилась ждать рассказа о том, что же произошло в восьми милях к югу от Пиноли.

— Мы долго торговались, — устало проговорил Норм. Сидел он на их общей с женой и ребенком кровати. — Но деньги им и вправду не нужны. И наши товары им тоже не к спеху — потому что чертовы доставщики заваливают их такой же ерундой.

— Так на что же они хотят играть?

И Норм мрачно уронил:

— На Перки Пэт.

И замолчал.

— Господи, какой ужас… — проговорила она, бледнея от ужаса.

— Но если выиграем, — заметил Норм, — нам достанется Подружка Конни.

— А макеты? Насчет них договорились?

— На макеты не играем. Им нужна именно Перки Пэт. Не модели, не Леонард — только она.

— Но, — рассердилась она, — а если мы ее проиграем? Что тогда?

— Я новую сделаю, — заверил ее Норм. — Не сразу, конечно. У нас большие запасы пластика. Ну и искусственных волос. И краски у меня полно, разных цветов. Работы на месяц будет, но я справлюсь. Понятное дело, не очень-то хочется завязываться со всем этим. Но…

Тут глаза его вспыхнули.

— Но давай не будем думать о плохом! А представь себе, что мы возьмем и выиграем Подружку Конни! Выиграем новую куклу! А что, вполне возможно, так и будет! Я говорил с их эмиссаром. Он парень хитрый, умный и, как Хукер верно сказал, суровый, но… я говорил с оклендцем и понял, что он… ну, скажем, не слишком везучий. Удача не на его стороне. Так мне показалось. А ведь, как известно, без удачи в игре никуда: какую цифру покажет стрелка вертушки, только судьбе известно…

— Что-то мне не нравится их условие, — пробормотала Фрэн. — Играть на саму Перки Пэт… Но если ты готов… — Она вымученно улыбнулась. — Тогда я согласна. А если выиграешь Подружку Конни — кто знает, что будет дальше? Может, тебя мэром выберут. Ну, после того, как Хукер умрет. Представь себе, каково это: выиграть не деньги, не игру — а саму куклу! Такого еще никто не делал!

— Я смогу выиграть, — серьезно сказал Норм. — Потому что я — везунчик. Настоящий.

Он чувствовал в себе это — удачу, фарт. Кривую, которая вывезла — и во время войны, и сейчас, когда война кончилась. Удача — дело такое, либо она есть у тебя, либо нет. Он только сейчас это осознал в полной мере. А у него удача — была.

Жена сказала:

— Может, попросим Хукера созвать всех на собрание? Выберем лучшего игрока. Ну, чтобы шансов на победу стало больше…

— Фрэн, — твердо сказал Норм Шейн. — Я — лучший игрок в Убежище. И играть с оклендцами — мне. И ты тоже пойдешь со мной, потому что мы с тобой отлично работаем в команде. Мне другого напарника не надо. И потом, нам все равно нужно вдвоем идти — один человек макет не утащит.

А макет, похоже, весил не меньше шестидесяти фунтов.

Ему самому казалось, что он все продумал. Но когда пришлось раскрыть план остальным обитателям убежища Пиноли, оказалось, что с Нормом далеко не все готовы согласиться. Поэтому весь следующий день прошел в жарких спорах.

— Вы не сможете унести на себе весь макет! — уверенно сказал Сэм Риган. — Или возьмите кого-то в помощники, или погрузите модель на какую-нибудь тележку.

И он смерил Норма весьма хмурым взглядом.

— Где ж я тележку тебе возьму? — рассердился тот.

— А давайте ее сделаем. Из чего-нибудь, — предложил Сэм. — Я готов всячески помогать. Если честно, я бы с вами пошел, но… в общем, я даже жене сказал: не нравится мне эта затея.

И он похлопал Норма по спине:

— Однако я восхищаюсь вашим мужеством. Твоим и Фрэн. Вот так вот взяли и решились куда-то пойти… Да уж, мне такое не по плечу, а вы молодцы.

И он жалостно вздохнул.

В конце концов Норм получил в свое распоряжение тачку. Они с Фрэн решили толкать ее по очереди во время пути. Таким образом, на себе им предстояло нести лишь пищу и воду. Ну и ножи, конечно, чтобы от псевдокотов отбиваться.

Они аккуратно и бережно складывали разобранный макет в тачку, и тут к ним подкрался Тимоти.

— Пап, возьмите меня с собой, — заканючил он. — За пятьдесят центов я вам и проводником буду, и разведчиком, и даже охотником — наловлю дичи по дороге.

— Мы сами обойдемся, — сказал Норм. — А ты оставайся в Убежище. Здесь безопаснее.

Его возмутила сама идея, что сын может увязаться следом. Это же такое важное предприятие! А тут мальчишка под ногами путается… Это неприлично и… святотатственно, вот.

— Поцелуй нас на прощание, — сказала Фрэн сыну, улыбнулась и тут же отвернулась к сложенному в тачку макету. — Надеюсь, она не перевернется, — боязливо оглядывая груз, сказала она Норму.

— Да с чего бы ей переворачиваться, — рассудительно заметил Норм. — Мы же аккуратно.

Он верил в себя. Верил в успех дела.

А потом они налегли на ручки и покатили тачку наверх, к люку. К поверхности. Путешествие в Беркли началось.

Где-то за милю до убежища Беркли им стали попадаться пустые и полупустые контейнеры из-под гуманитарной помощи — такие же в изобилии валялись вокруг Пиноли. Норм Шейн испустил вздох облегчения. Впрочем, не то чтобы путь оказался очень тяжелым. Потом он стер руки о металлические рукояти, а Фрэн подвернула лодыжку и сейчас шла, болезненно припадая на одну ногу. Зато дошли они быстрее, чем предполагалось, и потому Норм пребывал в замечательном расположении духа.

Впереди возникла чья-то фигура — кто-то выжидательно глядел в их сторону, присев среди пепельной равнины. Мальчик. Норм помахал рукой и позвал:

— Эй, сынок! Мы из убежища Пиноли! Мы тут у вас с оклендцами должны встретиться — помнишь меня?

Мальчик ничего не ответил, развернулся и убежал.

— Ты, главное, ничего не бойся, — сказал Норм жене. — Он просто их мэру доложится, вот и все. А мэр у них очень приятный. Старенький такой, зовут Бен Феннимор.

Вскоре к ним осторожно приблизились несколько взрослых.

Норм радостно опустил ручки тачки в пыль и принялся протирать лицо платком.

— Ну что, оклендцы уже прибыли? — крикнул он.

— Да нет еще! — отозвался высокий пожилой человек в богато украшенной шляпе и с белой повязкой на рукаве. — А вы — Шейны, да?

И он прищурился, всматриваясь. Да, это точно Бен Феннимор.

— Как вы быстро обернулись! И макет привезли!

Везунчики из Беркли тут же окружили тачку и принялись с любопытством рассматривать модель — смотрели и восхищались.

— У них тут тоже Перки Пэт, — объяснил Норм жене. — Но… — он понизил голос, — у них достаточно примитивные макеты. Ну, только дом, гардероб, машина. Они почти ничего не мастерят. Воображения, видно, не хватает.

Одна из берклиевских везунчиков, женщина, с удивлением спросила Фрэн:

— А вы сами всю эту мебель сделали, да? — И она обернулась к мужчине с восхищенным лицом: — Смотри, Эд, какие молодцы! Нам такое и не снилось, правда?

— Да, — покивал мужчина в ответ. — Слушайте, — обернулся он к Норму и Фрэн, — а мы сможем посмотреть на все это в собранном виде? Вы же к нам идете, правда?

— Ага, без проблем, — заверил его Норм.

Везунчики из Беркли помогли им с тачкой на последнем участке пути. И вскоре они уже спускались в убежище.

— Оно большое у них, — с видом знатока сообщил Норм жене. — На две тысячи человек, не меньше. Здесь же раньше Калифорнийский университет стоял.

— Вот оно что, — пробормотала Фрэн.

Она побаивалась чужого убежища. Да и чужих людей она не видела лет десять — почитай что с самой войны. Поэтому шла еле-еле и крепко прижималась к мужу, в страхе посматривая по сторонам.

Они спустились на первый подземный уровень и принялись разгружать тачку. Тут к ним подошел Бен Феннимор и тихонько сказал:

— Похоже, оклендцы показались — мне только что доложили, что кто-то приближается к люку на поверхности. Так что будьте готовы, они скоро подойдут. — И он торопливо добавил: — Мы за вас болеем, конечно. Потому что у вас Перки Пэт, как и у нас.

— А вам когда-нибудь приходилось видеть куклу Подружка Конни? — спросила Фрэн.

— Нет, мэм, — вежливо ответил Феннимор, — не приходилось. Но мы, конечно, слышали о ней — все ж таки соседи с Оклендом. Но только вот что я вам скажу… Поговаривают, что Подружка Конни выглядит постарше, чем Перки Пэт. Знате… мгм… ну, как более… мгм, зрелая женщина. — И он пояснил: — Я просто хотел вас подготовить.

Норм и Фрэн переглянулись.

— С-спасибо, — медленно проговорил Норм. — Да, такая информация нам не помешает. А Пол — он какой?

— Да никакой, если честно, — ответил Феннимор. — Всем заправляет Конни, похоже, у Пола даже своей квартиры нет. Но вы лучше подождите оклендцев, а то мало ли, может, все совсем не так. Мы же ничего своими глазами не видели, только разговоры слышали…

Тут подал голос другой везунчик из Беркли:

— А я видел Конни. Да, она намного взрослее, чем Перки Пэт.

— А сколько, по-вашему, Перки Пэт лет? — спросил Норм.

— Ну, семнадцать, максимум восемнадцать, — ответили ему.

— А Конни?

Норм замер в ожидании ответа.

— О, Конни все двадцать пять, если не больше.

Тут с лестницы послышались голоса. Зашло еще несколько местных, а за ними появились двое мужчин, тащивших платформу с огромным макетом потрясающей красоты.

Вот они, оклендцы. Команда Красной Ванили. Не муж и жена, заметьте, а двое мужчин с суровыми лицами и холодным прищуром. Они коротко, по-деловому кивнули Норму и Фрэн. А потом очень, очень осторожно опустили на пол платформу с макетом.

А вслед за ними по лестнице спустился третий оклендец. Он нес металлический ящик, похожий на коробку для ланча. Норм присмотрелся повнимательнее и понял: а ведь в ящике лежит она. Подружка Конни. Оклендец достал ключ и принялся вертеть им в замке.

— Мы готовы начать игру в любой момент, — сказал самый высокий из них. — Как и договаривались, используем вертушку с цифрами, а не кубик. С вертушкой не помухлюешь.

— Согласны, — кивнул Норм.

И, поколебавшись с мгновение, протянул руку:

— Я Норман Шейн. А это моя жена и партнер по команде Фрэн.

Главный оклендец отозвался:

— А я — Уолтер Уинн. А это мой напарник Чарли Дауд. А ящик держит Питер Фостер. Он не будет играть, просто макет посторожит.

Уинн огляделся и обвел взглядом местных везунчиков, словно бы говоря: я знаю, что вы тут практически все за Перки Пэт болеете. Но ничего, мы вас не боимся.

Фрэн сказала:

— Мы готовы начать игру, мистер Уинн.

Голос у нее был тихий, но твердый.

— Как насчет денег? — спросил Феннимор.

— Думаю, у обеих команд нет недостатка в средствах, — сказал Уинн. И выложил несколько тысяч долларов бумажными купюрами.

Норм сделал то же самое.

— Но конечно, мы играем в конечном счете не на деньги. Они нам нужны только на время игры.

Норм кивнул. Он все прекрасно понимал. Игра шла на самое ценное — на куклы. И тут он в первый раз увидел Подружку Конни.

Мистер Фостер, явным образом за нее отвечавший, бережно водрузил ее посреди спальни. А Норм посмотрел на нее — и замер от восхищения. Да, она выглядела старше. Как зрелая женщина, не как девчонка. Да уж, они с Перки Пэт очень, очень отличались. А еще Конни была как живая. Не пластмассовая, а вырезанная из дерева. Ее полировали, потом покрыли краской — никакого там пластика. И волосы. Волосы у Конни, похоже, тоже были настоящие. Человеческие.

Увиденное до невозможности впечатлило его.

— Ну как? — с едва заметной усмешкой поинтересовался Уолтер Уинн.

— Очень, очень впечатляет, — честно признался Норм.

Настал черед оклендцев рассмотреть Перки Пэт.

— Она пластмассовая, — сказал один. — И волосы у нее искусственные. А вот одежда симпатичная. Видите, вручную шили. Интересно, интересно. А самое главное, выходит, нам говорили правду. Перки Пэт — не взрослая женщина, а подросток.

Тут появился спутник Конни. Его посадили в спальне рядом с куклой.

— Так, минуточку, — сказал Норм. — Вы Пола — или как там его — в ту же спальню, что и ее, сажаете? У него что, своей квартиры нет?

Уинн ответил:

— Они женаты.

— Женаты? — Тут Норман и Фрэн недоуменно вытаращились на собеседника.

— Ну конечно, — невозмутимо ответил Уинн. — Поэтому они живут вместе. А ваши куклы разве нет?

— Н-нет, — ответила Фрэн. — Леонард — он ведь бойфренд…

Тут она осеклась.

А потом вцепилась в руку мужа и тихо сказала:

— Норм, я ему не верю. Они это просто так говорят, чтобы фору получить. Потому что если они одновременно из одной комнаты выйдут…

Тут Норм подал голос:

— Ребят, тут вопросик возник. Нечестно это, называть их женатыми.

Уинн спокойно сказал:

— А мы и не называем их женатыми. Потому что они и вправду женаты. Их зовут Конни и Пол Латроп, Арден-плейс, 24, Пьемонт. Они уже год как женаты, вам любой игрок подтвердит.

А может, он не врет? Норм почувствовал, как земля уходит у него из-под ног.

— Вы только посмотрите на них обоих, — проговрила Фрэн, опускаясь на колени, чтобы получше рассмотреть оклендский макет. — Живут в одной квартире, делят спальню. Ты видишь, Норм? Кровать-то одна. Большая двуспальная кровать… — И она помотала головой и расстроилась: — Ну и как Перки Пэт играть против них? — Голос Фрэн задрожал: — Это же просто… аморально будет… вот.

— Это совсем другой макет. Мы к такому не привыкли, — сказал Норм Уолтеру Уинну. — К такому, как у вас, в смысле. Он очень отличается от нашего, да вы и сами видите.

И он ткнул пальцем в свои модели.

— Я настаиваю на том, чтобы в этой игре Конни и Пол не жили вместе и не считались замужней парой.

— Но они женаты, — подал голос Фостер. — Это непреложный факт. Смотрите, у них вещи в одном шкафу висят.

И он отодвинул дверь шкафа.

— И в ящиках комода — тоже лежат.

И он выдвинул ящики.

— И загляните в ванную. Там две зубные щетки. Его и ее, на одной полочке. Видите? Мы ничего не придумываем, мы правду вам говорим…

В комнате повисло молчание.

И тут Фрэн потрясенно проговорила:

— Ну раз они женаты, значит… значит, между ними что же, близость была?

Уинн поднял бровь, потом кивнул:

— Естественно. Они же муж и жена. А что, вы считаете, это неправильно?

— Но Перки Пэт с Леонардом… они никогда… — забормотала было Фрэн, потом осеклась.

— Естественно, между ними ничего такого быть не могло, — согласился Уинн. — Они же только встречаются. Мы все понимаем.

Тут Фрэн сказала:

— Но мы не можем так играть. Не можем!

И она вцепилась в руку Норма:

— Давай вернемся в Пиноли, пожалуйста, давай вернемся…

— Подождите, — строго сказал Уинн. — Если вы отказываетесь от игры, значит, вы сдаетесь. А раз так, давайте нам Перки Пэт.

И трое оклендцев разом кивнули. Норм заметил, что местные тоже кивали, один за другим. И Бен Феннимор тоже кивал.

— Они правы, — сурово сказал он жене. — Нам придется ее отдать в таком случае. Давай уж лучше согласимся на игру, дорогая.

— Хорошо, — мертвым, ровным голосом ответила Фрэн. — Хорошо. Мы будем играть.

И она наклонилась и, не глядя на вертушку, запустила стрелку. Та остановилась на шести.

Улыбаясь, Уолтер Уинн опустился на колени и тоже раскрутил стрелку. Ему выпало четыре.

Игра началась.

Тимоти Шейн затаился среди подгнивших продуктов, разлетевшихся из очередного контейнера с гуманитарной помощью. Всмотревшись в даль, он увидел, как через пепельную равнину бредут мать с отцом. И толкают впереди тяжелую тачку. Выглядели они усталыми и измученными.

— Привет! — заорал Тимоти и выпрыгнул из укрытия.

Как же он по ним соскучился! И как обрадовался, что они вернулись!

— Привет, сынок, — пробормотал отец и кивнул.

Он отпустил ручки тачки и протер лицо платком.

Тут же подбежал, тяжело отдуваясь, Фред Чемберлен.

— Здравствуйте, мистер Шейн. Здравствуйте, миссис Шейн. Ну как, кто выиграл? Вы? Ведь правда, вы переиграли оклендцев?

И он заглядывал им по очереди в лицо, едва не прыгая в ожидании ответа.

Очень тихо Фрэн проговорила:

— Да, Фредди. Мы выиграли.

Норм сказал:

— Смотри, что в тачке лежит.

Мальчики посмотрели. Среди мебели и домиков Перки Пэт лежала другая кукла. Большая, по-женски округлая — явно не девчонка, как Перки Пэт. Они вытаращились на нее, а она слепо уставилась в серое небо. Вот, значит, ты какая, Подружка Конни, подумал Тим. Хе-хе.

— Нам повезло, — проговорил Норм.

Из люка уже вылезали люди, подходили, окружали их и слушали. Джин и Сэм Риган, Тод Моррисон и его жена Хелен, потом подтянулись мэр, да, Хукер Глиб собственной персоной. Мэр подбежал весь на нервах, возбужденный и красный. Бедняга с трудом дышал после непривычного физического усилия — нечасто ему приходилось бегать вверх по лестнице.

Фэн рассказывала:

— Нам выпала карточка, амнистирующая все долги. Прям когда казалось, что все, мы отстали навсегда. Потому что на нас висел долг в пятьдесят тысяч, а тут мы сравняли счет с оклендцами. А потом нам выпала карточка «переход через десять клеток», и мы оказались прямо на клетке с джекпотом. По крайней мере на нашем игровом поле это было так. Тут началась перебранка, все переругались, потому что оклендцы показали, что на их игровом поле на этой клетке просто есть право преимущественного удержания недвижимости, но мы разыграли, кто прав, а кто нет, вертушкой, поставили на нечет, он выпал, и потому нам засчитали выигрыш.

Она вздохнула:

— И вот мы вернулись, и я очень довольна. Тяжелая была игра, Хукер. Очень непростая.

Хукер Глиб просипел:

— Ну что, ребята, давайте теперь поглядим на эту Подружку Конни. — И спросил у Норма и Фрэн: — Я могу ее взять и показать всем?

— Бери, — кивнул Норм.

Хукер осторожно взял Подружку Конни.

— Хм, а она и впрямь как живая, — пробормотал он, внимательно изучая куклу. — А вот одежки не такие красивые, как наши. Словно их на фабрике отшивали, а не вручную.

— А так и есть, — пояснил Норм. — Зато она из дерева вырезана. А не пластмассовая.

— Угу, — покивал Хукер и принялся рассматривать куклу со всех сторон, поворачивая то туда, то сюда. — Хм, отлично сделано. И она… мгм… такая, фигуристая. Не то что Перки Пэт. А что на ней за костюм? Твидовый, как я погляжу…

— Деловой костюм, — сказала Фрэн. — Мы ее выиграли в той одежде, в которой она была. Это заранее обговаривалось.

— Вот видите, она на работу ходит, — пояснил Норм. — Она — психологический консультант в маркетинговой фирме. Занимается потребительскими предпочтениями. Высокая должность… Она зарабатывает что-то около двадцати тысяч в год. Так Уинн сказал.

— Боже ты мой, — пробормотал Хукер. — А наша-то Пэт еще только в колледже. Школьница, считай. — Он разволновался: — Выходит, они нас сильно опередили. Ну, кое в чем. — И тут же просветлел лицом: — Зато, ребята, вы выиграли! Так что Перки Пэт, выходит, все равно самая лучшая! — И он высоко поднял Подружку Конни, чтобы все ее видели: — Смотрите, ребята, что нам привезли Норм с Фрэн!

Норм сказал:

— Хукер, ты давай поаккуратней с ней.

Голос его прозвучал очень жестко. Хукер изумленно обернулся:

— Норм, ты чего?

— Она ребенка ждет, вот чего.

Вокруг тут же воцарилось потрясенное, жутковатое молчание. Вокруг с тихим шорохом вихрился пепел — единственный звук, нарушавший страшную тишину.

— Откуда ты знаешь? — наконец выдавил из себя Хукер.

— Они сами сказали. Ну, оклендцы сказали. Мы и это выиграли — причем пришлось поругаться, но Феннимор принял нашу сторону.

И он потянулся к тачке и вытащил маленький кожаный мешочек. И извлек из него крохотного розовенького новорожденного, тоже вырезанного из дерева.

— Мы выиграли и его, потому что Феннимор рассудил так: на данном этапе он — часть Конни. Ну, с технической точки зрения.

Хукер вытаращился на пупса.

— Она замужем, — объяснила Фрэн. — За Полом. Они не просто встречаются, они муж и жена. И она, сказал мистер Уинн, на третьем месяце уже. Он нам ничего про это не говорил, но мы выиграли, и им пришлось сказать. Потому что иначе было бы нечестно. Думаю, они правильно поступили, нельзя скрывать такие вещи.

Норм тоже подал голос:

— Ну и в придачу мы получили и эмбриона…

— Да, — покивала Фрэн. — Правда, чтобы его увидеть, нужно Конни вскрыть.

— Нет! — резко сказала Джин Риган. — Пожалуйста, не надо.

Хукер тоже воскликнул:

— Нет, миссис Шейн, пожалуйста, не делайте этого!

И попятился.

— Как же вы не понимаете! — снова включился в разговор Норм. — Это же логично. Нужно просто рассуждать логически, вот и все. Кстати, ведь и Перки Пэт когда-нибудь…

— Нет! — злобно вскрикнул Хукер.

Нагнулся и схватил лежавший в пепле камень.

— Нет! — крикнул он, занося руку. — А вы двое — молчите! Все, хватит! Ни слова больше!

Риганы тоже взялись за камни. Все молчали.

Фрэн охнула и тихо сказала:

— Норм, нам надо уходить отсюда.

— Именно! — злобно выговорил Тод Моррисон.

А его жена мрачно кивнула, соглашаясь.

— Убирайтесь в Окленд! — сказал Хукер. — Вы здесь больше не живете! Вы… стали другими. Изменились!

— Да, — медленно и тихо, словно самому себе, сказал Сэм Риган. — Я был прав. Что-то тут такое… страшное. — А у Норма Шейна он спросил: — И тяжело до Окленда добираться?

— Да мы только в Беркли были! — ответил Норм. — Мы дошли только до тамошнего Убежища!

Он, похоже, еще не до конца разобрался в происходящем и удивленно оглядывался.

— Боже мой, — вдруг проговорил он. — Да мы же не дойдем! Мы эту тачку до Беркли не докатим! Мы устали, в конце концов!

Сэм Риган сказал:

— А с моей помощью?

И он подошел к Шейнам и встал рядом с ними.

— Я покачу эту тачку, черт побери. А ты, Шейн, будешь показывать дорогу.

И он посмотрел на жену, но та не двинулась с места. И так и продолжал стоять с каменюками в руках — на изготовку.

Тимоти Шейн подергал отца за рукав:

— Пап, а теперь-то мне можно с вами? Пожалуйста, можно, а?

— Угу, — тихо отозвался Норм — он стоял, полностью погруженный в свои мысли.

А потом собрался и сказал:

— Значит, вы нас выгоняете, да?

И повернулся к Фрэн:

— Пошли. Сэм будет толкать тачку. Я думаю, мы доберемся до Беркли затемно. А если нет, заночуем на равнине. Тимоти защитит нас от псевдокотов.

Фрэн ответила:

— А что, выбора-то у нас нет…

Она стояла бледная-бледная.

— Это тоже забирайте! — сказал Хукер.

И протянул им крохотную фигурку младенца. Фрэн Шейн осторожно взяла ее и бережно переложила в кожаный мешочек. Норм вернул Подружку Конни в тачку. Ну что ж, настало время уходить.

— Вы все равно придете к этому. Со временем, — сказал Норм. Он обращался к толпе. Ко всем везунчикам из убежища Пиноли. — Оклендцы просто первые дошли до этого, вот и все.

— Иди уже, — приказал Хукер Глиб. — Скатертью дорога.

Кивнув, Норм ухватился было за ручки тачки, но Сэм Риган отодвинул его.

— Двинулись, — сказал он, налегая на тележку.

И трое взрослых, предводительствуемые ребенком — Тимоти Шейн шел впереди с ножом на изготовку на случай нападения псевдокота, — двинулись вперед. К Окленду. На юг. Все молчали. А что говорить? Говорить-то нечего…

— А жаль, что так случилось, — наконец сказал Норм.

Они уже отошли почти на милю, и обитатели Пиноли скрылись в пыльном мареве.

— А может, и нет, — отозвался Сэм Риган. — Может, это к лучшему.

Почему-то он не выглядел подавленным. А ведь Сэм потерял жену — дело нешуточное, с их потерями не сравнить. И тем не менее он пережил это.

— Рад за тебя. Ну, что ты не опустил руки, — сурово кивнул Норм.

И они пошли дальше. Каждый думал о своем.

Через некоторое время Тимоти поинтересовался:

— А все эти здоровенные убежища на юге… там же много чем можно заняться, правда? Вы же не будете, как раньше, просто сидеть и играть в куклы?

Судя по голосу, он очень надеялся, что да, не будут.

Отец ответил:

— Наверное, да. Там есть чем заняться, да.

Над головой на большой скорости свистнул доставочный корабль — и тут же исчез из виду. Тимоти проводил его взглядом, но особо не заинтересовался: какой в самом деле корабль, когда впереди его ждало столько нового, неизведанного. И над землей, и под землей — впереди лежали южные земли!

Его отец пробормотал:

— Оклендцы… интересные они ребята. Видно, эта игра… эта кукла, именно она — чему-то она их научила. Конни выросла, и им пришлось вырасти вместе с ней. А наши везунчики так ничему и не научились. Потому что у кого им учиться? У Перки Пэт? Нет, конечно… А ведь ей тоже придется подрасти. Прямо как Конни. Конни же тоже раньше была как Перки Пэт. Давным-давно. Но выросла.

Тимоти припустил вперед, не слушая отцовское бормотание: да кому нужны эти ваши куклы и глупые игры? Мальчик всматривался в горизонт, и перед ним раскрывались иные возможности. Впрочем, они для всех раскрывались: и для него, и для мамы, и для папы, и для мистера Ригана.

— Быстрее! Впереди столько интересного! — прокричал он, оборачиваясь к отцу.

Норм Шейн выдавил в ответ слабое подобие улыбки.

1963

Высшая резервная должность

(Top Stand-by Job)

За час до выхода в эфир новостной программы ведущий клоун шестого канала Джим Брискин собрал в своем кабинете всю свою команду, чтобы обсудить сообщение о неизвестной и, вполне возможно, враждебной космической эскадре, появившейся в восьмистах астрономических единицах от Солнца. Бесспорно, это была важная новость. Только вот как подать ее многомиллиардной аудитории телезрителей, рассеянных по трем планетам и семи лунам?

Пегги Джонс, секретарша Брискина, закурила сигарету и сказала:

— Ты бы полегче с ними, Джим-Джем, полегче. Не нагнетай атмосферу.

Она устроилась в кресле поуютнее и начала перебирать сводки, пришедшие на их телетайпы от Юницефалона 40-Д.

Гомеостатический проблеморазрешательный комплекс Юницефалон 40-Д квартировал по адресу Вашингтон, федеральный округ Колумбия, Белый дом; именно он обнаружил в глубинах космоса возможный источник внешней угрозы. Располагая всеми полномочиями президента Соединенных Штатов, Юницефалон незамедлительно отрядил линейные корабли для организации сторожевого заслона. Складывалось впечатление, что неизвестная эскадра прибыла из некоей другой звездной системы; уточнение этого обстоятельства также ложилось на долю сторожевых кораблей.

— «Полегче», — мрачно передразнил Джим Брискин. — Растяну я, значит, рот от уха до уха и скажу: ну, ребята, хохма, чего мы боялись, того и дождались, ха-ха-ха. — Он неприязненно взглянул на Пегги. — На Земле и на Марсе все животики надорвут, а вот насчет внешних лун я как-то не очень уверен.

Все прекрасно понимали, что при нападении извне первыми пострадают дальние колонии.

— Нет, они смеяться не будут, — согласился сценарист-консультант Эд Файнберг; он имел родственников на Ганимеде, а потому и особые причины для беспокойства.

— Неужели не найдется какой-нибудь новости повеселее? — спросила Пегги. — Для начала программы? Надо же и о спонсоре подумать, о его интересах. — Она передала Брискину всю свою охапку сводок. — Поищи тут что-нибудь такое. Решение алабамского суда о предоставлении корове-мутантке права голоса… ну, ты знаешь.

Брискин знал — что-нибудь вроде той прелестной истории, она тронула сердца миллионов — про сойку-мутантку из Бисмарка, штат Северная Дакота, которая с огромным трудом, после многих попыток научилась шить. Памятным апрельским утром трудолюбивая сойка сшила гнездо для себя и для своих птенцов прямо перед телевизионными камерами под комментарии Брискина. Одно из сообщений резко выделялось на общем фоне; Брискин с первого взгляда понял: вот то, что поможет смягчить зловещий тон сегодняшних новостей. Нагляднейшее доказательство того, что в мире все идет обычным порядком, и порядок этот неколебим, какие бы там ни приходили известия с окраин Солнечной системы.

— Ты только глянь, — ухмыльнулся он. — Старина Гэс Шатц помер. Наконец-то.

— А кто он такой? — удивилась Пегги. — Гэс Шатц… что-то вроде знакомое.

— Профсоюзник, — пояснил Брискин. — Да ты должна помнить. Резервный президент, которого назначили от профсоюза двадцать два года назад. Теперь он помер, и профсоюз… — он уронил на стол листок с кратким, сухим сообщением, — они посылают в Белый дом нового президента. Я возьму у этого парня интервью — если только он умеет говорить.

— Ну да, — кивнула Пегги. — Я все время забываю. Там до сих пор держат в резерве человека — на случай, если Юницефалон откажет. А у него бывали отказы?

— Нет, — поморщился Эд Файнберг, — это полностью исключено. Типичнейший пример того, как профсоюзы создают пустопорожние рабочие места и заполняют их своими бездельниками. Чума нашего общества.

— И все равно, — твердо сказал Брискин, — людям понравится. Домашняя жизнь самого главного в стране резервиста… почему профсоюз выбрал именно его, какое у него хобби. Чем этот человек, кто бы он там ни был, намерен заниматься в течение своего президентского срока, чтобы не взбеситься от безделья. Старина Гэс изучил переплетное дело, он собирал старые редкие автомобильные журналы и переплетал их в сафьян. С золотым тиснением. Эд и Пегги согласно кивнули.

— Действуй, Джим-Джем, — сказала Пегги. — Ты сможешь подать это интересно — да ты все что угодно можешь подать интересно. Я сейчас же звоню в Белый дом. Как ты думаешь, он уже туда добрался?

— Да нет, — вмешался Файнберг, — скорее всего, он еще в Чикаго, в штаб-квартире своего профсоюза. Попробуй позвонить туда. Профсоюз гражданских правительственных служащих, восточная секция.

Пегги подняла трубку и начала торопливо крутить диск телефона.

В семь утра Максимилиан Фишер проснулся от каких-то непонятных звуков; приподняв с подушки голову, он начал разбирать во все нараставшем гвалте сперва визгливый голос домохозяйки, а затем и другие голоса — мужские и вроде как незнакомые. Он помотал головой, чтобы стряхнуть остатки сна, и сел, стараясь перемещать немалую свою тушу как можно более плавно, без рывков и излишних усилий. Что бы там ни произошло, он не намеревался гнать спешку, — а то ведь доктор каждый раз говорит: не перенапрягайтесь и не перенапрягайтесь, у вас и так сердце увеличено, нужно беречь его от чрезмерной перегрузки. Макс медленно встал и начал спокойно, неторопливо одеваться.

«Ну точно, опять приперлись за взносом в какой-нибудь там свой фонд, — объяснил он себе происходящее. — Очень на этих мужиков похоже. Только что-то они сегодня рановато. — Он не чувствовал ни малейшей тревоги. — Я на прекрасном счету и связи тоже имею. Так что, — твердо подытожил он, — черта ли мне бояться».

Макс аккуратно застегнул все пуговки на своей любимой, в зеленую с розовым полоску, шелковой рубашке.

«Одежда должна быть классной», — думал он, сумев наконец согнуться достаточно сильно, чтобы натянуть на ноги аутентичные, из настоящей искусственной замши танцевальные мокасины.

«Нужно быть готовым говорить с ними на равных, — думал он, приглаживая перед зеркалом и с детства-то жидковатые, а за последнее время и вовсе поредевшие волосы. — Если они захотят вытрясти из меня слишком уж много, я стукну на них прямо Пэту Ноблу, в его Нью-Йоркское работодательное бюро, ну точно стукну, я не намерен мириться со всеми этими ихними закидонами, тоже мне мальчика нашли, я записался в союз, когда они все еще в пеленки мочились».

— Фишер, — проорал голос из соседней комнаты, — одевайся и пошли. Мы нашли тебе работу по душе. Прямо сегодня и приступишь.

Слово «работа» вызвало у Макса Фишера двойственные чувства, он не знал радоваться или плакать. К описываемому моменту он уже больше года кормился от профсоюзного фонда — как и большинство его знакомых. И вдруг — на тебе, пожалуйста. «Ну вот, — подумал он с тоской, — приехали. А если это тяжелая работа, ну, вроде, если там надо много нагибаться или бегать всю дорогу туда-сюда?» В нем вскипала злость. Ну это ж надо такую подлянку человеку устроить, то есть в смысле, что они о себе думают?

— Послушайте, — начал он, открывая дверь, но профбоссы отнюдь не намеревались что-то там слушать.

— Пакуй вещички, Фишер, — оборвал Макса один из них, наверное — главный. — Гэс Шатц отбросил коньки, так что ты теперь едешь в Вашингтон и становишься резервистом номер раз, и все это надо по-быстрому, пока они там не прикрыли это место, а то потом придется бастовать или в суд на них подавать. А кому это надо? Мы хотим заполнить вакансию тихо и спокойно, без никаких неприятностей, ясно? Сделать переход таким гладким, чтобы никто, считай, и не заметил.

— А какая ставка? — прищурился Мак.

— Ты не в таком положении, чтобы что-то там решать, — отрезал профбосс, — тебя отобрали. Мы же в пять минут можем снять тебя с профсоюзного пособия. Пойдешь на улицу, будешь искать работу, тебе что, этого хочется? Да и кто тебя возьмет, в твоем-то возрасте.

— А ты на меня бочку не кати, — взорвался Макс. — Я вот сейчас подниму эту трубку и позвоню Пэту Ноблу… Тем временем остальные профсоюзники скидывали в кучу его барахло.

— Мы поможем тебе собраться. Пэт хочет, чтобы к десяти ты уже сидел в Белом доме.

— Пэт! — убито повторил Макс. Его предали, продали ни за грош.

Профсоюзники, вытаскивавшие из чулана Максовы чемоданы, ухмыльнулись.

Вскоре они уже неслись на монорейле по бескрайним равнинам Среднего Запада. Максимилиан Фишер мрачно смотрел на поля, леса и прочие сельские радости, с головокружительной скоростью мелькавшие за окном; он не разговаривал с конвоировавшими его чиновниками, предпочитая снова и снова обдумывать сложившуюся ситуацию. Что ему известно про резервный пост номер один? Рабочий день начинается в 8:00 утра — это он вроде бы где-то читал. А еще — что в Белом доме всегда пропасть туристов, желающих хоть краешком глаза взглянуть на Юницефалон 40-Д, а среди тех туристов чуть не половина школьники… а Макс ненавидел детей, потому что они всегда показывали на него пальцем и смеялись из-за его… ну, скажем, веса. А теперь это что же получается — они будут проходить мимо него тысячами, нескончаемым, как говорится, потоком, и никуда от них не убежишь, потому что он должен быть на рабочем месте! Согласно закону резервный президент не имеет права удаляться от Юницефалона более чем на сто ярдов ни днем ни ночью, и не сто даже вроде, а пятьдесят. Так или сяк, но ему придется считай что сидеть верхом на этом гомеостатическом проблеморазрешательном комплексе на случай, если тот вдруг откажет.

«А я вот возьму и потрачу это время с пользой, — решил Макс. — Пройду, скажем, телевизионный курс государственного управления — так, на всякий пожарный».

Повернувшись к профсоюзному чиновнику, сидевшему от него одесную, без пяти минут президент Соединенных Штатов спросил:

— Послушай, любезный сочлен, эта работенка, которую вы мне там подыскали, она дает какие-нибудь реальные права? Это, значит, в смысле, могу ли я…

— Работа себе и работа. Профсоюзная. Точно такая же, как и все профсоюзные работы, — устало объяснил чиновник. — Ты сидишь, подстраховываешь, считаться. Ты что, так давно на пособии, что все уже перезабыл? Слышь, — он толкнул локтем одного из своих товарищей, — этот Фишер желает знать, какие властные права дает ему эта работа. — Профсоюзники дружно расхохотались.

— А знаешь, Фишер, — сказал другой из них, — когда ты малость обживешься в Белом доме, получишь в полное свое распоряжение стул и кровать, договоришься насчет еды, постирушек и когда смотреть телевизор, почему бы тебе не забежать тогда к Юницефалону 40-Д ну и вроде как поскулить немного — поскулишь, поскребешь пол, глядишь, он тебя и заметит.

— Кончай трепаться, — обиженно пробубнил Макс.

— А потом, — невозмутимо продолжал чиновник, — ты вроде как скажешь: — «Слышь, Юницефалон, я вроде как твой кореш. Ты — мне, я — тебе. Ты издаешь для меня какое-нибудь постановление, а я…»

— А он-то чего может взамен? — поинтересовался другой чиновник.

— Позабавить. Он может рассказать Юницефалону историю своей жизни, как он родился в бедной семье и учился на медные деньги, как прилежно и неустанно смотрел телевизор и получил через то серьезное образование, как собственными своими силами, без чьей-либо помощи поднялся из нищеты и безвестности до — вы только послушайте — поста, — чиновник презрительно фыркнул, — резервного президента.

Макс покраснел и мрачно уставился в окно.

Изо всех многочисленных помещений Белого дома Максимилиану Фишеру отводилась одна маленькая комната, принадлежавшая прежде Гэсу Шатцу. Все старые автомобильные журналы были уже куда-то убраны, однако на стенках осталось несколько прикнопленных картинок — «Вольво С-122» 1963 года, «Пежо 403» 1957 года и прочая классика дней давно минувших. На опустевшей книжной полке Макс обнаружил пластмассовую, ручной работы модель двухдверного «Студебекера Старлайт» 1950 года, каждая деталь миниатюрного автомобильчика была вырезана с любовной тщательностью. — Он так и загнулся с этой штуковиной в руках, — сказал один из профсоюзных чиновников, опуская на пол Максов чемодан. — Гэс наизусть знал каждый, какой только есть, факт про эти древние дотурбинные машины — прямо не мужик, а бездонный кладезь бессмысленных знаний.

Макс молча кивнул.

— А ты-то сам придумал, чем ты тут займешься? — не отставал чиновник.

— Кой хрен, — проворчал Макс, — у меня что, время было чего-то там придумывать? Вот осмотрюсь здесь и решу.

Он подцепил с полки «студебекер» и зачем-то посмотрел, что у него снизу, между колес. Чувствуя острое желание расшибить модель о стенку, он аккуратно поставил ее на прежнее место и отвернулся.

— А то делай шар из аптечных резинок, — предложил чиновник.

— Чего?

— Этот резервный, что до Гэса, Луи какой-то там, странная такая фамилия, так он собирал аптечные резинки, сделал из них здоровенный шар, с целый дом размером. Ну никак мне фамилию не вспомнить… Но когда он помер, шар отдали в Смитсонианский институт, он и сейчас там.

Сквозь неплотно прикрытую дверь донесся какой-то шорох, затем в комнату просунулась женская голова.

— Мистер президент, — сказала знакомая уже Максу секретарша Белого дома, строго одетая дама средних лет, — тут какой-то ТВ-клоун просит у вас интервью. Постарайтесь, пожалуйста, разобраться с ним как можно быстрее, сегодня у нас по плану очень много экскурсионных групп, и некоторые из туристов могут выразить желание взглянуть на вас.

— Ладно, — сказал Макс и тут же оказался лицом к лицу с вынырнувшим из-за спины секретарши ТВ-клоуном — ни много ни мало, как самим Джим-Джемом Брискиным, ярчайшей из звезд новостной клоунады.

— Вы, что ли, ко мне? — спросил он, запинаясь. — То есть я в смысле — вы точно уверены, что вы хотите взять интервью именно у меня?

Макс не мог себе представить, чтобы такая знаменитость могла проявить интерес к его скромной особе. Он протянул Брискину руку и добавил:

— Это, в общем, моя комната, но все эти машинки и картинки не мои, они тут от Гэса остались. Если вы про них, так я ничего не знаю.

На голове Брискина сверкал непременный яростно-рыжий шутовской парик; с близкого расстояния великий ТВ-клоун выглядел так же эксцентрично, как и на экране, хотя и чуть постарше, и улыбка тоже была та самая, простая и дружелюбная, заслужившая ему любовь миллионов. Свойский парень, спокойный и уравновешенный, хотя и могущий при необходимости блеснуть едким, убийственным остроумием.

«Отличный мужик, — думал Макс, — ну, как бы это сказать… за такого с легким сердцем отдашь замуж свою любимую сестру». — Вы уже в кадре, мистер Макс Фишер, — сказал Брискин, встряхивая неуверенно протянутую Максом руку. — Или, чтобы быть точным, мистер президент. С вами беседует Джим-Джем. Позвольте мне от имени миллиардов зрителей, рассеянных по всем уголкам нашей огромной, широко раскинувшейся Солнечной системы, задать вам следующий вопрос. Какие чувства испытываете вы, сэр, зная, что отказ, пусть даже самый кратковременный, Юницифалона 40-Д мгновенно вознесет вас на пост самый важный, какой только выпадал на долю человека — пост не резервного, а настоящего президента Соединенных Штатов. Сможете ли вы теперь спокойно спать?

Брискин ослепительно улыбнулся. Толпившиеся за его спиной операторы шустро крутили своими камерами, свет прожекторов слепил Максу глаза, от сгущавшейся жары у него взмокли подмышки, по верхней губе катились капельки пота.

— Какие чувства охватывают вас в этот момент? — тараторил Брискин. — Сейчас, когда вы вступаете на стезю, по которой, вполне возможно, вам придется идти до конца своих дней? Какие мысли теснятся в вашем мозгу сейчас, когда вы стали хозяином Белого дома?

— Это… — замялся Макс. — Это высокая ответственность.

— И тут же понял, увидел, что Брискин над ним смеется. Беззвучно смеется прямо ему в лицо. Потому что все это интервью было хохмой. И все, на всех планетах зрители тоже это поняли — кто же не знает, какой у Джим-Джема стиль юмора. Вы, мистер Фишер, мужчина крупный, — сменил тему Брискин. — Я бы даже сказал, грузный. Достаточно ли много вы ходите, двигаетесь? Я спрашиваю не из праздного любопытства, а потому, что ваша новая работа в значительной степени ограничит ваше передвижение пределами этой комнаты; нельзя не задаться вопросом: насколько это скажется на укладе вашей жизни?

— Ну, — протянул Макс, — я не хуже вас понимаю, что государственный служащий должен всегда находиться на своем рабочем месте. И то, что вы тут говорили, конечно, правильно, я не должен отлучаться отсюда ни днем ни ночью, но это меня не очень беспокоит. Я к этому готов.

— А скажите мне, — начал Брискин, — как вы…

Он осекся, повернулся к суетившимся с аппаратурой техникам и сказал совсем другим, напряженным голосом:

— Нас выкинули из эфира.

Мимо установленных на треногах камер протиснулся человек с наушниками на голове.

— Это с монитора, послушайте. — Он торопливо передал наушники Брискину. — Нас прервал Юницефалон, он передает сводку новостей.

Брискин поднес наушники к уху; прошло несколько секунд, и его лицо мучительно искривилось.

— Эти корабли, которые в восьмистах а. е.[6], они оказались враждебными, — сообщил он через пару минут. — Они нас атакуют.

Рыжий шутовской парик сбился набок, но Брискин этого не заметил.

За следующие двадцать четыре часа чужаки сумели не только глубоко вторгнуться в Солнечную систему, но и вывести из строя Юницефалон 40-Д.

Известие об этом достигло Максимилиана Фишера несколько опосредованным образом, когда он мирно ужинал в кафе Белого дома.

— Мистер Максимилиан Фишер?

— Да, — сказал Макс, недоуменно глядя на сотрудников Сикрет Сервис, окруживших его столик.

— Вы являетесь президентом Соединенных Штатов.

— Не-а, — качнул головой Макс. — Я резервный президент, а это большая разница.

— Юницефалон 40-Д вышел из строя, его ремонт может занять до месяца, — сообщил главный секретник. — А потому, в соответствии с поправкой к конституции, вы являетесь теперь президентом, а также главнокомандующим вооруженными силами. Мы будем вас охранять.

Секретник нагло ухмыльнулся. Макс подумал и тоже ухмыльнулся.

— Вы меня поняли? — спросил секретник. — В смысле, дошло?

А то, — кивнул Макс. Теперь стали понятны обрывки разговоров, которые он ненароком подслушал, стоя с подносом в очереди к буфету. Да и персонал Белого дома как-то странно на него поглядывает, все одно к одному. Он допил кофе, поставил чашку на стол и тщательно, неторопливо вытер губы салфеткой. Изо всех сил стараясь изобразить на лице работу мысли. Только вот мыслей у него в голове не было. Никаких.

— Нам сказали, — сказал секретник, — что вам следует срочно прибыть в бункер Совета национальной безопасности. Требуется ваше участие в финализации стратегической диспозиции.

Они вышли из кафе и направились к лифту.

— Стратегия, — сказал Макс, опускаясь в секретные пучины Белого дома. — У меня есть на этот счет кой-какие соображения. Думаю, сейчас самое время серьезно разобраться с этими чужими кораблями. Вы согласны?

Секретники дружно кивнули.

— Да, — провозгласил Макс, — мы должны ясно показать, что ничуть их не боимся. Разнесем этих засранцев, вот тебе и будет финализация диспозиции.

Секретники хором засмеялись.

— Слышь, — Макс дружелюбно ткнул главного секретника в бок, — ведь мы же охренеть какие сильные, в смысле, у США не все еще зубы повыпадали.

— Вот ты им это и скажи, — сказал один из секретников, и все они, включая Макса, от души расхохотались.

На выходе из лифта их ждала застава.

— Мистер президент, — торопливо заговорил высокий, прекрасно одетый джентльмен, — я Джонатан Кирк, пресс-секретарь Белого дома. Прежде чем удалиться на совещание с членами СНБ, вам следовало бы обратиться к народу в этот час величайшей опасности. Люди хотят посмотреть, на что похож их новый лидер. Здесь, — он протянул Максу несколько листов очень хорошей бумаги, — ваше заявление, подготовленное коллегией политических советников, в нем подробно…

— На фиг это дело, — отмахнулся Макс, даже не глядя на бумажки. — Это я президент, а не вы. Я вас и вообще не знаю. Кирк? Бирк? Шмирк? В жизни о таком не слыхал. Покажите мне, где тут микрофон, и я сам произнесу свою речь. Или доставьте сюда Пэта Нобла; может, у него есть какие-нибудь идеи, и… — Он осекся, вспомнив, что как раз Пэт и втравил его во всю эту историю, продал ни за понюх табаку. — Да нет, его тоже не надо, просто дайте мне микрофон.

— Это час величайшей опасности, — проскрипел Кирк.

— Само собой, — кивнул Макс, — а поэтому оставьте меня в покое. Давайте так: я не лезу в ваши дела, вы не лезете в мои, согласны? — Он дружелюбно хлопнул Кирка по спине. — Вот все и будет путем.

Пресс-секретарь не успел ответить, в холл ввалилась толпа людей, вооруженных переносными телекамерами и софитами, в авангарде этого полчища двигался Джим-Джем Брискин со своей верной командой.

— Привет, Джим-Джем! — заорал Макс. — Видишь, я стал президентом!

Лицо великого телеклоуна не выражало особого восторга.

— И я не намерен мотать клубок из резинок и корабли в бутылке собирать не буду, найдутся дела получше, — сказал Макс, протягивая Брискину руку. — Большое тебе спасибо. За поздравление.

— Поздравляю, — неохотно пробормотал Брискин.

— Еще раз спасибо. — Макс стиснул ему руку с такой медвежьей силой, что хрустнули косточки. — Ну да, рано или поздно они отменят это дело, и я снова уйду в резерв. Но пока… — Он широко ухмыльнулся, обводя глазами холл, битком набитый телевизионщиками и государственными чиновниками, армейскими офицерами, охранниками из Секретной службы и какими-то совсем уж непонятными людьми.

— Перед вами, мистер Фишер, стоит весьма серьезная задача, — сказал Брискин.

— Ага, — согласился Макс.

«А вот справишься ты с ней или нет, это еще большой вопрос, — говорил скептический взгляд Брискина. — Как-то сомнительно, чтобы ты смог достойно распорядиться такой огромной властью».

— И я смогу с ней справиться, — заявил Макс в брискинский микрофон, передавший его слова многомиллиардной аудитории, рассеянной по всей Солнечной системе.

— Может, и сможете, — сказал Брискин; его лицо выражало крайнее сомнение.

— Это что же такое? — удивился Макс. — Да никак я тебе больше не нравлюсь?

Брискин молчал, в его глазах появился нехороший блеск.

— Слушай, — сказал Макс, — я же теперь президент. Я могу в любой момент прикрыть твою дурацкую телевизионную сеть: натравлю на тебя фэбээровцев — и дело с концом. Для твоего сведения, я прямо сегодня уволю Генерального прокурора, как уж там его фамилия, и заменю его человеком, которого я знаю, которому я могу доверять.

— Да, конечно, — сказал Брискин; недавнее сомнение сменилось на его лице твердой, непонятной Максу решимостью. — Да, все это в вашем праве. При условии, что вы действительно президент…

— Поосторожнее на поворотах, — озлился Макс. — Рядом со мной ты — ничто, пустое место, сколько бы там зрителей у тебя ни было.

Он отвернулся от телекамер и гордо прошествовал в бункер СНБ.

Много позднее, уже под утро, Максимилиан Фишер сидел в подземном бункере Совета национальной безопасности, сонно прислушиваясь к неумолчному стрекоту приглушенного телевизора. Согласно последней сводке, за прошедшие сутки разведывательные источники зафиксировали появление в Солнечной системе еще тридцать чужих кораблей, что доводило общее их число до семидесяти; все передвижения вражеской эскадры непрерывно отслеживались.

Макс понимал, что долго так продолжаться не может; рано или поздно ему придется отдать приказ о начале активных военных действий. Но он никак не мог решиться. Знать хотя бы, кто они такие и откуда. Цэрэушники разводят руками. Насколько они сильны? Тоже неизвестно. Вот и думай в таких условиях, чем увенчаются эти самые активные действия — успехом или, упаси боже…

А тут еще домашние проблемы. Юницефалон все время что-то там подкручивал в экономике, стимулировал ее, когда надо, снижал налоги, менял учетную ставку… а теперь, когда он вырубился, несчастная экономика осталась без пригляда. «Ну что, что я знаю о безработице? — с тоскою думал Макс. — В смысле, не о том, как сидеть на пособии, а какие заводы надо снова открыть, а какие, может, и закрыть?»

Сидевший с ним рядом генерал Томпкинс изучал только что поступивший доклад о выдвижении тактических кораблей на непосредственную защиту Земли.

— Ну как там они с этими кораблями? — спросил Макс. — Правильно их расставили?

— Да, мистер президент.

Макс чуть поморщился. «Издевается? Да вроде нет, голос звучит вполне уважительно».

— О’кей, — пробормотал он, — рад это слышать. И организуйте только эту спутниковую завесу, чтобы без никаких дырок, вроде как когда вы позволили этому кораблю вырубить Юницефалон. Я не хочу, чтобы такое случилось снова.

— Мы ввели состояние Дефкон-один, — отрапортовал Томпкинс. — Полная боевая готовность, с шести ноль-ноль по вашингтонскому времени.

— А как там эти стратегические корабли? — Макс уже выяснил, что армейские предпочитают называть свои наступательные ударные силы таким вот обтекаемым образом.

— Мы можем нанести удар в любой момент. — Генерал Томпкинс скользнул взглядом вдоль длинного стола; все его сотрудники и соратники согласно кивнули. — Мы сумеем разобраться с каждым из семидесяти враждебных кораблей, вторгшихся в нашу систему.

— Ни у кого нет соды? — страдальчески вопросил Макс. Эта неприятная история вгоняла его во все большее уныние. «Сколько ж тут работы и нервотрепки, — думал он. — Сплошные заморочки и неопределенности, ну неужели эти засранцы не могут тихо, без шума покинуть нашу систему? Оставить ее в покое. В смысле, неужели мы и вправду должны лезть в эту войну?» Кто его знает, на какие ответные меры может пойти их родная система с негуманоидными жизненными формами, тут нужно держать ухо востро — ненадежные они какие-то.

— Только меня вот что беспокоит, — вздохнул Макс. — Ответные меры.

— Совершенно очевидно, — поджал губы генерал Томпкинс, — что никакие переговоры с ними невозможны.

— Ну, тогда действуйте. Влепите им по полной, — сказал Макс и с надеждой оглянулся на остальных членов высокого собрания — не предлагает ли кто-нибудь ему соду.

— Мне кажется, вы сделали мудрый выбор, — сказал генерал Томпкинс; все как один участники совещания согласно кивнули.

— Тут какое-то странное сообщение, — сказал один из советников, протягивая Максу только что снятый с телетайпа листок. — Джеймс Брискин подал против вас иск в Федеральный суд Калифорнии; он утверждает, что вы не являетесь президентом, потому что никогда не выдвигали свою кандидатуру и не прошли через процедуру выборов.

— Это значит, — поразился Макс, — потому, что не было голосования? И всего-то?

— Да, сэр. Брискин просит Федеральный суд подтвердить этот факт; одновременно он объявил, что выдвигает свою собственную кандидатуру.

— Что?!

— Брискин говорит, что нужно провести предвыборную кампанию и выборы и что он будет вашим соперником. Зная свою популярность, он, надо думать, надеется…

— Вот же зараза, — убито пробормотал Макс. — Ну как вам такое нравится?

Длинный стол безмолвствовал.

— Ладно, — сказал Макс, — так или иначе, но по сегодняшнему вопросу мы все решили. Вы, военные, делайте все, что там надо, чтобы расшибить эти чертовы корабли, а тем временем… — Решение возникло у него мгновенно. — Мы организуем экономическое давление на спонсоров Джим-Джема, на «Калбест электроникс» и пиво «Рейнландер», чтобы отбить у него охоту баллотироваться.

Сидевшие за столом люди Дружно кивнули, бункер наполнился шорохом убираемых в портфели бумаг; совещание закончилось или, вернее сказать, было временно прервано. «Он нечестно пользуется своим преимуществом, — думал Макс. — Ну как я могу противостоять ему на выборах, когда у нас такие неравные силы — он телевизионная знаменитость, а я нет. Это нечестно, я не могу этого допустить».

«Джим-Джем может баллотироваться сколько ему угодно, — решил он в конце концов, — все равно он меня не победит. Не доживет он до своей победы».

За неделю до выборов межпланетное агентство по изучению общественного мнения «Телескан» обнародовало результаты последнего опроса. Ознакомившись с этими цифрами, Максимилиан Фишер окончательно впал в тоску.

— Вот, полюбуйся. — Он перекинул доклад «Телескана» своему двоюродному брату Леону Лейту, провинциальному юристу, ставшему с недавних пор генеральным прокурором.

Его собственный рейтинг был смехотворно мал; все вело к тому, что Брискин без труда одержит на выборах сокрушительную победу.

— А почему это так? — удивился Леон; подобно Максу, это был высокий, плотный мужчина, отпустивший за долгие годы резервной работы весьма солидное брюхо. Он давно уже отвык от всякой активной деятельности, откровенно тяготился своим новым постом и не оставлял его исключительно потому, что боялся подвести брата.

— Это что, — спросил он, оторвавшись от банки с пивом, — все потому, что его показывают по телевизору?

— Нет, — съехидничал Макс, — потому, что у него пуп в темноте светится. Конечно же из-за телевизора, придурок ты несчастный. Этот гад не слезает с экрана ни днем ни ночью. Имидж себе создает.

— Да еще парик этот дурацкий, — добавил он после долгого, мрачного молчания. — Для телеведущего это еще как-то, но для президента…

И смолк окончательно.

А дальше было еще хуже.

Тем же самым вечером ровно в девять Джим-Джем Брискин запустил по всем своим станциям семидесятидвухчасовой телемарафон — с явным намерением поднять свою популярность до совсем уж заоблачных высот, окончательно гарантировать себе победу.

Одним из его зрителей был президент Фишер, уныло сидевший в специальной президентской кровати с целым подносом еды под рукой.

«Вот же гад!» — думал он в миллионный раз.

— Гляди, — сказал Макс своему двоюродному брату, генеральному прокурору, который сидел напротив в глубоком кресле и с аппетитом жевал чизбургер.

— Просто возмутительно, — неразборчиво промямлил Леон.

— И ты знаешь, где у него студия? В глубоком космосе, далеко за орбитой Плутона, там у них самый дальний передатчик, до которого твои фэбээровские герои и в мильон лет не доберутся.

— Доберутся, — пообещал Леон. — Я сказал им, что они обязаны его сделать — по личному указанию президента, моего родного кузена.

— Да когда то будет, — безнадежно махнул рукой Макс. — Расторопности, вот чего тебе, Леон, не хватает, расторопности. Но я скажу тебе по секрету одну вещь. У меня есть в тех местах линейный корабль «Дуайт Д. Эйзенхауэр». Ему прихлопнуть эту ихнюю станцию — все равно что чихнуть, и он готов это сделать по первому моему слову.

— Ну и давай, Макс.

— Только мне очень этого не хочется, — вздохнул Макс.

Тем временем передача набирала обороты. Вспыхнули софиты, и на сцену томно выплыла Пегги Джонс в блестящем и переливающемся платье с голыми плечами. «А теперь нам покажут классный стриптиз, — пронеслось у Макса в голове, — в исполнении классной девочки». Он уставился в экран, совершенно позабыв о своем недавнем отвращении. Ну, может, взаправдашнего стриптиза и не будет, но вот что Брискин и его команда поставили себе на службу секс, в этом сомнения не было. Генеральный прокурор был настолько потрясен зрелищем, что даже перестал на секунду жевать; его мирное чавканье резко стихло, а затем снова начало разгоняться.

А на экране Пегги приплясывала и пела:

— Я Джим-Джема обожаю, Мне Джим-Джем отец и брат. Самый лучший в Штатах парень Наш с тобою кандидат.

— Господи, — простонал Макс. Но, с другой стороны, то, как она все это подавала, не столько даже голосом, сколько каждой частью своего длинного, стройного тела… здорово, тут уж и слов нет. — Пожалуй, мне следует сейчас же связаться с «Эйзенхауэром», сказать, чтобы действовали, — сказал он, не сводя глаз с экрана.

— Если ты считаешь это необходимым, — твердо заявил Леон, — можешь быть уверен, что я подтвержу полную законность твоих действий, с этой стороны тебе опасаться нечего.

— Передай-ка мне тот красный телефон. — Макс с хрустом потянулся. — Это сверхзащищенная линия связи, ею может пользоваться только главнокомандующий для передачи особо секретных распоряжений. Недурственно, как тебе кажется? — Президент США подмигнул генеральному прокурору. — Я позвоню генералу Томпкинсу, а он уж передаст мой приказ кораблю. Жаль мне так делать, Брискин, — добавил он, взглянув на экран, — но ты ведь сам во всем виноват. Ну зачем ты ввязался в эту историю, попер против меня и все такое?

В этот момент серебристая девушка исчезла с экрана, и на ее месте появился сам Джим-Джем; Макс опустил телефон и начал с интересом смотреть.

— Привет, дорогие друзья. — Брискин вскинул руки, призывая аудиторию к тишине. Записанные на пленку аплодисменты — Макс прекрасно знал, что в такой дыре нет и не может быть ни одного зрителя — чуть стихли, но тут же разразились с удвоенной силой. Брискин дружелюбно улыбнулся и начал покорно ждать.

— Липа это все, — буркнул Макс. — Липовая аудитория. Ушлые они ребята, он и его команда. Потому-то у него и рейтинг такой.

— Верно, Макс, — согласился генеральный прокурор. — Я тоже так думаю.

— Друзья, — начал Брискин; его голос звучал на удивление спокойно и рассудительно. — Скорее всего, вы и сами знаете, что поначалу у нас с президентом Максимилианом Фишером установились вполне приличные отношения.

«А ведь это правда», — подумал Макс; его рука все так же лежала на красном телефоне.

— Когда же мы разошлись, — продолжал Брискин, — это произошло по вопросу о силе — о прямом использовании грубой, жестокой силы. Для Макса Фишера президентская власть является всего лишь механизмом, орудием, посредством какого он может достигать своих собственных целей, исполнять свои желания. Я искренне верю, что по большей части Фишер стремится ко вполне благородным целям, старается продолжать благодатную политику Юницефалона, но вот что касается средств, это разговор отдельный.

— Ты слушай, Леон, слушай, — сказал Макс, не отрывая глаз от телевизора. «Что бы ты там ни говорил, — думал он, — я сделаю, что задумал. Я не допущу, чтобы кто-то там встал у меня на пути, это моя обязанность, это работа, прямо связанная с моей должностью; окажись ты на моем месте, стань ты президентом, делал бы ровно то же самое, если не хуже». — Даже президент, — говорил Брискин, — должен подчиняться закону; при всей необъятности своей власти он не может стоять вне закона, над законом. — Он на мгновение смолк, а затем продолжил, медленно и отчетливо: — Я знаю, что в этот самый момент агенты ФБР по прямым указаниям новоназначенного генерального прокурора Леона Лейта пытаются закрыть наши станции, заглушить мой голос. Это является лишним примером того, как Макс Фишер использует силу, одно из государственных учреждений, в качестве орудия для достижения собственных своих целей…

Макс поднял красную трубку.

— Да, мистер президент, — сказал далекий голос. — Это озаэс генерала Томпкинса.

— Какой еще озаэс? — рявкнул Макс.

— Ответственный за связь, армейский номер 6001000, сэр. На борту линейного корабля «Дуайт Д. Эйзенхауэр» связь ведется через релейную станцию на Плутоне.

— Да, да, — кивнул Макс. — Слушай, вы там, ребята, будьте наготове, ясно? Будьте готовы к приему дальнейших указаний. Леон, — он прикрыл трубку рукой и повернулся к двоюродному брату, который к этому времени успешно покончил с чизбургером и взялся за земляничный молочный коктейль. — Ну как я могу это сделать? Это в смысле, что Брискин, он же говорит правду.

— Приказывай Томпкинсу. — Леон громко рыгнул и постучал себя кулаком по груди. — Пардон.

А Брискин все разливался и разливался.

— Вполне возможно, что, говоря сейчас с вами, я рискую своей жизнью. Нужно смотреть фактам в лицо: игрой судьбы мы получили президента, который без малейших угрызений совести пойдет на все, вплоть до убийства, — лишь бы добиться своего. Так поступают все тираны, и это именно то, свидетелями чего мы сейчас являемся, в нашем обществе зародилась тирания, сменившая разумное, бескорыстное правление гомеостатического проблеморазрешательного комплекса Юницефалон 40-Д, сконструированного, построенного и введенного в действие лучшими умами нашей страны, людьми, безгранично преданными сохранению всего самого лучшего, самого ценного, что создало наше общество за свою многовековую историю. То же, что видим мы сейчас, это переход к единоличной тирании, представляется мне по меньшей мере печальным.

— Теперь я просто не могу этого сделать, — вздохнул Макс.

— С чего бы это? — поразился Леон.

— А ты что, не слышал? Он же говорит обо мне. Это же я и есть, тот самый тиран, про которого он тут столько наплел. Вот же зараза. — Макс решительно положил трубку красного телефона — Сам же я и виноват, не надо было так долго рассусоливать.

— Ничего не понимаю, — потряс головою Леон. — Почему это ты не можешь сделать все, как было задумано?

— Мне не очень хочется это говорить, — замялся Макс, — но… а ладно, кой черт. Это только докажет, что он прав.

«Я-то и так знаю, что Брискин прав, — думал он, — но вот знают ли это они? Знает ли это народ? Я не могу допустить, чтобы они узнали про меня такое. Они должны смотреть на своего президента снизу вверх, уважать его. Почитать. Мало удивительного, что телескановский опрос дал такие результаты. Мало удивительного, что Джим Брискин без малейших колебаний решил выставить свою кандидатуру против моей. В глубине души они все про меня знают, они это чувствуют, чувствуют, что Джим-Джем говорит правду. Ну куда мне быть президентом? Я попросту не подхожу для этой должности».

— Знаешь, Леон, — сказал Макс, — я, пожалуй, кончу все-таки этого Брискина, а потом подам в отставку. Это будет мой последний официальный акт. — Он снова поднял трубку красного телефона. — Я прикажу им стереть его в порошок, а потом президентом станет кто-нибудь другой. Любой, кого захотят люди. Да хоть Пэт Нобл или ты, мне все равно. Эй, озаэс, — он раздраженно постучал по рычагу, — отвечай, куда ты там делся? Ты там оставь мне хоть немного коктейля, — на этот раз Макс обращался к Леону, — вообще-то половина была моя.

— Да я бы и сам тебе оставил, — обиделся генеральный прокурор.

— Да есть там хоть кто-нибудь? — спросил Макс у трубки. Трубка не отвечала. — Что-то там не так, — повернулся он к Леону. — Связь поломалась. Снова, наверное, эти пришельцы.

И только тут они заметили, что телевизор потух и заглох. — Да что же это такое? — растерялся Макс. — Что они со мной делают? Кто это делает? — Он испуганно обвел глазами комнату. — Ничего не понимаю.

Леон, чей рот был занят молочным коктейлем, стоически пожал плечами в знак того, что он тоже ничего не понимает, однако его мясистое лицо заметно побледнело.

— Слишком поздно, — сказал Макс. — Не знаю уж почему, но слишком поздно. Наши с тобой враги, Леон, сильнее нас. И я даже не знаю, кто они такие.

Он медленно положил трубку и уставился в темный, немой экран телевизора. Ожидая самого худшего.

— Сейчас вы услышите квазиавтономную сводку новостей, — сказал долго молчавший телевизор. — Будьте наготове.

Джим Брискин взглянул на Эда Файнберга, на Пегги и начал ждать. Через несколько минут телевизор снова заговорил, все тем же скучным, бесцветным голосом.

— Друзья, граждане Соединенных Штатов. Смутное время закончилось, ситуация снова вошла в норму. — Одновременно те же самые слова появлялись и на экране в режиме бегущей строки. Юницефалон 40-Д по своему обыкновению — и ставшему традицией праву — вмешался в чужую передачу. Из динамиков звучал голос самого гомеостатического комплекса, порожденный речевым синтезатором.

— Избирательная кампания прекращается и отменяется, — сказал Юницефалон. — Это параграф первый. Резервный президент Максимилиан Фишер аннулируется, это параграф второй. Параграф третий: мы находимся в состоянии войны со вторгшимися в нашу систему пришельцами из дальнего космоса. Параграф четвертый: Джеймс Брискин, обращавшийся к вам…

«Вот оно», — с тоскою подумал Брискин. А тем временем ровный, безликий голос продолжал:

— Параграф четвертый: Джеймс Брискин, обращавшийся к вам через посредство телевизионных сетей, настоящим обязуется полностью прекратить свою противоправную деятельность, в дополнение к чему издается постановление, предписывающее ему обосновать причину, по которой ему должна быть предоставлена свобода заниматься в дальнейшем какой бы то ни было политической деятельностью. Исходя из интересов народа, мы предписываем ему хранить политическое молчание.

— Ну вот и дождались, — широко ухмыльнулся Брискин. — Конец этим играм. Я должен политически заткнуться.

— Ты можешь обжаловать это в суде, — вскинулась Пегги. — По всей цепочке судов, вплоть до Высшего. Им уже случалось отменять решения Юницефалона. — Она тронула Брискина за плечо, но тот отдернулся. — Или ты хочешь бороться с ним напрямую?

— Слава еще богу, меня не аннулировали, — криво улыбнулся Брискин. — В общем-то, я даже рад, что эта машина снова заработала, — добавил он, чтобы успокоить Пегги. — Все-таки возврат к чему-то стабильному. И это нам совсем не помешает.

— Так чем же ты теперь займешься? — спросил Эд. — Пойдешь в «Рейнландеровское пиво» и «Калбест электроникс», попробуешь получить свою старую работу?

— Ну уж нет, — отрезал Брискин. — Только не это.

Но — он не мог политически смолкнуть, не мог подчиниться приказанию этой проблеморазрешалки. Не мог органически — рано или поздно он снова начнет говорить, чем бы это ни грозило. «И, — подумал он, — зуб даю, что Макс тоже не сможет подчиниться… ни один из нас не сможет.

Может быть, — думал он, — я и вправду оспорю это решение. Встречный иск… Я притащу Юницефалона в гражданский суд, Джим-Джем — истец, Юницефалон 40-Д — ответчик. — Такая пикантная перспектива заставила его улыбнуться. — Для этого мне потребуется хороший адвокат. Кто-нибудь малость посильнее, чем главный юрист Макса Фишера, этот его братец Леон Лейт».

Брискин достал из стенного шкафа крошечной студии пальто и начал одеваться, Не было смысла оттягивать возвращение на Землю, тем более что полет предстоял долгий и утомительный.

— Так ты что, вообще не вернешься в эфир? — спросила не отстававшая от него ни на шаг Пегги. — Даже не закончишь эту передачу?

— Нет.

— Но ведь Юницефалон скоро кончит, и что тогда останется? Пустой экран? Знаешь, Джим, уходить подобным образом… я не верю, что ты так сделаешь, это просто на тебя не похоже.

Брискин остановился в дверях студии.

— Ты же слышала, что он там говорил. Что он мне приказал.

— Никто никогда не оставляет экран пустым. Природа не терпит пустоты. И если ее не заполнишь ты, это неизбежно сделает кто-нибудь другой. Смотри, Юницефалон уже уходит из эфира. — Пегги указала на монитор. Цепочка слов остановилась. Еще мгновение, и экран снова превратился в тусклый серый прямоугольник. — Это твоя ответственность — да что там я рассказываю, словно ты сам не понимаешь.

Брискин повернулся к Эду.

— Так мы что, снова в эфире?

— Да. Эта штука наговорилась, во всяком случае — на какое-то время. — Эд замолк и не нуждающимся в пояснениях жестом указал на освещенную софитами сцену.

Как был, в пальто, засунув руки в карманы, Брискин встал перед камерой, улыбнулся и сказал:

— Перерыв закончился, и мы снова вместе, дорогие друзья, не знаю уж — надолго ли. Так что продолжим.

Эд Файнберг включил запись оглушительных аплодисментов; Брискин вскинул руки, призывая несуществующую аудиторию к тишине. — А нет ли у кого-нибудь из вас на примете приличного адвоката? — вопросил он саркастически. — Если есть, сведите нас с ним, и поскорее, пока ФБР сюда не добралось.

Как только замер голос Юницефалона и экран телевизора потух, Максимилиан Фишер повернулся к своему двоюродному брату Леону и горько сказал:

— Ну вот я и отставлен от должности.

— Да, Макс, — тяжело вздохнул Леон, — вроде как так оно и есть.

— А заодно и ты, — отметил Макс. — Тут уж все будет подчищено, можешь быть уверен. «Аннулируется». — Он скрипнул зубами. — А ведь это даже и оскорбительно. Неужели ж он не мог сказать «уходит в отставку»!

— Думаю, у него это просто такая вот манера выражаться, — успокоил его Леон. — Да ты не расстраивайся, Макс, не заводись, тебе нельзя, с твоим-то сердцем. И не забывай, что ты сохранил свою резервную должность, а это главная резервная должность, какая только есть, — Резервный президент Соединенных Штатов. А что тебя избавили ото всех этих усилий и заморочек, так это ты просто счастливчик.

— А вот интересно, дозволяется мне закончить этот ужин или нет? — сказал Макс, поглядывая на поднос с едой; отставка мгновенно вернула ему исчезнувший было аппетит. По размышлении экс-президент остановил свой выбор на сандвиче с курятиной и разом отхватил от него весьма солидный кусок. — Мой он, и все тут, — решительно пробубнил он набитым ртом. — Я же все равно должен и жить здесь, и питаться регулярно — верно?

— Верно, — поддержал брата юридически подкованный Леон. — Это предусмотрено в контракте, который наш профсоюз заключил с Конгрессом, помнишь, как это было? Зря мы тогда, что ли, бастовали?

— А все-таки приятно мы тут пожили, — констатировал Макс, успевший уже покончить с куриным сандвичем и перейти к эгногу[7]. Но скинуть со своих плеч тяжелую обязанность принимать ответственные решения было еще приятнее; он глубоко, с облегчением вздохнул и откинулся на высокую гору подушек.

«А с другой стороны, — думал он, — мне вроде как нравилось принимать решения. В смысле, что это вроде как… — ему потребовалось большое усилие, чтобы поймать ускользающую мысль, — вроде как совсем по-другому, чем сидеть в резерве или на пособии. В этом было что-то такое… Удовлетворение, — разобрался он наконец. — Удовлетворение, вот что я получал. Вроде как я что-то свершал».

Прошли какие-то минуты, а Максу уже недоставало этого чувства, ему казалось, что из него словно что-то вынули, словно все окружающее стало вдруг бессмысленным, ненужным.

— Леон, — сказал он, — а я совсем не отказался бы побыть президентом еще месяц. Мне нравилась эта работа. Ты понимаешь, о чем я?

— Да, — пробубнил Леон, — пожалуй, понимаю.

— Ничего ты не понимаешь, — отрезал Макс.

— Я стараюсь, Макс, — обиделся Леон. — Честно.

— Не надо было мне давать им волю, — горько посетовал Макс. — Позволять, чтобы эти инженеры-шминженеры латали своего драгоценного Юницефалона. Нужно было притормозить этот проект хотя бы на время. На полгода там или больше.

— Да что там теперь говорить, — вздохнул Леон. — Поздно, раньше надо было.

«А поздно ли? — спросил у себя Макс. — Ведь с этим Юницефалоном 40-Д всегда может что-нибудь случиться. Несчастный случай».

Он обдумывал эту идею, параллельно вгрызаясь в обширный кусок яблочного пирога, покрытый толстым ломтем сыра. Если считать знакомых, способных устроить подобную штуку — и не раз доказавших свое умение на практике, — так это и пальцев не хватит…

«Серьезная, почти неустранимая поломка, — думал он. — Как-нибудь ночью, когда все уже спят, и во всем Белом доме бодрствуем только мы — он и я. Пришельцы сумели, а мы что, глупее?»

— Ты смотри, Джим-Джем Брискин снова в эфире! — воскликнул Леон, указывая на телевизор. И правда, там ослепительно сверкал знаменитый, до боли знакомый рыжий парик, и Брискин выдавал нечто до колик смешное, а в то же время и глубокомысленное, нечто такое, что заставляет задуматься. — Ну, вообще, — сказал Леон. — Он же там насчет ФБР прикалывается, и это теперь, после всего этого. Этот мужик, он вообще ничего не боится.

— Отстань, — отмахнулся Макс. — Я думаю.

Он подошел к телевизору и выкрутил звук до упора. Мысли у Макса были очень серьезные, и он не хотел, чтобы что-то его отвлекало.

1963

Перевод М.Пчелинцева

Что же нам делать с Рэгландом Парком?

(What'll We Do with Ragland Park?)

Себастьян Ада сидел в своем поместье близ городишка Джон Дей, Орегон, и, глядя в экран телевизора, сосредоточенно обкусывал кисть винограда. Виноград, кстати, доставили в Орегон нелегальным самолетом, прямиком с одной из принадлежавших Себастьяну ферм в Сономе, штат Калифорния. Он сплюнул косточки в камин напротив, лениво прислушиваясь к бормотанию диктора на канале КУЛЬТУРА: тот вещал о портретных бюстах работы скульпторов двадцатого века.

Эх, мрачно думал Ада, вот бы мне заполучить Джима Брискина. Знаменитый телевизионный комик, очень популярный: кто же не знает Джима Брискина в красном парике, Джими, радостно и весело тараторящего с экрана… Вот что нужно КУЛЬТУРЕ, подумал Ада. Но…

Но проблема заключалась в том, что на данный момент обществом управлял дебил — правда, весьма хваткий дебил, этого не отнимешь. В смысле, дебил — президент Максимилиан Фишер. И он с Джимом Брискиным не на шутку поцапался. Причем до такой степени, что президент упрятал знаменитого комика в тюрьму. И в результате Джим-Джем больше не выступал на коммерческом телевидении всех трех обитаемых планет. И на КУЛЬТУРЕ тоже не выступал. И не мог выступить. А вот Макс Фишер продолжал сидеть в своем президентском кресле и чувствовал себя замечательно.

А если вытащить Джим-Джема из тюрьмы? Тогда, подумал Ада, он из благодарности перейдет ко мне. Уйдет от своих спонсоров пива «Рейнландер» и «Калбест электроникс» на мои телеканалы. В конце концов, они же не сумели его освободить, несмотря на всякие подковерные интриги. А все почему? Потому что у них нет силы и знания. А у меня — есть.

В гостиную зашла одна из жен Ады, Тельма, встала за креслом и тоже уставилась в экран.

— Пожалуйста, не стой там, а? — вежливо попросил ее Ада. — Мне неприятно, когда со спины подходят. Я хочу видеть лицо человека, когда с ним разговариваю.

И он извернулся в кресле, чтобы посмотреть на нее.

— Лис пришел. Снова, — сообщила Тельма. — Я его видела. Он еще злобно так посмотрел на меня.

И она весело рассмеялась.

— Он такой свирепый и бегает с таким независимым видом! Прямо как ты, Себ. Эх, надо бы фильмчик про него снять.

— Так. Я вытащу из тюрьмы Джим-Джема Брискина.

Ада сказал это вслух. Он принял решение.

И набрал номер программного директора КУЛЬТУРЫ, Ната Камински. Тот сидел на Кулоне, спутнике-передатчике на земной орбите.

— Ровно через час, — приказал Ада, — все наши каналы должны начать кампанию за освобождение Джим-Джема Брискина из тюрьмы. Он не предатель, что бы там ни говорил президент Фишер. Напротив, это его конституционные права нарушены. Свобода слова в опасности! С ним поступили незаконно! Понял? Показывайте про него сюжеты, в общем, всячески рекламируйте.

И он положил трубку, а потом набрал номер своего адвоката, Арта Хевисайда.

Тельма сказала:

— Я пошла на улицу, животных покормлю.

— Давай, — разрешил Ада, раскуривая «Абдуллу», турецкую папиросу британского производства. Ему такие очень нравились. — Арт? — сказал он в трубку. — Начинай работать над делом Джим-Джема Брискина. Надо его вытащить из тюрьмы.

Юрист запротестовал:

— Себ, ты что? Да за нами после такого Фишер с ФБР будут всю жизнь гоняться! Тебе оно надо?

Ада невозмутимо ответил:

— Брискин мне нужен. КУЛЬТУРА стала слишком пафосной и помпезной — ты только посмотри, что сейчас на экране творится. Образовательные программы, программы по искусству — им нужен ведущий, причем заметный, с чувством юмора. Короче, нам нужен Джим-Джем.

Кстати, службы телемониторинга сообщали о серьезной потере зрителей. Но он не стал говорить об этом Арту, информация считалась конфиденциальной.

Вздохнув, адвокат согласился:

— Ну ладно, ладно. Понял тебя, Себ. Но ты помнишь, да, какое обвинение против Брискина выдвинули? Подстрекательство к мятежу в военное время.

— Военное время? Интересно, с кем это мы воюем?

— Как с кем? С инопланетянами. Которые в прошлом феврале вторглись в Солнечную систему. Черт, Себ, не прикидывайся. Мы на военном положении — это непреложный факт! Ты что, считаешь себя выше этого? Выше объективной реальности?

— С моей точки зрения, — уперся Ада, — пришельцы не представляют никакой опасности.

И он сердито бросил трубку. Именно так Макс Фишер и удерживает в руках верховную власть — пугает всех войной. А если подумать: какой реальный вред нанесли нам пришельцы? Да никакого. В конце концов, Солнечная система — не наша личная собственность. Как бы нам ни хотелось думать иначе.

Одним словом, КУЛЬТУРА — а вместе с ней все образовательные телепрограммы — теряла популярность, и хозяин канала Себастьян Ада должен принять меры. А может, это я старею, спросил он себя и задумался.

А потом набрал номер своего психоаналитика, доктора Ито Ясуми. Тот проживал в собственном поместье в пригородах Токио. Мне нужна помощь, признался он себе. Создатель и главный спонсор КУЛЬТУРЫ нуждается в помощи. И доктор Ясуми мне поможет.

Доктор Ясуми сидел за столом и смотрел ему прямо в лицо. И говорил:

— Ада, а может, все дело в том, что у вас восемь жен? Как по мне, так их на пять штук больше, чем надо.

И успокоительно помахал рукой — мол, сядьте, сядьте на кушетку, что вы вскакиваете…

— Успокойтесь, Ада. Горько и обидно видеть медиамагната вроде вас в таком состоянии — и из-за чего? Из-за банального стресса. Хм, а не боитесь ли вы, что президент Фишер и ФБР законопатят вас туда же, куда отправили Брискина?

И доктор Ясуми улыбнулся.

— Нет, — отрезал Ада. — Я ничего не боюсь. Я бесстрашный.

Он полулежал на кушетке, закинув руки за голову, и созерцал репродукцию Пауля Клее на стене. А может, и оригинал, кстати: хорошие аналитики зарабатывали бешеные деньги. Ясуми выставлял ему за получасовой сеанс счет на тысячу долларов.

Ясуми задумчиво протянул:

— А может, вам захватить власть? Организовать переворот, свергнуть Макса Фишера. Возьмете контроль над ситуацией в свои руки, станете президентом сами — и освободите Джим-Джема! Проблем-то…

— За Фишером стоит армия, — мрачно отозвался Ада. — Он же главнокомандующий. А генерал Томпкинс Фишеру симпатизирует. Поэтому армия ему предана. Вся.

Кстати, о таком варианте он тоже уже задумывался.

— А может, мне лучше улететь на Каллисто. У меня там прекрасное поместье, — пробормотал он.

Поместье и впрямь было прекрасное. А самое главное, на Каллисто не действовали законы США, ибо территория принадлежала Голландии.

— Так или иначе, я не собираюсь влезать в драку. Я не уличный задира, не драчун. Я культурный человек.

— Вы биофизический организм со встроенными рефлексами. Вы — живое существо. Все живые существа стремятся к одному — к выживанию. И вы, Ада, полезете в драку, если речь зайдет о вашей жизни.

Поглядев на часы, Ада сказал:

— Ито, мне пора. У меня в три часа встреча в Гаване. С кантри-певцом, он баллады поет под банджо, в Латинской Америке безумно популярен. Его зовут Рэгланд Парк. Думаю, он сумеет вдохнуть новую жизнь в КУЛЬТУРУ.

— О, знакомое имя, — кивнул Ито Ясуми. — Видел его как-то по коммерческому телевидению. Хороший артист. У него один родитель из южных штатов, другой из Дании. Молодой, голубоглазый, усы черные. Рэгз, как его называют, заводит аудиторию с пол-оборота.

— Интересно, а кантри можно считать культурным феноменом? — пробормотал Ада.

— Есть, правда, с ним один нюанс, — вдруг сказал доктор Ясуми. — Кое-что странное. Это даже по телевизору видно. Этот Рэгз Парк — он не такой, как все.

— Ну так поэтому он бешено популярен, что ж тут удивительного…

— Я о другом. Думаю, там есть какой-то… диагноз.

И Ясуми задумался. Потом продолжил:

— Видите ли, душевные болезни и способности псиониока часто связаны друг с другом. Вы это знаете по эффекту полтергейста. Многие шизофреники с параноидальными маниями — телепаты. Они выцепляют из подсознания окружающих агрессивные мысли.

— Я в курсе, — вздохнул Ада.

Этот экскурс в теорию психиатрии обойдется ему в несколько сотен долларов.

— Так что будьте осторожны с Рэгзом Парком, — предостерег его Ясуми. — Вы, Ада, эмоционально лабильны, бросаетесь от одной идеи к другой. Сначала вот решили этого Джим-Джема Брискина освободить — и никакое ФБР вам нипочем. А теперь вот вцепились в этого Парка. Вы как шляпник или блоха. А лучше бы вам, я считаю, вступить в открытую схватку с президентом Фишером. А не ходить вокруг да около — это неискренне, в конце концов.

— Неискренне? — пробормотал Ада. — Разве я — неискренний?

— Вы самый неискренний из моих пациентов, — честно сказал доктор Ясуми. — Каждая клетка вашего тела настроена на вранье, Ада. Будьте осторожны или доинтригуетесь до преждевременной кончины.

И психоаналитик сурово покивал сам себе.

— Я буду осторожен, — пообщал Ада.

Он уже думал о Парке, слова Ясуми он пропускал мимо ушей. А тот между тем говорил:

— Я попрошу вас об услуге. Если получится, позвольте мне осмотреть мистера Парка. Мне будет приятно, а вам, Ада, полезно. Ну и как профессионалу мне тоже будет полезно. Сейчас все больше новых пси-талантов появляется, подчас весьма неожиданных.

— Хорошо, — пожал плечами Ада. — Я вам позвоню.

Но, подумал он, платить за этот осмотр я не собираюсь, и не надейся. В свое свободное время с этим певцом общайтесь, док.

Перед встречей с кантри-певцом оставалось время на то, чтобы завернуть в Нью-Йоркскую федеральную тюрьму, в которой содержался Джим-Джем Брискин, обвиненный в подстрекательстве к мятежу в военное время.

Ада никогда лично не встречался с ним и потому неприятно удивился, что комик в жизни выглядит гораздо старше, чем на экране. А может, всему виной переживания и проблемы: в конце концов, человека арестовали по личному приказу президента. Тут любой бы расстроился, подумал Ада. Дверь камеры распахнулась, и его пригласили внутрь.

— А как у вас получилось сцепиться с президентом Фишером? — поинтересовался Ада.

Комик пожал плечами и сказал:

— Ну вы же сами все знаете.

И он закурил и уставился в какую-то точку за плечом Ада.

Ах вот оно что, догадался тот. Долгое время обязанности президента Соединенных Штатов и главнокомандующего исполнял суперкомпьютер Юницефалон 40-Д. Он решал все возможные возникающие проблемы, но вторгшиеся в Солнечную систему инопланетяне вывели его из строя прямым попаданием ракеты. Тогда на должность заступил резервный президент Макс Фишер: его выдвинули профсоюзы, и он казался сущим вахлаком, но вскоре выяснилось, что этот выходец из низов не так-то прост. Когда Юницефалон починили и тот вновь заступил на должность, первым приказом стала отставка Фишера — и одновременное прекращение всякой политической деятельности со стороны Джима Брискина. Компьютера не послушались ни тот ни другой. Брискин продолжил поливать Фишера грязью в эфире, а Фишер как-то сумел — причем никто так и не понял как! — снова вывести из строя компьютер и снова стать президентом Соединенных Штатов.

А став им, он первым делом отправил Джим-Джема в тюрьму.

— Вы уже говорили с Артом Хевисайдом, моим адвокатом? — спросил Ада.

— Нет, — отрезал Брискин.

— Дружище, — усмехнулся Ада, — без моей помощи вы отсюда не выберетесь. Никогда. Ну или по крайней мере пока Фишер не умрет. В этот раз он не допустит починки компьютера, не надейтесь. Юницефалон 40-Д останется неисправным до конца наших дней, гарантирую вам.

Брискин сказал:

— И вы хотите, чтобы я подписал контракт с вашей компанией, да? В обмен на то, что вы меня отсюда вытащите?

Он делал затяжку за затяжкой.

— Джим-Джем, ты нужен мне, — честно сказал Ада. — Выставить президента Фишера в истинном свете, честно назвать его жадным до власти клоуном, — это мужественный поступок. И ты совершил его. А если мы не объединимся против него, причем быстро, — мы оба не просто проиграем. Мы погибнем. Оба. Ты же знаешь — и ты сам это сказал в эфире, — что Фишер ради сохранения власти пойдет на все и не побрезгует даже убийством.

Брискин спросил:

— Я смогу говорить все, что захочу? Никакой цензуры?

— Вы сможете говорить абсолютно все и про всех. Критиковать кого захотите. Даже меня.

Брискин помолчал и наконец сказал:

— Я бы принял ваше предложение, Ада… но мне кажется, что даже Арт Хевисайд меня отсюда не вытащит. Дело против меня ведет лично генеральный прокурор Леон Лейт.

— А вы не сдавайтесь, — посоветовал Ада. — Миллиарды зрителей только и ждут, что вы выйдете из тюрьмы и появитесь в эфире. А сейчас по всем моим каналам идет кампания в пользу вашего освобождения. Общественное мнение за вас, а его давление весьма трудно выдержать. Даже Максу придется прислушаться к гласу народному.

— А я вот опасаюсь, что со мной произойдет… мгм… несчастный случай, — признался Брискин. — Такой же, как с бедненьким Юницефалоном, который неделю прекрасно проработал, а потом — раз! — и вдруг сломался. Если уж искусственный интеллект такой мощи не сумел себя защитить, как же я…

— Вы — боитесь? — неверяще спросил Ада. — Джим-Джем Брискин — знаменитый телеведущий — боится! Ушам своим не верю!

В камере повисла тишина.

Брискин вдруг скзаал:

— Мои спонсоры, «Рейнландер» и «Калбест элекстроникс», — не сумели меня вытащить из тюрьмы. Потому что… — тут он на мгновение примолк, — президент Фишер оказывал на них давление. Их адвокаты практически так и сказали, открытым текстом. Когда Фишер узнает, что вы пытаетесь мне помочь, он станет давить на вас.

И он пристально посмотрел на Ада.

— Вы — выдержите? Это не шутки.

— Выдержу, — уверенно ответил Ада. — Как я сказал доктору Ясуми…

— На ваших жен тоже будут давить, — добавил Брискин.

— Я разведусь. Со всеми восемью, — с энтузиазмом отозвался Ада.

Брискин встал, и они пожали друг другу руки.

— Значит, договорились, — сказал Джим-Джем. — Я выхожу отсюда и тут же делаю эфир на КУЛЬТУРЕ.

И он улыбнулся — по-прежнему устало, однако видно было, что в душе у него зажглась искра надежды.

Ада, тоже в приподнятом настроении, проговорил:

— А вы когда-нибудь слышали о Рэгзе Парке? Он кантри поет? У меня с ним в три встреча. Тоже контракт подписываем.

— Тут есть телевизор, и время от времени я попадаю на его номера, — ответил Брискин. — Вроде как он неплохо поет. А вы что, хотите его по КУЛЬТУРЕ пустить? Для образовательных программ его выступления не слишком годятся…

— КУЛЬТУРА сменит концепцию. Мы не будем больше так дидактичны. Точнее, мы подсластим пилюлю дидактики. Потому что, увы, программы теряют рейтинг. А я не хочу терять КУЛЬТУРУ. Потому что она задумана для…

На самом деле слово КУЛЬТУРА расшифровывалось так: Комитет по Употреблению Лучших Техник для Управления Развитием (городов). Десять лет назад Ада по дешевке приобрел — нетронутым! — город Портленд в штате Орегон. С тех пор Портленд стал самым главным его активом в сфере недвижимости. На самом деле город продали за смешную сумму, потому что он ничего не стоил: сплошные трущобы, в которых мало кто жил, потому что здания устарели и выглядели отталкивающе. Однако для Себастьяна Портленд сохранял некоторую сентиментальную ценность — в конце концов, именно там он родился.

Так или иначе, но Ада твердо знал вот что. Если вдруг по какой-либо причине колонии на других планетах и лунах придется покинуть, люди потянутся обратно на Землю — и тогда города снова заселятся. А теперь мимо дальних планет то и дело шныряли инопланетные корабли, и это уже не казалось таким невозможным. На самом деле несколько семей уже переселились обратно на Землю…

Поэтому КУЛЬТУРА вовсе не являлась бескорыстной некоммерческой общественной организацией, хотя очень удачно под нее маскировалась. Ее первоочередной задачей — помимо трансляции образовательных программ — было внушать населению мысль, что лучше жить в городе, а не в колониях. То ли дело настоящая городская жизнь, трубили со всех каналов Себастьяна Ада. Не пора ли сменить тяжелую, лишенную удобств и удовольствий жизнь в пограничной зоне на что-то более важное? Пора вернуться на родную планету, отстроить пришедшие в упадок города. Ведь ваш дом — там. Там.

Интересно, Брискин это понимал? Понимал ли знаменитый телеведущий истинные цели принадлежавшей Аде организации?

Ответ Себастьян мог получить, лишь вытащив Брискина из тюрьмы и посадив перед микрофоном. Точнее, если он его сумеет вытащить. Или когда?..

В три часа дня в гаванском офисе КУЛЬТУРЫ Себастьян Ада встретился с кантри-певцом Рэгландом Парком.

— Очень приятно с вами познакомиться, — очень стесняясь, поздоровался Рэгз Парк.

Он оказался высоким и худощавым. Пышные черные усы почти скрывали губы, глаза светились добротой. Он ерзал, вздыхал и выглядел при этом так трогательно, так открыто-дружелюбно, что моментально располагал к себе. Готовый святой, подумал Ада. Да, этот человек производил неизгладимое впечатление.

— Получается, вы играете и на гитаре, и на пятиструнном банджо? — сказал Ада. — Я понимаю, что не одновременно, конечно.

Рэгз Парк промямлил:

— Нет, сэр, не одновременно. Я, конечно, играю то на одном инструменте, то на другом. Хотите, чтобы я что-нибудь исполнил прямо сейчас?

— А вы откуда родом будете? — вдруг спросил Нат Камински.

Ада позвал его на встречу: он ценил мнение программного директора в таких вопросах.

— Из Арканзаса, — ответил Рэгз. — Мы там свиней растим.

Он держал в руках банджо и нервно пощипывал струны.

— Я могу спеть очень печальную песню, прям сердце кровью обливается, такую печальную. Называется она «Бедная старая кляча». Хотите?

— Мы слышали, как вы поете, — покивал Ада. — И знаем, что вы прекрасный исполнитель.

И он попытался представить себе этого неуклюжего, стеснительного молодого человека на канале КУЛЬТУРА: как он наигрывает на банджо в перерывах между лекциями по истории скульптуры двадцатого века. Мда, получалось не очень…

Рэгз сказал:

— Еще вот что! Вы наверняка не знаете, а я вот массу баллад сам сочиняю, мистер Ада. Вот.

— Вы творческий человек, — с серьезным лицом сообщил Камински. — Это прекрасно.

— Кстати, — радостно продолжил Рэгз, — однажды я сочинил балладу про человека по имени Том МакФейл, который пробежал десять миль с ведром воды, чтобы затушить пожар в колыбельке своей маленькой дочери.

— И как, получилось у него? — поинтересовался Ада.

— Ага. Успел вовремя. Том МакФейл бежал с ведром воды, он с ведром воды бежал все быстрей…

И Рэгз принялся наигрывать на банджо:

Том МакФейл быстро бежал,

Ведро воды в руках он держал,

Крепко держал, быстро бежал,

Очень боялся, едва не упал!

Струны банджо горько вторили грустной песне.

Камински прищурился:

— Хм, а мы смотрели все ваши выступления, но такой песни ни разу не слышали.

— О, — закивал Рэгз. — Не повезло мне с этим номером, мистер Камински. Оказывается, по правде, есть такой парень, Том МакФейл. Живет в Покателло, штат Айдахо. В общем, спел я про старину Тома четырнадцатого января по телевизору, а Том, выходит, слушал меня и разозлился прям сильно, а потом взял и натравил на меня адвоката…

— Может, просто имена случайно совпали? — спросил Ада.

— Ну, — заерзал Рэгз, — по правде говоря, и вправду у него дома случился пожар, да, в Покателло этом, и МакФейл запаниковал и побежал с ведром к речке, а речка в десяти милях была. Прям как в песне все вышло.

— И что, он успел вернуться с водой и залить огонь?

— Угу, — ответил Рэгз.

Камински сказал Аде:

— Надо, чтобы этот джентльмен исполнял на КУЛЬТУРЕ традиционные старинные английские баллады, например «Зеленые рукава». Это впишется в формат передач.

Ада задумался. А потом сказал Рэгзу:

— Говорите, не повезло вам… Назвали так персонажа песни, а вышло, что человек с таким именем и впрямь существует… А раньше с вами не случалось подобное?

— Случалось, — признался Рэгз. — Вот на прошлой неделе я балладу написал. Про одну леди, мисс Марша Доббз ее звать. Вот, слушайте.

День и ночь, день и ночь,

Марша Доббз все тащит прочь,

У жены законной воровала,

Сердце Джека Кукса у нее украла!

— Это только первый куплет, — объяснил Рэгз. — А там целых семнадцать, вот. И рассказывается в песне про то, как Марша устраивается к Джеку Куксу в офис секретаршей, обедает с ним, а потом они поздно вечером встречаются и…

— А как с моралью? Есть мораль в конце баллады? — поинтересовался Камински.

— Ага, как не быть! — обрадовался Рэгз. — Мораль такая: не протягивай рук до чужого мужа, а то Бог накажет. Вот как в балладе про это поется:

Гриппа вирус Джека покосил,

А Маршу Доббз удар разбил,

Миз Кукс, та не пострадала,

Ей неба милость сверху перепала,

Миз Кукс…

Ада властно прервал треньканье и пение:

— Отлично, Рэгз, мы все поняли.

И он оглянулся на Камински и поморщился.

— А потом оказалось, — сказал Нат, — что и в самом деле есть такая Марша Доббз, и она крутила роман со своим шефом Джеком Куксом.

— Точно, — покивал Рэгз. — Но тут мне адвокаты не звонили, я про это в газете прочел, в «Нью-Йорк таймс». Марша померла от сердечного приступа, причем прям… — тут он красноречиво покашлял, — ну вы поняли, во время чего. В общем, они с Джеком Куксом в мотель полетели, на спутник специальный. И там это самое.

— Вы перестали петь эту балладу? — поинтересовался Камински.

— Ну, — вздохнул Рэгз, — я еще не решил, вот. Никто ж меня в суд не тащит… а баллада мне нравится. Так что я ее, пожалуй, буду и дальше петь, вот.

Ада подумал: что там говорил доктор Ясуми? Что у Рэгланда Парка есть особые, еще невиданные пси-способности. Возможно, они выражаются единственно в том, что человеку не везет: как ни сочинит балладу, окажется, что она про реального человека. Дурацкий талант на самом деле.

С другой стороны, вдруг подумал он, а что, если это вариант телепатии? Тогда, если немножко вмешаться в процесс, из подобных способностей можно извлечь немало пользы…

— Вы балладу долго сочиняете? — спросил он Рэгза.

— Да прям тут же и сочиняю, — ответил тот. — Прям щас могу что-нибудь спеть. Дайте мне тему, и я вам тут же что-нибудь сочиню. Прям здесь, перед вами.

Ада подумал и сказал:

— Моя жена Тельма прикармливает серого лиса, который, насколько я знаю — точнее, мне так кажется, — убил и съел нашу лучшую руанскую утку.

Рэгз Парк посидел-подумал и затренькал:

Миз Тельма Ада завела лису,

Построила ей домик, не такой, как в лесу,

Себастьян Ада услышал: кудах-тах-тах,

Злой лис селезня заел, живя в гостях!

— Утки, между прочим, не кудахчут, — авторитетно заметил Камински. — Они крякают.

— Ваша правда, — безропотно согласился Рэгз.

Подумал и спел:

Себастьянов директор удачу отвел,

Утка не крякает — я работу не нашел!

Камински расхохотался и сказал:

— Отлично! Один — ноль в вашу пользу, Рэгз! — И обратился к Себастьяну: — Мой совет вам — берите этого парня, не пожалеете.

— Я вот что хочу у вас спросить, — вдруг поинтересовался Ада у Рэгза. — Вы-то сами как думаете, лис ел или не ел мою утку?

— Да божечки мои, — удивился Парк. — Я про это знать не знаю!

— Но вы же в балладе спели про это, — уперся Ада.

— Дайте подумать, — пробормотал Рэгз.

Потренькал на банджо и спел:

Мистер Ада вот что заметил:

Может, я не слишком высоко метил?

Может, я парень хоть куда,

Телепат, псионик — а не всякая ерунда!

— Откуда вы знаете, что я подозревал у вас наличие пси-способностей? — привстал Ада. — Вы можете читать мысли? Точнее, подсознание? А Ясуми-то прав…

Рэгз пожал плечами:

— Мистер, я на банджо играю и песенки пою. Я просто артист. Как Джим-Джем Брискин, которого президент Фишер в тюрьму упаковал.

— А вы тюрьмы не боитесь? — Ада решился на прямой вопрос.

— Президент Фишер про меня знать не знает, — отозвался Рэгз. — Я ж политических куплетов не пишу.

— Если будете работать на меня, — сказал Ада, — возможно, вам придется сочинять на политические темы. Я хочу вызволить Джим-Джема из тюрьмы. Сегодня на всех моих каналах стартует кампания за его освобождение.

— Да, нужно его вытащить оттуда, — покивал Рэгз. — Президент Фишер плохо поступил, неправильно — ФБР еще туда впутал… эти пришельцы — да от них же никакого вреда!

Камински задумчиво потер подбородок и проговорил:

— А вы спойте нам про Джим-Джема Брискина, про Макса Фишера, про пришельцев — ну, про все сразу. Обрисуйте, так сказать, политическую ситуацию в целом.

— Ну и задачи вы ставите, сэр, — смущенно улыбаясь, потупился Рэгз.

— А вы попытайтесь, — сказал Камински. — А мы посмотрим, умеете ли вы резюмировать.

— Ишь ты, — усмехнулся Рэгз. — Резюмировать, говорите… Сразу видно, человек на КУЛЬТУРЕ работает — мудрено-то как выражается, ух… Ну ладно, мистер Камински, слушайте.

И он пропел:

Макс, наш президент толстяк,

Джима в клетку — бац, фигак!

За него сам Ада бьется,

КУЛЬТУРОЙ зверски он дерется!

— Мы вас берем, — решительно сказал Ада и выложил на стол бланк контракта.

Камински прищурился:

— Мистер Парк, а у нас получится? Расскажите, каким вам видится результат наших усилий.

— Ммм… я, пожалуй, промолчу, — засмущался Рэгз. — Во всяком случае, сейчас мне сказать нечего. Вы что думаете, я будущее читаю? Что я не только телепат, но и провидец?

И он добродушно рассмеялся.

— Вы, верно, думаете, что у меня талантов всяких — выше крыши! Вы мне льстите, джентльмены!

И, хихикая, отвесил шуточный поклон.

— Надо ли понимать вас так, — проговорил Ада, — что если вы согласились стать сотрудинком КУЛЬТУРЫ, то президент Фишер нас не посадит?

— Ох, нет. В тюрьму мы можем попасть легко. И составить там компанию Джим-Джему… — пробормотал Рэгз. — Такое вполне может случиться…

И он сел, не выпуская из рук банджо, и подписал контракт.

Макс Фишер сидел в спальне в Белом доме и вот уже час как смотрел телевизор. Причем смотрел один и тот же канал — КУЛЬТУРУ. А на КУЛЬТУРЕ беспрерывно повторяли одно и то же, одно и то же. «Свободу Джиму Брискину!», раз за разом говорил голос. Мягкий, профессиональный голос ведущего. Однако Макс прекрасно знал, кто за ним стоит. Себастьян Ада, вот кто.

— Господин генеральный прокурор, — обратился Макс к своему кузену Леонарду Лэ, — ну-ка подготовьте мне досье всех жен Ада! Сколько их там? Семь? Восемь? В общем, мне нужны все. Боюсь, нам придется принять решительные меры, очень решительные.

Чуть позже все восемь досье легли ему на стол. И он принялся внимательно изучать их, посасывая сигару «Эль Продукто альта» и сосредосточенно хмурясь. Он читал про себя, но губы шевелились, когда он пытался выговорить и осмыслить мудреные термины.

Господи ты боже, ну и бабы у него, все как на подбор, насмешливо подумал он. Химическую психотерапию делали, мозговой метаболизм выправляли… Он в принципе подозревал, что такой человек, как Себастьян Ада, привлекает психически нестабильных женщин.

А вот четвертая жена Ада — интересная штучка. Зои Мартин Ада, тридцать один год, проживает на Ио с десятилетним сыном.

У Зои Ада с головой точно было не все хорошо.

— Господин генеральный прокурор, — сказал он кузену, — а ведь эта дамочка получает пенсию от Американского департамента психического здоровья. А экс-муж ни цента ей не выплачивает. Привезите-ка ее сюда, в Белый дом. Есть у меня для нее работенка.

На следующее утро Зои Мартин Ада ввели в его кабинет.

Между двумя агентами ФБР стояла худая, привлекательная женщина. Ее можно было бы назвать красивой, если бы не взгляд — диковатый, враждебный и подозрительный.

— Здравствуйте, миссис Зои Ада, — сказал Макс. — Я вот чево про вас выяснил-то. Оказывается, вы ж единственная настоящая миссис Ада! А остальные — самозванки. Вот так-то. А Себастьян вас с грязью смешал, миз, вот оно как.

Он замолчал и стал ждать. Выражение лица женщины прояснилось.

— Да! — ахнула Зои. — Я шесть лет пыталась доказать это через суд! Но мне никто не верил. Вы правда мне поможете?

— Конечно, — сказал Макс. — Но мы все сделаем по-моему. В смысле, вы, миз, ежели ждете, что этот поганец переменится, то зря время тратите. Я вам другое предлагаю сделать, миз. — Тут он многозначительно примолк. — Я вам предлагаю с ним за все разом рассчитаться.

Ее глаза снова злобно сверкнули. Женщина поняла, что он имеет в виду.

Доктор Ясуми хмуро сообщил:

— Ну что ж, Ада, я осмотрел Парка.

И отодвинул в сторону свои карточки.

— Этот Рэгз Парк не телепат и не провидец. Он не читает мысли и не предугадывает события. И хотя я абсолютно уверен, что у него есть пси-способности, я также абсолютно не понимаю, что это может быть.

Ада молча выслушал его. И тут в комнату забрел Рэгз Парк — в этот раз с гитарой наперевес. Похоже, его весьма забавляла растерянность доктора Ясуми. Он улыбнулся обоим и присел.

— Я как головоломка, — хихикнул он. — Вы, мистер Ада, меня наняли и либо выиграли слишком много — не унести, либо слишком мало. Но вот незадача: ни вы не знаете ничего наверняка, ни я, ни мистер Ясуми.

— Я хочу, чтобы вы немедленно начали выступать по КУЛЬТУРЕ, — нетерпеливо дернул плечом Ада. — Давайте, сочиняйте и пойте грустные баллады про то, как ФБР и Леон Лэ несправедливо заточили Джим-Джема Брискина. Представьте Лэ сущим чудовищем, а Фишера — жадным олухом и подлым интриганом. Приступайте.

— Да без проблем, — покивал Рэгз Парк. — Я ж понимаю — общественное мнение, и все такое. Я ж теперь не просто людей развлекаю, меня ж заранее предупредили.

Тут Ясуми вдруг сказал:

— Мистер Рэгз, могу я попросить вас об одолжении? Не могли бы вы сложить балладу про то, как Джим-Джем Брискин вышел из тюрьмы?

Ада и Рэгз изумленно воззрились на психоаналитика.

— Да, я хочу, чтобы вы спели не о том, что есть, — пояснил свою мысль Ясуми, — а о желаемом событии.

Парк пожал плечами:

— Ну ладно.

Дверь кабинета с треском распахнулась, и в нее радостно сунул голову начальник отряда телохранителей, Дитер Сакстон.

— Мистер Ада, а мы тут женщину пристрелили! Она пыталась вам бомбу подбросить самодельную! Не выйдете на минутку, нам бы опознать ее! Похоже… в смысле, ну мне так кажется… это одна из ваших жен.

— Боже ты мой, — ахнул Ада и выбежал в коридор.

На полу, рядом с главным входом в поместье, лежала женщина. Женщина хорошо ему знакомая. Зои, подумал он. Опустился на колени и дотронулся до нее.

— Извините, — пробормотал Сакстон. — Вот… пришлось…

— Все в порядке, — отозвался тот. — Раз пришлось — значит пришлось.

Он верил Сакстону. Впрочем, а какой у него был выбор?

Тот сказал:

— Я вот что подумал. Надо бы, чтобы вы постоянно под присмотром теперь были. И чтобы рядом все время кто-нибудь из нас обретался. В смысле, не в коридоре стоял. А прямо рядом, на расстоянии вытянутой руки.

— Уж не Макс ли Фишер ее подослал… — пробормотал Ада.

— Вполне возможно, — кивнул Сакстон. — В смысле, я за это ручаюсь.

— Он хочет меня убить просто потому, что я пытаюсь освободить Джим-Джема Брискина… — Ошеломленный и испуганный Ада покачал головой. — Фантастика, поверить в это не могу…

И он поднялся и понял, что нетвердо стоит на ногах.

— Я доберусь до Фишера — если, конечно, вы дадите «добро», — тихо-тихо проговорил Сакстон. — Ради вашей безопасности. Он узурпировал президентскую власть. Наш законный президент — Юницефалон 40-Д, и всем известно, что Фишер вывел его из строя.

— Нет, — пробормотал Ада. — Не надо. Убийство — это не по мне.

— Это не убийство, — твердо сказал Сакстон. — Это акт самозащиты. Так вы защитите себя, своих жен и детей.

— Возможно, вы и правы, — вздохнул Ада. — Но я все равно не могу на это пойти. По крайней мере пока не могу.

И он развернулся и, пошатываясь, пошел обратно в кабинет, где его ждали Рэгз Парк и доктор Ясуми.

— Мы все слышали, — сказал ему Ясуми. — Но не унывай. Эта женщина страдала манией преследования, с параноиками такое часто случается. А поскольку терапии она не получала, гибель была неизбежной. Так что не вини никого — ни себя, ни мистера Сакстона.

Ада отозвался:

— Когда-то я любил ее…

Печально перебирая струны гитары, Парк что-то напевал себе под нос. Возможно, он разучивал балладу про освобождение из тюрьмы Джима Брискина.

— И я бы на твоем месте последовал совету мистера Сакстона, — сказал доктор Ясуми. — Тебе нужна круглосуточная защита.

И он похлопал Ада по плечу.

Тут подал голос Рэгз:

— Мистер Ада, а я балладу-то сочинил, да. Про…

— Не сейчас, — грубо прервал его Ада. — Сейчас я не в силах ее слушать.

Он хотел остаться один. Хотел, чтобы эти двое вышли и оставили его в покое.

Возможно, имело смысл сопротивляться. Контратаковать. Доктор Ясуми так и сказал. Теперь то же самое говорит Сакстон. А что посоветует Джим-Джем? Он человек умный… а он скажет: нет, убийство — не наш метод. Я знаю, что именно так он и ответит. Потому что я знаю, что он за человек.

И если он скажет — нет, нельзя, я не буду ничего делать.

Доктор Ясуми меж тем выдавал Парку инструкции:

— Пожалуйста, спойте балладу о вон той вазе с гладиолусами, которая на шкафу стоит. Спойте, что она поднялась и зависла в воздухе. Давайте, начинайте.

— Слушайте, ну разве про такое баллады поют? — удивился Рэгз. — И вообще мне вот мистер Ада другое задание выдал, вы ж сами слышали.

— А это я вас тестирую, — проворчал доктор Ясуми, — с разрешения мистера Ада!

* * *

Макс Фишер смерил недовольным взглядом своего кузена генерального прокурора:

— И что? Ничего у нас не вышло.

— Нет, Макс, не вышло, — согласился Леон Лэ. — На него профессионалы работают. Он же не сам по себе, как Брискин, у него целая корпорация.

Макс угрюмо проговорил:

— Я как-то книжку читал, и там было про то, что, если трое чего-то не поделили, двое обязательно объединятся против третьего. Это, типа, неизбежно происходит. Вот и со мной то же самое: Ада и Брискин задружились, а я тут один кукую. Надо бы нам их рассорить, Леон. Переманить кого-нибудь одного на нашу сторону. Брискину я когда-то нравился, кстати. Он просто методы мои не одобрял — это да.

Леон покачал головой:

— А ты подожди, пока до него дойдут вести про покушение Зои Ада, как она бывшего мужа пыталась укокошить. Брискин, вот увидишь, не придет в восторг.

— То есть ты думаешь, что его на нашу сторону переманить нельзя?

— Да, Макс, я именно так и думаю. Ты сейчас в его глазах злодейский злодей. Так что забудь про переманивание.

— Мне тут в голову одна мысль пришла, — проговорил Макс. — Такая еще… смутная мысль. В общем, думаю я вот что: а не освободить ли мне Джим-Джема? Вдруг он после этого проникнется ко мне благодарностью?

— Ты что, с ума сошел? — удивился Леон. — Как тебе только в голову могло такое прийти? На тебя совсем не похоже…

— Не знаю, — простонал Макс. — Однако ж пришло!

А Себастьяну Ада Рэгз Парк сказал:

— Эт самое, мистер Ада, сочинил я балладу, вот. Все как доктор Ясуми советовал. Прям про то, как Джим-Джем на свободу выходит, эт самое, да. Хотите послушать?

Ада не хотел, но кивнул:

— Давайте, начинайте.

В конце концов этот кантри-певец у него на зарплате, отчего бы и не послушать, раз все равно уплачено?

Рэгз взял аккорд и запел:

Джим-Джем Брискин в тюрьме страдал,

За залог беднягу никто не выкупал!

А кто виноват? Ты, Макс Фишер!

Рэгз прервался и пояснил:

— «А кто виноват? Ты, Макс Фишер!» — это припев, да.

— Мы поняли, — покивал Ада.

Господь к Максу пришел, сказал: «Макс, я сильно зол!

Ты бросил в тюрьму человека, по пути зла ты пошел!

А кто виноват? Ты, Макс Фишер!» — наш господь сказал.

Бедный Джим Брискин, ты права его нарушал!

А кто виноват? Ты, Макс Фишер! Вот что я вам скажу,

Господь наш поднял длань: «Тебя я в ад провожу!»

Покайся, покайся, Макс Фишер! Иди прямым путем:

Иди к свету, а Джим-Джем пусть будет освобожден!

Рэгз пояснил Ада:

— А сейчас я спою про то, что дальше случилось, потому как это еще не все, да.

И он прочистил горло и завел следующий куплет:

Макс Фишер к свету пришел,

Звонит прокурору: «Леон Лэ, я от зла отошел,

Прикажи повернуть тот ключ,

Дверь открыть и в тюрьму впустить солнца луч!»

Так Джим Брискин вышел из тюрьмы,

Дверь ее открылась, и нет больше тьмы!

— Ну вот и все, — радостно сообщил Рэгз. — Ну это, знаете, такая песня на манер рабочей, ее громко поют. Ну или спиричуэлз, когда еще ногами притопывают. Вам понравилось?

Ада взял себя в руки и сумел кивнуть:

— Да. Неплохо. Все хорошо.

— Сказать мистеру Камински, что вы одобрили это для эфира на КУЛЬТУРЕ?

— Скажите, — с отсутствующим видом отозвался Ада.

Ему было все равно. Смерть Зои очень его расстроила и легла тяжким грузом на душу. Он мучился чувством вины: ведь это его телохранители застрелили ее. А то, что Зои страдала расстройством психики, что пыталась убить его — это уже не важно. Человеческая жизнь — это человеческая жизнь, а убийство — это убийство.

— Так, — вдруг сказал он Рэгзу. — Я хочу, чтобы вы сочинили еще одну песню. Прямо сейчас.

Рэгз сочувственно отозвался:

— Я даже знаю про что, мистер Ада. Балладу про горькую гибель вашей бывшей жены Зои. Я об этом уже подумал и все сочинил. Слушайте:

Жила-была дама, прекрасная, как звезда,

Душой бродила туда и сюда,

Красивей ее на всем свете не сыскать,

Душа ее знает, кто приказал ее жизнь отнять.

Не родня ее убила, о нет,

То был Макс Фишер, злой президент…

Ада перебил:

— Не надо оправданий, Рэгз. Это я во всем виноват. Не надо все сваливать на Макса, я не хочу делать из него мальчика для битья.

Доктор Ясуми до того тихонько сидел в углу, но тут вдруг подал голос:

— А еще вы слишком хорошо отзываетесь о президенте Фишере в ваших балладах, Рэгз. Вот в этой, которая про освобождение Джим-Джема, вы прямо так и поете: мол, Макс Фишер сменил этические установки. Нам такого не надо. Нужно сочинить песню, из которой станет понятно: это благодаря мистеру Ада Джим-Джем вышел из тюрьмы. Вот, Рэгз, послушайте, я кое-что сочинил.

И доктор Ясуми продекламировал:

Джим-Джем более не сидит в тюрьме.

Старый друг Себастьян освободил его.

Джим благодарен,

Он исполнит свой долг.

— Ровно тридцать три слога, — скромно потупился доктор Ясуми. — Это традиционное японское стихотворение в жанре хайку. Рифм там нет, как у вас в балладах, зато нужно обязательно раскрыть тему — прямо как в данном случае. — А Рэгзу он сказал: — Переделайте мое хайку в балладу. Ну, как вы привыкли: с рифмой, куплетами, припевом — ну вы меня поняли.

— Насчет тридцати трех слогов я все понял, небось считать умеем, — мрачно отозвался Рэгз. — Но вообще-то я, эт самое, человек творческий. Мне, эт самое, обычно не говорят, про что петь, эт самое. — И он развернулся к Ада. — Я не понял, мистер, на кого работаю. На вас или на него? Вроде как не на него, не?

— Делайте, как он говорит, — пожал плечами Ада. — Он человек большого ума.

Рэгз расстроенно пробормотал:

— Ну ладно… Только, по правде сказать, не такого отношения я ждал, когда контракт подписывал…

И он мрачно уплелся в угол сочинять новую балладу.

— А вам что здесь занадобилось, док? — прямо спросил Ада.

— Посмотрим, — уклончиво ответил Ясуми. — Хочу проверить свою теорию насчет пси-способностей этого куплетиста. Возможно, она верна. А возможно, и нет.

— Я смотрю, вы полагаете, что Рэгз должен очень четко выражать заданные мысли, — прищурился Ада.

— Да, — покивал доктор Ясуми. — Точно и четко, как в юридическом документе. Вы, главное, не спешите. Если я прав — оно себя само собой обязательно проявит. А если нет — все это не имеет ровно никакого значения.

И он ободряюще улыбнулся.

В офисе президента Макса Фишера зазвонил телефон. На том конце провода послышался взволнованный голос генерального прокурора, в смысле, кузена:

— Макс, я тут поехал в федеральную тюрьму, ну, где Джим-Джем сидит, хотел поговорить насчет того, чтобы снять с него обвинения, ну, как ты хотел… — Тут Леон примолк. — В общем, Макс, его там больше нет.

Леон явно нервничал.

— Как это — нет? — удивился Макс — он действительно не сердился, а пытался понять, что происходит.

— Да тут Арт Хевисайд, адвокат Ада, поработал. Не знаю еще, что он там раскопал — мне нужно поговорить с окружным судьей Дейлом Винтропом. Это он подписал ордер об освобождении час назад. У меня уже назначена встреча с Винтропом. Я с ним пообщаюсь и тебе перезвоню.

— Задери меня тысяча чертей, — протянул Макс. — Мы опять опоздали!

И он повесил трубку и поднялся на ноги — предстояло многое обдумать. Что такого Ада от Брискина нужно? Непонятно, ничего не понятно…

И тут он сообразил — ну конечно! КУЛЬТУРА! Джим Брискин должен появиться на канале КУЛЬТУРА!

Он тут же включил телевизор, но со вздохом облегчения увидел там не Брискина, а какого-то исполнителя кантри, который сидел и знай себе тренькал на банджо:

Макс Фишер к свету пришел,

Звонит прокурору: «Леон Лэ, я от зла отошел,

Прикажи повернуть тот ключ…»

Макс Фишер послушал и ахнул:

— Боже ты мой, а ведь так оно и было! Именно это я и сделал!

А потом подумал: странно оно как-то все получается. Какой-то исполнитель кантри на КУЛЬТУРЕ поет на всю страну о вещах сугубо конфиденциальных. Он ведь никак, ну просто никак не мог знать о том, что думает президент…

А может, он телепат? Точно, телепат. Это все объясняет.

Певец на экране как раз вовсю тренькал на банджо и распевал о Себастьяне Ада: как тот лично участвовал в освобождении Джим-Джема Брискина. А ведь это все правда, сказал себе Макс. Когда Леон Лэ приехал в федеральную тюрьму, Брискина уже вытащили оттуда благодаря усилиям Арта Хевисайда… Да уж, интересно этого малого с банджо слушать, очень интересно. Интересно еще вот что: как так вышло, что он знает больше, чем президент?

Певец как раз допел свою балладу.

Диктор сообщил:

— Это была краткая музыкальная пауза. Перед вами выступил знаменитый на весь мир Рэгланд Парк. Мистер Парк, как вам, безусловно, будет приятно узнать, теперь появляется на нашем канале каждый час с пятиминутным выступлением. Он исполнит новые баллады политического содержания, созданные специально для КУЛЬТУРЫ и записанные в нашей студии. Мистер Парк следит за поступающими новостями и черпает из них сюжеты для вдохновения…

Макс поднялся и выключил телевизор.

Это что-то вроде калипсо, понял он. Новые баллады, говорите… Господи! Тут Фишер покрылся холодным потом. А что, если Парк споет про то, что починился Юницефалон 40-Д?!

«Сдается мне, — мрачно подумал Макс, — что о чем Парк поет — то и сбывается».

Точно. Он из этих. Из псиоников.

А оппозиция использует его в своих целях.

С другой стороны, у него наверняка тоже есть пси-талант. А что? Не было б, не долез бы он до этого кресла, ох не долез…

Потом он снова сел и включил телевизор и долго смотрел в экран, пожевывая нижнюю губу и обдумывая дальнейшие действия. Но в голову, как назло, ничего не приходило… Но еще придет, успокоил он себя. Придет обязательно, и до того, как враги озарятся идеей: а не вернуть ли нам Юницефалон 40-Д…

* * *

Доктор Ясуми сказал:

— Я понял, в чем заключается пси-талант Рэгланда Парка. Хотите узнать?

— Джим-Джема выпустили из тюрьмы, и это меня интересует гораздо больше, — отрезал Ада.

Он положил трубку на рычаг и покачал головой, словно не веря своим ушам.

— Он уже едет, — сказал он доктору Ясуми. — Прямо сюда, монорельсовым поездом. Мы отправим его на Каллисто, непременно. Потому что там не действуют американские законы, и Макс не сможет его повторно арестовать.

Что ж, время строить планы! И какие!

Ада потер руки и быстро сказал:

— Так. Джим-Джема мы будем записывать на Каллисто, у нас там спутник связи есть. Поселим его в моем имении — я уверен, ему понравится…

— Его выпустили, — сухо отозвался доктор Ясуми, — благодаря тому, что Рэгз задействовал свой талант псионика. Так что вы бы, Ада, лучше выслушали меня. Потому что сам Рэгз не понимает, что за дар ему достался. И, богом клянусь, его способности вполне могут обратиться вам во вред.

Ада неохотно проговорил:

— Ну хорошо. Скажите, что вы думаете по этому поводу.

— Между импровизированными балладами Рэгза и реальностью существует причинно-следственная связь. Рэгз поет — и это происходит на самом деле. Исполнение баллады предшествует событию, но ненамного опережает его. Понимаете? Это может стать очень опасным, особенно когда Рэгз поймет, что к чему, и решит извлечь из этого личную выгоду.

— Если это правда, — задумчиво проговорил Ада, — нужно попросить его исполнить балладу про то, что Юницефалон 40-Д починили и он снова действует.

Да. Именно. А Макс Фишер снова превратится в дублера. Никчемного человечка без власти и полномочий.

— Именно, — покивал Ясуми. — Но проблема в том, что теперь Рэгланд Парк сочиняет баллады на политические сюжеты — и он быстро поймет, в чем здесь дело. Потому что, если он споет про Юницефалон, а тот и вправду…

— Вы правы, — пробормотал Ада. — Даже Парк способен сложить два и два.

И он надолго задумался. А ведь действительно Рэгланд Парк представляет собой большую опасность, чем тот же Макс Фишер. С другой стороны, Рэгз — славный малый, с чего бы ему употреблять во зло свою силу, он же не Макс Фишер…

И все равно, все равно… негоже, чтобы человек обладал такой чудовищной властью…

Доктор Ясуми сказал:

— Нужно очень внимательно следить за тем, что Рэгланд поет, какие баллады сочиняет. Тексты нужно просматривать заранее. Возможно, вам стоит лично этим озаботиться.

— Я бы хотел как можно меньше… — начал было Ада, но тут зазвонил интерком.

— Мистер Джеймс Брискин ожидает в приемной.

— Пусть проходит! — радостно воскликнул Ада. — Он уже здесь, Ито!

И Ада лично открыл дверь кабинета. На пороге уже стоял Джим-Джем с очень серьезным выражением лица.

— Мистер Ада добился вашего освобождения, — церемонно сообщил ему доктор Ясуми.

— Я знаю. Я вам очень признателен, Ада!

И Брискин прошел в кабинет, а Ада прикрыл дверь и запер ее на замок.

— Джим-Джем. — Себастьян без предисловий перешел к делу. — У нас тут проблема возникла. Огромная проблема, по правде говоря. Макс Фишер — так, ерунда. У нас тут появился человек… практически всемогущий. С абсолютной — да, абсолютной, не относительной — властью. И как меня угораздило во все это вляпаться… Кто вообще придумал нанять Рэгланда Парка?

— Вы и придумали, — бесстрастно отозвался доктор Ясуми. — А я вас предупреждал, между прочим.

— Так. Рэгзу нужно сказать, чтобы он пока ничего нового не сочинял, — решил Ада. — Это первый шаг к решению вопроса. Я сам позвоню на студию. Боже ты мой, он ведь может что угодно сочинить! Как мы все опускаемся на дно Атлантического океана! Или в космос улетаем в полном составе! Куда-нибудь подальше, на двадцать астрономических единиц! А?!

— Отставить панику, — твердо сказал Ясуми. — Вечно вы, Ада, паникуете. Лабильная у вас все-таки психика. Успокойтесь — и подумайте хорошенько.

— Да как же я успокоюсь, — возмутился Ада, — если какой-то фермер нами может, как марионетками, управлять? Да у него в руках власть надо всей вселенной!

— Не обязательно, — не согласился с ним Ясуми. — Возможно, у нее есть существенные ограничения. Пси-способности еще до конца не изучены. Они практически не поддаются лабораторным испытаниям, их невозможно тщательно отнаблюдать…

И он задумался.

Джим Брискин сказал:

— Насколько я понял…

— Вас выпустили благодаря специально сочиненной балладе, — объяснил Ада. — Я попросил ее сочинить. Она сработала, только теперь мы не знаем, что делать с певцом.

И он засунул руки в карманы и принялся ходить туда-сюда.

«Что же нам делать с Рэгландом Парком?»

В главной студии канала КУЛЬТУРА на спутнике Земли Кулон сидел Рэгланд Парк, а перед ним лежали банджо и гитара. Он просматривал новостные сводки и сочинял балладу для следующего выступления.

Джим-Джема Брискина, как он уже прочитал, выпустили из тюрьмы по приказу федерального судьи. Рэгланду такие новости пришлись по душе, и он уже хотел было сочинить что-нибудь по этому поводу, но тут же припомнил, что уже пел про это, причем не один раз. Надо что-то новенькое придумать. А ту тему он уже выжал досуха.

Из диджейской гулко, через колонки, прозвучал голос Ната Камински:

— Ну что, мистер Парк, вы готовы?

— Ага, — отозвался Рэгланд.

Он не готов, но какая разница — через минуту будет.

Хм, о чем бы таком спеть? Может, спеть про человека по имени Пит Робинсон из Чикаго, штат Иллинойс, как тот шел погожим ясным днем по улице, и вдруг на его спрингер-спаниеля напал разъяренный орел?

Нет, это же не про политику.

Хм, а как насчет баллады про конец света? Как в Землю комета врезалась. Или пришельцы напали и все захватили… А что, можно сочинить страшилку про то, как все вокруг взрывается, а людей лазерами заживо режут…

Нет, это для КУЛЬТУРЫ недостаточно интеллектуально, не пойдет.

Хм, а почему бы не спеть про ФБР? А что? Такого он еще не сочинял… ну-ка, ну-ка… Вот идут люди Леона Лэ в серых деловых костюмах, у них красные толстые шеи… у всех у них высшее образование, а в руке — чемоданчик…

И он тихонько спел, перебирая струны гитары:

Начальник отдела сказал: «Эй, Харк,

Ну-ка привези сюда человека по имени Рэгланд Парк.

Он никому не подчиняется

И преступлений своих не стесняется!»

Хихикнув, Рэгланд задумался над продолжением. Действительно, а почему бы не написать балладу про самого себя. Интересная идея, если подумать… Кстати, а почему такая мысль вообще пришла ему в голову?

Он целиком сосредоточился на балладе и потому не заметил, как в студию вошли трое мужчин в серых костюмах, с красными толстыми шеями. И направились прямиком к нему. А в руке каждый держал чемоданчик, да так, что сразу становилось понятно: да, у этого человека есть высшее образование, и чемоданчик ему носить не привыкать.

А ведь отличная баллада получается, подумал про себя Рэгланд Парк. Лучшая за все время. Он тронул струны и запел:

Крадучись, в темноте они подходили,

Наставили пистолеты, Парка убили,

Так свободы рупор замолчал,

Когда этот человек мертвым упал.

Однако память об убийстве будет жить,

Даже если Культуре суждено сгнить.

Рэгланд не успел допеть балладу. Главный агент опустил дымящийся пистолет, кивнул товарищам и сообщил в рацию на запястье:

— Передайте мистеру Лэ, что миссия завершена успешно.

Тоненький голос ответил:

— Отлично. Немедленно возвращайтесь в штаб-квартиру. Это приказ Самого.

Сам — это, конечно, Макс Фишер. Агенты ФБР прекрасно знали, кто отправил их на задание.

Когда Максу Фишеру доложили, что Рэгланд Парк мертв, он с облегченным вздохом обвел взглядом стены своего кабинета в Белом доме. Еще бы чуть-чуть — и все… Этот парень прикончил бы его. Его — и всех остальных обитателей планеты.

А ведь просто удивительно, как у нас получилось до него добраться. Все играло нам на руку — странно как-то. Почему?..

А может, у него просто пси-талант такой? Вовремя приканчивать кантри-певцов? Так подумал Макс и хитро улыбнулся.

А что? И да, не просто приканчивать, а внушать им мысль спеть балладу про собственную смерть…

Правда, теперь перед ним встала реальная проблема. Надо упрятать этого Брискина обратно в тюрьму. А это будет непросто, Ада — человек умный, наверняка он уже переправил Джим-Джема на какой-нибудь дальний спутник дальней планеты, на котором не действуют американские законы. Да уж, борьба предстоит долгая. Он, Макс, против этих двоих. И ведь они вполне могут его победить.

Он вздохнул. Ох, тяжелая же у него работа… Но ничего не попишешь, надо трудиться. И он снял трубку и набрал номер Леона Лэ.

1963

Что за счастье быть Блобелем!

(Oh, To Be a Blobel!)

Платиновая монета достоинством в двадцать долларов исчезла в прорези, прошло несколько мгновений, и аналитик пошевелился, его глаза вспыхнули приветливым, дружелюбным блеском.

— Доброе утро, сэр, — сказал он, развернув вращающееся кресло, пододвинул к себе желтый продолговатый блокнот и взял ручку. — Можете начинать.

— Здравствуйте, доктор Джонс. Вы не тот, наверное, доктор Джонс, который написал фундаментальную биографию Фрейда, это ведь было лет сто назад.

Пациент нервно хохотнул своей собственной шутке; человек обстоятельств более чем скромных, он не привык общаться с этими новомодными, полностью гомеостатическими психоаналитиками.

— Так что, — неуверенно спросил он, — мне заняться свободным ассоциированием, или рассказать сперва о себе, или что?

— Расскажите, пожалуй, сначала, кто вы такой, — улыбнулся доктор Джонс, — унд варум мих — почему вы пришли именно ко мне.

— Я — Джордж Манстер, из Сан-Франциско, строение Е-395, четвертый переход. Это — кондоминиум, построенный в 1996 году.

— Рад познакомиться, мистер Манстер. — Джордж Манстер пожал протянутую руку; ладонь мягкая, с нормальной, как у человека, температурой, пожатие — по-мужски крепкое.

— Понимаете, — сказал он, — я бывший джи-ай, ветеран войны. Потому мне и дали квартиру в Е триста девяносто пятом, по ветеранской льготе.

— А, понимаю. — Доктор Джонс еле слышно тикал, это работал счетчик подлежащего оплате времени. — Война с блобелями.

— Я сражался три года. — Манстер нервно пригладил длинные, черные, начинающие уже редеть волосы. — Я ненавидел блобелей и записался добровольцем. Мне было девятнадцать лет, я имел хорошую работу, но горел одним желанием — принять участие в священной войне, выбросить блобелей из нашей Солнечной системы.

— Хм-м, — кивнул доктор Джонс, продолжая тикать.

— Воевал я хорошо, — продолжал Манстер. — Получил две медали, дослужился до капрала, отмечен в приказе за храбрость на поле боя — я тогда в одиночку уничтожил разведывательный спутник, битком набитый блобелями; сколько их там было, мы так и не поняли, ведь это блобели, они все время сливаются, переливаются, спутываются, распутываются, и от этого в голове все запутывается…

Голос его задрожал и смолк; говорить о войне, даже просто вспоминать о ней было слишком трудно. Манстер лег на кушетку — непременную принадлежность кабинета каждого психоаналитика, — закурил и попытался успокоиться. Блобели прилетели из какой-то другой звездной системы, предположительно — с одной из планет Проксимы Центавра. Несколько тысячелетий назад они обосновались на Марсе и Титане, где занимались сельским хозяйством, и весьма успешно. Были эти существа потомками — по самой прямой линии — знакомой всем, кому она знакома, амебы; несмотря на солидные свои размеры и высокоорганизованную нервную систему, они сохранили одноклеточную структуру, передвигаясь с помощью псевдоподий, и размножались делением — остались, по сути своей, теми же самыми амебами. Встретившись с блобелем, средний земной колонист испытывал чаще всего тошноту и омерзение.

Однако омерзение — еще не причина для военных действий, война разгорелась из соображений экологических. Отдел гуманитарной помощи ООН возжелал изменить состав атмосферы Марса, сделать ее более пригодной для нужд земных поселенцев — и напрочь непригодной для блобелей, давно уже осевших на Марсе; последнее обстоятельство как-то упустили из виду. Тут-то все и началось.

Вот если бы, размышлял Манстер, можно было поменять атмосферу на половине Марса… Но от броуновского движения никуда не денешься, прошел десяток лет, и нового состава воздух диффундировал, разнесся по всей планете, причиняя блобелям неописуемые — именно так они их описывали — страт дания. Горящие жаждой мести блобели направили космическую армаду, которая опутала Землю сетью весьма высокотехнологичных спутников; высокая эта технология должна была постепенно изменить атмосферу Колыбели Человечества. До такого дело, конечно, не дошло — военное министерство ООН не сидело без дела; взлетели самонаводящиеся ракеты, спутники разлетелись в клочья — и пошло веселье.

— Мистер Манстер, а вы женаты? — спросил доктор Джонс.

Одно такое предположение заставило Манстера содрогнуться.

— Нет, сэр. И вы поймете почему, когда я закончу свой рассказ. Видите ли, доктор… — Он раздавил окурок в пепельнице. — Я постараюсь быть с вами откровенным. Я был шпионом. Боевой приказ, мне дали такое задание из-за проявленной мною храбрости. Сам не напрашивался.

— Понимаю, — умудренно кивнул доктор Джонс.

— Понимаете? — Голос Манстера срывался. — А вам известно, каким образом люди шпионили среди блобелей? С чем это было связано?

— Да, мистер Манстер, — снова кивнул доктор Джонс. — Вам пришлось пожертвовать человеческой формой и принять отвратительную форму блобеля.

На лице Манстера появилось отчаяние: он сидел, сжимая и разжимая кулаки. Доктор Джонс сочувственно тикал.

Вечером в маленькой своей квартирке на четвертом переходе Е триста девяносто пятого Манстер открыл бутылку скотча; он сидел в полном одиночестве и пил из чашки — сходить к раковине и взять из висящего над ней шкафчика стакан не было ни сил, ни желания.

Ну и какой же толк от сегодняшней беседы с доктором Джонсом? Вроде и никакого, если не считать глубокой прорехи в и без того жалких финансах. А столь жалкое состояние этих самых финансов объясняется тем, что…

Попросту говоря, половину суток Манстер был человеком, как все, а половину — блобелем, и это — несмотря на все отчаянные усилия и свои, и Ооновского госпиталя для ветеранов. Каждый день он трансформировался в эту ненавистную, войной навязанную форму. Расползался посреди своей квартиры бесформенным ошметком одноклеточного студня.

Пенсию ветеранам платили крохотную, на работу — не устроиться; подыскав себе какое-нибудь место, Манстер волновался, а разволновавшись, неизбежно трансформировался, растекался по полу прямо на глазах нового работодателя и предполагавшихся сотрудников.

Такое не очень помогает установлению тесного делового сотрудничества.

Ну вот, начинается. Стрелка часов приближалась к восьми, и Манстера охватило старое, хорошо знакомое и ненавистное ощущение. Поспешно заглотив остатки скотча, он поставил чашку на стол и тут же начал расползаться, превращаться в однородную массу.

Зазвонил телефон.

— Я не могу подойти! Бесстрастный телефонный аппарат передал этот исполненный муки вопль на другой конец провода. Теперь Манстер представлял собой нечто вроде большой лужи, прозрачного желе; перекатываясь волнами, он двинулся к безостановочно звонившему — а ведь было же ему сказано! — телефону. В нем кипело справедливое негодование — телефон, видите ли, звонит, когда и без него хлопот хватает.

Подобравшись к аппарату, Манстер выпустил псевдоподию и сорвал трубку с рычага; преобразовать вязкую, пластичную субстанцию в некое подобие голосового аппарата было сложнее.

— Я занят, — глухо пробубнил он в микрофон. — Позвоните позже.

«Позвони, — думал он, вешая трубку, — завтра утром. Когда я вернусь в нормальный человеческий вид».

В квартире наступила тишина.

Облегченно вздохнув, Манстер снова перетек через ковер, теперь — к окну, а затем сгруппировался в довольно высокий столб и посмотрел наружу. Чувствительный к свету участок внешней поверхности позволял ему — несмотря на отсутствие глазных хрусталиков — с тоской взирать на залив, на перекинувшейся через него мост Голден Гэйт, на остров Алькатрас, превращенный в детскую игровую площадку[8].

«А давись оно конем, — думал он в отчаянии. — Жениться я не могу, да где тут вообще нормальная человеческая жизнь, если каждую секунду превращаешься в тарелку киселя. Ну удружили мне эти придурки из военного министерства…»

Тогда, во время войны, Манстер согласился на задание, даже не подозревая о постоянном эффекте; его успокоили сказками насчет «строго определенного промежутка времени», «ограниченного воздействия» и прочей чушью. Ограниченное. Манстера переполняла бессильная ярость. «Задницы бы ихние кто ограничил. Ведь прошло уже одиннадцать лет».

Дикая, непереносимая ситуация тяжелым грузом давила на его психику. Отсюда и визит к доктору Джонсу.

И опять зазвонил телефон.

— О’кей, — сказал Манстер вслух и поплыл через комнату. — Поговорить со мной захотел? — сказал он, подбираясь все ближе и ближе к аппарату; для существа, имеющего форму блобеля, путешествие было неблизким и нелегким. — Поговорю я с тобой, поговорю. А есть желание — можешь заодно и посмотреть, на что я сейчас похож.

Манстер щелкнул переключателем; теперь собеседник мог не только слышать его, но и видеть.

— Вот полюбуйся, — сказал он, выкатив свое бесформенное тело на обозрение передающей камеры видеофона.

— Крайне сожалею, что побеспокоил вас, мистер Манстер, — послышался голос доктора Джонса. — Особенно тогда, когда вы пребываете в таком, хм-м, несколько неудобном состоянии… Но я посвятил некоторое время попыткам урегулировать проблемы, связанные как раз с вашим состоянием, — продолжил гомеостатический психоаналитик после секундного молчания. — И нашел, пожалуй, решение, хотя и частичное.

— Что? — Манстер так удивился, что не сумел даже обрадоваться. — Вы хотите сказать, что медицина научилась, наконец…

— Нет, нет, — поспешно прервал его доктор Джонс. — Соматические[9] аспекты совершенно не по моей части, вы не должны этого забывать, Манстер. Обращаясь ко мне за советом, рассказывая о своих затруднениях, вы ставили вопрос о психической адаптации…

— Сейчас я к вам приеду и поговорим. Сделав такое смелое заявление, Манстер в ту же секунду осознал полную его бессмысленность; в теперешнем состоянии ему потребовались бы дни и дни, чтобы пересечь город, доползти до кабинета доктора Джонса.

— Вот видите, Джонс, — сказал он в отчаянии, — как я живу. Каждый день с восьми вечера и почти до семи утра я все равно что заперт в этой квартире, я не способен даже приехать к вам, посоветоваться, получить помощь…

— Успокойтесь, пожалуйста, мистер Манстер, — остановил его доктор Джонс. — Вы не даете мне сообщить вам самое главное. Вы не единственный, кто находится в таком состоянии. Вам это известно?

— Конечно, — тяжело вздохнул Манстер. — Восемьдесят три человека, это стольких нас переделали в блобелей за время войны. Из восьмидесяти трех, — он знал все факты наизусть и говорил не задумываясь, — выжил шестьдесят один. Теперь есть такая организация, называющаяся «Ветераны противоестественных войн», пятьдесят человек в нее вступили, я тоже. Встречаемся дважды в месяц, хором трансформируемся…

Он потянулся, чтобы выключить телефон. Это вся-то и радость за потраченные деньги, новость, которую он и сам сто лет как знает.

— До свидания, доктор, — разочарованно пробормотал Манстер.

— Я совсем не имел в виду прочих землян, мистер Манстер, — возбужденно зажужжал доктор Джонс. — Заботясь о вашем благополучии, я провел небольшое расследование и выяснил, что, согласно хранящимся в Библиотеке Конгресса трофейным документам, пятнадцать блобелей были трансформированы в псевдолюдей; это были их шпионы, действовавшие среди нас. Вы меня понимаете?

— Что-то не очень, — ответил Манстер после небольшого раздумья.

— У вас в мозгу сформировался психический блок, мешающий вам получить помощь, — констатировал доктор Джонс. — Ну ладно, Манстер. Приходите ко мне завтра, в одиннадцать утра, и мы постараемся разрешить ваши проблемы вместе. Спокойной ночи.

— Вы уж простите меня, доктор, — устало сказал Манстер. — В таком вот состоянии, как сейчас, у меня с соображением не очень. — Он повесил трубку. Разговор с психоаналитиком оставил Манстера в полном недоумении; ну хорошо, значит, по Титану сейчас бродят пятнадцать блобелей, обреченных находиться в человеческой форме. Ну и что? Ему-то какой от этого толк?

— Ладно, подождем до завтра, может, что и прояснится.

В углу приемной доктора Джонса рядом с торшером сидела молодая, поразительно красивая женщина. Откинувшись на спинку глубокого кресла, она читала свежий номер «Форчун».

Автоматически, не задумываясь ни на мгновение, Манстер сел так, чтобы ее видеть. На шею спадают пряди роскошных, ослепительно-белых — самая последняя мода — волос… В полном восторге от зрелища, он кое-как притворялся, что читает журнал — тот же самый номер того же самого «Форчуна». Длинные стройные ноги, маленькие изящные локти. Лицо словно вышло из-под резца скульптора — правильное, безукоризненно очерченное. Умные живые глаза, тонкие ноздри — бывают же такие прелестные девушки, думал он. Манстер просто упивался ее видом… Но тут девушка подняла голову и окинула его холодным взглядом.

— Скучно это, когда приходится ждать, — промямлил Манстер.

— Вы часто ходите к доктору Джонсу? — снизошла до беседы неизвестная красавица.

— Нет, — Манстер никак не мог справиться с охватившим его смущением. — Я тут только второй раз.

— А я и вообще впервые, — сказала девушка. — Я посещаю другого электронного, полностью гомеостатического психоаналитика, в Лос-Анджелесе, а тут вчера доктор Бинг — он как раз и есть мой аналитик — звонит мне поздно вечером и говорит, чтобы я летела сюда и прямо утром шла на прием к доктору Джонсу. Он что, приличный врач?

— Ну-у, — неуверенно протянул Манстер, — пожалуй, да. — «Это нам предстоит еще увидеть, — подумал он. — Именно этого мы пока и не знаем».

Дверь кабинета открылась.

— Мисс Аррасмит. — Появившийся на пороге доктор Джонс кивнул девушке. — Мистер Манстер. — Он кивнул Джорджу. — Вы не возражаете, если я приму вас вместе?

— А кто будет платить двадцать долларов? — спросила, вставая, мисс Аррасмит.

Но психоаналитик молчал, он вообще отключил себя.

— Я заплачу, — сказала мисс Аррасмит, раскрывая сумочку.

— Нет, нет, — встрепенулся Манстер. — Позвольте мне. — Торопливо вытащив из кармана двадцатидолларовую монету, он опустил ее в прорезь доктора Джонса.

— Вы настоящий джентльмен, мистер Манстер, — прокомментировал этот героический поступок мгновенно оживший доктор Джонс. Улыбнувшись, он проводил Манстера и девушку в кабинет. — Садитесь, пожалуйста. Мисс Аррасмит, позвольте мне, пожалуйста, без всяких околичностей объяснить мистеру Манстеру ваше… ваше положение. — Не дожидаясь ответа, он повернулся к Манстеру: — Мисс Аррасмит — блобель.

Манстер ошалело уставился на очаровательную соседку.

— Находящийся сейчас, о чем можно было бы и не говорить, в человеческой форме. Это — состояние, в которое она периодически трансформируется вопреки своему желанию. Во время войны она была агентом Боевого Братства Блобелей, действовала в тылу земных войск. Попала в плен, но тут война закончилась, и ее отпустили без суда и — соответственно — приговора.

— Меня освободили, но я так и сохранила человеческую форму, — негромко сказала мисс Аррасмит, с трудом сдерживая дрожащий от волнения голос. — Мне пришлось остаться здесь, от стыда. Не могу же я вернуться на Титан и… — Она не смогла закончить фразу.

— Такое состояние весьма постыдно для блобеля, принадлежащего к высшей касте, — пояснил доктор Джонс.

Мисс Аррасмит кивнула; она сидела, комкая крошечный носовой платок из ирландского полотна и стараясь выглядеть по возможности спокойно.

— Совершенно верно, доктор. Я посетила Титан и обсудила свое положение с виднейшими медицинскими авторитетами. Теперь, после длительного и весьма не дешевого лечения, я возвращаюсь к своему естественному виду на… — она немного помедлила, — примерно одну четверть каждых суток. Но остальные три четверти… я такая, какой вы меня сейчас видите.

Она уронила голову и тронула носовым платком уголок своего правого глаза.

— Ну, — удивленно возразил Манстер, — да вам же просто повезло. Человеческая форма в сто раз лучше формы блобеля, уж я-то знаю. Становишься блобелем — и приходится не ходить, а ползать, чувствуешь себя чем-то вроде большой медузы. Скелета нет, ничто не поддерживает тебя в вертикальном положении. А деление — так это и вообще вшивая штука, никакого сравнения с земным способом — ну, вы понимаете — размножения.

Он густо покраснел.

— Ваши человеческие фазы перекрываются примерно на шесть часов, — констатировал негромко потикивавший доктор Джонс. — Кроме того, примерно один час вы оба имеете форму блобеля. За все про все семь часов из каждых двадцати четырех вы находитесь в одной и той же форме. Как мне кажется… — Он помолчал, крутя в руках ручку и блокнот, а потом закончил: — Семь часов — это совсем не так уж и плохо. Думаю, вы меня понимаете.

— Но я и мистер Манстер — враги, — подняла голову мисс Аррасмит.

— Когда то было, — отозвался Манстер.

— Верно, — кивнул головой доктор Джонс. — Конечно же, по сути своей мисс Аррасмит — блобель, а вы, Манстер, — человек. Однако, — развел он руками, — в настоящий момент оба вы парии, отверженные. Оба вы не имеете четко определенного состояния, что приводит к утрате ощущения собственного эго. И я могу с полной уверенностью предсказать будущее каждого из вас — постепенный распад личности, а в конечном счете — тяжелый психический недуг. Если только вы не сумеете прийти к какому-нибудь взаимопониманию.

Он замолчал.

— Пожалуй, нам действительно повезло, мистер Манстер, — тихо сказала мисс Аррасмит. — Доктор Джонс прав, мы совпадаем по форме семь часов в день… и можем проводить это время вместе, не испытывая кошмара изоляции.

Девушка одернула свою куртку и улыбнулась — с надеждой, как показалось Манстеру. Да, фигурка у нее хорошая, глубокий вырез платья явно на то указывает.

— Дайте ему время подумать, — повернулся Джонс к мисс Аррасмит. — Согласно моему анализу, в конце концов он поймет ситуацию и сделает все как надо.

Мисс Аррасмит ждала, все так же одергивая куртку и прикладывая платок к большим темным глазам.

Прошло несколько лет, и в кабинете доктора Джонса зазвонил телефон.

— Если вы желаете побеседовать со мной, сэр или мадам, внесите, пожалуйста, на мой счет двадцать долларов, — сказал в трубку психоаналитик.

— Я звоню из юридического департамента ООН, — произнес на другом конце провода весьма жесткий мужской голос. — И мы не платим двадцать долларов за удовольствие потрепать языком — с кем бы то ни было. Так что, Джонс, отключите на время этот свой механизм.

— Хорошо, сэр.

Нажимом спрятанного за правым ухом рычажка доктор Джонс перевел себя в бесплатный режим.

— В две тысячи тридцать седьмом году, — начал ООНовский юрист, — вы посоветовали некой паре пожениться, помните? Джордж Манстер и Вивьен Аррасмит, в настоящее время — миссис Манстер.

— Ну да, конечно, — ответил Джонс, быстро просмотрев внутренние блоки долговременной памяти.

— Вы обдумали при этом возможные последствия — с юридической точки зрения?

— А вот это, — сказал доктор Джонс, — совсем не моя забота.

— Против вас может быть возбуждено дело за рекомендацию действия, противоречащего законам ООН.

— Где это вы нашли закон, запрещающий человеку жениться на блобеле?

— Ладно, доктор, — быстро сдался ООНовский юрист. — Сойдемся на том, что я ознакомлюсь с их историями болезни.

— Абсолютно невозможно, — твердо сказал доктор Джонс. — Это было бы нарушением врачебной этики.

— Тогда мы получим судебное предписание и наложим на эти документы секвестр.

— Валяйте.

Доктор Джонс потянулся к своему уху с явным желанием отключиться.

— Подождите. Вам, возможно, будет интересно узнать, что у Манстеров четверо детей. В строгом соответствии с законом Менделя потомство расщепилось в соответствии один-два-один. Одна девочка-блобель, один гибридный мальчик, одна гибридная девочка и одна обычная, земная девочка. Возникшая юридическая проблема состоит в том, что Блобельский Верховный Совет требует выдать им чистокровную девочку-блобеля как являющуюся гражданкой Титана и предлагает, чтобы кто-нибудь из гибридных детей был также передан под их юрисдикцию, — объяснил юрист. — Дело в том, что брак Манстеров распался, они подали на развод, в результате возникла крайне неприятная ситуация — где найти законы, подходящие к ним и к их судебному делу?

— Да, — согласился доктор Джонс. — Положение у вас веселое. А почему их брак распался?

— Не знаю, да и знать не хочу. Возможно потому, что в этой семье и отец, и мать, и двое из четверых детей ежедневно превращаются то в людей, то в блобелей; легко ли выдержать такое напряжение? Если желаете дать Манстерам какой-нибудь психологический совет — побеседуйте с ними. До свидания.

ООНовский юрист повесил трубку. «Может быть, я и вправду сделал ошибку, посоветовав им пожениться? — спросил себя доктор Джонс. — Стоило бы, пожалуй, с ними увидеться, все-таки я как-то за них отвечаю».

Он открыл телефонный справочник Лос-Анджелеса и начал перелистывать страницы на букву М.

Трудно достались Манстерам эти шесть лет.

Во-первых, Джордж переехал из Сан-Франциско в Лос-Анджелес — квартира Вивьен была трех-, а не двухкомнатная. Вивьен, пребывавшая в человеческом состоянии три четверти времени и не боявшаяся поэтому быть на людях, нашла себе работу в справочном бюро пятого Лос-Анджелесского аэропорта. А вот Джордж…

Его пенсия составляла всего четверть от зарплаты жены, он очень остро это переживал и начал искать способ приработать на дому. В конце концов на глаза ему попалось следующее весьма соблазнительное объявление:

ХОЧЕШЬ БЫСТРО ЗАРАБОТАТЬ ХОРОШИЕ ДЕНЬГИ, НЕ ВЫХОДЯ ИЗ КВАРТИРЫ? РАЗВОДИ ГИГАНТСКИХ ЮПИТЕРИАНСКИХ ЛЯГУШЕК, ПРЫГАЮТ НА ВОСЕМЬДЕСЯТ ФУТОВ, ИСПОЛЬЗУЮТСЯ НА ЛЯГУШАЧЬИХ СКАЧКАХ (ТАМ, ГДЕ ЭТО РАЗРЕШЕНО ЗАКОНОМ) И…

Придя в восторг от столь великолепной идеи, Джордж купил в две тысячи тридцать восьмом году пару лягушек, привезенных с Юпитера, и начал их разводить, чтобы быстро заработать хорошие деньги. Питомник он устроил прямо в своем доме — частично, — гомеостатический дворник Леопольд предоставил для этой цели уголок подвала, совершенно бесплатно.

Все карты спутало относительно слабое земное тяготение: подвал оказался слишком тесным для лягушек, они совершали потрясающие прыжки, рикошетировали между стенками, словно зеленые пингпонговые шарики, и быстро сдохли. Выгородки в подвале жилого комплекса QEK-604 явно не хватало, чтобы выращивать богатый приплод проклятых юпитерианских тварей; сообразив это, Джордж оставил свою затею.

А тут к тому же родился первенец, чистокровный блобель; все двадцать четыре часа долгожданное дитя пребывало в медузообразном виде, а Манстер ждал и ждал, тщетно надеясь, что оно хоть на мгновение превратится в нормального младенца.

Однажды, когда Джордж и Вивьен находились в человеческом состоянии, он решил поговорить с ней напрямую.

— Ну как могу я считать эту штуку своим ребенком? — вызывающе спросил он. — Для меня она — совершенно чуждая жизненная форма. — Ситуация казалась ему неприятной и даже немного пугающей. — Доктор Джонс должен был предупредить нас заранее; откуда я знаю, может, это твой ребенок, он очень на тебя похож.

— Ты говоришь это в оскорбительном смысле. — Глаза Вивьен наполнились слезами.

— В самом что ни на есть. Мы воевали с такими вот склизкими тварями и считали, что вы ничем не лучше ядовитых скатов. Манстер мрачно натянул пальто.

— Схожу в штаб ветеранов противоестественных войн, — сообщил он жене. — Выпью с ребятами пару кружек. — С облегчением покинув семейное гнездышко, он направился к своим старым соратникам.

Штаб ВПВ занимал бетонное здание в центральной части Лос-Анджелеса, построенное еще в двадцатом веке, обшарпанное и сильно нуждавшееся в покраске. Казна ветеранов была практически пуста — подобно Джорджу Манстеру, почти все они перебивались на одну пенсию. Однако были все-таки в их штабе биллиардный стол, старенький стереовизор, несколько десятков кассет с записями популярной музыки и даже комплект шахмат. Приходя сюда, Джордж пил пиво и сражался в шахматы со своими товарищами по несчастью; это было единственное место, где никого особо не волновало, в какой форме ты находишься, человек ты сейчас или блобель.

Сегодня он сидел с Питом Рагглесом, таким же ветераном и тоже женатом на полуженщине-полублобеле, вроде Вивьен.

— Я не могу уже больше, Пит. У меня вместо нормального ребенка какой-то ошметок студня. Всю жизнь хотел иметь ребенка — и вот, полюбуйтесь. Липкая тварь, вроде медузы, выкинутой на берег.

— Да, Джордж, вляпался ты — не позавидуешь, — посочувствовал, отхлебнув из кружки, Пит. В данный момент Пит имел человеческий облик. — Но ведь ты знал, на что идешь, когда женился на своей Вивьен. Кроме того — какого черта, по закону Менделя следующий ваш ребенок…

— А главное, — прервал его Джордж, — я не уважаю свою жену. Я воспринимаю ее как тварь. И я тоже тварь, мы оба с ней твари.

Одним большим глотком он прикончил свое пиво.

— Но если посмотреть на это с точки зрения блобеля… — задумчиво сказал Пит.

— А ты, собственно, за кого, за нас или за них? — снова оборвал его Джордж.

— Не ори на меня, — сказал Пит, — а то сейчас схлопочешь.

Они вскочили и бросились друг на друга; неизвестно, чем бы все это кончилось, не трансформируйся Пит — от волнения, видимо, — в блобеля. Джордж, сохранивший человеческую форму, остался в одиночестве, а слизистый ком, бывший только что Питом, медленно покатился куда-то в сторону, скорее всего к группе боевых товарищей, находившихся сейчас в таком же, как и он, виде.

«Найти бы где-нибудь на каком-нибудь далеком спутнике совсем другую компанию, — тоскливо думал Джорж. — Чтобы ни людей вокруг, ни блобелей.

Как ни крути, а все равно придется вернуться к Вивьен, — решил он наконец. — А куда тут денешься? Это мне еще повезло, что она подвернулась, иначе кто бы я был сейчас такой? Ветеран с пустым карманом, денно и нощно лакающий пиво здесь, в штабе ВПВ, и без всякого будущего, без надежды, без настоящей жизни…»

В данный момент у Джорджа было на ходу новое предприятие, вроде бы верные и быстрые доходы — домашняя торговля по почтовым заказам; он поместил в «Сатеди Ивнинг Пост» рекламу, призывавшую покупать ВОЛШЕБНЫЕ ПРИТЯГАТЕЛЬНЫЕ КАМНИ, СТОПРОЦЕНТНАЯ ГАРАНТИЯ УДАЧИ. ИЗ ДРУГОЙ ЗВЕЗДНОЙ СИСТЕМЫ! Камни эти привозились на Титан с Проксимы; для их получения Вивьен связала Джорджа со своими соплеменниками. По непонятной причине заказов — и цена-то всего доллар с полтиной — почти не было. «Неудачник ты, как ни крути», — сказал себе Джордж.

Дальше пошло чуть лучше. Следующий ребенок, появившийся на свет зимой тридцать девятого года, оказался полукровкой: половину времени он проводил в виде нормального человеческого младенца, так что у Джорджа появился наконец потомок, являвшийся — хотя и периодически — представителем одного с ним биологического вида.

Не успело утихнуть ликование по случаю рождения Мориса, как в дверь квартиры Манстеров постучала делегация их соседей по жилому комплексу QEK-604.

— Мы тут собрали подписи, чтобы вы и миссис Манстер выехали из QEK-604,— сказал, смущенно переминаясь с ноги на ногу, вождь делегации.

— Почему? — поразился Джордж. — Ведь раньше никто не возражал, что мы здесь живем.

— Дело в том, что теперь у вас появился гибридный мальчик, а потом он вырастет и захочет играть с нашими детьми, а нам кажется, что это может вредно повлиять на…

Джордж с треском захлопнул дверь. Но даже и в запертой квартире он ощущал непрерывное давление, сочащуюся со всех сторон враждебность. «И только подумать, — думал он с горечью, — что я сражался за этих людей, спасал их. Вот уж точно оно того не стоило».

Через час он сидел в штабе ВПВ, пил пиво и беседовал с Шерманом Даунзом, старым дружком, тоже женатом на блобеле.

— Ничего хорошего не выходит, Шерман. И не выйдет. Мы никому здесь не нужны, лучше уж эмигрировать. Попробуем, пожалуй, Титан, все-таки это родина Вивьен.

— Да брось ты, Джордж, — запротестовал Шерман. — Не так все и страшно, чтобы руки опускать. Ведь ты же вроде говорил, что твой электромагнитный пояс для похудания начинают потихоньку покупать?

Последние месяцы Джордж полностью ушел в изготовление этих поясов и торговлю ими; хитроумное электронное устройство, сконструированное с помощью Вивьен, в основных чертах повторяло некий блобельский прибор, распространенный на Титане, но совершенно неизвестный жителям Земли. Дело шло хорошо, Джордж получал уже больше заказов, чем мог выполнить. Однако…

— Понимаешь, Шерм, — объяснил Джордж, — у меня тут был жуткий случай, как раз вчера. Прихожу я в драгстор[10] и получаю там большой заказ на эти пояса. Я так обрадовался и возбудился… — Он тоскливо смолк. — Да ты и сам понимаешь, что было дальше. Я трансформировался прямо на глазах у доброй сотни посетителей. Заказ, конечно же, аннулировали. Со мной произошло как раз то, чего мы все всегда боимся… Ты бы только видел, как смотрели они на меня сперва и как потом.

— А ты найми кого-нибудь, кто будет торговать вместо тебя, — посоветовал Шерман. — Чистокровного землянина.

— Я сам — чистокровный землянин, — хрипло процедил Джордж. — И ты об этом не забывай. Никогда не забывай.

— Я только подумал…

— Знаю я, что ты подумал, — сказал Джордж и замахнулся на Шермана. Однако, по счастью, промахнулся, на чем драка и кончилась — славные ветераны превратились в блобелей. От возбуждения. Некоторое время Джордж и Шерман гневными волнами накатывались друг на друга, но потом друзья сумели их растащить, вернее — разгрести.

— Я самый настоящий человек, не хуже любого другого, — кричал Джордж Шерману. Кричал он телепатически, как это принято у блобелей. — И я в лепешку расшибу любого, кто мне возразит.

Теперь он не мог добраться домой самостоятельно, пришлось звонить Вивьен и просить ее о помощи. Еще одно унижение.

«Самоубийство, — твердо решил он. — Другого выхода просто нет». Только как бы сделать это половчее? Блобели не чувствуют боли, так что лучше будет покончить с собой, находясь в этой форме. Есть жидкости, которые растворяют… Можно, например, броситься в густо хлорированную воду плавательного бассейна, и ходить далеко не надо — бассейн есть в спортзале QEK-шестьсот четвертого.

Вот так и вышло, что однажды ночью Вивьен, находившаяся в человеческой форме, нашла своего мужа в спортзале; он лежал на краю плавательного бассейна и колебался — как в прямом, так и переносном смысле слова.

— Умоляю тебя, Джордж, сходи к доктору Джонсу.

— Нет, — низким, безжизненным голосом сказал Джордж, для чего ему потребовалось сформировать сперва из части своего тела квазиголосовой аппарат. — И не уговаривай меня, Вив. Я не хочу больше жить.

Ведь даже эти самые пояса, даже их придумала скорее Вивьен, чем он сам. Даже и тут он — второй… он всегда второй, всегда сзади, и с каждым днем он отстает от нее все больше и больше.

— Но ведь детям необходим отец, — сказала Вивьен.

Вот тут она права.

— Схожу-ка я, пожалуй, в ООНовское министерство обороны, — решил Джордж. — Поговорю с ними, посмотрю, а вдруг медики успели придумать что-нибудь новенькое и сумеют наконец меня стабилизировать. — А что будет со мной, если ты стабилизируешься в форме человека?

Голос Вивьен заметно дрожал.

— У нас тогда будет целых восемнадцать часов в сутки! Мы будем вместе все то время, когда ты в человеческой форме!

— Но ты же от меня уйдешь. Встретишь какую-нибудь земную женщину и уйдешь.

«Да, как-то нечестно получается», — подумал Джордж. И оставил мысль о походе в ООН.

Весной сорок первого у них родился третий ребенок, подобно Морису — гибрид. Ночью это был блобель, а днем — девочка.

Ну а Джордж тем временем нашел решение части своих проблем.

Он завел любовницу.

Местом свиданий они избрали гостиницу «Элизиум», необыкновенно запущенное деревянное здание в центре Лос-Анджелеса.

— Нина, — сказал Джордж и на секунду смолк, чтобы сделать глоток виски. — Ты воскресила меня, вернула моей жизни смысл. — Он занялся плохо поддающимися пуговицами ее кофточки; сцена эта происходила на диване — таком же обшарпанном, как и сама гостиница.

— Я уважаю тебя, — сказала Нина Глаубман, помогая ему справиться с пуговицами. — Несмотря на то, что ты был прежде врагом моего народа.

— Господи, — запротестовал Джордж, — ну к чему нам вспоминать такую древность. Мы должны забыть, отринуть свое прошлое.

«И ничего, кроме нашего с тобой будущего», — думал он.

Продажа похудательных поясов шла так хорошо, что теперь у него был маленький, вполне современный заводик на окраине Сан-Фернандо и полтора десятка работников — людей, конечно. Не будь налоги ООН такими грабительскими, он давно бы стал богатым предпринимателем… Интересно, задумался Джордж, а как с налогами у блобелей — ну, к примеру, на Ио? Стоило бы узнать.

Вот эту-то проблему и обсуждал Джордж, сидя вечером в штабе ВПВ. Обсуждал он ее с Райнхолтом, ни о чем не подозревавшим мужем Нины.

— Райнхолт, — сказал Джордж, с трудом ворочая языком, и допил пиво. — У меня потрясающие планы. ООНовский социализм, от которого не спрячешься с колыбели до самой могилы, — это не для меня. Мне здесь тесно. Манстеровский похудательный пояс это… — Он взмахнул рукой, тщетно пытаясь подыскать слово. — Это не для земной цивилизации. Ты меня понимаешь?

— Но ведь ты землянин, Джордж, — холодно возразил Райнхолт. — Эмигрируя на территорию, контролируемую блобелями, и переведя туда свой завод, ты совершишь акт предательства…

— Слушай, — попытался объяснить Джордж, — ведь один мой ребенок — чистокровный блобель, двое других — полукровки, а тут намечается еще и четвертый. У меня образовались сильные эмоциональные связи с этим народом, живущим на Титане и Ио.

— Ты — предатель, — подытожил дискуссию Рейнхолт и ударил Джорджа в зубы. — А к тому же, — продолжил он, — ты путаешься с моей женой. — Следующий удар пришелся Джорджу в живот. — Сейчас я тебя убью.

До смерти перепуганный Джордж тут же превратился в блобеля; какое-то время Рейнхолт лупил склизкую, желеобразную массу, но быстро бросил это занятие за полной его бесперспективностью, тоже трансформировался и накатился на Джорджа, стремясь захватить и переварить клеточное ядро удачливого предпринимателя.

Тут набежали прочие ветераны; кое-как распутав отчаянно сражавшихся противников, они растащили их по разным углам. Ничего непоправимого, к счастью, не произошло.

Поздно вечером все еще дрожавший от пережитого ужаса Джордж сидел с Вивьен в гостиной их восьмикомнатной квартиры. Манстеры успели переселиться в новый жилой комплекс ZGF-900. Еще немного бы — и все, а теперь Рейнхолт обязательно наябедничает Вивьен, вопрос только во времени. «А тогда с браком покончено, — думал Джордж, — это уж как пить дать». Вот эти сейчас моменты — последние моменты, когда они вместе.

— Вив, — сказал он, стараясь вложить в свой голос всю силу убеждения. — Я люблю тебя, Вив, никогда в этом не сомневайся. Ты и наши дети — ну и, конечно, завод похудательных поясов — это все, что есть у меня в жизни, это вся моя жизнь. Неожиданно в голове Джорджа мелькнула новая мысль, и он ухватился за нее, как утопающий за соломинку.

— Давай эмигрируем. Эмигрируем сегодня, сейчас. А что — хватаем детей и прямо сию минуту летим на Титан.

— Я не могу туда вернуться, — грустно покачала головой Вивьен. — Я знаю, как мои соплеменники будут относиться ко мне, как они будут относиться к тебе, да и к детям тоже. Поезжай ты, Джордж. Переводи завод на Ио. А я останусь здесь.

Ее большие темные глаза наполнились слезами.

— Ну и что же это получится за жизнь такая? — спросил Джордж. — Ты на Земле, я на Ио — какая же это семья? А с кем будут дети?

Их получит, пожалуй, Вивьен… Но это мы еще посмотрим, у фирмы весьма способный юрист, попробуем воспользоваться его талантами для разрешения семейных проблем.

На следующее утро Вивьен узнала про Нину. И наняла адвоката.

— Главное, — сказал Джордж по телефону своему весьма способному юристу, Генри Рамарау, — получить опеку над четвертым, еще не родившимся ребенком. Ведь он будет человеком. Полукровок мы поделим, Мориса мне, а Кэти — ей. Ну и, конечно же, пускай забирает этот ошметок, нашего первого так называемого ребенка, я его и так никогда не считал своим. Он с треском опустил трубку на рычаг и повернулся к совету управляющих компании.

— Ну так что там? В каком состоянии находится анализ налогового законодательства Ио?

Шли недели, и мысль о переезде на Ио становилась все более и более привлекательной — с точки зрения доходов и потерь.

— Покупай на Ио земельные участки, — инструктировал Джордж Тома Хендрикса, своего разъездного представителя. — И старайся подешевле, нужно положить хорошее начало. А теперь не пускайте никого ко мне в кабинет, — повернулся он к секретарше, мисс Нолан, — пока я не разрешу. Чувствую, снова будет приступ. Еще бы, — добавил он, — с этим переездом на Ио столько хлопот, а тут еще и личные неприятности.

— Хорошо, мистер Манстер. — Мисс Нолан проводила Тома Хендрикса из кабинета. — Я все сделаю.

На нее можно положиться, теперь никто не побеспокоит Джорджа, пока тот будет в медузообразном состоянии; последние дни нагрузка стала совершенно невыносимой, внеочередные трансформации происходили все чаще и чаще.

Через несколько часов, вновь приобретя человеческий вид, Джордж узнал от мисс Нолан, что звонил мистер Джонс.

— Ну надо же, — удивился Джордж, припомнив события шестилетней давности. — А я-то думал, эту старую железяку давно разобрали и выкинули на свалку. Мисс Нолан, — добавил он, — скажите мне, когда будет связь. Нужно найти пару минут, чтобы с ним побеседовать. Он словно опять оказался в Сан-Франциско, в полузабытом прошлом.

Через несколько секунд мисс Нолан сообщила, что доктор Джонс у телефона.

— Здравствуйте, доктор, — откинувшись на спинку вращающегося кресла, Джордж рассеянно потрогал пальцем стоящую на столе орхидею. — Очень рад вашему звонку.

Он покрутил кресло из стороны в сторону.

— Как я вижу, мистер Манстер, — прозвучал в трубке голос гомеостатического психоаналитика, — у вас теперь есть секретарша.

— Да, — сказал Джордж. — Я же теперь промышленный магнат. Занимаюсь поясами для похудания, это нечто вроде кошачьих ошейников против блох. Ну так чем могу быть вам полезен?

— У вас, насколько я понимаю, четверо детей…

— Вообще-то трое, но четвертый на подходе. Знаете, доктор, этот самый четвертый — он для меня особенно важен. Согласно закону Менделя он будет чистокровным человеком, и я — ну как Бог свят — сделаю все, чтобы получить над ним опеку. Вивьен — вы должны ее помнить — теперь на Титане. Дома, в компании своих соплеменников. А я нанимаю самых лучших врачей, каких только могу найти, чтобы они попытались меня стабилизировать. Смертельно надоело трансформироваться то туда, то сюда, ночью и днем, мне и без того хлопот хватает.

— По вашему, мистер Манстер, тону, — сказал доктор Джонс, — я могу понять, что вы стали важным, деловым человеком. За то время, что мы не общались, ваш социальный статус заметно вырос.

— Поближе к делу, доктор, — Джордж начал проявлять признаки нетерпения. — Зачем вы позвонили?

— Мне, хм-м, показалось, что есть некая возможность помирить вас с Вивьен, свести вас.

— Что? — возмутился Джордж. — С этой женщиной? Да ни за что на свете. Послушайте, доктор, я вынужден закончить нашу беседу; мы тут как раз занимаемся окончательной отработкой основных принципов деловой стратегии. Мы — это моя компания, «Манстер Инкорпорейтед».

— У вас появилась другая женщина, мистер Манстер? — поинтересовался доктор Джонс.

— Другой блобель, — отрезал Джордж, — вы, наверное, именно это хотели сказать.

Он повесил трубку. «Два блобеля лучше, чем ни одного, — мелькнула в голове странная мысль. — А вернемся к делу…» Буквально через секунду после нажатия кнопки в раскрывшейся двери кабинета появилась голова мисс Нолан.

— Мисс Нолан, — сказал Джордж, — пришлите сюда Хэнка Рамарау, мне нужно выяснить…

— Мистер Рамарау только что позвонил сам по другой линии, — сообщила секретарша. — Говорит, что дело совершенно неотложное.

Джордж переключил телефон на вторую линию.

— Привет, Хэнк. Что там у тебя такое срочное?

— Тут неожиданно выяснилось, что руководить заводом на Ио может только гражданин Титана.

— Как-нибудь устроим, — беззаботно отмахнулся Джордж.

— Но гражданином Титана… — Рамарау неуверенно смолк. — Говоря попросту, Джордж, гражданином Титана может быть только блобель.

— Какого черта, — повысил голос Джордж, — а я, по-твоему, кто такой? Блобель. Ну не все время, а только часть, но ведь этого хватит?

— Нет, — горестно вздохнул Рамарау. — Зная про твое недомогание, я навел справки; результат неутешителен — никакие частичные варианты не проходят, нужно быть блобелем все время, ночью и днем.

— Хм-м-м, — протянул Джордж. — Это уже хуже. Но ничего, как-нибудь разберемся. Послушай, Хэнк, у меня сегодня назначена встреча с Эдди Фулбрайтом, моим медицинским координатором, так давай вернемся к этой теме позже.

Положив трубку, Джордж нахмурился и некоторое время задумчиво потирал подбородок. «Ладно, — решил он, — как ни крутись — никуда не денешься, факты это факты, против них не попрешь».

Пододвинув к себе телефон, он набрал номер своего врача Эдди Фулбрайта.

Двадцатидолларовая платиновая монета упала в прорезь, цепь замкнулась, и доктор Джонс перешел в режим активного функционирования. Подняв глаза, он обнаружил перед своим лицом высокие, вызывающе заостренные женские груди, а далее — и их совершенно ослепительную обладательницу, в коей он узнал — быстро просмотрев блоки памяти — миссис Манстер, в девичестве Вивьен Аррасмит.

— Здравствуйте, Вивьен, — приветливо улыбнулся гомеостатический психоаналитик. — А мне казалось, вы на Титане. — Галантно привстав, он предложил ей стул.

На больших, темных глазах Вивьен выступили слезы.

— Доктор, — всхлипнула она, аккуратно промокая слезы платочком, — у меня все очень плохо, все просто рушится. Мой муж связался с какой-то женщиной, я знаю только, что звать ее Нина и что в штабе ВПВ все о них только и говорят. Земная, наверное. А теперь мы с ним одновременно подали на развод и не можем поделить детей, завязалась жуткая судебная склока. Я ожидаю ребенка. — Она скромно потупилась и одернула свою куртку. — Наш четвертый.

— Знаю, — кивнул доктор Джонс. — На этот раз — чистокровный землянин, если справедлив закон Менделя… Хотя закон этот, вообще говоря, применим только к потомству, рожденному одновременно.

— Я посетила Титан, — и вид, и голос миссис Манстер были совсем убитые, — консультировалась у юристов, медиков, гинекологов, особенно много беседовала со специалистами по семейным отношениям. Получила за месяц целую кучу самых разнообразных советов, вернулась на Землю — и нигде не могу найти Джорджа. Он словно провалился.

— Был бы очень рад помочь вам, Вивьен, — улыбнулся доктор Джонс. — У меня был небольшой разговор с вашим мужем, буквально вчера, но Джордж не сказал ничего определенного… Теперь он такая большая шишка, что и не подступиться.

— И подумать, — снова всхлипнула Вивьен, — что я сама и подала ему эту мысль. Блобельскую мысль.

— Ирония судьбы, — философски пожал плечами доктор Джонс. — Так вот, Вивьен, если вы действительно хотите удержать своего мужа…

— Я твердо намерена удержать его, доктор Джонс. Буду с вами откровенна, на Титане я прошла курс терапии, самый современный и очень дорогой курс… и все потому, что так люблю Джорджа, люблю его даже больше, чем свой народ и свою планету.

— Да? — заинтересовался доктор Джонс.

— Меня стабилизировали, доктор Джонс, стабилизировали на основе самых последних достижений медицины. Теперь я все двадцать четыре часа в сутки человек, а не только восемнадцать. Чтобы сохранить наш с Джорджем брак, я рассталась даже со своей естественной формой.

— Какая жертва!

Доктор Джонс был так тронут, что чуть не всхлипнул сам.

— Так вот, доктор, если бы удалось его найти…

А в это время на Ио Джордж Манстер открывал церемонию заложения фундамента; степенно подкатившись к лопате, он сформировал псевдоподию, обвил ею ручку инструмента и после определенных затруднений сумел наконец ковырнуть некое символическое количество грунта.

— Сегодня у нас великий день, — раскатисто прогудел он, предварительно сформировав из слизистой податливой субстанции, составлявшей теперь его тело, некое подобие голосового аппарата.

— Совершенно верно, Джордж, — согласился стоящий рядом Рамарау, с энтузиазмом взмахнув папкой юридических документов.

Местный чиновник — такой же, как и Джордж, большой ком прозрачной массы — волнообразно придвинулся к Рамарау и взял у него папку.

— Эти бумаги будут переданы правительству Ио, — прогудел он. — Не имею ни малейших сомнений, что они в полном порядке, мистер Рамарау.

— Я могу вам гарантировать, — сказал Рамарау, — что мистер Манстер никогда и ни при каких обстоятельствах не вернется к человеческой форме; воспользовавшись самыми современными медицинскими методиками, он стабилизировался в одноклеточном состоянии, бывшем раньше одной из фаз его периодических трансформаций. Слову Манстера можно верить безоговорочно.

— Это исторический момент, — телепатически объявил собравшейся на торжество толпе местных жителей слизистый ком, бывший прежде Джорджем Манстером, — обещает повышение уровня жизни для тех жителей Ио, которые получат работу, он принесет чувство справедливой гордости достижениями своей нации, гордости участия в производстве местного — мы всегда это признавали — изобретения, Манстеровского Магического Магнитного Пояса! Толпа блобелей отозвалась дружными телепатическими криками.

— Это один из самых важных дней моей жизни, — сообщил им Джордж Манстер и, волнообразно переливаясь, направился к своей машине. Водитель должен был доставить его в номер одной из столичных гостиниц. Номер сняли на неопределенно долгое время.

Когда-нибудь он купит эту гостиницу. Прибыли от дела Джордж вкладывал в недвижимость, что являлось делом весьма патриотичным — и выгодным, как считали новые его соотечественники, местные блобели.

— Вот теперь я действительно человек, добившийся успеха, — телепатически передaл Джордж Манстер всем находившимся достаточно близко, чтобы принять излучение.

Сопровождаемый приветственными криками, он прополз по широким сходням в изготовленную на Титане машину.

1964

Перевод М.Пчелинцева

Комментарии

Все комментарии принадлежат Филипу К. Дику. Год, когда был написан комментарий, указан в скобках. Большая часть комментариев была написана для сборника «THE BEST OF PHILIP К. DICK», опубликованного в 1977 г., и сборника «THE GOLDEN MAN» (1980). Некоторые написаны по просьбе редакторов, публикующих рассказы ФКД в книгах или журналах.

Если за названием рассказа следует дата, она указывает на день, когда рукопись этого рассказа попала к агенту Дика, в соответствии с записями агентства «Scott Meredith Literary Agency». Отсутствие даты указывает на отсутствие соответствующей записи. Название журнала с месяцем и годом указывает на появление первой публикации рассказа. Второе название — это название, первоначально данное Диком, согласно записям агентства.

Это четыре тома из пяти, включающих все рассказы Филипа К. Дика — за исключением повестей, которые были опуликованы позже или включены в состав романов, детских набросков и неопубликованных рукописей, у которых отсутствовали рукописные черновики. Рассказы по возможности расположены в хронологическом порядке согласно материалам исследования Грега Рикмана и Пола Уильямса.

«Autofac» 11.10.54. «Galaxy», ноябрь 1955.

Том Диш как-то сказал, что этот рассказ — одно из самых первых экологических предостережений в научной фантастике. Тем не менее я, когда писал его, думал о другом. О том, что, если фабрики полностью автоматизируются, у них может развиться инстинкт самосохранения, прямо как у органических существ, и они, возможно, сумеют выработать соответствующие модели поведения. (1976).

«Service Call» 11.10.54. «Science Fiction Stories», июль 1955.

Когда рассказ напечатали, многие читатели остались недовольны: мол, слишком концовка мрачная. Но уже тогда я вынашивал такую идею: машины посте ченно получают все большую власть над человеком, в особенности машины, которыми мы добровольно себя окружаем. А ведь, по сути, они должны быть совершенно безопасны. И я никогда не боялся, что однажды по Пятой авеню, звеня железом и бряцая суставами, пойдет железный монстр, пожирающий прохожих. Нет, я всегда боялся другого: что вдруг мой телевизор (или утюг, или тостер) в уютной тишине моей собственной квартиры, когда вокруг никого не　будет, заявят мне, что — все, теперь власть принадлежит им, а я должен придерживаться следующих правил поведения (список прилагается)… Мне никогда не нравилась идея подчинения машине. Я терпеть не могу, когда приходится кланяться чему-то, сделанному на фабрике. (А представьте себе, что в затылке у президента — сплошные компьютерные ленты? И они программируют все — его речи, действия…) (1976).

«Captive Market» 18.10.54. «If», апрель 1955.

«The Mold of Yancy» 18.10.54. «If», август 1955.

Конечно, Янси списан с президента Эйзенхауэра. Во время его царствования всех беспокоила проблема Человека-в-Сером-Фланелевом-Костюме. Мы боялись, что страна превращается в одного-единственного человека — и армию его клонов. (Хотя в те времена слова «клон» мы еще не знали.) Мне очень понравился этот сюжет, я даже использовал его в романе «Предпоследняя истина», там, где речь заходит о том, что правительство нам постоянно лжет и не говорит ни слова правды. И мне до сих пор нравится этот момент. В смысле, я верю, что так оно и есть. Во время Уотергейта мы все убедились в этом. (1978).

«The Minority Report» 22.12.54. «Fantastic Universe», январь 1956.

«Recall Mechanism» «If», июль 1959.

«The Unreconstructed М» 2.06.55. «Science Fiction Stories», январь 1957.

В моем творчестве два сквозных мотива. Первый: «Можем ли мы считать, что вселенная реальна, а если это так, то насколько?» Второй: «А мы — люди? И если да, то насколько?» В этом рассказе машина не прикидывается человеком, а подделывает улики, изображая присутствие определенного человека. Подделка, имитация — эта тема всегда меня завораживала, я уверен, что практически все можно подделать, а уж улики — просто без проблем. Фальшивые знаки способны привести нас к любому удобному для них умозаключению. И никакого ограничения их власти над нами — даже в теории — не существует. Как только ваш разум принимает как возможное понятие «поддельности», вы переноситесь в совершенно другой мир. Это путешествие, из которого невозможно вернуться. И я думаю, что это путешествие в правильную сторону… если, конечно, вы не слишком серьезно относитесь к тому, что вас в него отправило. (1978).

«Explorers We» 6.05.58. «Fantasy @ Science Fiction», январь 1959.

«War Game» («Diversion») 31.10.58. «Galaxy», декабрь 1959.

«If There Were No Benny Cemoli» («Had There Never Been a Benny Cemoli») 27.02.63. «Galaxy», декабрь 1963.

Я всегда считал, что половины людей, о которых все знают, всех этих знаменитостей, никогда не существовало. Их изобрели, потому что так было надо. Возможно, даже Карла Маркса не было, его историю какой-нибудь безвестный литературный негр сочинил. В таком случае… (1976).

«NoveltyAct» («AtSeconJug») 23.03.63. «Fantastic», февраль 1964. [В дальнейшем включено в роман «Симулякры».]

«Waterspider» 10.04.63. «If», январь 1964.

«What The Dead Man Say» («Man With a Broken Match») 15.04.63. «Worlds of Tomorrow», июнь 1964.

«Orpheus With Clay Feet» 16.04.63. [опубликован в «Escapade» примерно в 1964 году под псевдонимом Джек Доуленд].

«The Days of Perku Pat» («In the Days of Perky Pat») 18.04.63. «Amazing», декабрь 1963.

Идея рассказа явилась мне в самом настоящем озарении. Я смотрел на своих детей, как они играют с куклами Барби — и тут меня осенило. Конечно, эти куклы с совсем недетской, со взрослыми округлостями, фигурой не предназначены для детей. Точнее, их не следовало бы давать детям. Барби и Кен — это же взрослые, только очень маленькие. Ведь если вдуматься, зачем нужны все эти бесконечные новые предметы одежды и аксессуары? Чтобы Барби и Кен могли вести привычный им образ жизни. Я в ужасе ждал, что Барби ночью войдет ко мне в спальню и заявит: «Так, мне нужна норковая шуба». Или, что даже хуже: «Эй, громадина! Не хочешь ли прокатиться в Вегас на моем „Ягуаре“?» Я очень боялся, что жена застанет нас с Барби — и пристрелит из ревности.

«Кукольный домик» принял к печати «Amazing», и это меня несказанно обрадовало. В то время журнал издавала Селе Голдсмит, и равных ей как редактору не было. Абрам Дэвидсон из «Fantasy @ Science Fiction» рассказ завернул, правда, потом сказал, что если бы он знал, что такое Барби, то, возможно, опубликовал бы его. А я просто представить себе не мог: как это, не знать, что такое кукла Барби? Мне-то регулярно приходилось иметь с ней дело. С ней и с ее дорогущими покупками. То же самое происходит, если оставляешь телевизор включенным: оттуда тебя беспрестанно бомбардируют просьбами. Вот так и Барби — ей беспрерывно что-нибудь нужно. И вообще я считал, что уж Кен-то точно должен сам покупать себе одежду.

В те времена — в начале шестидесятых — я много писал. Причем удачные вещи — как романы, так и рассказы. Жена не разрешала мне работать дома, поэтому я за двадцать пять долларов в месяц снял крохотную хибарку и ходил туда пешком каждое утро. Домик стоял далеко от города, в довольно глухом месте. Я шел и видел только коров на пастбище. Ну и моих овец — они сосредоточенно топали вслед за бараном, на котором болтался колокольчик. И я проводил в этой хибарке все дни напролет и чувствовал себя ужасно одиноким. Я даже скучал по Барби, ведь она оставалась в доме вместе с детьми. Так что, возможно, «Кукольный домик» отражает мои самые сокровенные желания. Наверное, я был бы не против, если бы Барби — или Перки Пэт с Подружкой Конни — вдруг появились на пороге моей хибарки.

Однако явились мне не они, а нечто ужасное: а именно, лицо Палмера Элдрича. Это видение я положил в основу романа «Три стигмата Палмера Элдрича», который родился из рассказа про Перки Пэт.

Однажды я шел по дорожке среди полей к своей хибарке и думал, что вот сейчас часов на восемь засяду за письменный стол, а вокруг не было ни души. И тут я поднял глаза к небу и увидел лицо. То есть я на самом деле его не видел, но лицо в небе мне не померещилось. И оно не принадлежало человеку. Надо мной навис лик чистого, беспримесного зла. Теперь-то я понимаю (и тогда понимал, хоть и смутно), почему оно мне привиделось. Я несколько месяцев провел в глуши, как сущий затворник, ни с кем не разговаривая, с людьми не общался и вообще слабо контактировал с окружающим миром… и тем не менее это лицо существовало на самом деле. Оно висело надо мной — огромное, на четверть неба. И смотрело на меня пустыми прорезями глаз — ибо оно было маской, железной, страшной, и, что самое страшное, это было лицо бога.

Я тут же поехал в церковь, церковь Святой Колумбии, к своему священнику. Он пришел к выводу, что в видении передо мной предстал в одном из своих обликов Сатана. Отче совершил надо мной таинство елеосвящения, но не такое, что дается верующему перед смертью, а обычное исцелительное. Однако оно не помогло. Железная маска так и висела в небе, и мне приходилось каждый день совершать мой путь под ее слепым взглядом.

Несколько лет спустя — и спустя много времени с тех пор, как я написал «Три стигмата Палмера Элдрича» и удачно пристроил его в «Даблдэй», да уж, это была моя первая публикация у них, — я листал журнал «Лайф» и наткнулся на фотографию. На фотографии я увидел лицо. Точнее, не лицо, а железный дзот времен Первой мировой войны на Марне, из тех, что французы строили. Мой отец воевал и участвовал во Второй битве на Марне. Он служил в морской пехоте, в пятом полку. Они первые из американцев прошли через всю Европу и сражались в той жуткой войне. Я был очень маленьким, и он показывал мне форму и противогаз, показывал, как он устроен, и рассказывал, что солдаты начинали паниковать во время газовых атак, потому что фильтры переполнялись, и время от времени кто-нибудь срывал противогаз и с криком убегал. Я слушал эти истории и исполнялся мучительной тревоги. А еще я часто играл с противогазом и шлемом. А еще меня очень пугало, когда отец надевал противогаз. Тогда его лицо исчезало. Да что там лицо — отец исчезал! Передо мной стоял кто-то, и этот кто-то не был человеком. А мне тогда только четыре исполнилось. Мои родители развелись, и я не видел отца долгие годы. Но видимо, страх перед лицом в противогазе слился с другими воспоминаниями — отец рассказывал, что людей насмерть секло шрапнелью, и они валялись с кишками наружу, — так вот, потом, в 1963 году, когда я в полном одиночестве шел через поля и мне не с кем было обменяться словом, не к кому обратиться, — так вот, именно эти воспоминания вернулись ко мне в образе железного, нечеловеческого слепого лица, огромного, как огромное беспримесное, трансцедентное зло.

Я решился на своеобразный литературный экзорцизм. И написал об этом. И оно ушло. Но я видел зло, я видел воплощение зла, и я сказал тогда и готов повторить: «Зло носит железную маску». Хотите убедиться? Посмотрите на фотографии шлемов древних греков, они тоже прикрывали лицо масками. Когда они хотели запугать и убить — они прикрывали лица железом. В фильме «Александр Невский» рыцари-крестоносцы тоже появляются в таких масках. Если вы видели фильм Эйзенштейна, вы понимаете, о чем я. Они все одинаковые! Когда я писал «Три стигмата», я еще не видел «Александра Невского», но я посмотрел этот фильм потом и снова увидел штуку, которая появилась в небе надо мной в 1963 году. Именно в нее превращался мой отец, а я, маленький и беспомощный, в ужасе смотрел на это.

Так что «Три стигмата» — это роман, впитавший все мои подсознательные страхи, восходящие к раннему детству и, без сомнения, связанные с горем и одиночеством, которые я испытал, когда отец оставил нас с матерью. В романе отец представлен образом Палмера Элдрича (отца злого, дьявольского, поддельного отца) и образом Лео Булеро — нежного, грубоватого, доброго, человечного, любящего мужчины. Рождающийся роман питался моей агонией, моим страхом, отчаянной тревогой. В 1963 году я переживал одиночество, сравнимое с тем, что я пережил, когда от нас ушел отец, и ужас и страх в романе не выдуманы ради того, чтобы заинтересовать читателя. Они поднялись из глубин подсознания: я тосковал по хорошему отцу и боялся отца плохого, злого — того, что нас бросил.

Одним словом, в рассказе «Кукольный домик» я обнаружил мотив, который стал сюжетной основой романа, который мне хотелось написать. Видите ли, Перки Пэт — это вечная, манящая красавица, das ewige Weiblichkeit, «вечная женственность», как говорил о ней Гете. Роман родился из чувства одиночества, а рассказ породила тоска, поэтому в романе присутствуют и страх быть покинутым, и фантазии о прекрасной женщине, которая всегда тебя ждет — где, бог его знает, мне еще предстоит это узнать. Но если вы просиживаете день за днем за печатной машинкой и вам не с кем поговорить, не к кому обратиться, хотя формально вы женаты и у вас четверо дочерей, но — вот незадача! — из дома вас выгнали, отправили в крошечный фанерный домик, в котором зимой так холодно, что чернила замерзают — и это не метафора! — в ленте печатной машинки, — что ж, пожалуй, логично, что вы начнете писать о железных масках с прорезями для глаз и милых девушках. Вот я и написал об этом. И сейчас продолжаю писать.

Публика встретила «Три стигмата» со смешанными чувствами. В Англии некоторые рецензенты сочли роман святотатственным. Терри Карр, который тогда представлял мои интересы в агентстве «Скотт Мередит», сказал мне потом: «Патологическая вещь, психически ненормальная». Хотя потом он изменил свое мнение. Некоторые рецензенты увидели в романе смысловые глубины. А я его попросту боюсь. Я даже верстку вычитать не смог — до того боялся. Потому что в книге описывается темный, ночной путь к сверхъестественному, абсолютному злу — во всяком случае, я его видел в то время именно так. Скажем так: я бы хотел, чтобы Перки Пэт появилась у меня на пороге, но я до сих пор боюсь, что я услышу стук, пойду открывать и вместо Перки Пэт увижу Палмера Элдрича. Однако не буду скрывать, за семнадцать лет, прошедших со времени написания романа, меня не посетили ни тот ни другая. Видимо, это правда жизни: то, чего ты до смерти боишься, никогда не случается. Зато и самым заветным мечтам тоже не суждено сбыться. И этим жизнь отличается от литературы. Наверное, это неплохо. Хотя я не уверен. (1979).

«Stand-By» («Тор Stand-By Job») 18.04.63. «Amazing», октябрь 1963.

«WhanUl We Do With Ragland Park?» («No Ordinary Guy») 29.04.63. «Amazing», ноябрь 1963.

«Oh, To Be ABlobel!» («Well, See, there Were These Blobels…» 6.05.63. «Galaxy», февраль 1964.

В начале моей писательской карьеры, то есть в начале пятидесятых, средства к существованию мне поставлял в основном «Галакси». Хоресу Голду, тамошнему главреду, нравились мои вещи, а вот Джон Кэмпбелл Дж. из «Astounding» считал, что я пишу бессмысленную, а самое главное, как он выразился, «психическую» чушь. Однако мне читать «Галакси» нравилось: они были весьма разнообразны в плане идей, позволяли себе экскурсы в гуманитарные науки, например, в социологию и психологию, в то время как Кэмпбелл (он однажды мне так и написал!) полагал, что наличие в сюжете псиоников — это основополагающее условие для того, чтобы вещь относилась к научной фантастике. Так что в «Галакси» я находил широту охвата, которой не мог похвастаться «Astounding». Однако случилось так, что мы с Хоресом Голдом жутко поссорились. У него было неприятное обыкновение вносить в рассказ правки, не уведомляя об этом автора: он добавлял эпизоды, вписывал новых героев, заменял печальные концы на хорошие и так далее. Многим авторам это совсем не нравилось. А мне это не просто не нравилось — я был в ярости и, несмотря на то что публикации в «Галакси» были практически единственным источником дохода, сказал Голду, что не буду ничего для них писать, если он не прекратит править мои рассказы. После этого он наотрез отказался публиковать мои вещи.

И так оно и продолжалось до тех пор, пока главредом «Галакси» не стал Фред Пол, «Что за счастье быть блобелем!» взял в печать именно он. В этом рассказе четко видна моя антивоенная позиция. Пожалуй, ирония судьбы заключается в том, что мои антивоенные настроения очень нравились Голду. Однако я думал не о войне во Вьетнаме, а о войне вообще. В частности, о том, что война превращает тебя в подобие твоего врага. Гитлер некогда сказал, что подлинная победа нацизма будет заключаться в том, что враги, в частности, Соединенные Штаты, превратятся в подобие Третьего рейха — то есть в тоталитарное государство, — чтобы выиграть войну. Гитлер, таким образом, полагал, что, даже проиграв, он выиграет. И вот я наблюдал за тем, как Америка наращивает свою военную мощь после Второй мировой войны, вспоминал слова Гитлера и думал: а ведь сукин сын был прав! Мы победили Германию, однако и Америка, и СССР становились все более нацистскими по духу, увеличивая численность полицейского аппарата. Что ж, мне чудилась здесь кривая усмешка судьбы (и не то чтобы она меня очень радовала, конечно). Возможно, я смог бы написать об этом, не влезая слишком глубоко в полемику. Однако в рассказе все основано на реальных событиях. Смотрите, во что мы превратились, воюя во Вьетнаме. И мы ведь проиграли! А если бы выиграли? Чем бы мы тогда стали? Гитлер бы хохотал над нами до колик, да… и был бы опять прав. И то был бы страшный, совсем не веселый смех. (1979).

В рассказе я показал бессмысленную иронию войны, когда человек становится блобелем, а блобель, его враг, человеком, и вот тут-то все и познается, вся бесполезность их усилий, черный юмор и идиотизм ситуации. Впрочем, в рассказе все кончается хорошо. (1976).

Примечания

1

Род ядовитых змей, способных прокусывать обувь. (Прим. перев.)

2

Спутники Юпитера; Ганимед — один из них. (Здесь и далее примеч. пер.).

3

Венера, Земля, Марс. Меркурий, видимо, не в счет.

4

Шайенн — американский городок порядка 50 тыс. человек, столица штата Вайоминг.

5

По-английски слово «синдром» означает примерно то же, что и по-русски; основное его значение — медицинское, поэтому в оригинале название игры звучит столь же странно, как и в переводе. Но вообще смысл этого слова шире: синдром — это совокупность вещей, явлений, существующих вместе.

6

Астрономическая единица, равна расстоянию от Земли до Солнца (149,6 млн км).

7

Эгног — напиток из сбитых яиц, сливок, сахара и рома.

8

Прежде на этом острове была известная тюрьма, ликвидированная примерно во время написания рассказа. Теперь там не детская площадка, а заповедник.

9

Соматические — относящиеся к соме, телу — в противоположность психическим.

10

Драгстор — заведение, отчасти торгующее аптечными товарами, но в основном — мороженым, лимонадом, соками и т. п.

Content

Филип К.Дик
Особое мнение

Джеймс Типтри-младший Откуда вы знаете, что читаете именно Филипа К.Дика? (How Do You Know You're Reading Philip K. Dick?)

Автофабрика (Autofac)

I

II

III

IV

Мастера вызывали? (Service Call)

Прибыльное дельце (Captive Market)

По образу и подобию Янси (The Mold of Yancy)

Особое мнение (The Minority Report)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Репереживание (Recall Mechanism)

Неперестроенная М (The Unreconstructed M)

I

II

III

Исследователи (Explorers We)

Военная игра (War Game)

Если бы Бенни Цемоли не было… (If There Were No Benny Cemoli)

Такого вы еще не видели (Novelty Act)

Водяной паук (Waterspider)

I

II

III

IV

V

VI

Что сказали мертвецы? (What the Dead Men Say)

1

2

3

4

5

Орфей на глиняных ногах (Orpheus with Clay Feet)

Кукольный домик (The Days of Perky Pat)

Высшая резервная должность (Top Stand-by Job)

Что же нам делать с Рэгландом Парком? (What'll We Do with Ragland Park?)

Что за счастье быть Блобелем! (Oh, To Be a Blobel!)

Комментарии

Примечания